КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Поздняя латинская поэзия (fb2)


Настройки текста:



ПОЗДНЯЯ ЛАТИНСКАЯ ПОЭЗИЯ




Перевод с латинского

А(Рим)

П47

Издание «Библиотеки античной литературы» осуществляется под общей редакцией С. Апта, М. Гаспарова, С. Ошерова, А. Тахо-Годи и С. Шервинского

Составление и вступительная статья М. ГАСПАРОВА

Художник Е. ТРОФИМОВА

© Вступительная статья, переводы, кроме отмеченных в содержании знаком *, комментарии, оформление. Издательство «Художественная литература», 1982 г.

ПОЭЗИЯ РИТОРИЧЕСКОГО ВЕКА


1

«В год от основания Рима 1057 (или 303 по P. X.) император Диоклециан вместе с соправителем Максимианом праздновал свой триумф после побед над персами и германцами, после воссоединения Британии, Африки и Египта. Римская толпа вновь любовалась на пышное зрелище триумфа и сравнивала его с триумфом Аврелиана, бывшим 30 лет тому назад, и Проба, бывшим 20 лет тому назад. Народная гордость была удовлетворена блестящими победами; государство чувствовало над собой твердую руку искусного правителя; во всей империи царил стройный порядок и сравнительное благоденствие…»

Так собирался начать Валерий Брюсов свою книгу «Золотой Рим: очерки жизни и литературы IV в. по Р. X.» с приложением переводов из тех самых латинских поэтов, с которыми читатель встретится в нашем сборнике. Книга Брюсова осталась недописанной; какой картиною собирался он ее кончить, мы не знаем. Скорее всего, это была бы картина римского мира двести лет спустя, совсем непохожая на первую. В Риме больше нет императоров; города пустеют, поля забрасываются; люди живут тесно и убого, грамотных мало, латинский язык звучит все более исковерканно; вместо храмов римских богов стоят христианские церкви; вместо римских наместников над провинциями хозяйничают германские короли и князья; каждый округ заглох в своих местных заботах, связи между областями нет, страна в развале.

Два-три столетия, которым посвящена эта книга, — IV, V, VI века, — были самым большим историческим переломом в истории Европы. Она вступила в них городской цивилизацией античности, а вышла из них сельской цивилизацией средневековья. Это было главное; все остальное — и принятие Европой христианства, и подчинение варварскому владычеству — было лишь второстепенными подробностями. Важно было то, что путь развития, который нащупала для себя средиземноморская Европа на заре античности и по которому шла она тысячу лет, привел в тупик. Нужно было искать новый путь; а для этого нужно было сперва сделать несколько шагов назад, чтобы выйти из тупика. Эти несколько шагов и пришлись на наши три века, которые обычно значатся в истории как «закат античной культуры».

Античность была городской цивилизацией, но античный город не был похож на современный. Это был не центр производства, а центр потребления. Производила деревня. Деревня могла обойтись без города, город без деревни не мог. В город сселялись люди, достаточно имущие для того, чтобы не жить трудами рук своих, а пользоваться тем, что производила деревня — руками рабов (все реже), арендаторов (все чаще) или свободных крестьян, неважно, — пользоваться со всем материальным и духовным комфортом городского общежития. Конечно, вокруг них и их челяди в городах скапливались во множестве и ремесленники и торговцы, но большинство городского населения жило праздно. Досуг ценился как высшее благо свободного человека: именно здесь он чувствовал себя носителем культуры, физической и духовной. Физическую культуру в греческой половине представляли гимнасии (площадки спорта), в латинской бани (клубы отдыха); духовную культуру — цирк и театр с их зрелищами, а для верхов — также и ученые светские разговоры и словесные упражнения, те самые, которые отчасти представлены в этой книге.

В классической античности такие города были самостоятельны и тратили силы на междоусобные войны. В поздней античности такие города стали ячейками больших государств, бравших с них налоги и поддерживавших в них и между ними мир. Последним и самым большим из этих государств была Римская империя. Пять с лишним тысяч городов были рассеяны по ее пространству (небольшие, не крупнее нынешнего районного городка), а центром их сети был Рим: «что было миром, ты сделал городом», — обращается к Риму Рутилий Намациан. Средства их тратились теперь не на междоусобицы, а на поддержание центральной власти и на прокорм нетрудового городского населения: в одном Риме бесплатные пайки получала десятая часть горожан. Имущим гражданам («куриалам», из которых составлялись городские советы — «курии») становилось все труднее сводить концы с концами; нужны были императорские указы, чтобы они не бросали городов и не удалялись в поместья или на государственную службу. На рост налогов деревня отвечала сокращением производства, на давление центральной власти провинции отвечали попытками отпадения. В III веке социально-экономический кризис перерос в политический: за 50 лет сменилось свыше 20 императоров (не считая провинциальных узурпаторов), почти все они погибли насильственной смертью. Из кризиса империю вывели в начале IV века императоры Диоклетиан и затем Константин, полностью реорганизовав ее и этим продлив ее существование на двести лет. На этом пороге и застает ее наша книга.

Поздняя Римская империя — государство с властью централизованной и сакрализованной. Император был самодержавен и считался священным: сам он носил титул «августа», соправитель (наследник) его — титул «цезаря», к нему обращались «ваша святость» и «ваша вечность», перед ним преклоняли колени, его церемониальный выход в диадеме и пурпуре обставлялся с театральной пышностью. Все службы, связанные с императором, назывались «священными» (едкие насмешки над этими «святынями» мы встретим в комедии «Кверол»). Двор императора образовывали его «спутники» (комиты) — одновременно и «друзья», и чиновники, и слуги. Избранные из этих «спутников» составляли императорский совет (консисторий), главным лицом в котором был «начальник ведомств», нечто вроде первого министра. Сами «ведомства» были организованы на военный лад, чиновники делились на «когорты», подробнейшая табель о рангах различала чины «знатнейшие», «сиятельные», «почтеннейшие», «светлейшие», «совершенные» и «выдающиеся». Низшие кадры вербовались из грамотного простонародья, высшие — из сенатского сословия: сенат продолжал существовать параллельно ведомственному аппарату, реальной власти не имел, но традиционным почетом пользовался огромным — звание консулов, годичных председателей сената, считалось пределом общественной карьеры, и мы увидим, как этим званием будет гордиться Авсоний. Содержание этого «гражданского войска» тяжелым бременем лежало на податном населении.

Империя делилась на четыре префектуры, префектуры — на диэцесы, диэцесы — на небольшие провинции; гражданские их наместники назывались префектами, викариями, пресидами и т. д., военные наместники — комитами и дуксами (будущие «графы» и «герцоги»). Город Рим управлялся особым «префектом Города»: эту должность занимал, между прочими, поэт Рутилий Намациан. В провинциальных городах по-прежнему заседали курии (в стихах они иногда величаются «сенатами»), но лишь затем, чтобы куриалы круговой порукой обеспечивали поступление налогов. Северной границей империи были Рейн и Дунай, восточной — Евфрат и Сирийская пустыня, южной — Сахара, западной — океан. На всех границах она подвергалась натиску «варварских народов»: на Рейне — германцев, на Дунае — готов, на Евфрате — персов. Чтобы противостоять этому натиску, императоры обычно правили империей вдвоем: один — восточной половиной из Константинополя, другой — западной из Треверов (Трир) или Медиолана (Милан); Рим оставался «священным городом», куда император являлся лишь для праздников. Войско, пограничное и тыловое, достигало 600 тысяч, если не более; содержание его все больше истощало государство.

Единению империи служили не только материальные, но и духовные средства. Поздняя Римская империя была христианской. Вера городского простонародья восточного Средиземноморья стала верой императора и империи, из религии мучеников христианство превратилось в религию карьеристов. Христианство было удобно для императоров тремя особенностями. Во-первых, это была религия нетерпимости: этим она гораздо больше соответствовала духу императорского самодержавия, чем взаимотерпимые языческие религии. Во-вторых, это была религия проповедующая: этим она открывала больше возможностей воздействия на общество, чем другие, менее красноречивые. В-третьих, это была религия организованная: христианские общины поддерживали друг с другом связь, христианский клир складывался во все более отчетливую иерархию по городам, провинциям и диэцесам. Неудобством было то, что христиан было мало; но императорская поддержка решила дело, и к концу IV века каждый добропорядочный гражданин считал себя христианином — язычество держалось лишь в крестьянстве из-за его отсталости и в сенатской знати из-за ее высокомерия; а попытки языческой реакции (при Юлиане Отступнике в 361–363 гг., при узурпаторе Евгении в 392–394 гг.) остались безрезультатны. Неудобством было и то, что христианство раскалывалось на секты, раздираемые догматическими спорами; но и здесь императорское вмешательство помогло — под его давлением было выработано несколько компромиссных редакций символа веры, и одна из них («никейская») в конце концов утвердилась как «правоверная» — по крайней мере, на западе империи. К концу IV века союз между империей и церковью уже был тверд, и епископы в городах были не менее прочной, а часто даже более прочной опорой, чем гражданские и военные наместники: в V веке это показала судьба Аполлинария Сидония. Но разрастающийся церковный штат образовывал уже третью нетрудовую армию, давившую собою общество.

Это напряжение оказалось непосильным. В IV веке империя еще держится, в V веке она рушится, в VI веке остатки античной городской цивилизации ассимилируются складывающейся сельской цивилизацией средневековья. В IV веке границы еще крепки и императоры справляют триумфы в честь пограничных побед. В 376 году открывается перед готами дунайская граница, и они опустошают Балканский полуостров, а потом Италию; в 406 году открывается рейнская граница, и франки, бургунды, вандалы, готы постепенно завладевают Галлией, Испанией, Африкой. В 410 году Рим грабят готы Алариха, в 455 году — вандалы Гензериха. Военные силы империи очищают Запад, административная машина сломана, церковь сотрудничает с германскими вождями. Римские императоры становятся марионеточными фигурами в руках варварских военачальников и с 476 года перестают провозглашаться совсем. Константинопольские императоры к VI веку собираются с силами и в 533–555 годах отвоевывают Африку и — на несколько лет — вконец разоренную Италию. После этого Западная Европа остается достоянием германских королей и латинских епископов: начинаются «темные века» раннего средневековья.

2

Кроме христианской церкви, у империи было еще одно средство для духовного единения распадающегося общества. Это была школа.

Не всегда эти два средства сосуществовали мирно: то и дело церковь к школе и школа к церкви относились с подозрением и осуждением. Но главное дело римской школы было то же самое: она учила разнородное население империи общему образу жизни и общему образу мыслей. Конечно, влияние школы было уже: церковная проповедь обращалась к каждому человеку, будь то даже полуграмотный бедняк, школьные уроки захватывали лишь тех, у кого хватало средств и времени получить образование. Зато влияние школы было глубже: проповедь учила дорожить вечной жизнью, школа объясняла систему ценностей здешней, земной жизни — давала тот общий язык культуры, который необходим людям для взаимопонимания. Образованием определялась принадлежность человека к высшему привилегированному слою общества: ученый-вольноотпущенник (таких было много) чувствовал себя выше главнокомандующего, выбившегося из неученых солдат, а потомок галлов ритор Авсоний — выше недоучки из чистокровных римлян.

Высшей ценностью в системе ценностей античной школы и античной культуры было слово; высшим умением — красноречие. Не раз в последующие века поздняя античная культура подвергалась жестокому осуждению за этот, как казалось потомкам, культ показного суесловия. Это осуждение несправедливо. Для грека и римлянина слово всегда было едино с мыслью, а мысль — с делом. Романтику, утверждающему, что «мысль изреченная есть ложь», античный человек ответил бы: если мысль не может найти точного выражения в ясном слове, значит, это — неясная мысль, то есть — плохая мысль. Если человек хорошо говорит — стало быть, он ясно мыслит; если человек ясно мыслит — стало быть, он правильно отличает добро от зла; хорошее слово есть даже более верный признак добродетельного человека, чем хорошее дело, потому что хорошему делу могут помешать обстоятельства (как это бывает, каждому отлично известно), а хорошему слову не может помешать ничто.

Слово ценилось античностью потому, что оно позволяло человеку свободному и досужему полностью раскрыть свою общечеловеческую природу и в этом почувствовать свою связь с другими такими же членами общества. Поэтому именно вокруг словесности, вокруг слова как средства общения и взаимопонимания строилась вся образовательная программа античной школы. Никакие специальные знания в эту программу не входили — ведь специализация не сближает, а разобщает людей. Арифметика в начальной школе, история и география в средней, право и философия в высшей — все это входило в круг образования лишь теми начатками, которые были достаточны для повседневной жизни да для того, чтобы читать и понимать классическую литературу. Для всего остального — например, строительного искусства, медицины или углубленного изучения тех же философии и права — специальных школ не было, здесь каждый учился у кого хотел и как хотел.

Начальной школой была школа «литератора», средней школа «грамматика», высшей — школа «ритора»: первая учила простой грамоте, вторая — пассивному владению словом, то есть чтению авторов, третья — активному владению словом, то есть сочинению речей и других словесных упражнений. Начальная школа была практически общедоступна, плата «литератору» была не больше, чем плотнику или каменщику (зато и уважения к нему было не больше); средняя школа была дороже вчетверо, высшая — впятеро, и здесь могли учиться лишь люди состоятельные, из семей не ниже куриальских. И чтение, и сочинение практиковалось, по крайней мере, в идеале, и на греческом и на латинском языке: среди преподавателей Бордо, которым посвящал свои стихи Авсоний, мы находим и «греческих» и «латинских» грамматиков и риторов. Но в целом изучение греческого языка в латинской части империи все больше приходило в упадок: сам Авсоний в послании к внуку признается, что у него мало было случаев перечитывать греческих поэтов, читанных на школьной скамье.

Грамматическая школа имела уклон более научный, риторическая — более художественный. У грамматика занимались чтением и комментированием классических писателей, прежде всего — великой «четверки»: Вергилия, Теренция, Саллюстия, Цицерона; комментарии относились к языку, стилю, источникам, к реалиям мифологическим, историческим, географическим, бытовым, к морально-философскому истолкованию произведений; иногда они разрастались в обширные исследования; некоторые из комментариев этого времени (особенно важные — к Вергилию и к Теренцию) сохранились до наших дней и высоко ценятся филологами. У ритора занимались, во-первых, теорией красноречия (учение о подаче материала и аргументации; учение о расположении материала во вступлении, изложении, обсуждении, заключении; учение о трех стилях речи — высоком, среднем и низком — и о трех средствах возвышения стиля — отборе слов, сочетании слов и фигурах слов; учение о запоминании и исполнении речи), во-вторых, разбором образцов для подражания (прежде всего, речей Цицерона) и, в-третьих, ораторскими упражнениями — «декламациями» на задаваемые темы (двенадцать видов подготовительных «прогимнасм» и два основных вида — совещательная «свазория» и судебная «контроверсия»). Грамматики и риторы относились друг к другу с некоторой ревностью, но в целом жили мирно и сознавали, что делают общее взаимодополняющее дело.

Любопытно то, что хотя обычные декламации в риторической школе сочинялись, конечно, в прозе, но едва ли не на каждый их вид мы найдем и стихотворный пример в этой книге. Первой из прогимнасм была «басня» — пересказ басен на самые традиционные эзоповские сюжеты мы читаем у Авиана. За басней следовал «рассказ» — конечно, на мифологическую тему: таких рассказов здесь множество, от коротких эпиграмм или иллюстративных эпизодов до большой поэмы «Похищение Прозерпины». За рассказом — «хрия»: короткий анекдот, как такой-то мудрец изрек такую-то истину; у нас эти изречения представлены даже в драматической форме в «Действе семи мудрецов» Авсония. За хрией «сентенция» — изречение, уже освобожденное от рамки анекдота; у нас такие изречения составили четыре книги «Дистихов Катона». Затем «утверждение и опровержение»: например, рассуждение Авсония, что все на свете можно выразить двумя пифагорейскими словами «нет» и «да». Затем «общее место»: например, похвала скромному образу жизни или обличение переменчивости судьбы; и то и другое отыщется в стихах «Латинской антологии». Затем «похвала и порицание» — уже не отвлеченному, а конкретному объекту: такую похвалу Клавдиан написал Серене, а порицание — Руфину. Затем «сравнение»: в таком сравнении выступают «знаменитые города» в цикле Авсония и комические пекарь с поваром в стихотворении Веспы. Затем «этопея», речь от лица такого-то персонажа в такой-то ситуации — например, «что написала бы Дидона Энею прежде, чем покончить с жизнью» (такое стихотворение есть в «Латинской антологии»). Затем «описание» — например, цветущего сада у Асмения и Луксория, или замка Понтия Леонтия у Аполлинария Сидония. Затем «положение», размышление об общем вопросе: что лучше, жениться или не жениться? вести деятельный образ жизни или созерцательный? — прямых упражнений на эту тему в нашем сборнике нет, но опыт их чувствуется всюду. Последняя из прогимнасм, «законопредложение» — например, «принимать или не принимать закон: кто совершит подвиг, пусть требует в награду чего угодно?» — разрабатывалась мало и потому тоже отсутствует; от нее спешили сразу к царице декламаций — «контроверсии». Предположим, что названный закон уже принят; тогда возможна, например, такая ситуация: «герой совершает подвиг, требует себе статую; совершает другой, требует для этой статуи права быть убежищем; совершает третий, требует голову своего врага; враг ищет убежища у этой самой статуи». На стороне гонителя — закон, на стороне гонимого — справедливость, каждый может произнести доказательную речь в свою пользу; речь гонимого предлагает нам в стихах Драконтий, речь гонителя читатель может вообразить себе сам. Рядом с этой стихотворной контроверсией в сборнике Драконтия помещена и стихотворная свазория («этопея» на тему «положения») — «Рассуждение Ахилла, выдавать ли Приаму тело Гектора?»; но в эту книгу она не включена.

Вся эта программа словесного образования, и теоретического и практического, на первый взгляд кажется совершенно оторванной от жизни. Но это не так. В теоретическом плане они обеспечивали то единство (хотя бы на самом элементарном уровне) идейных взглядов и художественных вкусов, без которого невозможно никакое общество. И ученый богач, и полуграмотный обыватель одинаково чтили как образец красоты «Энеиду» Вергилия и одинаково принимали как основу жизненной мудрости поучения «Катона», что жизнь надо ценить, но смерти не бояться, и ближнего любить, но не слишком ему доверять, — хотя, конечно, мотивировки этих убеждений они представили бы очень разные. В практическом же плане риторическое образование было необходимо для государственной службы. Мы видели, каким бюрократическим аппаратом держалась империя; чтобы этот аппарат себя оправдывал, нужно было, чтобы и отчеты, поступающие снизу вверх, и директивы, поступающие сверху вниз, были ясны и выразительны; а для этого нужно было, чтобы чиновники всех инстанций хорошо владели словом. Еще от II века до нас дошла деловая переписка наместника Плиния с императором Траяном, бережно сохраненная как образец эпистолярного стиля, а в VI веке, на исходе нашей эпохи, римский консул на готской службе Кассиодор сам издает большой сборник составленных им когда-то государственных актов тоже в качестве литературного образца. Поэтому не приходится удивляться, что государственная власть относилась к школьному делу очень внимательно. Грамматики и риторы были освобождены от налогов и повинностей (это много значило), в каждом городе несколько школ содержались на общественный счет, императорские чиновники следили не только за благонравием школяров, но и за их успехами, намечая лучших для государственной службы. В IV веке, пока стояла империя, стояла и античная образовательная система; в V веке, когда государственная машина вышла из строя, стали закрываться и школы, снабжавшие ее кадрами; в VI веке они сохранились лишь единицами, при королевских дворах да в некоторых городах Италии и Африки, а сгустившийся мрак невежества смягчался лишь начинающейся деятельностью монастырских и церковных школ.

Отношение христианской церкви к римской школе было (казалось бы, неожиданно) терпимым. Христианство было религией Писания, церкви нужны были грамотные и образованные люди, сочинение проповедей требовало знания риторики, а все это давала школа. Конечно, тревожило то, что в школе читались языческие писатели и в каждой строке поминались языческие боги; но эти мифологические образы и для самих язычников давно уже стали лишь привычными декоративными фигурами — Юпитер, которого чтил философ и которому приносил жертву гражданин, имел мало общего с Юпитером, о чьих любовных похождениях рассказывал поэт. Христианство об этом помнило, и христианин IV века, сочиняя стихи, пользовался в них всем арсеналом мифологии с таким же легким сердцем, как христианин XVII века. Поэтому не нужно удивляться (как удивлялись романтически прямолинейные филологи прошлого), что Авсоний и Клавдиан могли одинаково патетично писать о Юпитере и о Христе. Противоречия здесь не было: школа готовила человека к жизни земной, христианство к жизни вечной, и никого не удивляло, что сперва нужно было стать человеком, а потом уже христианином. Только для тех немногих, кто с детства был предназначен не для мирской, а для монашеской жизни, были монастырские школы, где не читали языческих авторов, а от азбуки переходили сразу к Священному писанию. Да и то на дальних окраинах, где латынь не была родным языком, для освоения ее приходилось оставлять в программе и Вергилия, и Цицерона. Это и дало возможность монастырским школам донести до средневековья наследие античных школ.

Но пока держалась империя, держалась и риторическая школа; а пока держалась риторическая школа, на нее опиралась вся литература этого времени и особенно поэзия.

3

Стихотворство не входило в программу риторических упражнений: античность помнила, что «ораторами делаются, а поэтами рождаются». Но, конечно, в школьной обстановке культа слова любая попытка сочинять стихи могла только приветствоваться. Умение владеть стихом было такой же приметой образованного человека, как, скажем, умение писать письма; и поэтому поздняя античность оставила нам не только великое множество писем (отменно изящных и отменно бессодержательных), но и великое множество стихов.

Большинство этих стихов безымянны. Над некоторыми сохранились имена авторов, но обычно они нам ничего не говорят. В нашей книге есть раздел «Латинская антология», в оглавлении его значатся около тридцати имен, но все это — лица, в литературе случайные. Галлиен — это недолгий римский император III века; Флор — ритор из свиты Адриана, римского императора II века (может быть, он же — автор дошедшей до нас краткой и пышной «Истории римских войн по Титу Ливию»); Луксория рукописи именуют «светлейшим мужем», Октавиана — «сиятельнейшим мужем»; Тибериана, может быть, можно отождествить с вельможей, который был наместником Африки и Галлии в IV веке, а Пентадия — с адресатом одного из сочинений «христианского Цицерона» Лактанция; странствующим ритором был Веспа, грамматиками — Симфосий и «12 мудрецов» с их звучными именами; таким образом, все это — дилетанты, для которых стихи — лишь один из способов показать свою принадлежность к ученому и просвещенному обществу. Здесь нет «самовыражения»: каждый стремится «быть, как все». Если в этом томе снять все авторские имена, то он может показаться написанным одним поэтом. (Отчасти, конечно, это оттого, что перевод всегда сглаживает стиль; но и в подлинниках однородность такова, что многие безымянные стихотворения с одинаковой легкостью приписывались самым разным авторам II–VI вв.) Не надо думать, что это недостаток: пусть читатель мысленно попробует снять подписи в любом номере современного литературного журнала (именно так, без подписей, издавались журналы еще двести лет назад), и ему тоже станет трудно отличить писателя от писателя. Такая однородность — признак развитой, устоявшейся и самосознательной поэтической культуры.

О чем писали эти авторы? Мы привыкли, что литература — это прямое или хотя бы косвенное отражение современной действительности; здесь мы этого не найдем. Эти стихи писались во время исторических катастроф, решавших судьбу Европы, но в стихах они почти не оставили следа. Римская империя стала варварской — но об этом мы догадываемся лишь по непривычно звучащим именам в стихах Луксория или Клавдиана, да по случайно прорывающейся жалобе Аполлинария Сидония на пьяных бургундов и безымянного африканского поэта на пьяных вандалов. Римская империя стала христианской — но об этом мы догадываемся лишь по тому, что Авсоний, Сидоний, Драконтий в некоторых стихотворениях перечисляют приметы величия не Феба, а бога-творца, и памятные события не греческой мифологии, а библейской, да по недоумению Авсония и Рутилия перед поведением редких молодых людей, уходящих в монахи. Оглядываясь вокруг себя, они видят не черты нового, а только черты старого или, точнее, черты вечного: вечного Рима, вечного мифа, вечного быта. Античный человек привык к неменяющемуся миру, к самоподдерживающемуся хозяйству, к вечным этическим и эстетическим ценностям, — и он хотел, чтобы поэзия утверждала для него именно этот мир. Поэтому и частный быт, описываемый в эпиграммах, здесь привычно уютен, и государственный быт, описываемый в панегириках, привычно великолепен, — несмотря на то, что порой эпиграмма описывает «храм, разрушенный для постройки стен», а герои панегирика носят германские имена. Иное отношение к жизни слышится лишь у таких христианских писателей, которые решались посвятить всю жизнь служению новой вере — например, в ответе Павлина на послания Авсония. Но и они в своей верности небесному граду клялись теми же риторическими фигурами, что и прежние друзья их — в верности земному.

Оглавление «Латинской антологии» живее всего напоминает современному читателю, что эта поэзия вышла из школы. Оно похоже на список картинок в букваре (хотя букварей, да еще с картинками, у римлян и не было): лимон, гиацинт, роза, виноградная гроздь, муравей, стол с фигурой орла, водоналивное колесо, магнит, Архимедов глобус, канатоходец, актер-пантомим, птица Феникс, кентавр Хирон, Ахилл и Гектор, Солнце и Луна, девять Муз и т. д.: все предметы и образы, с которыми каждый сталкивается в быту или в первом школьном чтении. Некоторые из них пользовались особым предпочтением: например, пейзажи («Прекрасный луг», описания садов), диковинки природы («Магнит», «Хрусталь, внутри которого лед»), удивительные достижения ума (прекрасные постройки, прирученные звери, произведения искусства), изображения великих людей («Эпитафия Вергилию» и пр.). Здесь задача поэта заключалась в том, чтобы увидеть в знакомом предмете что-то неожиданное и выразить это в кратких словах. Другой вид школьной поэзии — наоборот, такой, в котором ничего неожиданного нет, а нужно пересказать, ничего не потеряв, что-то общеизвестное: например, перечислить в стихах двенадцать первых римских императоров, подвигов Геркулеса, знаков зодиака, книг «Энеиды», девять Муз, семь планет, изречения семи греческих мудрецов и т. п. Здесь задача поэта была в том, чтобы уложить в метр и ритм заранее заданные слова, на этот метр нимало не рассчитанные (так, Авсоний, трижды перечисляя двенадцать императоров, каждый раз должен был описательно обходить имя Домициана, не укладывающееся в гекзаметр). Наконец, третий вид школьного стихотворства — промежуточный: это стихотворные пересказы мифов. Здесь задача была в том, чтобы найти такую степень подробности изложения, при которой миф естественнее всего вместился бы в заданный объем — в 6, в 60 или в 600 стихов: это тоже входило в круг умения всякого ритора. Из задач первого типа вырастают лирические жанры поздней латинской поэзии, из задач второго типа — дидактические, из задач третьего типа — эпические.

Для читателя наших дней, понятным образом, более всего сохраняют художественную действенность приемы первого рода. Есть однообразное изящество в том искусстве, с которым стихотворец открывает в простейшем предмете диалектический парадокс, заостряет его в антитезу и увенчивает сентенцией, часто — с мифологической аналогией. Вот муравей: он мал, но собирает великие запасы зерна, и если могучий бог Плутон похитил когда-то Прозерпину, дочь урожайницы-Цереры, то крошка муравей похищает саму Цереру. Вот актер-пантомим: он молчит, но молча говорит; он один, но в то же время и многие; он перед нами сам, но и не сам. Вот Феникс: он умирает, чтоб жить; вот Нарцисс: от зеркальной воды в нем зажегся любовный огонь; вот горячие источники в Байях: в них вода и огонь не губят, а поддерживают друг друга; вот картина: она неживая, но полна жизни; вот невеста в брачную ночь, и поэт к ней обращается: «Дай себя победить — и этим одержишь победу». Простейший и нагляднейший набор таких парадоксов представляет один из самых непритязательных циклов нашей книги — «Загадки Симфосия», где ключ говорит: «Я мал, но сила моя велика; запертое я открываю, а открытое запираю; я берегу дом, а меня берегут в доме» и т. п. Это лишнее напоминание, что не следует считать риторику праздной выдумкой разлагающейся цивилизации — корни ее глубоко в фольклоре. А сложнейшие наборы парадоксов вырастают у поэтов уже не из образов, а из идей: любовь сама себе противоречит («что нас с тобою свело, то и разводит: любовь»), мирная бедность счастливей тревожного богатства, а Христос един в трех лицах, рожден от девы, попрал смертью смерть и т. д. — именно здесь впервые испробуется материал будущих фейерверков поэтики барокко.

Если стихотворение должно быть большим, то каждая из частей парадокса может растягиваться или за счет детализации, или за счет привлечения сравнений. Искусство детализации у поэтов риторических школ достигает редкой тонкости: достаточно обратить внимание на описание распускающихся и увядающих роз в стихах «Антологии», на описание подводного песка и гальки в «Мозелле» Авсония. Детализация душевных переживаний проще, но не менее выразительна: вспомним набегающие друг на друга сны в «Круглом дне» Авсония, ожидание подъезжающего друга в его послании к Павлину, нагромождение чувств — «замер, дрожит, изумлен…» — в миниатюре Пентадия о Нарциссе, драконтиевских Адама и Еву, впервые постигающих ритм дня и ночи. Искусство сравнения было еще общедоступней, чем искусство детализации: здесь традиционная мифология была для поэтов неистощимым арсеналом. Упоминание о дружбе почти автоматически вызывает под пером стихотворца имена Ореста и Пилада, Тесея и Пирифоя, Ниса и Евриала (из «Энеиды»), Дамона и Финтия (из греческой истории), Сципиона и Лелия (из римской); женская верность — это Пенелопа, Лаодамия, Эвадна; целомудрие — Лукреция, Виргиния; разлука — Дидона, Ариадна, Филлида; потеря любимого — Геро, Фисба, Прокрида; безумие — Орест, Геркулес, Беллерофонт; жестокость — Фаларид, Бусирид, жертвы скифской Диане или карфагенскому Молоху-Сатурну; справедливость — Минос, Солон, Залевк; наказание преступников — Тантал, Сизиф, Иксион, Титий, Данаиды; божественная ученость — Пифагор или Нума Помпилий; нравственная — семь мудрецов, книжная — Аристарх или Зенодот; врач вызывает в памяти Феба-Пеона или Эскулапа, учитель — кентавра Хирона, и все эти свойства так же неотъемлемы от этих образов, как палица у Геракла, копье у Ахилла, лук у Одиссея. Если стихотворение сюжетное, с развитием действия во времени, то на каждом сюжетном повороте писатель имеет возможность остановиться и вновь развернуть очередную ситуацию в парадокс. Так, в инвективе Клавдиана «Против Руфина» каждый шаг повествования — лишь повод для новой демонстрации одного и того же патетического противоречия: изменник стоит во главе государства! Если стихотворение бессюжетное, то паузы его заполняются не напряженными парадоксами, а спокойными перечнями: это простейший способ включить в стихи как можно полнее тот мир, вечность и прочность которого так настойчиво утверждает поэзия. Так, «Мозелла» Авсония вся представляет собой именно ряд поэтических каталогов — мозельских рыб, виноградников, способов рыбной ловли, расположений вилл, правых и левых притоков; и в совокупности этих каталогов достаточно материала, чтобы увидеть в нем полную «картину мира» с противоположением природы и культуры, времени и пространства, жизни и смерти и т. д., и все это — вокруг такого малозначительного повода, как поездка поэта в лодке по Мозелю.

Развернутые таким образом мотивы облекаются в слова. Здесь опять-таки используется для украшения целый ряд изысканных оборотов: поэт старается каждое существительное снабдить эпитетом (эта привычка продержится, не прерываясь, до XVIII в., если не дольше), называет хлеб Церерой, вино Вакхом, огонь Вулканом, а для географических и мифологических имен у него есть целый запасник косвенных синонимов и перифраз: Музы — это Аониды или Пиериды, Вакх — Либер или Лиэй (или Леней, или Иакх), Солнце — Титан или Гиперион, Марс — Градив, Вулкан — Мульцибер, а Венера — и Диона, и Эрицина, и Киферея, и Идалия, и Пафия; Ахилл — это Пелид (по отцу) или Эакид (по деду), Одиссей — «дулихиец», Гомер — «меониец», римляне — «ромулиды» или, еще дальше, «энеады», оливковое масло — «аттическое» или даже «актейское», александрийский папирус — «фаросский», «мареотийский», «канопский». Так каждое слово рассчитало на то, чтобы всколыхнуть в памяти читателя всю толщу культурно-исторических ассоциаций. Каждое сочетание слов — тем более: античный читатель, помнивший наизусть своих школьных классиков, легко узнавал за редким эпитетом или причудливым поворотом фразы дальний вергилиевский или овидиевский образец. Поэты сами обыгрывали это и писали «центоны», мозаические стихи, составленные из полустиший Вергилия без единого собственного слова; Авсоний сочинил таким образом безупречный эпиталамий в честь придворной свадьбы (отрывок его помещен в этой книге), а поэтесса Проба — стихотворный пересказ Ветхого и Нового завета.

Неудивительно, что отточенный по таким образцам стих у поздних латинских поэтов ровен и гладок. За разнообразием размеров они не гонятся, всему предпочитая надежно отработанные гекзаметр и элегический дистих. Лишь изредка для щегольства стараются они блеснуть богатством метрики — в «Круглом дне» Авсония, в послании его к Феону, в начале луксориевской книги эпиграмм, в философских стихах Боэтия. Нарочно ради фокуса написаны были «Технопегнии» Авсония, анонимная «Пасифая» в виде подборки всех горациевских размеров, «змеиные стихи» с повторяющимися полустишиями, «анациклические стихи», которые могли читаться от конца к началу; не вошли в эту книгу «фигурные стихи» Порфирия Оптациана с извивающимися по всему тексту акростихами, бессодержательность которых не оправдывала трудностей перевода. Это были как бы фигуры высшего версификаторского пилотажа, ни для кого не обязательные, но напоминающие о том техническом совершенстве, к которому стремился каждый поэт.

4

Такова была фабрика поэтической мысли и слова, налаженная культурой поздней античности. Метод работы всюду был одинаков — и в маленькой эпиграмме, и в большом эпосе; но изделия, изготовленные по разным жанровым моделям, получались разными.

До сих пор мы говорили преимущественно о простейшем и общедоступнейшем жанре поэзии — об эпиграмме. Но и он был не так прост, как кажется. В латинскую литературу он перешел из греческой, где давно уже получил детальнейшую разработку: многие эпиграммы этого сборника представляют собой не что иное, как точные или вольные переводы образцов из «Греческой антологии». Эпиграмма имела несколько видов: различались посвятительные, надгробные, описательные, поучительные, любовные и застольные, сатирические. Внимание им уделялось неодинаковое.

Древнейший вид, посвятительный («этот предмет посвящает такому-то богу такой-то»), почти не привился на латинской почве: даже настоящие посвятительные надписи (собранные здесь в особый раздел) по большей части сбиваются на простое славословие богу. Зато другой древнейший вид, эпитафии, получил широчайшее распространение, и не только в литературе, но и в быту. Один из самых любопытных разделов этой книги — надгробные стихотворения, собранные учеными непосредственно с могильных плит, бесхитростные отчеты о простой жизни и простых мыслях, кое-как уложенные в стих неловкой рукой захолустного грамотея. Это настоящая «низовая литература» своего времени, сквозь шаблоны надгробных формул позволяющая заглянуть в жизнь крестьян, ремесленников, солдат с их маленькими тщеславиями и обиходной житейской мудростью. Но и «большая литература» охотно упражнялась в этом скромном жанре: в школах сочинялись эпитафии великим мужам прошлого (знаменитая своим лаконизмом автоэпитафия Вергилия оказалась предметом целого конкурса пересказов), Авсоний даже переложил в цикл эпитафий всю историю Троянской войны. Больше того — старый жанр дал новые отзвуки: по образцу надгробных надписей тот же Авсоний написал два больших цикла поминальных стихотворений, о своих родственниках и о своих учителях и товарищах по преподаванию, и отдельно — «Эпицедий отцу» (от лица умершего, как обычно в эпитафиях): и по богатству жизненных подробностей, и по теплоте чувства они принадлежат к лучшим произведениям этого поэта.

Из позднейших видов эпиграммы наименьшее распространение получили застольные: очевидно, в Риме атмосфера застолья меньше благоприятствовала им, чем в Греции. Любовные эпиграммы писались усерднее, и среди них есть превосходные, хотя в целом здесь римские стихотворцы и не выходят за рамки греческих образцов. Любопытно, что смежный большой жанр любовной элегии, именно в римской литературе давший классические образцы Тибулла, Проперция и Овидия, в наши века тоже угасает: видимо, для школьной риторики он был слишком объективен; лишь на самом исходе античности он на мгновение оживает в старческих жалобах Максимиана. (Впрочем, более объективный жанр любовной поэзии, идиллия, с ее опорой на классические «Буколики» Вергилия, тоже дала в наши века лишь одного поэта — Немесиана.) Сатирическим эпиграммам повезло больше: они могли обыгрывать излюбленное риторами выявление внутренне противоречивых примет изображаемого предмета, и они имели за собой образцы такого мастера, как Марциал. Луксорий, специализировавшийся по этому жанру поэт вандальского Карфагена, явно старался быть Марциалом своего века, но ему недоставало мастерства: для изображения он выбирал предметы, комическая противоречивость которых сразу бросалась в глаза, и по его заглавиям, вроде «Подагрику, который любил охоту» или «Старику, который, молодясь, завел наложниц», содержание его острот становится легко предсказуемым и потому скучным. Любопытно, что и здесь смежный большой жанр стихотворной сатиры вниманием тоже не пользуется: ни Гораций, ни Ювенал не нашли продолжателей в эти поздние века.

Главным, однако, видом эпиграмм, популярным у поздних латинских поэтов, были описательные. Как они строились, мы уже видели. Они тоже могли перерастать в смежные большие жанры, причем для описания предметов, богов и людей эти жанры были разные. Описания предметов разрастались в описательную поэму из сменяющихся картин. Промежуточную форму такого разрастания мы находим в цикле стихотворений (еще не поэме) Авсония о «знаменитых городах», законченную — в «Возвращении на родину» Рутилия Намациана, написанном как путевой дневник (по давнему образцу одной из сатир Горация), а сокращенную — в знаменитой «Мозелле» Авсония, где топографическая последовательность смены картин заменена тонко продуманной логической. Описания богов разрастались в гимн, перечисляющий признаки величия воспеваемого божества и (иногда) заканчивающийся мольбой о благосклонности: таковы «Хвала Солнцу», «Хвала Луне», «Хвала Океану», «Моление Земле» и др. Форма гимна здесь, конечно, лишь литературная условность, идущая чуть ли не от Гомеровых времен, — с настоящими гимнами, певшимися при священнодействиях, в ней было мало общего; немного ближе к ним лишь замечательное «Ночное празднество Венеры» с его старинным народным ритмом, с его припевом «Пусть полюбит нелюбивший, пусть любивший любит вновь», с его темой весны и любви и с его загадочной концовкой, пленявшей романтиков. Наконец, описания людей разрастались в панегирики по вековым риторическим правилам: похвала родине хвалимого, предкам его, успехам его молодости, деяниям его зрелости, учености его, добронравию его и т. д. — эту схему мы видим и в «Похвале Серене» Клавдиана, и в «Похвале Консентию» Аполлинария Сидония; она предстает вереницей эффектных картин жизни и быта героя и украшается несчетными мифологическими и историческими сравнениями. Если же восхваляемые лица были царствующими и, стало быть, каждая черта их характера была важна для судьбы государства, то такой панегирик приобретал черты политической программы: читая ежегодные панегирики Клавдиана, в которых все мироздание напрягается в ликовании о римских успехах, трудно не вспомнить оды Ломоносова с их такой же патетической публицистичностью. Изнанкою же панегирика была, разумеется, инвектива, такая же логическая в своем пафосе; образец ее здесь — две книги «Против Руфина» того же Клавдиана.

Два описания, две похвалы могли совмещаться в одном стихотворении — тогда возникали новые жанровые формы. На двух похвалах, поддерживающих друг друга, строился жанр эпиталамия, свадебной песни: этот древний народный жанр разрастается у Клавдиана, Сидония, Драконтия в целые поэмы с обязательными славословиями жениху, невесте, Венере и Амуру, на небесах заключающим их союз, с описаниями земных и небесных дворцов и шествий, со всеобщими ликованиями и благопожеланиями — все эти приметы жанра тоже останутся неизменными до самых ломоносовских времен. На двух похвалах, контрастирующих друг с другом, строился жанр дебата: в нашей книге он представлен лишь шуточным «Прением пекаря с поваром» Веспы, но наступающее средневековье воспользуется им и для очень серьезных тем. Наконец, на двух описаниях, только оттеняющих друг друга, строится такой всеобъемлющий жанр, как послание: о чем бы в нем ни писалось (а светская поэзия этого времени словно нарочно старается приурочивать самые изысканные послания к самым мелким поводам, вроде приглашения в гости или благодарности за присылку устриц), в послании всегда соприсутствуют «я» пишущего и «ты» адресата, обычно — с описаниями времяпровождения каждого, и почти всегда — с похвалой адресату; лучшие образцы посланий в нашем сборнике принадлежат Авсонию с его обычным вкусом в описаниях и теплотою в похвалах.

Таков ряд жанров, опирающихся в конечном счете на простейшее школьное задание «опишите предмет»: все это жанры преимущественно лирические. Другой ряд жанров, как было сказано, опирается на задание другого рода: «уложите в стих такую-то мысль»; это жанры преимущественно дидактические. У истока их стоят простейшие «запоминательные стихи» о девяти Музах, двенадцати подвигах Геркулеса и т. п.; венцом их служат большие дидактические поэмы обо всем на свете, которые античность высоко чтила со времен Гесиода и Арата (именно потому, что всякий понимал, как нелегко уложить в стих советы агрономии и законы астрономии) и которые в наши дни читаются с трудом и скукой, — только поэтому за пределами нашего сборника и оставлены поэма идиллика Немесиана о псовой охоте, Серена Саммоника — о медицине, Авиена (не путать с Авианом!) — о географии, Теренциана Мавра — о стихосложении и проч. Вместо них сюда включены небольшой учебник по риторике «Стихи о фигурах красноречия» (при всей своей несвязности он мало уступает обычным прозаическим учебникам на ту же тему) и бесспорно самое популярное из всех вообще стихотворных произведений этого времени — «Дистихи Катона», наставления о житейской нравственности в крепко сколоченных двустишиях (первый стих — совет, второй — пояснение), простые и доброжелательно-деловитые: сложенные неведомо кем, приписанные древнему герою римских добродетелей Катону-цензору (II в. до н. э.), они стали неизменным школьным чтением почти на полтора тысячелетия — до самого XVIII века.

Дидактические жанры могли оживляться и эпическими и дидактическими приемами. Форма, позволявшая проиллюстрировать урок рассказом, была известна давно: это басня. Прозаические «эзоповские басни» были общим достоянием и то и дело соблазняли какого-нибудь поэта переложить их в стихи. В наши века таким поэтом был Авиан. Нельзя сказать, чтобы опыт у него получился удачным: бесхитростные сюжеты о львах и ослах столкнулись в его стихах с привычкой к высокому вергилиевскому слогу, переходящей в прямые заимствования: когда в басне 7 старый пес обращается к молодому словами «Энеиды»: «О, какое тебя обуяло безумье, несчастный?..» — то трудно решить, что перед нами: смешная неуклюжесть или тонко рассчитанная ирония. Несмотря на это, басни Авиана долго пользовались большим успехом и вызвали в средние века многочисленные подражания.

Еще любопытнее форма, позволявшая проиллюстрировать урок не рассказом, а показом: именно из дидактической литературы выросло единственное драматическое произведение нашего сборника, комедия «Кверол». Дидактическая драматургия — вещь для античности не новая: еще философ Диоген в своей бочке писал какие-то загадочные «трагедии», и Авсоний для оживления своих пересказов сентенций семи мудрецов представляет их в виде «действа». Неизвестный автор «Кверола», почерпнув из «философических бесед» своего покровителя Рутилия (Намациана?) нехитрый комплекс мыслей о мировой гармонии, представил в лицах фаталистическую идею «гони судьбу в дверь — она влетит в окно» (в буквальном смысле слова!), украсил начало пьесы диспутом на тему «каждому своя судьба больше всего по плечу», конец — шутливой казуистикой на тему «вор или святотатец?», а середину — картинным монологом раба о том, что в мире всякий верхний жмет нижнего, а нижний портит жизнь верхнему, и нанизал все это на плутовской сюжет по лучшим плавтовским образцам. Получилось это так удачно, что читатель даже не сразу замечает, что в пьесе нет ни женских лиц, и ни любовной интриги, обязательной в классической комедии. Написан был «Кверол», конечно, для чтения или в лучшем случае для домашнего («застольного») представления — настоящий театр этого времени давно уже знал только репертуар мимов и пантомимов, державшийся не на слове, а на игре.

Третий ряд жанров, как уже говорилось, опирался на школьное задание типа «перескажите своими словами»: это были жанры эпические. Здесь наша эпоха дала меньше всего оригинального — разве что в историческом эпосе (Клавдиан в V в., Корипп в VI в.), тесно смыкавшемся с панегириком. Настоящий пересказывающий эпос, мифологический, представлен здесь в малом объеме поэмой Репосиана «Любовь Марса и Венеры», в большом — незаконченной поэмой Клавдиана «Похищение Прозерпины». И та и другая имеют знакомый нам вид вереницы статических картин, каждая из которых описывается во всех зримых подробностях, в каждой из которых старательно обыгрываются все возможные контрасты (цветы и оружие у Репосиана, любовь и ад у Клавдиана и т. п.); у Клавдиана картины перемежаются речами персонажей, полными неистового пафоса. Эпическая традиция могла бы дать и больше простора для экспериментов: в эту же пору египетский земляк Клавдиана Нонн Панополитанский пишет по-гречески исполинскую «Поэму о Дионисе» в 48-ми песнях, с мистическим сюжетом и переходящим всякие границы перифрастически-загадочным стилем. Но для этого нужно было сделать шаг в сторону от риторических интересов к религиозно-философским; латинская публика оказалась к этому недостаточно подготовленной, и Клавдиан, несмотря на то, что его сюжет уходил корнями в один из древнейших мистических культов античности, остался к этому почти равнодушен и использовал его мотивы лишь для риторической декоративности.

Таков был жанровый репертуар поздней латинской поэзии. Испробовано было почти все, что имелось в наследии великой классики, но внимание к старым жанрам распределялось по-новому. Предпочтительная разработка малых (наиболее живучих) форм, вытеснение мифологического эпоса историческим, выдвижение в центр жанровой системы панегирических и дидактических жанров — все это тенденции, которые найдут прямое продолжение в поэзии латинского средневековья.

5

Мы видели, как работала словесная фабрика поздней латинской поэзии; видели, какой ассортимент изделий она производила; теперь, наконец, мы можем взглянуть, какие мастера стояли у ее станков. Среди множества безымянных или безликих авторов, чьи произведения определяют в совокупности картину эпохи, для нас все же выделяются несколько фигур, которые нам хочется называть личностями — потому ли, что в их произведениях можно угадать индивидуальные сочетания тематических и стилистических вкусов и предпочтений, потому ли просто, что они прямо сообщают в стихах что-то о своей жизни и своем характере. Таковы Авсоний, Клавдиан, Рутилий Намациан, Аполлинарий Сидоний, Драконтий, Боэтий. В этих шести именах перед нами проходят по крайней мере четыре поколения, непохожих друг на друга.

Первое поколение — это Децим Магн Авсоний (ок. 310 — ок. 394). Жизнь его заполняет почти весь IV век, творчество его связано с общей питательницей, риторической школой, теснее всего. Он был прежде всего ритором-преподавателем и прошел по этому пути до предельных высот, открывавшихся этой карьере. Родом из Бурдигалы (Бордо), большого культурного центра южной Галлии, сын известного врача, племянник еще более известного ритора, умершего придворным наставником в Константинополе, он тридцать лет преподавал грамматику и риторику в родном городе, приобрел доброе и громкое имя, и когда в 364 году власть над Западом получил император Валентиниан I («ненавидевший всех хорошо одетых, образованных, богатых и знатных», — мрачно замечает Аммиан Марцеллин), он тоже пригласил Авсония к своему трирскому двору наставником пятилетнего наследника — Грациана. Десять лет Авсоний провел при дворе, получил и придворный чин «спутника» и сенатский чин «квестора», а когда в 375 году ученик его стал императором, на него посыпались еще большие награды: и сам он, и сын его, и зять его, и даже дряхлый отец были назначены наместниками крупнейших областей Запада, и в течение четырех лет половина империи фактически была уделом Авсониева семейства (к чести римского административного аппарата, она почти не почувствовала над собой этой дилетантской власти); венцом этого величия было звание консула, самое почетное (и самое безвластное) во всей имперской иерархии, которое семидесятилетний Авсоний получил в 379 году и после которого удалился на покой в свои галльские именья. Тщеславие его было удовлетворено с избытком, к интригам он вкуса не имел, со всеми окружающими поддерживал самые добрые отношения, неустанно благодарил в стихах и прозе императора и судьбу за свою счастливую долю и смотрел на мир благодушным взглядом по заслугам награжденного человека. Времена были тревожные, почти накануне консульства Авсония произошла адрианопольская катастрофа — поражение римского войска от готов, ставшее началом конца для Западной империи, — но по безмятежным стихам Авсония догадаться об этом было бы невозможно.

В стихах Авсоний был принципиальный дилетант. Он писал их только между делом, ради собственного развлечения или ради удовольствия друзей; больших жанров среди них нет, только мелочи, которые он, однако, со вкусом циклизует. Он находил особое удовольствие в преодолении трудностей словесного материала — писал «технопегнии» на редкие в латинском языке односложные слова, «ропалические стихи» из удлинняющихся слов, макаронические стихи на смеси латинского языка с греческим, перекладывал в стихи и список римских императоров, и сомножители числа 30, и правила строения 11-сложного размера. Но этого мало. В поисках трудностей для преодоления он пошел по необычному пути: стал укладывать в стихотворные строки свою биографию, портреты отца и близких, описание своей усадьбы, своего дневного времяпровождения и проч. Это прельщало его именно как трудность, как экзотическая для римской лирики бытовая конкретность: ее эффект был отлично знаком еще безымянным сочинителям придорожных эпитафий, с трудом вмещавшим в стих громоздкие имена и звания покойников. Но для читателей нового времени художественный эффект этого неожиданно оказался совсем иным. Они, привыкшие к тому, что цель поэзии — «самовыражение», радостно увидели в Авсонии автора, умеющего открыто и искренне писать о себе, о своих впечатлениях и чувствах; романтический XIX век, отвергавший традиционную риторику и считавший позднюю латинскую поэзию «упадком», для Авсония делал исключение — его называли «первым поэтом нового времени», в его благодушном изяществе видели первый проблеск «французского духа» и только жалели, что местами он портил свои стихи чужеродной риторикой. Что его риторика была не порчей, а почвой для этого «разговора о себе», столь дорогого для читателя живой теплотой интонации, а для историка — богатством культурно-бытовых подробностей, — это стало понятно лишь в наши дни.

Второе поколение эпохи — это Клавдий Клавдиан и Рутилий Намациан. Клавдий Клавдиан (писал в 395–404 гг.) едва ли не во всех отношениях представляет собой полную противоположность Авсонию: тот — дилетант, этот — профессионал, живущий пером; тот — любитель малых форм, этот — возродитель больших; тот — мирно-изящный, этот — бурно-патетичный. Родом из Александрии, ранние стихи свои писавший по-гречески, он явился в Рим, по-видимому, еще молодым человеком с решимостью стяжать стихами поддержку высоких покровителей. Здесь только что умер император Феодосий Великий, оставив правителями Востока и Запада своих несовершеннолетних сыновей Аркадия и Гонория, а опекунами при них — начальника гвардии Руфина и начальника армии вандала Стилихона; оба опекуна ненавидели друг друга, обоим приходилось силой и хитростью бороться против мятежников в провинциях и оппозиции при дворе, и поэт-пропагандист был здесь нужным человеком. Таким поэтом при миланском дворе Гонория и Стилихона и сделался Клавдиан. Он пишет пространные стихотворные панегирики почти на каждый консульский год с аллегорическими олицетворениями, мифологическими уподоблениями, географическими описаниями, провозглашает благопожелания, которые звучат как официальная политическая программа; пишет поэмы о победах Стилихона над африканским мятежом Гильдона и готским мятежом Алариха; пишет эпиталамий на брак Гонория с дочерью Стилихона; пишет уничтожающие поэмы-инвективы на падение константинопольских врагов Стилихона — Руфина и сменившего его Евтропия. Темперамент его неподделен, риторическая фантазия неистощима, свой гиперболически-напряженный стиль, выработанный по лучшим образцам Лукана, Стация и Ювенала, он безупречно выдерживает без единого срыва. Если Авсония «открыл» XIX век, то Клавдиан был признанным учителем высокого слога и панегирического жанра для всех предыдущих веков — и для Ренессанса, и для барокко, и для классицизма: на него не умилялись, но ему подражали деловито и с пользой. Императорский двор оценил своего поэта: в Риме ему была поставлена статуя, а Серена, супруга Стилихона, сама подыскала ему жену; Клавдиан ответил на это восторженным панегириком Серене, но не дописал его, унесенный, по-видимому, раннею смертью.

Рутилий Намациан был, вероятно, сверстником Клавдиану, но стихи его звучат совсем иначе. Во-первых, он не состоял при правящей знати, а сам к ней принадлежал, занимая высокие посты «начальника ведомств» и префекта города Рима; во-вторых, писал он на десять с лишним лет позже, а эти годы были полны событий. В 408 году пал Стилихон по обвинению в сговоре с варварами (для Рутилия он уже «враг римского народа»); в 410 году Рим был взят (впервые за 800 лет) готами Алариха; правительство, за неимением лучшего, ответило на это усилением идеологической строгости — в 416 году последним язычникам было официально запрещено занимать государственные должности. Едва ли не поэтому в том же 416 году Рутилий оставляет службу и Рим и отплывает в свои галльские поместья, только что разоренные готами; это плавание он и описывает в своем «Возвращении на родину». Поэма начинается замечательным воззванием к покидаемому Риму с изъявлением необоримой веры в его вечность и неколебимость; но об императоре и дворе в поэме не упоминается ни разу, а официальное христианство хотя и не задевается, конечно, прямо, но задевается косвенно — в суровых выпадах против монашества (которое на Западе было еще ново и непривычно) и против никем не покровительствуемого иудейства. Мы ощущаем себя уже в иной атмосфере, чем при беззаботном Авсонии и вызывающе бодром Клавдиане: мысль об опасности, грозящей Риму, уже неискоренимо присутствует во всех умах, каждый задает себе вопрос «почему?», и христиане на него твердо отвечают: «за грехи язычников», а последние язычники из правящей знати: «за отступничество от религии предков». Отсюда сдержанная мрачность, пронизывающая всю поэму Рутилия, отсюда и проскальзывающие в ней ноты стоического фатализма; не случайно, как уже упоминалось, одним из клиентов Рутилия был, по-видимому, безымянный автор «Кверола», этой «комедии судьбы».

Третье поколение представлено здесь поэтом, который опять, как Авсоний и Рутилий, был родом из Галлии, — это Гай Соллий Аполлинарий Сидоний (ок. 430–480). Он долго как бы колебался между завещанными ему идеалами — наслаждаться мирной жизнью и изящным ученым обществом в своих поместьях, как Авсонию, или искать карьеры и почестей, как Клавдиану; а потом нашел третий путь, неожиданный и в предыдущем веке немыслимый. По его обильным письмам видно, как изменились времена: западная Галлия уже под властью вестготов, восточная под властью бургундов, поддержки от Рима нет, школы в городах закрываются, и ученые люди сосредоточиваются в магнатских виллах (уже превращающихся в «замки», как у Понтия Леонтия), разрыв между образованным меньшинством и народной массою опасно растет («скоро словесное знание останется единственным отличием знатности», — письмо VIII, 1); тем ревнивее держится эта провинциальная элита за свою ученость, прославляет сама себя в гиперболических комплиментах («сама Аттика не была так аттична, и сами Музы так мусичны…» — письмо IV, 3), в стихах и прозе старается блеснуть редкостными или новосочиненными словами, для дружеских «авсонианских» стихов на случай употребляет весь громоздкий «клавдиановский» аппарат (таковы и панегирик его Консентию, и послание его Понтию Леонтию, начинающееся с разговора богов). Но этих провинциальных утех Сидонию было мало, и он трижды пытался выйти на арену большой политики, каждый раз — с доступнейшим ему средством, со стихотворным политическим панегириком: в 456 году — в честь своего тестя Авита, провозглашенного римским императором, в 458 году — в честь Майориана, низвергшего Авита, в 468 году — в честь Анфемия, присланного для наведения порядка из Константинополя. Панегирики имели успех, за первый из них Сидоний был награжден статуей в Риме (близ статуи Клавдиана), за второй — придворным чином, за третий — высокой должностью префекта Рима; но в эти анархические годы смена императоров была такой быстрой, а власть такой непрочной, что бесплодность этих попыток карьеры скоро стала явной. И тогда произошел поворот. Сорокалетний Сидоний принимает духовное звание, отказывается от семьи, от имущества, даже от поэзии, около 470 года становится епископом в Арвернах (Клермон), возглавляет трехлетнюю оборону города во время войны между вестготами и бургундами, год проводит в готском плену, хлопочет о поддержании остатков школьной культуры в своей епархии, пишет ободряющие письма (иногда даже со стихами) подающим надежды молодым людям, снискивает общую любовь и после смерти причисляется к святым. Так жизнь одного человека отразила стремительный переход и политической и культурной силы от государства к церкви.

Наступает четвертое поколение, и деятелям его уже нет иного места, как или в церковной иерархии, или при дворах германских королей: риторических школ осталось так мало, что они уже не обеспечивали писателей читающей публикой. Новая среда была тяжела для поэзии и поэтов. Церковь уже начинала создавать собственную сеть школ для подготовки клириков, где в чтении Вергилия не нуждались: «Не подобает единым устам гласить хвалу Христу и хвалу Юпитеру», — скажет папа Григорий Великий (письмо XI, 34). Короли с удовольствием слушали латинских панегиристов, но всегда готовы были заподозрить в них константинопольских шпионов. Это испытали на себе оба последних поэта нашей книги, сколь они ни мало похожи друг на друга, — Драконтий и Боэтий.

Блоссий Эмилий Драконтий жил и писал в 490-е годы в вандальском Карфагене. Вандалы не были губителями культуры: дурная слава о них вызвана не тем, что они были варвары, а тем, что они были еретики-ариане. Здесь продолжали существовать риторические школы, и молодые чиновные поэты упражнялись в восторженном описании светской жизни под новой властью; именно здесь была составлена «Латинская антология», лучший памятник массовой поэзии риторического века. Драконтий среди этих поэтов замечателен тем, что в его стихах нагляднее всего виден раскол новой, церковной, и старой, светской, культур: его «христианские» и «языческие» стихи в течение многих веков и переписывались и издавались только порознь. Христианские стихи его — это лиро-эпическая поэма «Хвала господу», вереница риторических картин милосердия божия (в том числе знаменитое «Сотворение мира», отлично использующее и лукрециевские и овидиевские образцы), заметное звено в цепи христианских латинских поэм IV–VI веков — Ювенка, Пруденция, Седулия, Ориенция, Аратора. Языческие стихи его — это сборник «Ромуловы стихотворства» в классических школьных жанрах: два предисловия в стихах, три декламации (этопея Геракла, свазория Ахилла и уже знакомая нам контроверсия «О статуе храброго мужа»), три маленькие поэмы (о Гиласе, о Елене и о Медее) и два эпиталамия. В одном из них (переведенном здесь) он попутно жалуется на свою горькую судьбу; из другого его стихотворения мы узнаем, что он был обвинен в государственной измене за стихи в честь «чужого властителя», попал в тюрьму, вынес пытки и лишь с большим трудом, при помощи знатных заступников, был освобожден; более о его жизни ничего не известно.

Аниций Манлий Северин Боэтий (ок. 480–524 или 525) жил не при вандальском короле, а при остготском Теодорихе, считавшем себя наследником римлян в Италии; был не заурядным панегиристом, а сенатором и первым сановником двора; и общим знаменателем, к которому сходились его разносторонние духовные интересы, была не риторика, как у всех его предшественников, а философия. Он поставил целью своей жизни создать свод переводов и комментариев (с греческого) по всем семи наукам энциклопедического круга; то, что он успел сделать, стало для латинского Запада почти на шесть веков единственным средством знакомства с Аристотелем и неоплатонической философией. Но успел он сделать лишь малую часть задуманного: за свои греческие симпатии он был обвинен перед Теодорихом в государственной измене, брошен в тюрьму и казнен. В тюрьме он написал свое знаменитое «Утешение философией» в прозе со вставными стихами: диалог с явившейся к нему в темницу олицетворенной Философией, которая убеждает его забыть о мнимых благах, им утраченных, и предаться душой высшему благу и мировому закону. Боэтий — христианин, но главное для него — не благодать, а разум, не ощущение греховности, а уверенность в добродетели, не упование на небеса, а твердость духа на земле; эта традиция античного мироощущения именно через него перешла в средневековье, в этом его величайшее значение в истории европейской культуры.

На почетное звание «последнего писателя античности» всегда было много претендентов; но права Боэтия, пожалуй, бесспорней всех. Он был не ритором, а философом, и поэтому судьба его особенно четко отмежевывает поэзию предшествующего риторического века от поэзии всех последующих риторических веков.

М. Гаспаров


АВСОНИЙ


О себе

Перевод М. Гаспарова

[1]

К ЧИТАТЕЛЮ[2]
Был мне Авсоний отцом, и сам я тоже Авсоний:
  Кто я, где я рожден, кем я рожден и каков, —
Все я сейчас напишу, читатель мой, кто бы ты ни был,
  Чтобы в душе у тебя память осталась о нас.
5 Был мой отец из Вазата, а матери в смешанном роде
  Эдуи дали отца, Аквы Тарбелльские — мать;
Сам же увидел я свет в Бурдигале: вот как случилось,
  Что в четырех краях держатся корни мои.
Наша родня широка, имена из нашего дома[3]
10   Часто в близкие нам переходили дома:
Многим заемное имя милей, чем исконное имя,
  Мы же всегда родство предпочитали свойству.
К делу, однако. Отец у меня был знаток врачеванья —
   Этой науки, где был людям наставником бог.[4]
15 Я же грамматике был и риторике более предан,
   В полную меру вкусив этих словесных наук.
Я выступал и в судах, но было гораздо приятней
   Просто преподавать, просто грамматиком слыть.
Был я, конечно, не так знаменит, как в давние годы
20   Аспр, Теренций Скавр или беритянин Проб;[5]
Но в аквитанской земле, где много достойных ученых,
   С ними я был наравне, не уступая ни в чем.
Тридцать лет прошло, тридцать консулов в Риме сменилось,
   И с городскою моей школой расстаться пришлось.
25 Было повелено мне в золотые явиться палаты
   И молодого учить августа чину словес.
Был я грамматиком здесь, был ритором, этим горжуся,
  И для гордыни моей все основания есть:
Много наставников выше меня бывало на свете,
30   Но ни один не учил выше питомца, чем я.
Пусть учился Алкид у Атланта, Ахилл у Хирона —
  Этот Юпитеру сын, правнук Юпитеру тот —
Все же один — лишь из Фив, а другой — из Фессалии родом,[6]
  Мой же питомец в удел целый наследовал мир.
35 Он меня спутником, он меня квестором сделал, и выше —
  Он мне вверил во власть Ливию, Галлию, Рим.
Он мне латинские фаски[7] вручил и курульное званье —
  В консульстве первым из двух имя стояло мое.[8]
Вот я, Авсоний, каков; не будь же высокомерен,
40   Добрый читатель, приняв эти писанья на суд.
ПАМЯТИ ОТЦА[9]

После господа бога[10] всегда превыше всего почитал я отца, пусть же и здесь последует эпицедий моему отцу. Слово это греческое, и означает оно почесть усопшему, не из тщеславия воздаваемую, а из благочестия. Пусть же читатель прочтет и это стихотворение, будь он сын или будь он отец: не требую, чтобы он хвалил его, но хочу, чтобы он любил его. Ведь и я не хвалу воздаю отцу — она ему не надобна, и не след мне отягощать мертвого для потехи живым. И говорю я только то, что ведомо всем, кто застал его в живых: а говорить о покойнике неправду и замалчивать правду полагаю я одинаково недостойным. Стихи эти были подписаны под его изображением и вошли в мои сочинения. Прочие мои сочинения меня не радуют, но это я люблю перечитывать.

Я — Авсоний. Я был не последним в искусстве леченья:[11]
  Вспомни мои времена — первым меня назовешь.
Двух городов гражданин, я был уроженцем Вазата,
  А в Бурдигале имел кров мой и ларов моих.
5 В двух я советах[12] совет подавал и сенатором звался,
  Не принимая трудов, но принимая почет.
Был не богат и не беден, был бережлив, но не скряга,
  Был постоянен и тверд в нравах, в привычках, в быту.
Мне не давалась латинская речь, но аттической речью[13]
10   Я хорошо владел в самых отборных словах.
Всем, кто меня просил, я готовно оказывал помощь,
  И не для денег лечил,[14] а для людей и богов.
Доброе мнение добрых людей почитал я наградой,
   А для себя самого был я суровым судьей.
15 Видя достойных мужей достойную жизнь и заслуги,
   Я не жалел воздавать каждому должную честь,
Я сторонился суда, избегал и нажив и убытков,
  Не обвинял никого, не помогал обвинять,
Не был завистником, не был стяжателем, не был тщеславцем,
20   И ни божиться, ни лгать я никогда не умел.
Ни заговор, ни тайный союз не имел меня членом,
  Дружба моя ко всем чистой и верной была.
Видел я счастье не в том, чтоб иметь все то, чего хочешь,
  А чтоб того не хотеть, что от судьбы не дано.
25 Не хлопотун, не болтун, я смотрел лишь на то, что открыто,
  Не подымая завес, не припадая к щелям.
Слухов не распускал, мешающих жить человеку;
  Правду, если и знал, то сохранял про себя.
Вспыльчивый гнев, заботная блажь, пустая надежда, —
30   Все, в чем отрада иных, я не вменял ни во что.
Не признавал мятежей, не шел на людные сходки,
  Не полагался ни в чем на благосклонность вельмож.
Не преступал я закон, и ничуть не тщеславился этим,
  Веря, что добрый нрав добрых законов важней.
35 Был я гневлив, но умел подавлять душевные вспышки,
  Сам себя строго казня, если сдержаться не мог.
Сорок пять супружеских лет, не повздорив ни разу,
  Жил я с женой, и у нас четверо было детей.
Первая дочь умерла у груди, а последний скончался,
40  Юный еще по летам, взрослый уже по уму.
Старший, однако, взошел высоко: державнейший август
  Вверил ему под власть Ливию, Галлию, Рим,
Кроток душой, милосерд, спокоен и видом и взором,
  Он пред родителем был сердцем и духом дитя.
45 Сына его и зятя его[15] я в проконсулах видел;
  Верил, и дожил, что он консулом сделался сам.
Стала замужнею дочь, и была велика ее слава
  Как при супруге ее, так и во время вдовства.
Сын ее, зять и внучатный зять (она видела это)
50   Каждый в своем дому были в великой чести.
Сам я, честей не искав, но когда они шли, не чуждаясь,
  Званье префекта носить стал в Иллирийской земле.[16]
Эта щедрота судьбы во мне породила желанье
  С благодареньем богам встретить скорейшую смерть,
55 Чтоб никакая беда роковым не задела укусом
   Этих, счастливую жизнь счастьем закончивших, дней.
Вняли боги мольбе: я мирную принял кончину
   И оставляю живым страсти, надежды и страх.
Сам для своих похорон все сделавший распоряженья,
60   Я, бесскорбный, почил в круге скорбящих друзей.
До девяноста лет служило мне крепкое тело,
  Твердо я шел по земле, посоха в руки не брал.
Вот какова моя жизнь. Читающий, кто бы ты ни был,
  Молви: «Прожил ты так, как бы хотелось и мне».
УСАДЬБА[17]

После многих лет при дворе, осыпанный почестями, достигший консульства, когда воротился сочинитель к родным местам, то, вступая в малую свою усадьбу, оставленную от отца, сложил он шутливым Луцилиевым слогом[18] такие стихи:

Здравствуй, мой маленький дом, дорогое наследие предков,
  С полем, которым владел прадед, и дед, и отец,
В поздних скончавшийся днях, но, увы, для меня слишком рано:
  Ах, я хотел бы вовек в эти права не вступать!
5 Знаю, так всякий отец оставляет наследником сына;
  Только ведь сыну милей в дольщиках быть при отце.
Нынче на мне и забота и труд; а прежде, бывало,
  Труд доставался отцу, а удовольствие — мне.
Маленький дом, и маленький двор, но совсем он не тесен
10   Тем, в ком чувства одни, словно и сердце одно.
Ведь не богатство душе, а душа для богатства — мерило:
  Крез желает всего, а Диоген — ничего;
Рад Аристипп[19] разронять свое золото в долгой дороге,
  А для Мидаса весь мир, вылитый в золоте, мал.
15 Где граница желанию, там и граница именью:
  Меру всех богатств каждый кладет себе сам.
Я опишу мой надел, чтобы ты заглянул в мою душу,
  Чтобы познал меня, а заодно и себя.
Это непросто — познать себя: два дельфийские слова[20]
20   Всем нам читать легко, а исполнять нелегко.
Двести югеров пашни, сто югеров под виноградом,[21]
  И вполовину того — луг, чтоб скотину пасти;
Лес — обширней в два раза, чем луг, виноградник и пашня;
  Столько рабочих рук, сколько хватает в обрез;
25 Рядом родник, и рядом колодец, и чистая речка,
  Чтобы по ней в челноке плавать туда и сюда;
В житницах собран запас, достаточный на год и на два, —
  Там, где этого нет, голод всегда над душой.
Город отсюда не слишком далек, но не слишком и близок:
30   Все могу получить, и не толкаться в толпе.
И коли скука меня соблазнит переменою места —
  Город сменю на село или на город село.
КРУГЛЫЙ ДЕНЬ[22]
1. ПРОБУЖДЕНИЕ
Утра ясный свет проникает в окна,
Бодрая шуршит над гнездом касатка,
Ты же, Парменон,[23] как заснул, доселе
        Спишь беспробудно.
5 Если сони[24] спят напролет всю зиму, —
Это потому, что не сыщут корма:
А тебе, напротив, питье и пища
        Давят желудок.
В завитки ушей не проникнут звуки,
10 Спит в оцепененье обитель духа,
И не потревожит очей сомкнутых
         Зарево утра.
Есть рассказ о том, как Луна[25] когда-то
В череде сменявшихся дня и ночи
15 Продлевала юноше год за годом
          Сон непрерывный.
Встань, лентяй, не жди, чтобы взял я розгу!
«Встань, да не придет[26] вечный сон, откуда
Ты не ждешь!» Воспрянь, Парменон, скорее
20        С мягкого ложа!
Может быть, тебе навевает дрему
Сладкий звук сапфического размера?
Разгони же негу лесбийских песен,
           Ямб острозубый![27]
2. ВСТУПЛЕНИЕ
Эй, мальчик, услужи-ка мне:
Подай льняную тунику,
И башмаки, и прочее,
Готовое для выхода.
5 Я влагой родниковою
Лицо и руки вымою;
А ты открой часовенку,
Как есть, без всякой пышности:
Слова и мысли чистые
10 Довлеют богомольному.
Не надобно ни ладана,
Ни пирога медового:[28]
Огнем, в дерне разложенным,
Пусть тщетно дышит жертвенник;
15 А я молюся господу —
Отцу и Сыну божию
И в купном их величии
Святому Духу общнику.
Уста к мольбе разверзнулись,
20 И дух мой чует в трепете
Господне соприсутствие.
[Но вместно ль трепетать тому,
Кто верит и надеется?][29]
3. МОЛИТВА[30]
  О всемогущий, которого я постигаю лишь сердцем,
Ты, неведомый злым и ведомый благочестивым,
Ты, не имущий конца, ни начала, предвечнейший века,
Бывшего прежде и ждущего впредь, ты, коего образ
5 Ум бессилен обнять, бессильно выразить слово!
Лик твой зреть и веленью внимать достоин единый
Тот, кому дано восседать Отца одесную,
Тот, кто сам есть творец и причина творимого мира,
Тот, кто Слово господне, и Слово-господь, и предбытен
10 Миру, возникшему через него, порожденный в такое
Время, когда еще не было времени, явленный свету
Раньше, чем свет заревой в небесах воссиял от светила,
Тот, без кого не вершится ничто,[31] чрез кого — все на свете,
Тот, чей престол в небесах, под чьею стопой распростерты
15 Суша, и море, и мрак необорно зияющей ночи,
Тот, кто в покой несет непокой, движенье в недвижность,
Кто нерожденным рожден был отцом, кто от ложной гордыни
Грешного племени — все воззвал в свое царство народы,
Славу принять предпочтя от привоя, что лучше подвоя;[32]
20 Тот, кого лицезреть дано было праотцам нашим,
А по нему лицезреть и Отца;[33] кто скверну людскую
Взял на себя, претерпев посмеянье мучительной казни,
Чтобы открыть для людей восхождение к истинной жизни,
Чтобы на этом пути вознести не единую душу,
25 Но и телесно взойти в небесные сени, покинув
Тайну гробницы пустой под праздною насыпью праха.
   Вышнего Сын Отца, несущий спасение смертным,
Ты, кому силу благую свою уделил породивший,
Щедрый в дарах, свободно даря, не скрывая дарений, —
30 Дай моим мольбам воспарить до отчего слуха!
   Отче, воздвигни мой дух против всякого грешного дела,
И отврати от меня отравную пагубу змия.
Пусть он в древние дни обольщеньем праматери Евы
Ввел и Адама в соблазн, — но мы, их позднее семя,
30 Мы, о которых гласит нелгущее слово пророков,
Да избежим сетей, смертоносным раскинутых гадом!
    Путь для меня уготовь, ведущий в горние выси
Душу, стряхнувшую тело, как цепь, — туда, где над миром
Млечная вьется тропа над ветреной лунною тучкой,
40 Путь, по которому встарь мужи восходили святые
И возносился в эфир Илия в неземной колеснице,
А до него — Енох, как и он, не расставшийся с плотью.[34]
   Отче, дай обрести мне сияние вечного света,
Столь вожделенного мной, что бездушным камням не молюсь я,
45 А на единый взираю алтарь, и к нему притекаю,
Чистую жизнь принося, и тебя исповедую токмо,
Господа бога Отца, и единого Сына, и Духа,
Неразделимого с ними, над зыбью витавшего водной.
   Отче, прощеньем твоим облегчи мне страдавшее сердце,
50 Ибо тебя не телами скотов, не льющейся кровью
И не гаданием тайн над утробами жертв я взыскую,
Ибо, влекомый грехом, я бегу злодеяния, ибо
(Пусть безнадежно) хочу пред тобою быть правым и чистым.
Душу принять удостой исповедную, ибо гнушаюсь
Плоти: ибо молчу, но каюсь; ибо глубокий
Страх цепенит мои чувства, предведая ждущей геенны
Муку, и раненый дух томится от собственных манов.[35]
    Отче, молю: да будет сие по моим упованьям!
Страх да минует меня, и алчность меня да минует,
60 Будь мне довольно того, что довольно; постыдных хотений
Да устыжусь; да не причиню того, чего сам бы
Не пожелал претерпеть. Да не буду запятнан виною,
Ни подозреньем в вине: поистине, разницы мало —
Быть виновным и слыть виновным. Руке да не дастся
65 Зло творить, а дастся творить лишь мирное благо.
Скромен да буду в еде и питье и одежде; любезен
Добрым друзьям; да не посрамлю и отцовского званья.
Пусть досадная боль ни души не коснется, ни тела:
Каждый член при своем да будет присущем уделе,
70 Чтоб никаким не пришлось калеке томиться увечьем.
Мирно хочу, безопасно хочу, не тревожась желаньем,
Жить я хочу. Когда же придут последние сроки —
Смерть для меня да не будет страшна и не будет утешна.[36]
Милостию твоей избыв потаенные страсти,
75 Стану превыше явных страстей, в единой отраде
Ждать твоего суда. А ежели час сей замедлит
И роковой отсрочится день, — молю я, да минет
Змий-искуситель меня, чьи пагубны сердцу соблазны.
   Эти моленья души, трепещущей грешным сознаньем,
80 Пред вековечным Отцом повергни, внемлющий Сыне,
Наш спаситель, бог, господь, мысль, слава и слово,
Сущий, рожденный от сущего, свет, рожденный от света,
Вечный с вечным Отцом, царящий в веки и веки,
Тот, кому славу поют созвучные струны Давида
85 И потрясенный эфир всегласно ответствует: «Амен».
4. ВЫХОД
Довольно богу молено, —
Хоть мы и знаем, грешные,
Сколь слабы все моления.
Дай, мальчик, платье к выходу:
5 Я обойду друзей своих
С приветом и прощанием.
Четвертый час[37] уж на небе,
И к полдню время клонится:
Пора заняться с Сосием.[38]
5. ПРИГЛАШЕНИЯ К ОБЕДУ
Да, время звать друзей на угощение,
Чтобы они не опоздали к полднику.
Ты, мальчик, обеги дома их ближние
(Какие — знаешь сам) и тотчас будь назад:
5 Я пятерых приветил приглашеньями,
Да сам шестой, а больше и не надобно:
Чрезмерная застолица расколется.
Ушел? Ну, что ж, теперь займемся Сосием.
6. РАСПОРЯЖЕНИЯ ПОВАРУ
Сосий! скоро за стол. На гребне четвертого часа
   Солнце горит; на часах к пятому тянется тень.
Как? хорошо ль подошла, по вкусу ль приправилась пища?
   Здесь ошибиться легко: все хорошенько проверь.
5 Сам покрути и встряхни в ладонях горшок раскаленный,
   Сам в горячую глубь пальцем проворным залезь
И оближи потом языком своим гибким и влажным…
………………………………
………………………………
7. К РАБУ СКОРОПИСЦУ
Эй, мальчик, поспеши сюда,
Искусный в быстрых записях,
Раскрой дощечки парные,
Где речи изобильные,
5 В немногих знаках стиснуты,
Единым словом выглядят.
Возьму я свитки толстые,
И, словно град над нивою,
Слова мои посыплются.
10 Твой слух надежен опытный,
Твои страницы сглажены,
Рука скупа в движениях
По восковой поверхности.
Вот речь моя сплетается
15 В пространные периоды,
А ты, лишь слово вымолвлю,
Тотчас его на воск берешь.
О, если б мог я мыслями
Настолько быть проворнее,
20 Насколько бег руки твоей
Мою опережает речь!
Кто выдал тайну помысла?
Раскрыл тебе заранее,
О чем хотел поведать я?
25 Что выкрала из недр души
Твоя рука летучая?
И как до слуха умного
Дошли слова, которых мой
Язык еще не высказал?
30 Наука здесь беспомощна,
И до сих пор ничья рука
Так не была стремительна:
От бога и природы в дар
Ты получил умение
35 Моими мыслить мыслями,
Моею волить волею.
8. СНЫ
  [В наши спокойные сны врываются страшные чуда,
Коим дивимся мы так, как если в высоком эфире
Тучи, встречаясь в пути, сочетаются в разные виды][39]
Четвероногих и птиц и сливают в едином обличье
Чудищ земных и морских, пока очищающий ветер
Не разметет облака, растворив их в прозрачных просторах.
То мне тяжбы и суд, то зрелища в полном театре
5 Видятся; с конным полком крошу я разбойничью шайку;
Или когтями лицо терзают мне дикие звери;
Иль под мечом гладиатора бьюсь я в крови на арене;
Шествую пеший по бурным морям; миную проливы,
Прыгнув; и по небу мчат меня обретенные крылья.
10 Больше того: несказанных утех нечистую сладость
Ночью мы познаем, о трагических грезя соитьях.[40]
Нет избавленья от них, пока череду сновидений
Стыд не рассеет, прорвав забытье, и от мороков мерзких
Вновь очнется душа; опомнившись, шарят по ложу
15 Руки, чуждаясь греха; отступает позорная скверна
От изголовья, и сон летит, унося преступленья.
Вот я плещу в триумфальной толпе; а вот, безоружный,
За колесницей влачусь в цепях меж пленных аланов;
Храмы богов, святые врата, золотые чертоги
20 Передо мною встают; возлегаю на пурпур тирийский
И через миг клонюсь на скамью в закопченной харчевне.
   Ведомо нам: небесный певец[41] назначил обитель
Праздным призракам тщетных снов под зеленью вяза,
Двое определив им ворот: из-под кости слоновой
25 Вечно в ветер, клубясь, летят обманные лики,
А из других, роговых, исходят видения правды.
Если бы нам выбирать во сне между ложью и ложью,
Верно уж, мнимая радость милей, чем мнимые страхи.
Тут и обман не в обман: пусть даже развеется грозный
30 Призрак, все-таки нам и напрасный томителен трепет.
Я откажусь от утех, а меня пусть не тронут испуги!
Впрочем, иные и в горестных снах читают отраду,
А в утешительных — горе, толкуя судьбу наизнанку.
   Прочь, неспокойные сны! Улетайте к покатостям неба,
35 Где грозовые ветра разгоняют бродячие тучи,
Вейтесь на лунной оси! Зачем вы крадетесь к порогу
Тесной спальни моей, под полог скромного ложа?
Прочь! оставьте меня проводить бестревожные ночи
Вплоть до звезды, что в рассветных лучах возвращается к людям.
40 Если за то не смутят никакие меня привиденья
И безмятежный сон обоймет меня мягким дыханьем, —
Эту зеленую рощу, мое осенившую поле,
Вам я готов посвятить для ваших полуночных бдений.

О родных

Перевод М. Гаспарова

ПРЕДИСЛОВИЕ[42]

Я знаю, стихи мои таковы, что читать их скучно; поделом! разве что иногда любопытен бывает их предмет или привлекательно заглавие, так что занимательность позволяет преодолеть и всю их неуклюжесть. Но в этой книжке ни предмет не забавен, ни заглавие не приманчиво: это скорбный обряд, в котором с любовною печалью поминаю я милых мне усопших. Писана она о родных, и заглавие ей — «Паренталии»: так называется поминальный день, в давние времена назначенный Нумою для приношений умершим родичам, ибо священнейший долг тех, кто жив, есть любовное воспоминание о тех, кого нет.

ВСТУПЛЕНИЕ
Милых моих имена, погребенных по должному чину,
  Я уж оплакал в слезах — ныне оплачу в стихах.
Словно нагие они, пока не украшены словом,
  А погребальная речь — лишь погребению честь.
5 Нения![43] в день похорон ты берешь на себя все заботы,
  Не позабудь же теперь долг перед теми, кто мертв,
Долг ежегодный, теням воздаваемый волею Нумы —
  Тем, кто по крови родной, тем, кто недавно почил,
Все, что лежат под землей, и все, что землей не укрыты,
10   Рады, когда над землей их прозвучат имена:
Рад погребенный, когда его душу окликнут над прахом, —
  В этом порукою нам буквы могильных камней;
А обездоленный, тот, чей прах не покоится в урне,
  Трижды тебя услыхав, сможет спокойно уснуть.
15 Добрый читатель, со мною моих поминающий ближних,
  Эти читая стихи, — пусть тебе боги пошлют
Ненарушимо пройти до конца весь путь твоей жизни
  И ни над кем не рыдать раньше урочной поры.
1. ЮЛИЙ АВСОНИЙ, МОЙ ОТЕЦ
Первым в этом ряду тебя, отец мой Авсоний,
  Повелевает назвать строй и сыновний мой долг.
Боги пеклись о тебе: олимпийское четырехлетье
  Ты отмечал на веку дважды одиннадцать раз.[44]
5 Все, что отец мой желал, по его сбывалось желанью,
  Все, чего он хотел, делалось так, как хотел:
Не оттого, что судьба сверх меры была благосклонна,
  А оттого, что умел скромен в желаниях быть.
Был он семи мудрецам подобен не только годами:
10   Он по учению их всю образовывал жизнь,
К честному делу стремился душой, а не к красному слову,
  Хоть и в речах он умел высказать знанье и дар.
Было ему дано исцелять людские недуги,
  Жизнь больным продлевать, смертный оттягивать срок, —
15 Вот почему и по смерти своей в таком он почете,
  Что над могилой его нынешний век начертал:
«Как никого не имел пред собою Авсоний примером,
  Так никого не нашлось, кто бы ему подражал».
2. ЭМИЛИЯ ЭОНИЯ, МОЯ МАТЬ
Следуй ты, моя мать, в которой смешались две крови:
   Эдуем был твой отец и тарбеллиянкой мать.
Все совместились в тебе добродетели честной супруги —
   И незапятнанный стыд, и трудолюбие рук,
5 И воспитанье детей, и верность законному браку;[45]
   Твердость твоя легка, строгость была весела.
Ныне на веки веков в объятиях мужниной тени
   Смертное ложе лелей так же, как ложе любви.
3. ЭМИЛИЙ МАГН АРБОРИЙ, БРАТ МОЕЙ МАТЕРИ
Первыми мать и отец по сыновнему названы долгу;
  Но неужели тебя третьим, Арборий, почту?
Нет! если было грешно назвать до отца тебя первым,
  То и грешно не назвать первым хоть после отца.
5 Быть по сему: я поставлю тебя на ближайшее место,
  После отца моего лучший из ближних моих!
Ты моей матери брат, ты отцу задушевный товарищ,
  А для меня ты один — то же, что мать и отец,
Ибо меня ты учил от младенческих лет и до взрослых
10   Знанью, в котором для нас польза, отрада, краса.
Первым тебя назвала в Палладином деле Толоза,
  Первым признан ты был в целом Нарбонском краю;
Здесь ты украсил суды красноречьем латинского слога
  И за Гарумной-рекой и за Пиренским хребтом;[46]
15 Слава отсюда твоя разлетелась по целой Европе,
  Константинополь процвел, вверив словесность тебе.
Крепкий памятью, быстрый умом, говорливый, ученый,
  Ты для красивых речей тысячи способов знал.
А обо мне ты сказал, узнав мою ревность к ученью:
20   «Кроме тебя, ничего в жизни не надобно мне».
Ты мне предрек, что я гордостью буду твоею и предков, —
  Эти твои слова стали моею судьбой.
Ныне, Арборий, обитель твоя — в Элисейских пределах;[47]
  Пусть долетит туда песнь, как возлиянье мое.
4. ЦЕЦИЛИЙ АРГИЦИЙ АРБОРИЙ, ОТЕЦ МОЕЙ МАТЕРИ
Не уставай, моя книжка, в служенье семейному долгу:
  Дед мой по матери, твой нынче приходит черед!
Корни, Арборий, твои в стариннейшей эдуйской знати,
  Были с тобою в родстве лучшие роды в краю —
5 Там, где Лугдун стоит, где эдуи правят землею,
  Где под альпийским хребтом область Виенны лежит.
Но сокрушил завистливый рок и богатство и знатность,
  И на тебя с отцом тяжесть опалы легла
В годы, когда Викторин над Галлией был властелином,
10   А Викторину вослед — Тетрики, сын и отец.[48]
Ты бежал в те места, где Атурр прорывается к морю
  И у тарбелльских песков злобно кипит океан,
Здесь ты ушел от судьбы, уже свой клинок заносившей,
  Здесь ты с Эмилией жизнь, с бедной невестой связал,
15 Время шло, многий труд собирал немногие деньги:
  Хоть и не стал ты богат, все же полегче жилось.
Ты ведь недаром умел, хотя и скрывал это знанье,[49]
  Путь светил расчислять, в звездах читая судьбу,
Ты и мою тогда разгадал предстоящую участь
20   И, записав ее, скрыл, к складню печать приложив.
Ты ее в тайне держал, но нашлась на заботу забота:
  Что осторожный скрывал дед, то разведала мать.
Девять десятков лет уже ты прожил на свете,
  Но не ушел от стрел неодолимой судьбы:
25 Ранила в сердце тебя смерть тридцатилетнего сына;
  Ты, сокрушаясь о нем, выплакал очи свои.
Только и было тебе (ты сказал) утешением дальним,
  Что у меня на роду писан высокий удел.
Ныне, в мире ином сопричисленный к избранным сонмам,
30   Верно, ты знаешь и сам все, что сбылось надо мной,
Верно, ты слышишь и сам: это квестор, наместник и консул
  Чтит твою память своим благоговейным стихом.
5. ЭМИЛИЯ КОРИНФИЯ МАВРА, МАТЬ МОЕЙ МАТЕРИ
Ныне о бабке моей поведает преданность внука,
  Имя Эмилия ей, муж — вышеназванный дед.
Смуглою кожа была у нее, и за это меж сверстниц
  В шутку тебе довелось прозвище «Мавры» носить.[50]
5 Сердце, однако, ее чистотою цвело лебединой,
  Было белее оно, чем неистоптанный снег.
Без снисхожденья она о постыдных судила утехах,
  В строгой душе затаив нравственный некий отвес.
От колыбели меня, с материнского самого лона
10   Ласково ты приняла в твердые руки свои.
Если молитва моя благочестна, о мирные тени, —
  Будь этот прах никогда не потревожен никем!
6. ЭМИЛИЯ ГИЛАРИЯ, СЕСТРА МОЕЙ МАТЕРИ, ДЕВИЦА[51]
По степеням родства за бабушкой следует тетка,
  Мне же тетка была словно родимая мать.
Имя Эмилия ей, а прозвище было «Гиларий»[52]
  Так она нравом легка и по-мальчишьи резва,
5 Так непритворно она походила лицом на эфеба
  И, как мужчина, могла хвори больных врачевать.
Женщиной зваться и быть ты всегда почитала досадой:
  Ты предпочла свою жизнь вечной девицей прожить.
Семьдесят лет без семи продолжалось заветное девство —
10   Вместе с жизнью ему смерть положила конец.
Вот ты какою была; и за эти советы и ласку
  Я, как матери сын, шлю замогильный свой дар.
7. КЛЕМЕНТ КОНТЕМПТ И ЮЛИЙ КАЛЛИППИОН, БРАТЬЯ МОЕГО ОТЦА
Дяди мои по отцу, и о вас я напомню стихами!
  Первым ты, о Контемпт, умер в заморском краю.[53]
Много стяжал ты добра, нажитого в превратностях жизни,
  Но никому не успел вверить его из родных,
5 Ибо негаданно смерть подошла в цветущие годы,
  И о кончине твоей братья не знали твои.
Юлий, наоборот, до старости дожил глубокой,
  Много на долгом веку тяжких изведав утрат:
Добрый он был человек, хлебосольный гостеприимец,
10   Мало оставил добра и завещал его мне.
С любящей оба душой, в суровости вашей и в шутке
  Схожи вы были лицом, только не схожи судьбой.
В разных местах и в разной чести вы покоитесь ныне,
  Но для обоих один шлю я прощальный привет.
8. АТТУСИЙ ЛУКАН ТАЛИСИЙ, ОТЕЦ МОЕЙ ЖЕНЫ
Кто пожелает воспеть сенат и вельмож Бурдигалы
  И в родословные их вникнуть до самых корней,
Тот тебя и твоих, о Талисий Лукан, не минует,
  Ибо достоин ты был пращуров старых времен.
5 Ясный челом, благородный душой, величавый осанкой
  И величавый вдвойне даром словесным своим,
Жизнь ты свою проводил в охотах и сельских заботах
  И свысока смотрел на городские дела:
Первым ты быть не хотел, а меж первыми слыл неизменно,
10   Хоть добровольно ушел в уединенную жизнь.
Ты пожелал меня зятем назвать в мои юные годы,
  Но не успел увидать, как пожеланье сбылось.
Да, божества и судьба благосклонны к достойным заслугам,
  И выполнимы для них чаянья добрых мужей.
15 Верю: ты сам в гробнице своей, дорогой для потомков,
  Знаешь, как свято я чтил этот завещанный брак.
9. АТТУСИЯ ЛУКАНА САБИНА, МОЯ ЖЕНА
Дороги были мне все, о ком эти скорбные песни,
  Но уносила их смерть, дав им прожить до конца;
Ныне же мне предстоит о ране, о горе, о муке
  Молвить — о том, что унес рок молодую жену.
5 Дочь сенатской семьи, знатнейших преемница предков,
  Ярче сияла она нравом, чем знатной родней.
Рано пришлось мне оплакать тебя — мы молоды были;
  Шесть шестилетий с тех пор плачу, вдовец, по тебе.
Старость пришла, но не в силах она затуманить страданье:
10   Скорбь моя вечно свежа, словно явилась вчера.
Часто время приносит больным облегчение в муках —
  А у меня моя боль глубже и глубже болит,
Ибо все более я одинок и все более мрачен,
  Рву на себе седину и проклинаю вдовство.
15 Дом мой безмолвен и нем, и ложе мое не согрето,
  Не с кем мне разделить радость мою и печаль.
Чью-нибудь добрую видеть жену мне больно, и больно
  Видеть дурную: гляжу и вспоминаю тебя,
И тяжело, что дурная жена на тебя не похожа,
20   И тяжело, что с тобой добрая схожа жена.
Это не грусть о ненужном добре, о бесцельной забаве —
  Это грустит молодой муж о жене молодой.
И весела, и скромна, и лицом хороша, и семейством,
  Ты мне и счастье дала, и неизбывную боль.
25 Двадцать восемь прожив декабрей, ты покинула ближних,
  Сына оставив и дочь в память о нашей любви.
Оба живы они и здоровы, и дом их обилен, —
  Это печется о них бог по молитвам твоим.
Пусть они долго живут и пусть за костром погребальным
30   О благоденствии их тень моя скажет твоей.
10. АВСОНИЙ, МОЙ СЫН, УМЕРШИЙ ВО МЛАДЕНЧЕСТВЕ
Я не оставлю тебя в моих неоплаканным пенях,
  Первенец, имя отца несший в недолгую жизнь, —
Ты, чью оплакали мы кончину в то самое время,
  Как лепетанье твое стало слагаться в слова.
5 Прадед принял тебя на лоно в совместной гробнице,
  Чтобы тебе не страдать под позабытым холмом.
11. ПАСТОР, СЫН ГЕСПЕРИЯ, МОЙ ВНУК
Ты, мой маленький внук, немалой откликнулся болью
  В дедовском сердце, уже многую вынесшем боль.
Пастором звали тебя, надежда моя и отрада,
  Третий Гесперию сын, третий Авсонию внук.
5 Имя нечаянным было твое: когда ты родился,
  Пел свою вдалеке песню пастуший рожок.
Поздно поняли мы: означало оно, что недолго
  Будешь ты жить на земле, как дуновенье в рожке.
Умер ты оттого, что ушибла тебя черепица,
10   От неумелой руки с крыши упавшая вниз.
Кровельщик был наверху, но не кровельщик был виноватым:
  Это была рука неумолимой судьбы.
Ах, сколько добрых надежд пресекла твоя гибель, мой Пастор!
  Словно меня самого этот сразил черепок.
15 Лучше бы ты надо мной, а не я над тобой сокрушался
  И со слезами в очах старческий прах хоронил.
12. ЮЛИЯ ДРИАДИЯ, МОЯ СЕСТРА
Есть добродетелей круг, желанных для женщины честной;
  Все до единой они жили в душе у сестры.
Мало того: и мужам благородным присущую доблесть
  В сердце вместила она, сильному полу в упрек.
5 Прялкой питала она свою жизнь и честное имя,
  Добрым был ее нрав и образцом для других;
Две она знала заботы, что были ей жизни дороже:
  К богу стремиться умом, брата безмерно любить.
В юности мужа лишась, душою она не увяла,
10   Строгостью жизни своей старых превысив матрон:
Шесть десятков лет проживши светло и приветно,
  В том же скончалась дому, где появилась на свет.
13. АВИТИАН, МОЙ БРАТ
Авитиана, Муза, возлелей, моя,
  В плачевном песнопении.
Моложе он меня, но одареннее
  Впивал искусство отчее.
5 Однако наслаждаться светом юности
  За отроческим возрастом
Ему Атропа[54] воспретила грозная
  На горе всем товарищам.
Ах, сколько ожиданий славы будущей
10   С тобою похоронено,
Мой брат, мне сродный плотию и кровию,
  Кого любил, как сына, я!
14. ВАЛЕРИЙ ЛАТИН ЕВРОМИЙ, МУЖ МОЕЙ ДОЧЕРИ
Славного рода краса, тягчайшая сердцу утрата,
  В сонме юных мужей избранный мною в зятья,
Ты, Евромий, угас предо мною в цветущие годы —
  У материнской груди сын твой не помнит отца!
5 Отпрыск знатной семьи, ты встал и дальше и выше
  Предков, от коих ведешь происхожденье свое, —
Светел лицом, дарованьями добр, красноречьем обилен,
  В каждом деле силен, верный товарищ во всем,
Ты и префектом[55] себя показал, и наместником края,
10   Где иллирийцы живут, и опекая казну.
Рок тебе жизнь сократил, но славы тебе не убавил:
  Дух твой — зрел и высок, смерть твоя — горе для всех.
15. ПОМПОНИЙ МАКСИМ, МУЖ МОЕЙ СЕСТРЫ
Ты мне по крови не брат, но близок не менее брата,
  Максим, и я о тебе в песне надгробной пою.
Муж моей сестры, недолгим ты спутником был ей:
  В самом расцвете лет ты ее сделал вдовой.
5 Этот коснулся удар не только семейства и дома —
  Больно почуял его и бурдигальский сенат:
Был при тебе он силен, болезнью твоей обессилен,
  После же смерти твоей всем завладел Валентин.[56]
Ах, зачем увела тебя смерть, достойнейший Максим,
10   Сына и внуков не дав в юном увидеть цвету?
Нет! если только дано провидеть грядущее теням,
  Предвосхищая судьбу, — радость твоя при тебе!
Больше того: ты вдвойне и втройне наслаждаешься ею —
  Дольше предчувствие в нас, чем совершения миг.
16. ВЕРИЯ ЛИЦЕРИЯ, ЖЕНА МОЕГО ПЛЕМЯННИКА АРБОРИЯ
Верия, ты мне — сноха, но ты мне — как дочь дорогая,
  И о тебе я сложу эту прощальную песнь.
Честность твоя, прямота, красота, достославная верность,
  Нравы примерной жены, руки, прядущие шерсть, —
5 Чтобы воздать им хвалу, твой прадед Евсевий с женою
  Были должны бы подать голос из мира теней.
Нет его, старца, в живых; но все, что сказать бы хотел он,
  Он из-за гроба моим препоручает словам.
Слушай, племянница, плач, которым тебя провожает
10   Тот, чей племянник, твой муж, ныне остался вдовцом!
Мало Арборию ты по себе оставляешь отрады:
  Даже смотреть на детей больно отцу без тебя.
А чтобы ваша любовь и по смерти жила, он поставил
  Рядом твой саркофаг с опочивальней твоей:
15 Там, где свадьба была, теперь погребальное место,
  Чтоб оставалась женой, а не покойницей ты.
17. ПОМПОНИЙ МАКСИМ ГЕРКУЛАН, МОЙ ПЛЕМЯННИК
Пускай же и над тобою
Прозвучит печальная песня,
Племянник, сестрой рожденный,
Чьи зрелые дарованья
5 Немало стяжали славы.
Но здесь похвале не место,
А только воспоминанью.
Моя и Дриадии гордость!
В твои цветущие годы
10 Ты сражен завистливым роком,
Не давшим развиться плоду
Ума, и слуха, и слова, —
А был ты и добр и сметлив,
Проворен, хорош собою,
15 Быстр словом и звучен слогом.
Так прими, по завету предков,
Приношенье плачевных жалоб,
С которым к твоей могиле
Приходит твой скорбный родич.
18. ФЛАВИЙ САНКТ, МУЖ ПУДЕНТИЛЛЫ, СЕСТРЫ МОЕЙ ЖЕНЫ
Если ты любишь веселье и смех, а печали не любишь,
  Если не хочешь внушать или испытывать страх,
Если не строишь засад и не гонишь погонь за врагами,
  А по добру, по уму честно и кротко живешь, —
5 То приходи, чтобы мирную тень безмятежного Санкта
  Ласковым словом почтить с благожелательных губ.
Долгую службу он нес, ни в какой не замешанный смуте,
  И рутупийский при нем цвел и блаженствовал край.[57]
Восемь десятков лет он прожил, спокойно старея,
10   И ни в едином году не было черного дня.
Так помолись же о том, чтобы Санкту, блаженному в жизни,
  Точно такой же удел выпал и в мире теней.
19. НАМИЯ ПУДЕНТИЛЛА, СЕСТРА МОЕЙ ЖЕНЫ
И Пудентилле скажи прощальное мирное слово
  Всяк, кто умеет ценить доброе имя и честь.
Знатность, хозяйственность, толк, красота, веселость и скромность —
  Все сочетала она, будучи Санкту женой.
5 Чистой жизни завет соблюдала она непорочно,
  Дом держала в руках, мужу давая досуг,
И не бросала в укор ни резкого слова, ни взгляда,
  Что предоставил жене с домом справляться одной.
Даже и смерть повстречав молодой, была она рада,
10   Что остаются в живых сын и возлюбленный муж.
Кровью она и душой сестра моей милой Сабине,
  А потому я и сам звал ее просто сестрой.
Вот и теперь, обращаясь умом к успокоенной тени,
  Я Пудентиллу хочу любящим словом почтить.
20. ЛУКАН ТАЛИСИЙ, СЫН ИХ
Не оставайся и ты забытым в моем поминанье,
  Юный Талисий, на чью славу надеялась мать.
Смерть подсекла тебя в ранние годы цветущего века,
  Хоть и успел завести ты и жену и детей.
5 Это судьба торопила тебя, чтоб отец твой при внуках
  Меньше скорбел, что угас рано скончавшийся сын.
21. АТТУСИЯ ЛУКАНА ТАЛИСИЯ, СЕСТРА МОЕЙ ЖЕНЫ, И МИНУЦИЙ РЕГУЛ, ЕЕ МУЖ
Мало был я знаком с тобою, Аттусия, в жизни,
  Вовсе я не был знаком с добрым супругом твоим,
Но ведь недаром была ты родною сестрою Сабине,
  И не напрасное нас, Регул, связало свойство.
А оттого моему имена ваши дороги сердцу:
  Пусть же они прозвучат в этих печальных стихах!
Знаю, что ваши могилы — в далеких сантонских пределах,
  Но и до них долетит эта надгробная песнь.
22. СЕВЕР ЦЕНЗОР ЮЛИАН, СВЕКОР МОЕЙ ДОЧЕРИ
Древних Кальпурниев род, не гордись своим прозвищем «Дельный»,
  Право же, вам не одним имя такое к лицу!
Вечный цензор Катон, и ты, Аристид Справедливый,
  Вам не одним суждено ваши прозванья носить![58]
5 Все, кто мудр, справедлив, кто честен, надежен и верен,
  Рады вместе с собой, Цензор, назвать и тебя.
Был ты и кроток и строг, справедливость смягчал милосердьем,
  В самых суровых делах меру умел соблюсти.
Ты меня даже не знал, в нас общей не было крови,
10   Но пожелал ты связать узами наши дома.
Может быть, ты посмотрел на портрет и тебе показалось,
  Что увидал ты во мне нрав, походивший на твой;
Может быть, просто само колесо повернулось Фортуны,
  И поворот судьбы с добрым желаньем совпал;
15 Как бы то ни было, знай, и будь тебе это отрадой:
  Все, чего ты желал, волею божьей сбылось.
23. ПАВЛИН И ДРИАДИЯ, ДЕТИ ПАВЛИНА И МЕГЕНТИРЫ, МОЕЙ ПЛЕМЯННИЦЫ
Был ты, Павлин, наречен по отцу и носил его имя;
  Больше того, и лицом был ты похож на отца;
Переставала рыдать твоя мать о потерянном муже,
  Видя в чертах у тебя милые сердцу черты,
5 Видя во нраве твоем отраженье отцовского нрава,
  А в добавление к тому — и красноречия дар.
Но унесла тебя смерть в молодые веселые годы,
  И незажившая боль матери стала двойной,
Ибо еще до тебя твою мы сестру схоронили, —
10   Юную, в брачной красе, срезал Дриадию рок.
Горько мы плакали, плакал и я, твоей матери дядя,
  Вас любивший, как дед собственных любит внучат.
Смерть настигла сестру в материнских объятьях и отчих —
  Ты же скончался вдали, в чуждой испанской земле.[59]
15 Ранним нежным цветком увял ты, едва распустившись,
  Не окаймив и пушком ярких мальчишеских щек.
Четверо было детей, Мегентирою в муках рожденных;
  Вот уже двое лежат под гробовою плитой.
Полно, покойный Павлин! пусть равною будет дележка —
20   Двух, что остались в живых, не отнимай у живой.
24. ПАВЛИН, МУЖ МОЕЙ ПЛЕМЯННИЦЫ
Все, кто ценит в других ровный нрав и веселую душу,
  Сердце, в котором живет верная к ближним любовь, —
Пусть со мною придет почтить Павлинову память
  И оросить его прах проливнем дружеских слез.
5 Ты мне ровесник, Павлин, ты дочь сестры моей милой
  Замуж взял за себя, ты мне едва ли не зять.
Из Аквитании род твоей матери, а из вазатов —
  Род твоего отца, властный в делах городских.
Сам ты при галльском префекте служил начальником свитков,
10   После расчеты сводил в щедрой Ливийской земле,
И за такие заслуги тебе Тарракон иберийский
  Сам над собой предложил, как сонаместнику, власть.[60]
Ты свекровь почитал, как мать, — тебя ли мне зятем
  Звать, когда для меня был ты как истинный сын?
15 Верный друг, ты меж верных друзей всю жизнь свою прожил,
  И восемнадцать раз четырехлетья справлял.
25. ЭМИЛИЯ ДРИАДИЯ, СЕСТРА МОЕЙ МАТЕРИ
Ныне тебя, мою тетку Дриадию,
       Слезно звучащей строкой
Я, сын сестры твоей, чтивший, как мать, тебя,
       Благоговейно пою.
5 В спальне тебя, среди свадебных светочей
       Злая похитила смерть,
Брачное ложе сменив тебе выносом
       На погребальный костер.
Тетка училась на мне, на племяннике,
10     Доброю матерью быть, —
Тетку племянник печально и родственно
       Днесь поминает, как сын.
26. ЮЛИЯ КАТАФРОНИЯ, СЕСТРА МОЕГО ОТЦА
И Катафронию, тетку мою, погребальным стенаньем,
        Верная Муза, оплачь:
Всю свою долгую жизнь соблюдая безбрачное девство,
        Скромно она прожила,
5 И хоть была небогата, но тратила все, что имела,
        Словно бы мать, на меня.
И, поминая тебя, словно мать, говорю я печально:
        «Счастлива будь — и прости!»
27. ЮЛИЯ ВЕНЕРИЯ, ДРУГАЯ СЕСТРА МОЕГО ОТЦА
И тетка Венерия
Скончалась безвременно;
Ее поминаю я
Короткими строками.
5 Дай, боже, загробное
Ей отдохновение
И легкое странствие
В обитель безмолвия.
28. ЮЛИЯ ИДАЛИЯ, ДОЧЬ ЕЕ
Крошка Идалия,[61] имя твое
Было прозваньем богини любви
И обещало тебе красоту;
Дочь моей тетки, была для меня
5 Ты не двоюродной — просто сестрой;
Пусть же моя похоронная песнь
С братской любовью звучит о тебе.
29. ЭМИЛИЯ МЕЛАНИЯ, МОЯ СЕСТРА
Мы не успели друг друга узнать, дорогая сестрица, —
  Но и тебе я сложил эту, Эмилия, песнь.
Нас во младенчестве мать качала в одной колыбели —
  Старше меня ты была разве что годом одним.
5 Но оборвал твою жизнь завистливый нож Лахесиды
  И торопливо послал к теням печальную тень.
Что ж, прости! верно, там тобою привечены наши
  Рано ушедшая мать, поздно ушедший отец.
30. ПОМПОНИЯ УРБИКА, ЖЕНА ЮЛИАНА ЦЕНЗОРА, МАТЬ МОЕГО ЗЯТЯ
Знатность рода тебе завещала старинные нравы,
  Урбика, мужем тебе доблестный был Юлиан,
И добродетель твоя была не только врожденной:
  Ей научили тебя мать, и отец, и супруг,
5 И Танаквиль, и та Феано, что была с Пифагором,[62]
  Высший же твой образец в муже скончался твоем.
Если бы с ним ты могла поменяться своею судьбою, —
  Волей твоей и сейчас был бы в живых Юлиан.
Но, схоронивши его, ты не долго страдала, вдовея:
10   Вскоре ты следом за ним, радуясь смерти, ушла.
Скорбную дань ежегодно несут тебе дети, а с ними —
  Я, Авсоний, с тобой связанный нашим свойством.

О преподавателях Бурдигалы

ВСТУПЛЕНИЕ

Перевод М. Грабарь-Пассек *

Ныне я вас помяну: нас с вами не кровь породнила,
  Нет, — но людская молва, к родине милой любовь,
Наше в науках усердье, забота о наших питомцах
  Нас породнили, — но смерть славных мужей унесла.
5 Может быть, годы пройдут — моему подражая примеру,
  Кто-нибудь, нас вспомянув, все наши тени почтит.
1. ТИБЕРИЙ ВИКТОР МИНЕРВИЙ, ОРАТОР

Перевод Ю. Шульца

Цвет Бурдигалы, Минервий, я первым тебя вспоминаю,
  Квинтилиан ты второй в риторской тоге своей.
Прежде наставником ты побывал в городах знаменитых, —
  В Константинополе был, в Риме,[63] а после у нас.
5 Хоть и не может наш город с величьем двух первых поспорить,
  Но предпочтеннее их званием родины он.
Фабия пусть Калагур[64] своим называет питомцем:
  Вовсе не ниже его быть Бурдигала должна.
Тысячу юных дала ее кафедра форуму, вдвое
10   Больше — сенату и тем, в тоге кто с красной каймой.
Также — меня; но поскольку претексты везде, — я умолкну,[65]
  Буду тебя воспевать ради тебя, не себя.
Или, коль будет приятно затронуть хвалебные книги,
  К Панафинейцу[66] тебя надо тогда приравнять;
15 Либо, коль будет угодно о мнимых поведать процессах.[67]
  Будет ли Квинтилиан первым, — решить нелегко.
Речь твоя бурно струится и золото катит с собою,
  А не какую-то там глину средь мутной воды.
То, что назвал Демосфен трижды первым достоинством,[68] сильно
20   Так у тебя, что тебе сам уступает он в нем.
К этому надо ль еще о божественных свойствах натуры
  Что-то добавить? Какой памятью ты обладал!
Раз прочитав иль услышав, ты помнил все это настолько,
  Что достоверность одна в книге и в слухе твоем.
25 Видели мы, как игры, что давно уж окончилась, мог ты
  Все перечислить броски, что выпадали тогда,
Все по порядку игральные кости, что, быстро вращаясь,
  Падают на доску, — есть впадины в буксе для них, —
И говорящего точно о каждом моменте отдельно,
30   Много спустя, и о всех перипетиях игры.
В сердце нет зависти желчной; в блестящем твоем остроумье
  Множество шуток, — милы, вовсе не колки они.
Стол твой изыскан настолько, что в нем не найдется изъянов,
  И захотел бы своим Фруги Пизон его звать;[69]
35 Стол лишь в рождения дни иль в дни праздничных трапез обилен,
  Но не настолько, чтоб тем скромных унизить людей.
Хоть без наследника ты, в шестьдесят своих лет погребенный, —
  Как об отце о тебе, словно о юном, скорбим.
Ныне, коль что-то по смерти еще остается, живешь ты
40   В памяти нашей о той жизни, которой уж нет.
Если же нет ничего и покой бесконечный бесчувствен, —
  Жил для себя ты: пусть нас слава утешит твоя.
2. ЛАТИН АЛКИМ АЛЕТИЙ, РИТОР

Перевод Ю. Шульца

Корить не будут внуки тем меня, Алким,
  Что о тебе не вспомнил я,
Но скажут, хоть и меньший, сам я не забыт,
  Как о тебе напомнивший.
5 Кого, лишь одного, наш век сравнить готов
  Со всеми, прежде жившими,
На форуме — победный, он же — слава муз
  И образец учености,
Что, славная, в Афинах чтила Греция
10   Иль Рим чтит ныне в Лации.
О нравах ли поведать, жизни правилах,
  Что до конца незыблемы?
О том, что ты прославлен, верен знаниям,
  Но избежал тщеславия?
15 Серьезней всех ты был и всех приветливей,
  Щедрее всех к страдающим;
Спасая тех, кто в суд бывали вызваны,
  Иль обучая ревностно.
Те у потомков вечно будут в памяти,
20   Кого ты сделал славными.
Ты Юлиану больше славы дашь собой,
  Чем власть такая краткая.
Саллюстию ты больше дал в своих трудах,
  Чем отправленье консульства.[70]
25 Образчик нравов, славы, красноречия
  Своим сынам ты передал.
Прости, коль стиль тебе претит угодливый, —
  Виной тому любовь к тебе.
Я слаб о славном говорить, и долг
30   Свой исполняю дерзко я.
Покойся в мире, гибель тела тленного
  Своей восполни славою.
3. ЛУЦИОЛ, РИТОР

Перевод Ю. Шульца

Скорбная песня, поведай о риторе ты Луциоле,
  Об однокашнике, кто стал и учителем мне;
Красноречивом, ученом, — законы стиха объяснял он
  Или же ритмам учил, прозой написанных строк,
5 Смертью до срока Лахеса его у отца отобрала, —
  Двое осталось детей, мальчик и дочь у него;
С ним не сравнится отнюдь по заслугам невидный преемник,
  Хоть и сегодня твоя слава полезна для них.
Нежный ты друг, добрый брат и супруг поистине верный,
10   Преданный сын и отец, — горько, что ты уже был.
Полон вниманья к гостям, был всегда ты и с низшими ровен,
  Слуги твои от тебя грубых не слышали слов.
С тем же характером мирным пребудь средь теней безмятежных,
  Дар от Авсония ты этот прими. И прощай.
4. АТТИЙ ПАТЕРА (ОТЕЦ), РИТОР

Перевод М. Гаспарова

Ты старше был,[71] чем те, кто мною названы,
  Патера, муж известнейший,
Но в смежных поколеньях повстречались мы,
  Ты — стариком, я — юношей,
5 И я не обойду тебя в стенаниях,
  Учитель славных риторов.
Друидов Байокасских был ты отпрыском,
  Коли не лжет предание;
Твой род — жрецы в кумирне бога Белена:[72]
10   Вот почему зовешься ты
Патерой — это имя Аполлонова
  Служителя при таинствах.
Твои отец и брат по Фебу названы,
  Сын — по его святилищу.
15 Никто не превзошел тебя из сверстников
  Ученостью, речистостью;
Ты был изящен, ясен, плавен, сладостен,
  Стремителен и памятлив,
Умерен в шутках, чуждых издевательства,
20   Неприхотлив в еде, питье;
Красив и весел, был и в седине ты схож
  С конем, с орлом стареющим.[73]
5. АТТИЙ ТИРОН ДЕЛЬФИДИЙ, РИТОР

Перевод Ю. Шульца

Учен, речист, в словах, уме стремителен,
  Дельфидий, милый шутками,
Последуй вслед за плачем об отце твоем,
  Хвалою с ним сравнявшийся.
5 Едва от колыбели, ты прославленным
  Поэтом бога сделался,
Ты, мальчик, олимпийский заслужил венок,
  Прославивши Юпитера.
А вслед за тем ты, как поток стремительный,
10   В стих погрузился эпоса
Настолько, что никто с такой свободою
  В стихи не облекал слова.
Твое блистало всюду красноречие, —
  Вне города и в городе.
15 Когортой ли начальствовал претория
  Иль был в суде провинции,
Защитой став для тех, чья опорочена
  И жизнь, и имя доброе.
Был счастлив ты среди наук, в спокойствии
20   Любя Камен занятия;
Не возбуждал ты ненависти яростной
  Или оружья мстителя.
Ты не был вознесен во время смутное,[74]
  Когда тиран господствовал.
25 Всегда надежду ты лелеял дальнюю,
  Доступную не жалуя;
Своих ты благ желаешь, а не благ судьбы, —
  И пожелал ты многого,
Испробовав все должности высокие
30   И заслуживший большего.
Затем, изведав тяжесть обвинений, ты
  Прощен к отцу сочувствием.
Став ритором, недолго был наставником,
  Надежды обманув отцов;
35 По воле бога меньше ты изведал бед,
  Скончавшись в годы зрелые,
Не мучась тем, что дочь с дороги сбилася,
  И матери страданием.
6. АЛЕТИЮ МИНЕРВИЮ-СЫНУ, РИТОРУ

Перевод Ю. Шульца

Юношей светоч,
Отчая радость,
Дан ты отчизне
Даром неверным,
5 Ритор Алетий.
Был ты учитель
В юные годы,
Был и наставник
В лета, в какие
10 И самому бы
Можно учиться.
Даже в претексте
Уж поравнялся
Знаньем с отцом ты,
15 Тот, необорный,
Гордого Рима
Славой, заслугой
Стены возвысил.
Ты же отрадой
20 Стал Бурдигале,
Знамя несущий
Знаний когорты,
После Назария,[75]
Вслед за Патерой;
25 Их превзошел ты,
Ярой познавши
Зависти жала;
Милости все ты
Взял у Фортуны.
30 Дивный, недолго
Всем обладая;
Все, что дала, ведь
Вскоре Фортуна
И отобрала.
35 Травам подобно
В летнюю пору,
Ты показался,
Ты же и скошен;
В годы расцвета
40 Здесь ты покинул
Близких обеты,
С ними — науку,
Что потеряла
Плод свой с тобою;
45 Также и тестя
Брак знаменитый, —
Против отец был;
Этих семей ты
Бросил богатства,
50 Не дав потомка.
Словно оракул,
Как это верно
Молвил Гораций:[76]
«Счастье не может
55 Быть совершенным».
7, ЛЕОНТИЙ-ГРАММАТИК ПО ПРОЗВИЩУ «СЛАДОСТРАСТНЫЙ»

Перевод Ю. Шульца

Ты, кто радость чтишь и веселость нрава,
Любишь игры, смех, празднества и клятвы,
Помяни его в годовщину смерти
        Плачем печальным.
5 Позволял себя «Сладострастным» звать он,
Хоть и был во всем безупречной жизни,
И не возражал: ведь друзей то было
        Слуху приятно.
Он в науках так преуспел, чтоб только
10 Скромную занять кафедру достало,
Средь грамматиков чтобы он по праву
        Числиться мог бы.
Юности моей ты товарищ верный,
Хоть и отягчен был годами больше,
15 И теперь в моем не остыл ты сердце,
        Милый Леонтий.
И приятно мне этой скорбной песней,
Горестным тебя попеченьем вспомнить:
Это — тяжкий долг, но тебе обязан
20     Песней я этой.
8. ГРЕЧЕСКИМ ГРАММАТИКАМ БУРДИГАЛЫ

Перевод Ю. Шульца

Как не вспомнить мне вслед за римским греков,[77]
Вас, грамматики, кто избрал Эллады Муз, —
Коринтий ли иль Сперхей, Менестий —
        Отпрыск Сперхея?
5 Все они, уча, отличались рвеньем,
Был их мал доход и негромка слава,
Но поскольку в мой они век учили,
        Память их чту я.
Третий не меня обучал, а двое
10 Первыми меня наставляли, чтобы
Голос мои и речь не звучали грубо,
        Пусть без отделки.
Этому моя, полагаю, леность
Помешала, ум отвратив от знаний
15 Греческих: в плену заблуждений вредных
        Возраст ребячий.
Легкий дерн пусть вас покрывает, пусть же
Погребенных прах укрывают плиты;
И последней пусть будут эти строки
20     Почестью вашей.
9. ЮКУНДУ, ГРАММАТИКУ В БУРДИГАЛЕ, БРАТУ ЛЕОНТИЯ

Перевод Ю. Шульца

Вот и тебя, кто случайно, как думают, кафедру занял,
  Званье грамматика кто не заслужил, — говорят, —
Я потревожу, простой, благородный мой друг и товарищ;
  Именно рвеньем своим ты мне дороже, Юкунд;
5 Пусть не по силам, но ты возлюбил столь славное званье
  И средь достойных мужей надо тебя помянуть.
10. ЛАТИНСКИМ ГРАММАТИКАМ БУРДИГАЛЫ

Перевод Ю. Шульца

Ныне пусть каждому я,
Скорбный исполнивши долг,
Дань уваженья отдам,
Как они в памяти есть.
5 Хоть и незнатен их род,
Место, заслуги скромны,
Но ведь внесли же они
Знанье грамматики все ж
Здесь, в Бурдигале, в умы
10 Непросвещенных людей.
Но по порядку начнем.
Первым пусть будет Макрин.
Благоразумный, умам
Детским полезен он был.
15 Раннее детство мое
Вверено было ему.
Я и о старце скажу,
Звали Фебиций[78] кого, —
В храме Белена служа,
20 Не приобрел он богатств;
Но, что приятно сказать,
Отпрыск друидов он был
Племени армориков,
Кафедру дал получить
25 Сын в Бурдигале ему.
Также, Конкордий, и ты, —
Изгнан из отчих краев, —
Кафедру бросивши там,
Лучшую здесь получил.
30 Вольноотпущенника
Отпрыск еще, Сукурон;
Мальчикам юным совсем
Преподавал ты азы.
Муза, печальную песнь
35 И Анастасию спой;
Скромного, скорбная песнь,
Вспомни грамматика ты.
Он в Бурдигале рожден,
Но честолюбье его
40 В Пиктаву вдруг занесло;
Где, неимущ и убог,
Жалкие дни проводя,
Скудную славу свою,
Родины, кафедры с ней
45 В старости он растерял:
Слабый в науке своей,
Нравом неласков он был,
И потому поделом
Слава ничтожна его.
50 Но благодарность моя
Все ж не забыла о нем.
Ведь благочестно назвать
Имя грамматика мне
Града — отчизны моей,
Чтобы могила не враз
Скрыла и имя и прах.
11. ГЕРКУЛАНУ, СЫНУ СЕСТРЫ, ГРАММАТИКУ В БУРДИГАЛЕ[79]

Перевод Ю. Шульца

Геркулан, из нашей школы и из рода вышел ты,
Дяде дав надежды больше, чем плодов ее вкусить,
Ты со мной учился, занял после кафедру мою;
Если б юных шаткий возраст не столкнул тебя с пути,
5 Кто не шел еще по верной Пифагоровой стезе!
Так покойся, получивший мирный с тенями приют,
Ты, кого я вспомнил ныне средь родимых мне имен.
12. ТАЛАССУ, ЛАТИНСКОМУ ГРАММАТИКУ В БУРДИГАЛЕ

Перевод Ю. Шульца

Имя и званье твое, Таласс, бывши в юности ранней,
  Мальчиком я услыхал, вряд ли запомнивши их.
Внешности был ты какой иль заслуг, кто родители были, —
  Время, наставшее вслед, вовсе молчит о тебе.
5 Слава одна о тебе, о грамматике юном, звучала,
  Но так негромка она, что и ее уже нет.
Кто бы ты ни был, однако, ты жил и учил в наше время;
  Дар этот ныне прими ты от меня и прощай.
13. ЦИТАРИЮ, СИЦИЛИИЦУ ИЗ СИРАКУЗ, ГРЕЧЕСКОМУ ГРАММАТИКУ В БУРДИГАЛЕ

Перевод Ю. Шульца

Милый Цитарий, и ты вспоминаешься мне, кто достоин
  Среди грамматиков здесь добрых отмеченным быть.
Ты Аристарха бы славу стяжал и еще Зенодота, —
  Греков, когда бы еще древний почет не иссяк.
5 Песням, что первыми были в твои написаны годы,
  С музой уступит своей славный поэт Симонид.[80]
В граде рожден сицилийском, в наш город пришел чужеземцем;
  В нем обучая, его сделал прославленным ты.
Здесь же ты вскоре нашел и жену, что знатна и богата,
10   Умер, не ставши отцом, злобу судьбы испытав.
Мы же тебя прославляем, умершего, памяти данью
  Так, как при жизни твоей дружбою чтили тебя.
14. ЦЕНЗОРИЮ АТТИКУ АГРИЦИЮ, РИТОРУ

Перевод Ю. Шульца

Ты за свое красноречье заслуженно был среди первых,
  Славный Агриций, но здесь после других помещен:
Так как родился и был погребен ты в недавнее время,
  Речь я свою отложил, но не забыл о тебе.
5 Кем бы ты ни был, тебя поминаю я плачем печальным:
  Позже иль раньше, — одна почесть могиле твоей.
Столь же высок был твой род, как и блеск твоего красноречья,
  Славу афинских искусств в этом ты месте познал,
Ту, что Назарию прежде с Патерою славным досталась, —
10   Юношей многих она образовала вполне.
Ныне, покинув жену, и детей, и зятя, ты умер,
  К чести для предков своих и для родимых могил.
15. НЕПОЦИАНУ, ГРАММАТИКУ И РИТОРУ

Перевод Ю. Шульца

Веселый, умный старец с молодой душой,
В тебе ни капли желчи, только мед один;
За весь свой век не сделал никому обид,
Моей души лекарство ты, Непоциан.
5 Участник дел серьезных, как и шуток всех,
Молчальник — и Амиклы[81] превзошел бы ты,
Заговоришь — не бросит Одиссей тебя,
Кто, не жалея, бросил сладкозвучных дев.[82]
Ты честен, скромен, сдержан, бережлив, умен,
10 Речист, и в стиле лучше прочих риторов,
А в споре ты, пожалуй, стоик, сам Клеанф;
Ты Скавра, Проба сердцем глубоко постиг,
Кинея ты сильней, эпирца, памятью;[83]
Гостеприимец вечный, мой товарищ, друг,
15 Да что гостеприимец, — ты мой ум зажег.
Никто советов не давал столь искренне,
А давши, так глубоко не таил от всех.
Почетом окруженный, был наместником.
Был погребен в свои ты девяносто лет,
20 Оставил, смертью взятый, двух своих детей,
К великой скорби близких и к моей тоске.
16. ЭМИЛИЙ МАГН АРБОРИЙ, РИТОР В ТОЛОЗЕ

Перевод М. Гаспарова

Был ты оплакан[84] уже, мой дядя, меж родственных теней —
  Ныне меж риторов будь мною помянут опять.
Там благочестье родства пребудет, а здесь — преклоненье
  Перед мужами, чей труд город прославил родной.
5 Дважды прими двойную хвалу, родитель Арборий
  (Ты — Арбория сын, ты же — Арбория внук).
Были из эдуев предки отца; рождена у тарбеллов
  Мавра, матерь твоя, — оба из лучших родов.
Знатную взял ты жену с приданым; и в доме, и в школе
10   Дружбу виднейших людей знал ты еще молодым
В дни, когда Константиновы братья[85] в богатой Толозе,
  Мнимым изгнаньем томясь, дни проводили свои,
Следом затем на Фракийский Боспор, к Византийской твердыне,
  В Константинополь тебя слава твоя привела.
15 Там, в щедротах, в чести, как Цезарем чтимый наставник,
  Ты и скончался, о Магн, не переживши отца.
Прах твой в родные места, ко гробницам предков и близких,
  Август, наш господин, благочестиво вернул.
С этих-то пор, что ни год, проливаем мы новые слезы,
20   Горестный дар любви в должные дни принося.
17. ЭКСУПЕРИЙ, РИТОР В ТОЛОЗЕ

Перевод Ю. Шульца

Памятный мне Эксуперий, ты красноречив без искусства,
Поступью важной и громкою речью, лица красотою
Ты выделялся и был безупречен в одежде и жестах:
Речи обилье твоей восхитительно было, и слуху
5 Воспринимать ее ток доставляло поистине радость,
Но умолкала, — и ясно: в ней чувства совсем не бывало.
Тога Паллады в Толозе тебя почтила впервые,
Столь же легко и изгнала. А после Нарбон тебя принял.
Чад Далмация[86] там, — о царей имена роковые, —
10 Что еще были детьми, обучая за плату большую,
Образовал ты, как ритор, их отрочий возраст венчая.
Цезарей титул затем получивши, они оказали
Честь и тебе, даровав над судом испанским начало.
И, умирая богатым, спокойные дни своей жизни,
15 Кроткие нравы свои ты скончал в жилище Кадуркском.[87]
Право отчизны, однако, и предки тебя призывают,
Чтобы хоть ритора званье ты вновь возвратил Бурдигале.
18. МАРЦЕЛЛУ, СЫНУ МАРЦЕЛЛА, НАРБОНСКОМУ ГРАММАТИКУ

Перевод Ю. Шульца

Не умолчу о тебе я, Марцелл, порожденный Марцеллом;
  Город оставил и дом ты из-за матери злой:
Рок же всесильный все скоро вернул, и еще приумножил.
  Отчий утраченный край дал тебе первым Нарбон.
5 Здесь благородный Кларенций, твоим дарованием тронут,
  Отдал в жены тебе дочь, что блистала красой.
Школа затем и обилье внимавшей тебе молодежи,
  Званье грамматика дав, дали и средства тебе.
Но судьба никогда не дарует надежного счастья,
10   И уж всегда, коль дурной встретился ей человек.
Мне ли судьбу отягчать: мне о ней лишь надо напомнить,
  Надо лишь только сказать: разом обрушилось все;
Впрочем, однако, не имя, — его я тебя не лишаю;
  Среди грамматиков всех было достойным оно.
19. СЕДАТ, ТОЛОЗСКИЙ РИТОР

Перевод Ю. Шульца

Стыдно, Седат, если б я умолчал о тебе совершенно,
  Хоть и вне города ты нашего преподавал.
Родина наша — одна, но по воле могучего рока
  Место в Толозе нашел преподавателя ты.
Там же — супругу себе, и детей, и богатую старость,
  Славу, которую мог ритор великий иметь.
Но, хоть из дальних краев, тебя родина требует ныне,
  Взятого смертью, назад как гражданина к себе,
Хоть ты и мог бы свой труд разделить меж двумя городами,
10   Родина вправе твоя распоряжаться тобой.
Ныне же дети твои, подражая родителя нраву,
  Славят в занятьях своих равно и Рим, и Нарбон;
Что же мы сетуем здесь? После долгого времени слава,
  Хочет иль нет, — но тебя вновь Бурдигале вернет.
20. СТАФИЛИЙ, РИТОР, ГРАЖДАНИН АВСКИЙ[88]

Перевод Ю. Шульца

Упомянул до сих пор я о гражданах только, какие
  Либо учили у нас, либо вне стен городских.
К гражданам нашим теперь одного чужестранца прибавить
  Надо, Стафилий, тебя, сына племен девяти.
5 Дядею мне и отцом ты один был, обоими сразу,
  Был, как Авсоний, — одним, и, как, Арборий, — другим.
Ритор прекрасный, грамматик, ты стоил и Скавра, и Проба,
  Ливия был ты знаток и Геродота трудов.
Суть той науки постиг, которая прежде Варроном[89]
10   Создана и в шестистах помещена им томах.
Ум золотой, убежденья ты полн, но говор спокоен:
  Не был медлительным ты и не спешил, говоря.
Старость прекрасна, изящен твой вид, гнев и злоба далеко;
  Жизни спокойной под стать был твоей жизни конец.
21. КРИСП И УРБИК, ГРАММАТИКИ ЛАТИНСКИЙ И ГРЕЧЕСКИЙ

Перевод Ю. Шульца

Также в грядущий век перейдешь ты,
Крисп, упомянут данью печальной
        Этого плача.
Кто еще малых и неумелых
5 В первых наставил самых началах
        Азбуки новой?
Думали прежде, что вдохновлялся
Ты, как Вергилий или Гораций,
        Вакха парами.
10 Знал ты латыни хуже начала,
В греческом славен, Урбик, и молвлю
        Я: «Eleleisō».[90]
Ты ведь привычен, с Криспом сдружившись,
Прозою молвить, как и стихами,
15     С равною силой.
И как когда-то древних героев,
Место нашедших в песнях Гомера,
        Даришь ты словом:
И Плисфенида редкую сладость,
20 И Дулихийца речь, — словно хлопья
        Падают снега.
И, медоносным нектаром полны,
Как прорицанья, речи владыки
         Нестора слышны.[91]
25 Оба изящные в прозе и оба искусные в песнях,
  В вымыслах мифов сильны, как и в истории всей.
Оба из рода свободных, но было бы славно, когда бы
  Честь благородных отцов также стяжали они.
22. ВИКТОРИЙ, ПОМОЩНИК ПРЕПОДАВАТЕЛЯ ИЛИ ПРОСХОЛ

Перевод М. Гаспарова

Ты, Викторий, проворным умом и памятью острой
  В книгах, неведомых нам, тайн сокровенных искал.
Свитки, угодье червей, ты любил разворачивать больше,
  Нежели дело свое делать, как должно тебе.
5 Все — договоры жрецов, родословья, какие до Нумы
  Вел от древнейших веков первосвященник-сабин,
Все, что Кастор сказал о владыках загадочных, все, что,
  Выбрав из мужниных книг, миру Родопа дала,
Древних уставы жрецов, приговоры старинных квиритов,
10   То, что решал сенат, то, что Дракон и Солон
Дали афинянам, то, что Залевк — италийским локрийцам,[92]
  То, что людям — Минос, то, что Фемида — богам, —
Все это лучше знакомо тебе, чем Вергилий и Туллий,
  Лучше, чем то, что хранит Лаций в анналах своих.
15 Может быть, ты и до них дошел бы в своих разысканиях,
  Если бы парка тебе не перерезала путь.
Мало почета тебе принесла нашей кафедры слава:
  Только грамматики вкус ты ощутил на губах.
Большего ты не достиг, и в Кумах скончался далеких,
20  Путь совершивши туда из Сицилийской земли.
Но, упомянутый мною в ряду именитых и славных,
  Радуйся, если мое слово дойдет до теней.
23. ДИНАМИЮ ИЗ БУРДИГАЛЫ, УЧИВШЕМУ И УМЕРШЕМУ В ИСПАНИИ

Перевод Ю. Шульца

Не откажу и тебе я, Динамий, в стенанье печальном,
  Был земляком мне, в суде ты же защитником был.
Ложно молва обозвав тебя прелюбодеем, изгнала,
  В малой Илерде[93] нашел все же пристанище ты.
5 Обогатила тебя там испанка-жена, кто скрывался,
  Имя сменив, ведь и там все же был ритором ты.
Ритором был ты, таясь под Флавиния именем, чтобы
  Там своего беглеца выдать вина не могла.
И хотя родине ты возвращен твоим поздним желаньем,
10   Вскоре назад возвратил дом твой илердский тебя.
И какова б ни была и бегства причина и толки, —
  Старая дружба тебя соединяет со мной.
Это — мой долг, и коль тени способны чувствовать что-то,
  Смертью, Динамий, объят, долг этот поздний прими.
15 Хоть и покоишься ты, погребенный в дальних пределах,
  Ныне забота моя — помнить, скорбя, о тебе.
24. АЦИЛИЮ ГЛАБРИОНУ, ГРАММАТИКУ, ЮНОШЕ ИЗ БУРДИГАЛЫ

Перевод Ю. Шульца

Я и тебя, Глабрион, помяну в этих строфах печальных,
  Краткая жизнь и труды были тебе суждены.
Имя твое происходит от славного рода, дарданца
  Ты Аквилина прямым отпрыском был, Глабрион:[94]
5 Вместе с тобою учились мальчишками мы, а потом уж
  Ритором сделался я, ты же грамматиком стал.
Был ты в суде обвиненным защитой, хозяином в поле,
  Долго, достойный, добром ты заслужил обладать.
Предупредительный, добрый, воздержный, веселый, готов был
10   Дать ты совет, а его давши, о том не кричать:
Честь для своих и столь скорая скорбь, ты теперь оставляешь,
  Смертью безжалостной взят, все это здесь, Глабрион.
Здесь и жену и детей, и отца ты и мать покидаешь;
  Горе! Для стольких людей ныне потерян навек!
15 Долго оплаканный мною, и все ж не довольно, со скорбью,
  В памяти вечен, прими это «прости», Глабрион.
25. ПОСЛЕДНИЙ РОСЧЕРК

Перевод Ю. Шульца

Те, о ком ты читаешь от самого книги начала,[95]
  Ведай, в отчизне моей преподавали они,
Ритором кто, иль грамматиком был, иль обоими сразу, —
  Ныне достаточно мне памятью мертвых почтить.
5 Тех, кто живет, соблазняет хвала, но для мертвых довольно,
  Словом встревожив, назвать только лишь их имена.
Значит, читающий эти печальные наши досуги,
  Не красноречие в них, — долг лишь единый ищи;
В нем от заботы благой приношенье ученым и славным,
10   Тем, кто отчизны родной славою истинной был.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Перевод М. Гаспарова

Прощайте же, о тени славных риторов,
  Прощайте же, ученые,
История ли вас или поэзия,
  Дела ли шумных форумов,
5 Платонова ли мудрость, врачеванье ли
  Вовеки вас прославили.
И если мертвым от живущих радостно
  Внимание и почести,
Мою примите эту песню скорбную,
10  Из слез и жалоб тканную.
Покоясь мирно под плитой могильною,
  В людской живите памяти,
Доколе не наступит, богу ведомый,
  День, в коем все мы встретимся.

О Биссуле[96]

Авсоний — другу своему Павлу.

Ты наконец победил: непосвященный, ты все же ворвался, дорогой мой Павел, в тот дальний приют моих Муз, который был скрыт потемками таинств. О нет, ты не из той, конечно, черни, которая противна была Горацию,[97] но ведь и святыни бывают у каждого свои, да и у одних и тех же чтителей иное довлеет Церере, а иное Либеру. Так вот и эти стишки о моей питомице, небрежно набросанные мною когда-то, чтобы напевать их себе под нос, до сих пор служили мне тайно и безопасно, а теперь ты заставил их вынести из потемок на свет. Не иначе как ты хочешь справить триумф над моею скромностью или показать неволею, сколь велика твоя власть надо мной; ибо упорством превзошел ты самого Александра,[98] который разрубил роковую упряжь, не умея ее развязать, и вошел в пифийскую пещеру в день, когда на ней лежал запрет. Что ж! владей этими стихами, как своими, с тем же правом, но не с тою же уверенностью, — ведь твоим писаниям людей бояться нечего, а моих я и сам перед собой стыжусь. Будь же здоров!

ПРЕДИСЛОВИЕ

Перевод М. Гаспарова

Вот тебе, мой милый Павел, все стихи о Биссуле,
Сочиненные в потеху девушке из Свевии,
Не для славы — для забавы времяпровождения.
Докучал ты мне немало — сам побудь с докукою:
5 Ведь недаром говорится:[99] что сварил — расхлебывай;
Кто ковал кому оковы, сам пройдись окованным.
К ЧИТАТЕЛЮ

Перевод М. Гаспарова

Если ты в руки возьмешь небрежную книжечку эту —
        Брови, читатель, расхмурь.
Прибереги наморщенный лоб для ученого чтенья,
        А на меня улыбнись.
5 Биссулу здесь я пою, по стопам выступая Фимелы;[100]
        Выпей, а после суди.
Я не пишу, чтоб читать натощак: в застолье, над чашей
        Ты меня лучше поймешь.
Ну, а еще того лучше, засни и подумай, что это —
10     Лишь проносящийся сон.
ОТКУДА И КАК ПОПАЛА БИССУЛА К ХОЗЯИНУ

Перевод М. Гаспарова

Сев ее сеян и взрос далеко за окраинным Рейном,
  Там, где в холодной земле тайно родится Дунай.
Пленницей стала она и вольноотпущенной стала:
  Чьею добычей была, стала тому госпожа.
5 Матери нет, и кормилицы нет……………………
…………………………………………..
Нет ей укора ни в том, что германка, ни в том, что рабыня:
  Рабства познать не успев, стала свободной она.
А что германкой она и в латинской земле остается
  Синим взглядом очей, русым потоком кудрей, —
10 То ведь язык ее уст совсем не согласен с обличьем:
  Рейнские видя черты, слышишь латинянку ты.
О ЕЕ ИМЕНИ

Перевод М. Гаспарова

Радость моя,
       сладость моя,
              нега, любовь и ласка,
Свевский дичок,
       в римской земле
              римлянок переросший,
Имя твое,
       скажет иной,
              грубо для нежной девы?
Грубо тому,
       кто не привык,
              а господину мило.
О ЕЕ ПОРТРЕТЕ

Перевод Ф. Петровского *

Биссулы не передашь ни воском, ни краской поддельной;
Не поддается ее природная прелесть искусству.
Изображайте других красавиц, белила и сурик!
Облика тонкость руке недоступна ничьей. О художник,
Алые розы смешай, раствори их в лилиях белых:
Цвет их воздушный и есть лица ее цвет настоящий.
К ЖИВОПИСЦУ

Перевод М. Гаспарова

Если ты хочешь писать, живописец, питомицу нашу, —
Будь в искусстве своем сходен с гиметтской пчелой…[101]

Мозелла[102]

Перевод А. Артюшкова с дополнениями М. Гаспарова

  Быструю я перешел с туманным течением Наву
И, подивившись стенам обновленным у старого Винка,[103]
Где в отдаленные дни уподобилась Галлия Каннам
И по равнине лежат, не оплаканы, бедные толпы, —
5 Дальше пустынным путем иду по лесным бездорожьям,
Где никакого следа не видно труда человека,
Через сухой прохожу, окруженный жаждущим полем Думнис,
Таверны, омытые вечным потоком, и земли,
Что поселенцам сарматским[104] отмерены были недавно,
10 И, наконец, Нойомаг на границе белгов я вижу,
Где Константином божественным славный был выстроен лагерь.
Чище тут воздух в полях, и Феб лучезарным сияньем
В ясном небе уже распростер олимпийский багрянец.
Ты понапрасну сквозь свод перепутанных веток древесных
15 В сумраке зелени ищешь глазами сокрытое небо;
Здесь же солнечный блеск и свет золотистый эфира
В вольном дыхании дня очам предстает без помехи.
Ласковых этих картин созерцанье напомнило живо
Мне Бурдигалу родную с ее изысканной жизнью:
20 Крыши домов, вознесенных над кручей прибрежных обрывов,
И виноград на зеленых холмах, и приятные воды
С тихим журчаньем внизу под ногами текущей Мозеллы.
  Здравствуй, река, что отрадна полям, поселянам отрадна!
Городом, власти достойным,[105] тебе обязаны белги;
25 Ты по окрестным холмам виноград возрастила душистый,
А берега повсюду травой покрыла зеленой.
Ты, словно море, несешь корабли, покато струишься,
Словно поток, и озерам подобна зеркальною глубью;
Трепетом струй на ходу могла бы с ручьем ты равняться,
30 Влагой своей питьевой побеждаешь холодный источник.
Всем ты владеешь одна, что в ключе есть, в реке и в потоке,
В озере, в море с двойным приливом его и отливом.
Плавно ты воды несешь, не смущаясь ни шелестом ветра,
Не разбивая струи у преграды подводного камня;
35 Не заставляют тебя ускорять до стремнины теченье
Мели, и нет посреди на тебе преграждающей путь твой
Суши нигде: справедливо рекой настоящей зовешься, —
Так не бывает, когда рассекает течение остров.
Два есть пути по тебе: когда попутным теченьем
40 Лодку несет по взбиваемым быстрыми веслами струям
Или когда с прибрежной тропы в неослабном напоре
Тянут плечи гребцов канат, привязанный к мачтам.
Сколько ты раз удивлялась сама, как извилисто русло,
И упрекала себя за то, что течешь непоспешно!
Берег не кроешь ты свой тростником, порождением тины,
Не заливаешь, ленясь, берега безобразною грязью:
Посуху можно вплотную к воде подойти человеку.
  Лейся, река, рассевай по песку фригийские зерна,[106]
Свой устилая просторный чертог пестромраморным полом:
50 Я ни во что не ценю людские доход и богатство,
Но неустанно дивлюсь роскошным твореньям природы,
Чья не грозит нищетою потомкам веселая щедрость.
Твердые здесь покрывают пески увлажненную землю,
Не сохраняют следы шагов отпечаток обычный.
55 Глазу до самого дна доступна стеклянная влага:
Тайн никаких не хранишь ты, река, — как воздух живящий,
Если открыт кругозор, раскрывается ясному взгляду,
И не мешает смотреть в пространство ласкающий ветер, —
Так, устремивши глаза в подводную глубь, далеко мы
60 Видим, и тайны глубин сокровенные все нам открыты
Там, где медлителен ток и течение влаги прозрачной
Образы видеть дает, что рассеяны в свете небесном:
Как бороздится песок от медлительных струек теченья,
Как по зеленому дну, наклонившись, трепещут травинки
65 Возле бьющих ключей, потревожены влагой дрожащей;
Мечутся стебли травы; то мелькнет, то закроется снова
Камешек; зеленью мха оттеняется гравий подводный.
Схожий вид берегов знаком каледонским британцам[107]
В час, как отлив обнажит зеленые травы морские,
70 Алый коралл и белеющий перл, порожденье моллюска,
Людям столь дорогой, и когда из богатой пучины,
Кажется, бусы блестят, подобные нашим уборам.
Именно так под приветливой влагою мирной Мозеллы
Сквозь пестроту травы мерцает круглая галька.
75   Глаз, без того напряженный, томят все время мельканьем
Рыбки: играя, они проносятся стаей проворной;
Но перечислить, какие они, как плавают косо,
Как теснятся толпой навстречу речному теченью,
По именам их назвать, перебрав неисчетное племя, —
80 Этого мне не дано, и сам не допустит великий
Бог,[108] трезубцем своим блюдущий вторую стихию.
Ты, на речных берегах живущая, ты мне, Наяда,
Порасскажи о стадах чешуйчатых и перечисли
Стаи пловцов в прозрачной струе реки темно-синей.
85 Между травой над песком голован чешуею сверкает —
Тот, чья нежная плоть, вся в косточках тонких и колких,
Шесть часов пролежав, уже для стола не годится;
Тут же видна и форель со спинкою в крапинках красных,
Тут и голец, никому чешуей не опасный, и умбра,
90 В быстром движенье своем от людского скользящая глаза;
И бородатый карась, по извилистым руслам Сарава
Выплывший мимо шести раздробляющих устье утесов
В ширь именитой реки, где, усталому после теснины,
Плавать привольно ему, наслаждаясь размашистым бегом, —
95 Он, который на вкус бывает чем старше, тем лучше,
В позднюю пору хвалимый живей, чем в цветущую пору.
Не обойду и тебя, лосось красноватый с блестящим
Телом! широким хвостом вразброд рассыпая удары,
Ты из пучины речной поднимаешь высокие волны,
100 Скрытым вздымая толчком поверхность спокойную влаги.
В панцирь ты грудь облачил чешуйчатый, спереди гладок,
Вкусное блюдо всегда обещаешь роскошному пиру,
Можно тебя сохранять очень долгое время без порчи;
Пятнами лоб твой пестрит, изгибается длинное тело,
105 Нижняя часть живота содрогается складками жира.
Здесь же, минога, и ты, дитя двуименного Истра,[109]
Где иллирийцы тебя уловляют по пенному следу:
В заводи к нам ты плывешь, чтоб широким потокам Мозеллы
Не привелось потерять столь известных повсюду питомцев.
110 В сколько цветов расписала тебя природа! Вся сверху
В черных точках спина, окруженных желтой каймою,
Гладкий хребет обведен темно-синею краской повсюду;
Ты непомерно толста до средины тела, но дальше
Вплоть до хвоста на тебе лишь сухая шершавая кожа.
115 Окунь, услада стола, и тебя пропустить не могу я:
Ты между рыбой речной достоин с морскою сравниться,
Можешь поспорить один ты с пурпурною даже барвеной;
Вкус у тебя неплохой, и в теле мясистые части
Пласт к пласту прилегли, разделяемы острою костью.
120 Здесь же гнездится и та, у которой, как на смех, людское
Имя, — Луция-щука, гроза плаксивых лягушек,
Прячась в тени камышей, в темнеющих илом затонах:
Вот кто избранником знатных пиров никогда не бывает,
А наполняет, варясь, кабаки своей дымною вонью!
125 Кто здесь не видел зеленых линей, утеху народа,
Или не знает уклейку, для удочек детских добычу,
Или плотву, что шипит на огне, угощенье для черни,
Или тебя, наконец, сарион, межеумок по виду,
Уж не форель, но еще не лосось, меж обоими средний,
130 На полпути своей жизни подхваченный снастью рыбацкой?
Да и тебя среди стай речных неизбежно, конечно,
Надо, гольчак, помянуть: ты двух пядей без дюйма, не больше,
Толстый, округлый, тугой, с икрою наполненным брюхом,
Длинную бороду ты распустил, усачу подражая.
135 Дальше твоя череда, сом огромный, скотина морская,
Весь словно маслом актейским[110] покрыт: тебя за дельфина
Счесть я морского готов — точно так ты, громадный, ныряешь
В заводях, еле свое распрямляя длинное тело,
Тесно которому в узком русле меж подводной травою.
140 Если ж ты движешься вверх по реке величаво, дивятся
Все на тебя берега зеленые, синяя стая
Рыб и прозрачные воды: волна рассекается грудью,
И, разделившись, бегут до самого берега струйки.
Так иногда в пучине Атлантики пригнанный ветром
145 Или же сам по себе приплывший к окраинам суши
Кит вздымает прибрежный прилив, поднимаются волны
Кверху, и горы вокруг боятся понизиться ростом.
Этот, однако же, кит нашей тихой Мозеллы, далекий
От бушеванья, великий почет реке доставляет.[111]
150   Впрочем, довольно следить водяные пути и проворных
Полчища рыб: я уже перечислил их множество видов.
Пышность иную пускай нам покажет осмотр винограда,
Вакха подарки пускай наш блуждающий взор потревожат.
Длинный подъем до вершины горы над самою кручей,
155 Скалы и солнечный склон горы, кривизны и извивы —
Все виноградник сплошной, выходящий природным театром.
Так-то Гавранский хребет благодатным покрыт виноградом
Или Родопа, таким Пангеи блистают Лиэем,
Так зеленеет и холм Исмарский над морем фракийцев,
160 Бледную так и мои виноградники красят Гарумну.[112]
Сплошь вся покатость холмов до самой последней вершины —
По берегам реки зеленеет посевом Лиэя.[113]
Бодрый в трудах селянин, хлопотливый в заботах издольщик
То взбегают на холм, то вновь сбегают по склону,
165 Перекликаясь вразброд. А снизу и путник, шагая
Пешей своею тропой, и лодочник, в лодке скользящий,
Песни срамные поют запоздалым работникам; эхо
Им отдается от гор, и от рощ, и от глуби долинной.
  Да и не только людей восхищают такие картины!
170 Я и в сатиров готов полевых и в наяд сероглазых
Верить, что к этим они берегам сбегаются часто;
А козлоногие паны, пылая веселым задором,
Скачут по мелям и робких сестер под водою пугают
И по текучей воде неумелым колотят ударом.
175 Часто, награбив с холмов виноградных кистей, Панопея[114]
В этой реке с толпой ореад,[115] постоянных подружек,
От деревенских божков убегает, распущенных фавнов.
В час же, когда среди неба стоит золотистое солнце,
В заводи общей сатиры и сестры речные, собравшись
180 Вместе, ведут, говорят, хороводы свои: в это время
Зной им палящий дает от очей человека укрыться.
Тут на родимой воде, играя, прыгают нимфы,
Тащат сатиров на дно, и от этих пловцов неумелых
Вдруг убегают из рук, а те понапрасну хватают
185 Скользкие члены, и влагу одну вместо тела лелеют.
Этому, впрочем, свидетелей нет, и мне да простится,
Что говорю, не видав: пусть тайной останется тайна,
И божествам берега за доверье отплатят молчаньем.
  Вот чем, однако же, все насладиться свободны: тенистый
190 В светлой реке отражается холм; зеленеет теченье
Влаги речной, и поток, сдается, порос виноградом.
Что за оттенок воде придает вечернею тенью
Геспер, когда опрокинет в Мозеллу зеленую гору!
Плавают все, качаясь, холмы; дрожит виноградник
195 Мнимый; в прозрачных волнах отражаются кисти, разбухнув.
Путник, поддавшись обману, считает лозу за лозою —
Путник, в долбленом челне скользящий по самой средине
Глади речной, где с потоком слилось отраженье прибрежной
Кручи и в лоне реки сочетаются с берегом берег.
200   А какова красота и веселость праздничных зрелищ!
Выйдя на стрежень реки, состязаются верткие лодки,
Движутся взад и вперед и, скользя вдоль зеленых прибрежий,
Скошенных трав луговых молодые срезают побеги.
Как врассыпную гребут по реке безусые парни,
205 Попеременно то правым, то левым веслом загребая,
Любит смотреть селянин, забывая, что день на исходе:
Труд уступает игре, разгоняет веселье заботу.
В Кумах[116] над ширью морской на такую же смотрит потеху
Вакх, миновав свои севы по скатам сернистого Гавра
210 И виноградом поросший Везувий под шапкою дыма.
Августа здесь актийский триумф торжествуя,[117] Венера
Грозный бой разыграть приказала резвым амурам:
Бой, в котором канопский корабль с латинской триремой
В схватке сошлись под Левкадской скалой с Аполлоновым храмом;
215 Или, быть может, гроза сраженья с Помпеем при Милах[118]
В кликах эвбейских гребцов повторилась над гулким Аверном[119]
Натиск безвредных судов и морская потешная битва,
Как в сицилийских зыбях, на виду у мыса Пелора
Их изумрудной волной отразило лазурное море.
220 Облик точно такой придают задорным эфебам
Юность, река и с расписанным носом проворные челны.
Гиперион[120] в полдневном пути заливает их зноем,
И под лучами его в стекле отражаются водном
Тел, опрокинутых вниз головой, искривленные тени.
225 Юноши, ловко гребя и правой рукою и левой,
Попеременно на то и на это весло налегая,
Видят других подобья гребцов в расплывчатых волнах
И, молодого веселья полны, двойников наблюдают,
Рады дивиться своим искаженным течением лицам.
230 Как, пожелав посмотреть на свои заплетенные косы
В зеркале, чей проницательный блеск в широкой оправе
Добрая няня впервые дала питомице милой,
Девочка, увлечена незнакомой доселе забавой,
Мнит, что она пред собой увидала родную сестрицу,
235 И безответный металл[121] в поцелуе к устам прижимает,
Или заколку воткнуть в прическу пытается, или
Пальцем над самым лбом расправляет волнистые кудри, —
Тешатся так молодые гребцы игрой отражений,
Зыбко ласкающих взгляд то верным, то ложным обличьем.
240   Вот на местах, где река образует подступ нетрудный,
Шарит по всей глубине толпа добычников жадных.
Ах, как ничтожна защита для рыб в речной даже глуби!
Тот, посредине реки волоча свои мокрые сети,
Рыбок обманутый рой в узловатые ловит тенета;
245 Этот в местах, где река струится спокойным потоком,
Невод на дно опустил, приспособивши плавать на пробках;
Третий на камнях сидит, наклонившись к воде, и, к согнутой
Гибкой лозе на конец привязав крючок смертоносный,
В воду забросил уду, съедобной снабдивши приманкой.
250 Стая блуждающих рыб, не предвидя коварства, разинув
Пасть, налетает, глотнув широко раскрытою глоткой,
И лишь потом ощущает укол сокрытой иголки.
Чуть затрепещется, знак подает, дрожанию лески
Тотчас ответит конец уды дрожаньем заметным;
255 Миг — а свистящий удар подсекает добычу, и мальчик
Вкось из воды уже тащит ее, и под бьющимся телом,
Словно пред взмахом бича, пустоту рассекающим гибко,
Воздух шумит и ветер свистит, отвечая ударам.
Бьется на камнях сухих привычная к влаге добыча
260 И светозарного дня трепещет лучей смертоносных.
В речке родной у нее осталась вся бодрость; слабея,
Воздухом нашим дыша, она прощается с жизнью.
Вялым ударом уж бьет по земле бессильное тело,
И цепенеющий хвост дрожит последнею дрожью;
265 Не закрывается рот, и зеваньем зачерпнутый воздух
Жабры назад отдают настоящим дыханием смерти.
Именно так на кузнечных мехах, раздувающих пламя,
Воздух вбирая и воздух сжимая то справа, то слева,
Кожаный бьется покров над отверстьями буковых стенок.
270 Сам я видал, как иные, дрожа предсмертною дрожью,
С духом собравшися вдруг, высоко подскочивши на воздух,
Вниз головой кувырком стремительно падали в реку,
Сверх ожиданья свою обретая стихию обратно.
Видя убыток себе, безрассудно бросается сверху
275 Мальчик за ними и вплавь старается глупо поймать их:
Как анфедонянин Главк, рыболов беотийских прибрежий,
После того как на вкус отведал Цирцеины травы
Смертные те, на которых паслись умиравшие рыбы
Бросился в воду и жителем стал Карпафийского моря,[122]
280 Так и этот рыбак, и удою и неводом сильный,
Зоркий досмотрщик Нереевых недр, бороздитель Тефии,[123]
Плещется в той же струе, где улов, от ловца ускользнувший.
  Вот какие в речной синеве открываются виды
Виллам, чьи с каменных круч глядят нависшие кровли
285 И меж которыми вьется поток, змеясь прихотливо,
А на обоих его берегах красуются замки.
Кто же теперь за диво почтет Сестийское море,
Геллины волны,[124] пролив, абидосским пловцом знаменитый?
Кто подивится зыбям, чрез которые лег халкедонский
290 Мост, творенье царя, в том месте, где водной тесниной
Разделены и не могут сойтись Восток и Европа?[125]
Здесь не бушует пучина, здесь нет простора кипенью
Северо-западных бурь, здесь язык языку не противник,
И переменным стежком плетут они вязь разговора.
295 Миролюбивые здесь берега привечают друг друга,
Тянутся руки вослед речам, и с обоего края
Звук голосов над рекой разносит звонкое эхо.
  Разве под силу кому описать несчетные виды
Зодчих красот, что виднеются здесь из каждой усадьбы?
300 Не погнушался бы ими ни сам гортинский летатель,
Кумского храма творец, которому отчее сердце
Изобразить не дало на золоте участь Икара,
Ни кекропийский Филон, ни тот, кто у стен сиракузских
Длил знаменитую брань, восхищенных врагов отражая.
305 Можно поверить, что здесь умы и труды приложила
Та седмица мужей, которую в книге десятой
Марк возвеличил в веках, что здесь Менекрат отличился
И приложил свою руку эфесский творец, или даже
Тот Иктин, в чей Минервин храм волшебные краски
310 К изображенью совы завлекают и губят пернатых;
Или, может быть, сам основатель дворца Птолемея
Здесь побывал, Динохар, у которого ввысь пирамида,
Четырехгранно стремясь, сама свою тень пожирает,
Тот, который в ответ на приказ нечестивой любови
315 В воздух вознес Арсиною под кровом фаросского храма,
Где изогнувшийся свод магнитною силою дышит
И привлекает к себе железные волосы девы.[126]
  Вот кто мог, или равный бы мог, воздвигнуть постройки
Вилл, над этой белгийской землей возносящихся к небу,
320 Словно стена декораций, речную замкнувшая сцену.
Этой природа дала подножьем вершину утеса,
Эта на береговом стоит сбегающем склоне,
Та в свой укромный приют излучину дальнюю тянет,
Та взмостилась на холм, над окрестным возвышенный долом,
325 С видом вокруг на сады, и пашни, и праздные земли,
Чтобы именьем своим любовался богатый владелец;
Эта, хоть нижним жильем и спускается к влажному лугу,
В склоне высокой горы обретает природное благо
И до небес пронзает эфир вознесенною кровлей,
330 Словно мемфисский Фарос,[127] неоглядной гордящийся башней;
Эта, огородив для себя проточную заводь,
Ловит рыбу меж скал, как на солнечном пахотном поле;
Та, отступивши к вершине горы, свысока озирает
Дальней теченье реки, еле видное в смутном тумане.
335 Перечислять ли дома с лугами зелеными рядом,
Пышные кровли которых на длинных стоят колоннадах?
Или над самой водой на прибрежной вставшие кромке
Бани, одетые в пар Вулканом, который из топки
Огненным вздохом своим наполняет полые стены,
340 Дальше и дальше клубя волну раскаленного пара?[128]
Сам я видел не раз, как, измаянный долгим потеньем,
Пренебрегал купальщик прохладою банной купальни,[129]
Прыгнув в живой текучий поток и в нем, освеженный,
Плыл, плесканием рук полоща студеную воду.
345 Путник, пришедший сюда с берегов, где раскинулись Кумы,
Мог бы сказать, что этим местам эвбейские Байи[130]
В дар принесли подобье свое: так тонко и живо
Всюду царит красота, не перерождаяся в роскошь.
  Как же мне не хвалить без конца твои синие волны,
350 Вновь и вновь называя тебя сравнимою с морем,
Если несчетно в тебя, изливаясь от края до края,
Реки влагу несут, продолжать свой бег не желая,
А поспешая в потоке твоем растворить свое имя!
Так устремляется в волны твои небезродная Сура,
355 Сура, принявши сама теченье Немесы и Промы,
Но предпочтя принести тебе в дар обретенные воды,
Ибо почетней смешаться с тобою и зваться тобою,
Чем в праотеческий Понт излить безымянное устье.
Быстрый Цельбис к тебе и мрамором славный Эрубрис
360 Рады льстиво прильнуть своею пособною влагой:
Первый тем знаменит, что в нем наилучшая рыба,
Тем отличен второй, что ворочает мощным напором
Жерновы мельниц и в мрамор врезает свистящие пилы,[131]
С двух берегов оглашая русло несмолкающим шумом.
365 Я умолчу про скудный Драгон, про струйку Лезуры,
Нет нужды говорить про Сальмон, презираемый всеми, —
Мне довольно того, что шумящий Сарав судоносный
Всем покровом своим призывает меня к песнопенью,
В долгом и трудном пути докатившись до стен августейших,
370 И Ализонция, равная с ним в счастливом уделе,
Вдоль молчаливой волны протянувшая тучные нивы
Сотни и сотни рек, по собственной каждая воле,[132]
В подданство рвутся твое — такое тщеславие гонит
Быстротекущую зыбь! О, если б священной Мозелле
375 Смирна певца своего или Мантуя в дар уступила, —
То в илионских полях бы померк Симоис пресловутый[133]
И не дерзнул бы сам Тибр притязать на большую почесть.
Ах, прости меня, Рим, прости меня, мощный: да минет
Эти слова Немезида с ее нелатинским прозваньем[134]
380 Кануло время отцов, что из Рима правили миром.
  Славься, Мозелла, великая мать и нивам и людям!
Славу приносит тебе молодежь, закаленная в битвах,
И величавая знать, и витии, не худшие римских.
Видно, Природа сама твоих одарила питомцев
385 Доблестью нрава, и ясным челом, и веселием в душах;
Видно, Катоны даны не только старинному Риму,
И не один Аристид блюстителем правды и меры
Вправе слыть, украшая собой былые Афины!
  Но почему я сбился с пути, отпустивши поводья,
390 И от избытка любви забываю хвалебные речи?
Муза! лиру настрой и ударь в последние струны!
Близятся дни, когда суждено мне теплую старость
Нежить в безвестном досуге своем достойным занятьем —
Тут-то великий предмет мне и станет опорою, тут-то
395 Я воспою белгийских мужей и деянья и доблесть,
И Пиериды соткут мне самые тонкие песни,
Ловким снуя челноком по основе ласкающей ткани,
И проскользнут по станку червленные пурпуром нити.
Не умолчу ни о чем: назову и пахарей мирных,
400 И знатоков закона, чья речь в судилище служит
Верной защитой для всех, кто гоним; и первых в совете
Граждан, которых народ своим почитает сенатом;
И из ораторских школ питомцев, которых искусство
С детской скамьи довело до Квинтилиановой славы;
405 И управителей всех городов, под властью которых
Трон судьи и секира вождя не запятнаны кровью;
И попечителей стран[135] италийских и дальних британских,
Здешнему только префекту своим уступающих званьем;
И, наконец, того, кто в Риме,[136] верховной столице,
410 Блюл сенат и народ, не первый, но с первыми равный, —
Пусть же богиня Судьбы поправит свое упущенье,
Полною мерою даст, что дано было малою мерой,
И увенчает награду трудов высочайшею честью,
Для родовитых мужей хранимою.
                                                 Полно! Пора уж
415 Кончить труд начатой, отложить славословье великим,
Радостный путь доследить реки по зеленой долине
И помянуть ее спуск в священные рейнские воды.
Синий Рейн! разверни кристально-зеленые ткани
Зыбких покровов твоих, отмерь простор для притока
420 Братских льющихся волн! Не простая в их влаге отрада:
Льются они из-под стен августейшего града, в котором
Видели общий триумф отца и державного сына
В честь побед над врагом у Никкера и Луподуна[137]
И у истоков Дуная, неведомых римским анналам.
425 Первый прими эту весть о лаврах, кончающих войны, —
Весть, летящую вдаль. Продолжайте свой путь неразлучно
И обоюдной струей тесните багровое море.[138]
Не опасайся, блистательный Рейн, умалиться в славе:
Гость твой тебе не враг, ты навеки останешься Рейном,
430 Будь же уверен в судьбе и прими к себе брата как брата.
Льешь ты многие воды, живут в тебе многие нимфы,
Ложе твое, разомкнув берега, обоймет вас обоих
И подведет совместный ваш путь к раздельному устью.[139]
Силы прибудут в тебе, и от них содрогнутся германцы —
435 Франк и хамав:[140] настоящим ты станешь оплотом границе.
Имя двойное носить ты будешь от мощной подмоги —
Новый исток получив, назовешься по праву «двурогим».[141]
  Я, ведущий свой род от корня далеких вивисков,[142]
Но и с белгийской страной старинною связанный дружбой,
440 Я, Авсоний, в чьем имени — Рим,[143] чья родина — между
Галльских окрайных земель и высокого кряжа Пирены,
Где Аквитания нравы сынов умягчает весельем, —
Дерзкий, на скромной струне сложил эту песню, безгрешно
С током священным смешав возлияние скудное Музе.
445 Не о хвале — о прощенье молю. Немало поэтов
Пьют из священных ключей Аонид, и были бы рады
Всю осушить Аганиппу[144] во славу реки благодатной, —
Все же и я, как ни мало во мне божественной влаги,
После того, как меня отрешат от почетной науки
450 Август-отец и сыны, о которых пекусь неустанно,
И, удостоен авсонских фаск и курульного кресла,
Буду в родном я гнезде доживать преклонные годы, —
Громче тогда возвещу я хвалу ее северным струям,
О городах расскажу, омываемых тихим потоком,
455 О крепостях, над рекой возвышающих древние стены;
Об укрепленьях скажу, воздвигнутых в смутную пору, —
Ныне же в них не войска, а житницы мирного белга;
И расскажу, как богат селянин на твоих прибережьях,
Как, оглашаясь с обеих сторон полевою работой,
460 Ты, размывая брега, рассекаешь тучные пашни.
Не превосходят тебя ни Лигер, ни быстрая в беге
Матрона, ни Карантон, теснимый сантонским приливом,
Льющий с холодных вершин тебе уступит Дураний,
Галлия меньше горда златоносным течением Тарна;
465 Как ни безумствует в горном пути по скалистым раскатам, —
Только сначала почтив божество державной Мозеллы,
К темному морю Атурр донесет тарбелльские воды.[145]
  Пусть и чужие края твои токи прославят, Мозелла,
А не одни лишь места, где в верховьях свои рукава ты,
470 Словно бычачьи рога позлащенные, пышно являешь,
Или где тихие воды струишь по извилинам пашен,
Или где рядом с германскою пристанью[146] близишься к устью!
Если почет захотят оказать моей легкой Камене,
Если потратить досуг на мои стихи удостоят,
475 Ты на людские уста перейдешь в песнопенье приятном,
Станешь известна ключам, и живым водоемам, и темным
Речкам, и с древнею славою рощам. Почтит тебя Друна
Вместе с неверной Друэнцей, свои берега разбросавшей,
Реки из Альпов почтут и Родан, через град раздвоенный
480 Воды несущий и правому берегу давший названье,
Слух о тебе передам я темным озерам и шумным
Рекам, прославлю тебя пред широкой, как море, Гарумной.[147]

О знаменитых городах

Перевод М. Гаспарова

1. РИМ
Рим золотой, обитель богов, меж градами первый.[148]
2–3. КОНСТАНТИНОПОЛЬ И КАРФАГЕН
Встав, Карфаген уступает черед Константинову граду.
Но не на целый он шаг отступил от прежнего места —
Хоть не дерзает назваться вторым, но гнушается третьим.
Оба одну разделяют ступень: тот древним богатством,
5 Этот новой удачей силен; тот — был, этот — ныне
Свежею славой заслуг затмевает старинную славу,
Пред Константином своим заставляя склониться Элиссу.[149]
И Карфаген укоряет богов, потому что позорно,
Риму не уступив, уступить второму за Римом.
10   Полно! пусть древний удел утишит новые страсти!
Будьте равны и помните впредь: не без божеской воли
Стала иною у вас и доля и скромное имя —
Ты ведь Византием звался, а ты — пунийскою Бирсой.[150]
4–5. АНТИОХИЯ И АЛЕКСАНДРИЯ
15 Фебовой Дафны[151] приют, стояла на третьем бы месте
Антиохия, но ей Александров препятствует город.
Обе стоят наравне, в обеих бушует тщеславье
И соревнует порок; в обеих безумствуют толпы
И восстает нездоровый мятеж в отчаянной черни.
20 Эта гордится, что Нил ей оплот, и в прикрытой долине
Расположила она свои плодородные нивы;
Та — оттого, что дала отпор вероломному персу.
  Будьте и вы друг другу равны, македонские севы!
Ибо одну Александр Великий поставил у Нила,
25 А для другой основателем был Селевк,[152] на котором
Было в бедро вожжено клеймо, очертанием — якорь,
Знак родовой, от отцов к сыновьям идущий в потомстве.
6. ТРЕВЕРЫ
Громкой ждет похвалы и Галлия, мощная в бранях,
И у пределов ее — престольный город Треверов,
30 Даже у рейнских границ безопасный в покое и мире,
Римским давая войскам и одежду, и корм, и оружье.
Вширь раскинулся храм, опоясался быстрой стеною;
Льется внизу нескудный поток спокойной Мозеллы,
И ото всех окрайных земель приносит товары.
7. МЕДИОЛАН[153]
35 Дивен Медиолан и многого полон богатства:
Неисчислимы и пышны стоят в нем дома, даровиты
Люди и веселы нравы; двойною стеной окруженный,
Там раскинулся цирк, краса городу, люду услада,
И за такой же стеной сходят скатом ступени театра.
40 Пышные храмы, высоты дворцов, казны изобилье
И Геркулесова сень[154] над прославленной в людях купальней,
Всюду дворы и сады в изваяниях мрамором блещут,
И огибают валы укрепленные город стеною.
Все здесь величием спорит и все превышает друг друга,
45 Не затмеваясь ничем, даже близостью вечного Рима.
8. КАПУЯ[155]
Не обойду и тебя молчанием славящей песни,
Капуя, город полей, богатств, услад и роскошеств,
При переменах судьбы хранить не умевшая меру,
Слишком надеясь на счастье свое. Соперница Риму —
50 Ныне покорна, неверная — ныне верна; а когда-то
Здесь не чтился сенат, здесь дерзкие зрели надежды
Фаски кампанские взвить, капуанского видеть над Римом
Консула, власть разделить над всем обладаемым миром.
Да, — и встала она войной на латинскую матерь,
55 Знать не желая вождей, облаченных в римские тоги, —
И присягнула мечам Ганнибала, и в мнимом величье
Стала рабыней врага, обманувшись в безумной попытке.
Вскоре же после того, под бременем рухнув пороков
(Роскошь сломила пунийцев, гордыня сломила кампанцев, —
60 О, никогда не прочен престол у царицы Гордыни!),
Капуя, некогда Рим затмевавшая блеском и силой,
С ним наравне вздымая чело возвышенных кровель,
Ныне среди городов с трудом себя числит восьмою.
9. АКВИЛЕЯ[156]
Раньше ты меньше была; но недавней своею заслугой
65 Ты, Аквилея, свое заняла девятое место,
Город, лицом к иллирийским горам от Италии ставший,
Людный пристанью, крепкий стеной, но особенно славный
Тем, что в эти недавние дни тебя для расплаты
Выбрал после пяти своих лет, преступленьями полный,
70 Максим, прорвавшийся в воинский сан полевой щепетильник.
Счастлива ты, которой дана была первая радость
Видеть, как пал британский злодей от авсонского Марса!
10. АРЕЛАТА
Добрую гавань свою распахни, Арелата двойная,[157]
Галльский маленький Рим, которому дружно соседят
75 Марсов Нарбон и альпийских селян кормилица Вьенна!
Ты пополам рассеклась потоком стремительным Роны,
Главную улицу ты протянула мостом корабельным
И по нему принимаешь добро всего римского мира —
Не для себя, а для всех населений и всех поселений,
80 Что в плодоносном лежат аквитанском и галльском просторе.
11–14. ГИСПАЛ, КОРДУБА, ТАРРАКОН, БРАКА[158]
Следом тебя назову, иберийское имя носящий
Милый Гиспал, омываемый Бетисом, мощным, как море,
Город, к которому вся склоняет Испания фаски.
Кордуба служит тебе, Тарракон со своею твердыней
85 И над заливом морским богатствами гордая Брака.
15. АФИНЫ
Время пришло помянуть и Афины, удел земнородных,[159]
Город, когда-то явивший раздор меж Палладой и Консом[160]
И приобретший оттоль первый сев миротворной оливы.
Здесь блистала чистейшая слава аттической речи,
90 И не отсюда ли встарь с дружиною вышедших греков
Вдаль по ста городам разлилось ионийское племя?[161]
16–17. КАТАНА, СИРАКУЗЫ
Как промолчать о Катане? и как позабыть Сиракузы?[162]
Первая смертью славна двух сынов, за отца пепелимых,
Четверочастный же град чудесен ключом и рекою,
95 Под ионийской соленой волной пронесшими воды,
Чтобы, беспримесно слившись вдвоем в облюбованном месте,
Сладкой струе со сладкой струей совпасть в поцелуе.
18. ТОЛОЗА
Не пропущу и тебя, кормилица наша Толоза,[163]
Ты обнеслась широкой стеной, кирпичной оградой,
100 А под стеною течет прозрачным потоком Гарумна,
Много вокруг тебя племен раскинуло пашни
Между сосновых Севенн и снежных высот Пиренейских,
Где аквитанский народ с иберийским сомкнулся народом;
Ты из себя начало дала четырем поселеньям,[164]
105 Но ни единым в тебе насельником меньше не стало —
Все, кто рожден от тебя, при твоем и питаются лоне.
19. НАРБОН[165]
Марсов Нарбон, твоя череда! Не ты ли названье
Дал провинции римской, по стольким простершейся царствам,
Соединив под собой поселян в столь многих поселках?
110 Где чередою долины лежат аллоброгов и граев,
Где италийскую грань отмечают альпийские кручи,
Где Пиренеи снегами легли меж ибером и галлом,
Где от Леманской волны рождается быстрая Рона,
Где под севеннской простерты грядой аквитанские пашни,
115 Где тектосаги живут, по-старинному званные «вольки», —
Все это было — Нарбон. Ты первый в Галлии принял
Тогу носящий народ и фаски проконсульской власти.
  Что мне сказать о твоих берегах? о горах? о лагунах?
Что о народах твоих, столь разных и платьем, и видом?
120 Храм в стенах у тебя из паросского мрамора строен:
Так он велик и хорош, что его ни Тарквиний, ни Катул
С римских высот презирать не могли бы, ни Цезарь, который
Капитолийские кровли одел в золотое убранство.
Ты изобилуешь всем, что плывет от восточного моря,
125 От иберийских зыбей, от ливийских и сикульских хлябей,[166]
Что по изгибам стремится речным, по морским перепутьям, —
Целый мир для тебя в одну стекается гавань.
20. БУРДИГАЛА[167]
Ах, как я долго молчал о тебе, мой собственный город,
Славный вином, полноводной рекой, достойным народом,
130 Нравом и острым умом горожан, и чтимым сенатом!
Можно подумать, что я оттого не назвал среди самых
Первых тебя городов, что почел тебя слишком ничтожным?
Нет! я недаром твой сын! я рожден не на варварском Рейне,
Не был мне колыбелью утес ледовитого Гема:
135 Здесь — моя родная земля, под ласковым небом,
Где орошенная почва свои расточает щедроты,
Долго длится весна, и зима теплеет под солнцем,
А полноводные реки у ног холмов виноградных
Бурным кипеньем своим подобны морскому приливу.
140 По четырем сторонам возвышаются стены, крутые
Башни возносятся ввысь, пронзая вершинами тучи;
Встали меж стен рядами дома, пролегли между ними
Улицы, дивные взору, и площади, подлинно плоски,
А на скрещенья путей глядят городские ворота.
145 Город разрезан рекой, питаемой струйками речек,
И наполняясь она приливной волной Океана,
Прямо навстречу очам несет судоходное море.
  Хватит ли сил у меня описать знаменитый источник,
В мраморных плитах своих бурлящий, подобно Еврипу?
150 Как он обилен! как он глубок! как рвется наружу
В полном бассейне вода, подступая к двенадцати устьям
И не скудея ничуть, хоть ее и без устали тратят!
Вот у какого ключа пожелал бы раскинуть становье
Царь мидийский, чья рать осушала целые реки;
155 Вот какую во все города провел бы он воду,
Сам привыкший везде утоляться лишь влагой Хоаспа.
Славься, таинственный ключ, благодатный и вечный поилец,
Чистый, синий, глубокий, тенистый, прозрачный, журчащий!
Славься, добрый наш гений, целебный целому граду;
160 Кельты тебя Дивоной зовут, и ты подлинно дивен.
Не превосходит тебя ни Апон приятностью вкуса,
Ни чистотою Немавс, ни Тимав полноводным теченьем.
  Пусть это слово положит предел моему описанью!
Рим стоял во главе городов, — Бурдигала да будет
Их замыкать череду на втором приметнейшем месте.
Это — родина мне, а Рим — превыше всех родин.
Риму — почет, Бурдигале — любовь; хоть консул в обоих,
Здесь я — жилец; тут моя колыбель, там — курульное кресло.

О разных предметах

[168]

АВСОНИЙ — ДРЕПАНИЮ, С ОТЕЧЕСКИМ ПРИВЕТОМ

Перевод Ю. Шульца

«Книжку гладкую подарю кому я?» —
Так когда-то сказал поэт веронский,[169]
И тотчас подарил ее Непоту.
Ну, а эту неглаженую книжку,
5 Эти все пустяки, и вздор, и мусор,
Я чьему попечению доверю?
Я придумал! (дрожите, безделушки!)
Он не меньше учен и больше кроток,
Чем был тот, кто дан Галлией Катуллу.
10 Мне из близких моих он всех дороже,
Девять Муз его выше почитают
Всех других, исключая лишь Марона.
«Ты, конечно, поэт, назвал Паката?»
Это он! Вы, стихи, летите смело
15 И свивайте гнездо в надежном лоне.
Он же будет вас чтить, хранить вас станет,
Скроет слабое он, о дельном скажет, —
Никакого суда за ним не бойтесь!
О ДВЕНАДЦАТИ ЦЕЗАРЯХ ПО СВЕТОНИЮ[170]

Перевод М. Гаспарова

Авсоний — сыну своему Гесперию

Вот двенадцать владык, которые правили Римом,
Консулов после себя оставив вторыми по власти.
Всех перечти: о каждом свое гласит одностишье.
Полную их череду описал когда-то Светоний,
5 Всех имена перечислив, деяния, жизнь и кончину.
ОБ ИХ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТИ

Перевод В. Брюсова *

Первый Юлий раскрыл чертоги царские Цезарь;
Августу он передал и власть над градом и имя;
Правил потом Тиберий, сын его сводный; за этим
Гай, получивший прозванье Калигулы в лагере ратном;
5 Клавдий воспринял потом правленье; а после жестокий
В роде Энея последний Нерон; за ним, не в три года,
Трое: Гальба, старик, напрасно веривший в друга,
Слабый Отон, по разврату позорный выродок жизни,
И не достойный ни власти, ни смерти мужа Вителлий;
10 Веспасиан за ними, десятый, судьбой был поставлен;
Далее Тит, счастливый краткостью власти; последний
Брат его, тот, кого звали римляне Лысым Нероном.
О ВРЕМЕНИ ИХ ПРАВЛЕНИЯ

Перевод М. Гаспарова

Только три года царил над Римом божественный Юлий;
Август сверх десяти пятилетий шесть лет еще правил;
Трижды семь и два года владел державой Тиберий;
Третья зима положила предел кровавому Гаю;
5 Два семилетья даны были Клавдию, столько же мог бы
Править жестокий Нерон, но правил он менее на год.
Старый Гальба, распутный Отон, бесславный Вителлий, —
Третье лето уже над Лацием вас не застало.
Десять урочных лет досталось Веспасиану;
40 Тит лишь три января венчал новогодие лавром;
Брат его, взявши бразды, свирепствовал впятеро дольше.
О КОНЧИНЕ ИХ

Перевод М. Гаспарова

Юлий Цезарь погиб, убитый восставшим сенатом;
Августа в сонм богов вознесла достославная старость;
Старый Тиберий Нерон скончался в Капрейском изгнанье;
Казнь над цезарем Гаем свершил развратный Херея;
5 Клавдию смерть прервала его дни двусмысленным ядом;
Пал на собственный меч Нерон-матереубийца;
Старый Гальба погиб, сокрушен беспощадным Отоном;
Следом за ним погиб и Отон, но достойнейшей смертью;
Долго не прожил за ним и Вителлий, казны расточитель;
10 Веспасиан со славой царил и скончался без муки;
Тит в расцвете лет оплакан был любящим миром;
Позднюю кару понес его брат, но правую кару.
О ДВЕНАДЦАТИ МЕСЯЦАХ[171]

Перевод М. Гаспарова

ОБ ИХ НАЗВАНИЯХ
Янус двуликий, тобой открываются римские годы!
Вслед очищенье несет в фебруях Нумы февраль;
Старый Новый год припомнится в Марсовом марте;
Волей Венеры благой явится щедрый апрель;
Май, получивший названье свое от старцев, — majores;
По juniores, юнцам, имя носящий июнь;
Некогда пятый, июль, в честь Юлия Цезаря назван;
Августу Цезарю в честь наименован шестой;
После сентябрь, как седьмой, приходит с осенней Помоной,
10 А в октябре, восьмом, в нивы ложится зерно;
Ты, непогожий ноябрь, в океан погружаешь созвездья;
И в декабре настает праздник веселой зимы.
ОБ ИХ СОЗВЕЗДИЯХ
Янус выводит года под тропический знак Козерога;
Месяц Нумы стоит под тяжелой звездой Водолея;
Далее, в Марсовы дни, выплывают две парные Рыбы;
И наступает апрель под Овном, спасителем Фрикса;
5 Несший Европу Телец рога простирает над маем;
Видит июнь, как идут в небесах Близнецы-Диоскуры;
Жаркий Рак горит над июльским солнцестояньем;
В августе месяце Лев огнем опаляет природу;
Дева, в знаке твоем сентябрь наливается Вакхом;
10 Месяц посевов, октябрь, блюдет на Весах равновесье,
Зимний велит Скорпион ноябрю проходить торопливо;
И завершает черед Стрелец в декабрьские иды.
КОГДА В НИХ БЫВАЮТ НОНЫ И ИДЫ
В месяце день шестой или день четвертый зовется
Нонами. Днем шестым бывает он в марте и мае,
И в октябре, и в июле, отмеченном солнцестояньем;
Днем же четвертым — во все остальные урочные годы.
5 А на восьмой за нонами день отмечаются иды.
О СЕМИ ДНЯХ НЕДЕЛИ[172]

Перевод М. Гаспарова

ПОД КАКИМИ ОНИ ПЛАНЕТАМИ
Одноименные семь за семью сменяют друг друга
Дней в году, а названия им даны по планетам,
Этим светилам, которым велит вращение неба
Править движение вкось по расчерченным знакам созвездий,
5 В первый день и последний царит лучезарное Солнце;
Следом за братом своим Луна принимает корону;
В третий день зажигается Марс на смену Диане;
Звезды четвертого дня блюдет, надзирая, Меркурий;
Льет Юпитер свой свет золотой над пятою зоной;
10 Следом за ним чередой благая выходит Венера;
В день седьмой выступает Сатурн, последний в светилах;
И на восьмой начинает опять их движение Солнце.
БЕЗЫМЯННЫЙ СТИХ, ЧТО В КАКОЙ ДЕНЬ СТРИЧЬ ЧЕЛОВЕКУ
Ногти — в Меркуриев, бороду — в Зевсов, а кудри — в Кипридин.
КАК ЭТО МОЖНО ОСПОРИТЬ
Тем, кто живет воровством, потребны острые когти,
  Стало быть, стрижке ногтей хитрый Меркурий не рад.
Зевс красив бородой, а Киприда — своими кудрями,
  И не к лицу им терять то, чем они хороши.
5 Марсу, однако же, мил безбородый, Луне — безволосый:
  В их посвященные дни темя и щеки стриги.
Так же и стрижке ногтей ни Сатурн не перечит, ни Солнце;
  Выбрось же из головы стих, не угодный богам!
О ЧЕТЫРЕХ ВСЕГРЕЧЕСКИХ ИГРАХ[173]

Перевод М. Гаспарова

КОМУ ОНИ ПОСВЯЩЕНЫ
Четверо игр в старинные дни справляла Эллада:
  Двое в честь смертных людей, двое в честь вышних божеств.
Чтились на них Архемор, Палемон, и Феб, и Юпитер:
  Дар их — олива, сосна, яблоко и сельдерей.
ГДЕ ОНИ СПРАВЛЯЛИСЬ
В честь Юпитера Писа блюла Олимпийские игры;
Правил Парнас Пифийскую честь кларосскому Фебу;
Бога Портумна приморский Коринф Истмийскими славил;
Фивы почтили Немейскими играми смерть Архемора.
КТО ИХ УЧРЕДИЛ
Первым, кто освятил венок состязательных празднеств
На Олимпийских бегах, был сам небожитель Юпитер.
После него Алкид утвердил Немейские игры;
Истмии — дар Нептуна, а Пифии — дар Аполлона.
КТО НА НИХ ПОМИНАЛСЯ
Скорбную честь воздает Элида Танталову сыну;
Фивы чтят Архемора, справляя Немейские игры;
Истмии (молвит молва) — Палемону усопшему в память;
Дельфы пифийский обряд убитому правят дракону.
О ДВЕНАДЦАТИ ПОДВИГАХ ГЕРКУЛЕСА[174]

Перевод М. Гаспарова

Первый принятый труд — убиенье Немейского зверя;
Подвиг второй — с огнем и мечом над Лернейскою гидрой;
Третий подвиг принес конец Эриманфскому вепрю;
Быстрая лань, золотые рога, — добыча в четвертом;
5 Пятой победой избавлен Стимфал от птиц меднокрылых;
Подвиг шестой приносит кушак амазонки фракийской;
Был седьмой расточен на очистку элидских конюшен;
Критский изгнанный бык — восьмая победа героя;
Кони царя Диомеда зачлись девятою славой;
10 Казнь Гериона в иберской земле — десятая пальма;
Сорванный плод Гесперид блеснул предпоследним триумфом;
Цербер, смирясь, конец положил служенью героя.
О СРОКЕ ЖИЗНИ ВСЕГО ЖИВОГО[175]

Перевод М. Гаспарова

Из Гесиода
Девять десятков лет и еще два полных трехлетья
Должен прожить человек, чтобы жизни исполнились сроки,
В девять раз долголетней его каркунья-ворона;
Вчетверо больше олений век вороньего века;
5 Ворон втрое дольше живет, чем олень быстроногий;
В девять раз превосходит его обновляемый феникс;
Нам же, нимфам древес, в едином дарованы сроке
Десять таких веков: мы всех долголетней живущих.
О ПИФАГОРЕЙСКОМ «ДА» И «НЕТ»[176]

Перевод М. Гаспарова

«Да» и «нет»: два у всех на устах односложные слова!
Лишь отними их — и не о чем будет шуметь человеку.
Все есть в них, и все через них, в безделье и в деле,
Все, что людей полошит, и все, что приводит их к миру.
5 Часто две стороны говорят об одном, но нередко
Друг на друга встают, если нрав их таков, если обе
Слишком они легкомысленны или же слишком сварливы.
Если о чем-то согласны — тотчас послышится: «Да, да!»
Если согласия нет, то спор начинается с «нет, нет!»
10 Вот откуда на форуме крик, вот откуда мятежность
В яростном цирке, и вот откуда в рядах театральных
Распри встают, и в самом возникают раздоры сенате.
Жены, мужья, отцы и дети в свои разговоры
Эти вставляют слова, скрепляя семейные узы;
15 Мирная школа их держит в уме, когда поднимает
Между одним и другим ученьем бескровные споры,
И в диалектике борется мысль философского сонма;
«Если светло — значит, день?» — «Да!» — «Нет! Недостаточен довод:
Ибо ведь есть и факелов свет, и молнии вспышки,
20 С ними и ночь бывает светла, без дневного сиянья»,
Здесь перед нами и «да», и «нет»; что «светло», мы согласны,
Но не согласны, что «стало быть, день». А сколько отсюда
Прений, ропота, крика, и сколько мыслителей пылких
Злобно молчат и губы грызут, пресеченные в споре!
25 О, людская жизнь! вся ты — два односложные слова!
ДЕЙСТВО СЕМИ МУДРЕЦОВ[177]

Перевод Ю. Шульца

АВСОНИЙ, КОНСУЛ, ЛАТИНУ ДРЕПАНИЮ ПАКАТУ, ПРОКОНСУЛУ
Или нестоящим это, иль знанья достойным считаешь, —
  Но со вниманием ты это, Дрепаний, прочти.
Пусть я тебя, судию, восприемлю спокойно: читать ли
  Наши стихи, или скрыть ты их достойным сочтешь.
5 Первое — то, что твое заслужил я, Пакат, одобренье:
  Чести защита моей будет заботой второй.
Я в состоянье снести читателя строгого мненье,
  Также могу воспринять в меру себе похвалу.
Конь научился любить звук ударов по собственной шее,
10   Он же без страха привык гибкую плеть выносить.
Сколько почета принес меонийцу Гомеру суровый
  Критик его Аристарх[178] и Зенодота пример.
Значит, используй пометки — поэтов сомнительных клейма:
  Буду считать не виной, — пальмой победною их.
15 Более стоящим, чем порицанья достойным, сочту я
  То, что отделка придаст мужа ученого мне.
Я, между тем, восприму веский суд такого арбитра,
  Буду признанья желать; а не придет, так уйду.
ПРОЛОГ
Семь мудрецов, которым это званье дал
Минувший век и новый в том последовал,
Выходят на орхестру все в плащах сейчас.
Никак, краснеешь, Ромул, тогоносец наш,
5 Что славные на сцену здесь идут мужи?
Нам стыдно это, но не стыдно эллинам:
У них театр ведь служит вместо курии,
Делам же нашим место всем дано свое:
Собраньям — поле, а сенату — курия;
10 А форум, ростры — лишь отдельным гражданам.[179]
В Афинах же, как и повсюду в Греции,
Для общего совета место есть одно:
Его же поздно в Риме роскошь создала.
Эдил когда-то сцену из досок давал,
15 Построенную быстро, без камней, и так
Мурена делал, Галлий: это знают все.
А после власти, не боясь потратиться,
Свое прославить имя пожелав навек,
На каменном фундаменте построили
20 Раз навсегда для зрелищ место вечное:
Театра клин громадный тут воздвигнулся.[180]
Помпей и Бальб с Октавианом Цезарем
Там в тратах непомерных состязалися.
Но что твержу об этом? Не за тем пришел,
25 Чтоб сообщить, — театр и форум кто воздвиг
И кем отдельно части стен построены,
Но чтоб достойных и богами признанных,
Вперед идя, — представить, с чем придут, — сказать.
Они привыкли мысли излагать свои, —
30 Пусть их предугадает проницательный.
Вы знаете, конечно, каковы они,
Но коль о древнем память захромает, пусть
Не я, — актер, их толкователь, выступит.
АКТЕР
Молва идет, что в Дельфах написал Солон:
«Gnothi seauton» — значит: «Ты познай себя».
Но мненье многих: в Спарте так Хилон сказал.
Хилон, твое ли это, сомневаются,
5 Что всем известно: «hora telos macrubiu»,
Велит кто: «Долгой жизни наблюдай конец».
Но мненье многих, — Крезу так сказал Солон.
И есть молва — Лесбосский так сказал Питтак;
«Gignōsce kairon» время он велит познать;
10 Но это «kairos» — время подходящее.
Сказал Биант Приенский: «hoi pleisthoi kakoi», —
Что по-латыни значит: «большинство плохих».
Но знай, что он плохими лишь невежд считал.
Рек Периандр в Коринфе: «meletē to pān»,
15 Считавший, что на свете размышленье — все.
«Ariston metron», — Линдский Клеобул изрек,
А это значит: «Мера выше всех вещей».
«Engya, para d’ata», — утверждал Фалес:
Велит он не ручаться: поручитель — зло.
20 То — нам урок, досада — всем ростовщикам.
Я кончил. Удаляюсь: вот идет Солон.
СОЛОН[181]
На сцену, как у греков, я иду, Солон,
Кто из семи мудрейших первым слыл всегда.
Но все ж молва — не строгое суждение.
Считаю, что ни первый, ни последний я, —
5 Ведь равенство не терпит очередности.
Глупцу когда-то мудро в Дельфах бог велел,
Спросившему, кто первый из мудрейших есть,
Их имена на диске круглом вырезать, —
Ни первый, ни последний ведь из них никто.
10 Из круга их средины я иду, Солон;
Считают — то, что Крезу я сказал царю,
Могли бы счесть все люди, — что сказал я им…
По-гречески: «hora telos macru biu» —
Длиннее, если скажешь по-латыни ты:
15 «Конец велю всем жизни наблюдать своей».
Вот почему несчастными, счастливыми
Звать избегай людей: судьба их шаткая.
И это так. Коль можно, вкратце я скажу.
Царь иль тиран Лидийский был на троне Крез,
20 Безумно был богат он, средь счастливцев был,
Златые стены храмов воздвигал богам.
Меня позвал он. Прибыл, повинуясь, я,
Чтоб для лидийцев лучше сделать их царя.
Счастливца тот, коль знаю, мне назвать велит.
25 Телана называю, кто известен всем:
Он за отчизну в битве отдал жизнь свою.
Презрел. Другого хочет. Я Аглая взял,
Клочка земли родного кто не покидал.
Но тот, смеясь: «Какое ж место мне даешь,
30 Кого весь мир счастливым одного зовет?»
Я говорю, что надо до конца дожить, —
Тогда судить, коль счастие останется.
Крез с неприязнью принял эту речь, а я
Царя покинул. Шел он в Персию войной.
35 Пошел, разбит, окован, приведен к царю.
А плен такой для Креза все равно что смерть.
…………………………………
И Крез себя решился ввергнуть пламени,
Что вьется и восходит в клубах дыма ввысь:
Пожалуй, поздно, все же громко Крез вскричал:
40 «О ты, пророк правдивый, о Солон, Солон!»
Солона громким криком трижды он зовет.
И, этим криком тронут, Кир велит везде
Смирить огня пыланье, раскидать костер;
И дождь, что кстати хлынул вдруг с небес, прибил
45 Огонь высокий. Крез же приведен к царю
Тем, кто из приближенных выбран для того,
И спрошен был, — какого он Солона звал
И почему он имя называл его.
Тот все и по порядку рассказал царю.
50 А царь, жалея Креза, видя мощь судьбы,
Солона хвалит, Креза взяв в число друзей.
Велит, чтоб побежденный в золотых цепях
Своей остаток жизни вместе с ним провел.
Я двух царей сужденьем обо мне одном
55 Был восхвален, одобрен ими был двумя.
Что одному сказал я, — каждый счел — ему
То сказано. Свершил я то, зачем пришел.
Идет Хилон. А вы прощайте, хлопайте.
ХИЛОН
Заныла поясница от сиденья, боль
В глазах, пока ухода я Солона ждал.[182]
Ах! Малое так долго говорят всегда
Афиняне; одно лишь изреченье он
5 В трехста стихах представил, предо мной уйдя.
А я — Хилон, спартанец, выхожу теперь.
И коротко, чем все лаконцы славятся,
Скажу я: «Gnōthi seauton» — «ты познай себя»,
Что на колонне в Дельфах можно прочитать.
10 Труд это тяжкий, плод же — лучше всех его, —
Что мог бы ты, чего познать не в силах был,
И днем и ночью, — что свершил, что делаешь, —
До мелочей ничтожных все исследовать.
Обязанности, совесть, постоянство, честь —
15 Все в нем, и слава та, что нами презрена.
Сказал. Прощайте, помня. А хлопки — пустяк.
КЛЕОБУЛ
Я — Клеобул, живу на малом острове,[183]
Но мысли я великой автором слыву:
«Ariston metron» — я, считают, высказал.
Ты истолкуй, кто ближе всех к орхестре здесь,
5 На ближних креслах,[184] коих всех четырнадцать:
«Ariston metron», — мера лучше всех вещей,
Скажи. Ты согласился. Благодарен я.
Скажу все по порядку. Здесь изрек поэт
Ваш, слывший африканцем, «лишнего ни в чем»,
Наш также: «mēdεn agan».[185] Сходны мысли их, —
Пусть италиец иль дориец высказал:
В речах, молчанье, сне и бденье мера есть:
В благодеяньях, милости, немилости,
В трудах, занятьях — всём, что в жизни есть,
И все стремится к мере, все венчающей,
Я кончил. Меру знаю. Вот идет Фалес.
ФАЛЕС
Вот я, Фалес Милетский, кто сказал — вода,
Свидетель Пиндар, раньше создана всего.[186]
…………………………………….
Добычу посвятили морю рыбаки.
И те, — велел Делиец, — избрали меня,
5 Ведь этот дар велел он мудрецу послать.[187]
Я ж, отклонив, не принял, но вернул, — отдать
Другим, кому я дал бы предпочтение.
Затем сей дар был послан мудрецам семи,
И был назад отослан он от них ко мне.
10 Я, взявши, Аполлону посвятил его.
Ведь если воля Феба — мудреца избрать,
То им не смертный должен быть сочтен, но бог.
Так, значит, я — тот мудрый. Но пришел сюда
На сцену я затем же, что и первых два, —
15 Чтоб слов своих я сам же объявитель стал.
Они не из приятных; но разумные
Одобрят их по знанию и опыту.
Сказали мы: «engya, para d’ata»,
А по-латыни это: «Поручаться — вред».
20 На тысяче примеров доказать могу:
Ручатели в ручательствах раскаются.
Но никого не назову по имени.
К себе пусть каждый это отнесет, сочтя,
Каким вине и каре поручить себя.
25 Но пусть обоим милый долг достанется.
Так, хлопайте одни, другие — шикайте.
БИАНТ
Биант Приенский, рек я: «hoi pleisthoi kakoi».
Сказать же по-латыни: «Большинство — плохих».
Сказал невольно: правда ненависть родит.
Худыми же зову невежд и варваров,[188]
5 Святые нравы, право, правду кто презрел.
Ведь тот народ, каким театр украсился,
Весь из людей хороших. На земле врагов,
Сказал я, вы мне верьте, большинство плохих.
Но ни один таким плохим не сделался
10 Судьей, чтоб не к хорошим он отнес себя.
Хорош ли он по правде, зваться ль хочет им, —
Он избегает злого звания — плохой.
Иду. Прощайте. Хлопайте, хорошие.
ПИТТАК
Питтак, — рожден я Митиленой, Лесбосом,
«Gignosce kairon» — кто изрек сентенцию.
«Kairos» напоминает, чтоб ты время знал,
«Kairon» же это значит: время должное.
«Ты вовремя приди» — реченье римское.[189]
Теренций, славный комик, полагал у вас:
Из всех вещей — лишь время дело первое;
Когда Дромон явился к Антифиле, раб,
Не занятой, то было время самое.
Подумайте, какой урон получится,
Кому не будет часа подходящего.
Пора идти. Не надоесть бы. Хлопайте.
ПЕРИАНДР
Рожден Коринфом, Периандр, иду сюда.
Сказал: «meletē to pān» — и вверяю вам:
Во всем, что ни предпримешь, размышленье — все.
Лишь тот успешен будет в совершенье дел,
5 Кто прежде над любым из них подумает.
Теренций, славный комик, наперед велел
О всем подумать в счастье иль в несчастии.[190]
Жилье устроить, биться иль кончать войну:
Кто дел великих, средних или малых труд
10 Начать желает, должен взвесить все всегда.
Ведь все инертней будут в начинаньях всех,
Коль о грядущем деле не подумали.
Нигде так не желанно размышление,
Как в деле предстоящем. Почему всегда
15 Бездумным правит случай, не благой совет.
Но я кончаю. Хлопайте, подумавши,
Чтоб мудро печься о делах общественных.

Распятый Купидон

Перевод В. Брюсова *

Авсоний Григорию, сыну своему, привет.[191]

Видел ли ты когда-нибудь миф, написанный на стене?[192] Конечно, видел и помнишь. Такая картина нарисована в Треверах, в триклинии Эола:[193] там изображено, как женщины, жертвы любви, распинают на кресте Купидона. То женщины не нашего времени, когда грешат по доброй воле, но героических дней женщины, которые хотят себя оправдать и наказывают бога, те самые, часть которых перечисляет наш Марон,[194] описывая Поля Скорби. Эта картина своим замыслом и своим исполнением вызвала мой восторг. Но от оцепенения восторга перешел я к безумию стихослагательства. Мне самому в моей эклоге нравится только заглавие; все же вручаю тебе мой грех. Мы любим пятна на своем теле и свои шрамы и, не довольствуясь тем, что согрешили по своей слабости, стараемся, чтобы другие полюбили наши грехи. Впрочем, зачем я так старательно защищаю эту эклогу? Я уверен, что ты полюбишь все, о чем только узнаешь, что это — мое. На эту любовь я надеюсь более, чем на твои похвалы. Будь здрав и люби своего отца.

  В тех воздушных полях, помянутых Музой Марона,
Миртовый где отеняет лес влюбленных безумных,
Преданы страсти своей героиды, и каждая явно
Символ той смерти хранит, от которой когда-то погибла.
5 Бродят они по великому лесу, при свете неверном,
Посреди тростниковых стволов, меж маков тяжелых,
У безмолвных, недвижных озер и ручьев без журчанья.
  Никнут там на брегах цветы в туманном сиянье,
Юношей и царей с именами, оплаканных древле:
10 Эбала сын Гиацинт, Нарцисс, в себя же влюбленный,
Златоголовый Крок, разубранный в пурпур Адонис,
Саламинский Аякс, на коем стон скорби написан.[195]
Неутешные образы слез и любви злополучной,
Давнюю скорбь приводя и после смерти на память,
15 Снова к годам, миновавшим давно, героид возвращают.
  Плачет, лишенная сына, Семела о молнийных родах
И, колыбели спаленной тень в пустоте раздирая,
Воображаемых молний зыблет бессильное пламя.
Дар напрасный кляня, мужским счастливая видом,
20 Плачет Ценида, что вновь свой прежний лик восприяла.
Рану сушит Прокрида, кровавую руку Цефала,
Ей сражена, лаская. Дымную лампу из глины
Дева несет, что с башни фракийской кинулась в море.
И с туманной Левкаты готова низринуться Сапфо,
25 Дева-мужчина, кого погубили лесбийские стрелы.[196]
С грустным лицом Эрифила Гармонии дар отвергает,
Несчастливая мать, злополучная столь же супруга!
Вся миносская басня воздушного Крита, подобно
Некой картине, дрожит во образах легких и тонких:
30 За белоснежным быком идет по следам Пасифая;
Милым покинута, держит клубок в руке Ариадна;
Взор безнадежно склоняет к дощечкам отвергнутым Федра.
Петлю несет одна; другая — подобье короны;
Стыдно, что в недрах скрывалась коровы Дедала, третьей.
35 Сетует Лаодамия о двух ночах, что мелькнули,
В радостях недовершенных, с живым и с мертвым супругом.
Дики, с другой стороны, — в руке клинок обнаженный, —
Канака нас ужасает, Элисса Сидонская, Фисба:
Эта — с мечом отца, та — гостя и третья — супруга![197]
40 Здесь и сама, что когда-то хранила Эндимиона
Сон на Латмийских утесах,[198] — с факелом и в звездоносной
Диадеме своей, Луна двурогая бродит.
Сотни других, лелея давнишних страстей своих раны,
Муки свои оживляют в жалобах нежных и горьких.
45   Вдруг посредине них, крылами стуча,[199] рассекает
Неосторожный Амур подземного сумрака тени.
Мальчика все признали, воспоминаньем постигнув
Общего в нем врага. Хоть влажные сумерки кроют
Пояс его, на котором златые блистают застежки,
50 И колчан, и огни горящего факела, — все же
Узнан он, и спешат обрушить бесплодную ярость
Женщины. Враг одинок, в чужих застигнут владеньях,
Утомленный полет сквозь сумрак плотный стремит он;
Те же, как туча собравшись, теснят. Он тщетной защиты
55 Ищет, дрожа, но его в середину толпы увлекают.
  В скорбном лесу они выбирают мирт знаменитый,
Ненавистный за мщенье богов (здесь когда-то Адонис,
Верный Венере, был распят отвергнутой им Прозерпиной),
И на высоком стволу они утверждают Амура,
60 Руки ему за спиною связав и ноги опутав
Узами: как он ни плачет, нет облегчения пытке!
Без преступленья Амур обвинен, осужден без суда он.
  Хочется каждой себя оправдать, чтоб было возможно
Преступленья свои ей сделать виною другого.
65 Все, его укоряя, подъемлют изведанной смерти
Символы; это — оружие их, это — сладкое мщенье:
Тем за скорбь отомстить, от чего и сами погибли!
Держит та петлю; клинка та призрачный облик возносит;
Та указует пустой поток и обрывистый берег,
70 Ужас неистовых волн и волненью чуждое море;
Пламенем те угрожают и яростно факелы зыблют,
Что трещат без огня; разрывает Мирра утробу,
Что переполнена блестками слез, и в дрожащего бога
Мечет янтарь самоцветный слезоточивого древа.
75 Многие, в виде прощенья, хотят одного: насмеяться,
И под концом острия их тонкой иглы выступает
Нежная кровь, из которой выросла роза; другие
Светочей дерзкое пламя к стыдливости бога подносят.
  Мать, благая Венера, сама повинная в тех же
80 Преступлениях, входит в это смятенье беспечно
И, не спеша оказать поддержку теснимому сыну,
Страх его удвояет, злыми наветами новых
Подстрекая Эринний. Ставит в вину она сыну
Собственный свой позор; что тайные сети супруга,
85 Поймана с Марсом, терпела она; что постыдные члены
Форму смешную дают Геллеспонта сыну Приапу;
Что безжалостен Эрикс; что Гермафродит — полудева.[200]
Не довольствуясь речью, бьет золотая Венера
Мальчика связкою роз, — тот, страшася горшего, плачет.
90 Бога избитое тело росой окропилось пурпурной
От беспрерывных ударов связанных роз, что и прежде
Алыми были, но ярче покрылись багровою краской.
  Тут остыл неистовый пыл, и, видя, что кара
Больше вины, Венера себя считает виновной.
95 Героиды вступаются сами; теперь уж согласна
Каждая гибель свою приписать судьбине жестокой.
Благодарит их добрая мать за то, что забыли
Скорби свои, отпустив ребенку прощенные вины.
  Образы ночи порой в таких виденьях тревожат
100 Ложными страхами сон беспокойный. От призраков этих
Освобожден, изведавший ночью немало страданий,
В час, когда сумраки сна редеют, Амур улетает
И через дверь из слоновой кости возносится к вышним.[201]

Гриф о числе три

[202]

Перевод М. Гаспарова


Авсоний — Симмаху.

Лежала среди моих безделок одна убогая вещица, там бы ей и лежать, и не мне бы ее ловить, как мышь в ловушку. Но я, как тот Евклионов петух, извлек ее из бумажного праха,[203] отряс, перечел и решил, как жадный ростовщик, даже и худую монету лучше в рост пустить, чем в горшке хранить. А потом, подумавши не по-катулловски —

Кому дать мою чистенькую книжку? —

а по-другому, не красивее, но правдивее:

Кому дать недочищенную книжку? —

долго думать мне не пришлось: тут и повстречал я тебя, которого и сам бы выбрал из всех, будь на то моя воля. Вот я и посылаю тебе этот пустяк, «сицилийской пустячнее кошелки»,[204] чтобы ты, когда нечего делать, прочитал его и от нечего делать оправдал его. Наконец-то эта вздорная, мною хоть и таимая, но по рукам ходившая книжка достигнет и до тебя; а уж ты или, как Эскулап, возродишь ее к жизни, или, как Платон с помощью Вулкана, избавишь ее от бесславия, коли не дано ей славы.[205]

Повод у безделушки этой был таков. В походе — а в походе, ты знаешь, и воину бывает передышка, — было у меня застолье, и было на нем предложено пить не на греческий лад, как у Рубрия, а так, как описано Флакком в стихах, где он говорит и о полуночи, и о новой луне, и о Мурене-хозяине, и о трижды трех чашах для поэта.[206] Вот на этом месте о числе три и почувствовал я знакомый стихотворный зуд, а так как он заразителен, то хорошо бы, кабы он и на тебя перекинулся, чтобы краски твоих исправлений вписались в картину моих стихов, как та губка, которая для художника довершила недовершенное изображение взмыленного коня.[207] Я и еще похвастаюсь: начал я эти стихи за полдником, а кончил перед ужином, то есть писал их от питья и до питья; сообразуй же свой суд и с предметом, и с обстановкою. Читай их, когда сам будешь благодушен и навеселе: а то ведь нехорошо о нетрезвом поэте судить трезвому читателю.

Я не удивлюсь, если найдется у нашей шутки и такой читатель, въедливый и хмурый, который будет недоволен, что сказал я далеко не все, что можно было сказать о девятках и тройках. Я согласен, что это истина, но не согласен, что это правда. Если он хороший критик, то сам поймет: все, чего здесь нет, я не забыл, а опустил; а если нет — то пусть подумает, сколько бы на моем месте он сам растерял, отыскивая. Пусть он знает, что я нарочно иногда мало брал неизвестного и слишком много брал известного. Ах, сколько троек, отлично мне знакомых, оставил я в стороне! три времени и три лица, три рода и три степени сравнения, девять стихотворных стоп и триметрический стих, всю грамматику и музыку, все медицинские книги, Трижды Величайшего Гермеса, первого на свете любомудра, Варроновы «Числа» и все, чего не знает пошлый люд.[208] А когда мой критик соберет все, что знает, пусть сравнит (невелик труд!) себя со мной, деловитого с досужим, трезвого с хмельным, шутки и забавы мои со своим зловредным усердием. Ясно, один соберет больше, другой меньше, а всего не соберет никто!

Если, наконец, скажет кто-нибудь, что я здесь слишком темен, то скажи в оправдание мое вот что: во-первых, такие стихотворные упражнения иначе как темными и быть не могут; во-вторых, числа — не камыш, без узлов не бывают;[209] а в-третьих, если мне удастся оказаться темным даже для тебя, все знающего и все понимающего, то этим я и буду счастлив, ибо добьюсь, чего хотел: ты меня вспомнишь, обо мне поскучаешь, обо мне подумаешь. Будь же здоров!

  Пей или три или трижды три: в том вящая тайна!
Так указует обычай: кто пьет или три, или втрое,
Девять раз повтори нечетные тройки до куба.[210]
  Сила в девятке и тройке одна, и все ей покорно:
5 Облик зародыша в чреве, рождение зрелого плода,[211]
Длительность жизни людской — в ней девять девятилетий.
Трое у Опы сынов,[212] три дочери следом за ними —
Веста, Церера, Юнона, одна рождена за другою.
Держит Юпитер трехжалый перун, а Нептун — троезубец;
10 Цербер трехглав; из тройного яйца родились Тиндариды,[213]
Трижды Несторов век обновлялся пурпурною пряжей;
Втрое против него живет свои сроки ворона;
Если бы даже она трижды девять жила поколений,
Все же ее пережил бы олень на четвертые девять.
15 Ворон, вещун Аполлонов, живет оленьи три века;
В девять раз превосходит его индийская птица —
Та, что сияет челом, в киннамонном гнезде восседая.[214]
  Три существа у Гекаты, три лика у девы Дианы,[215]
Три Хариты, три Парки, три голоса, три элемента;[216]
20 Три Сирены в земле треугольной,[217] три части у каждой:
Дева на треть, и птица на треть, и богиня на треть же.
Трижды три сестры, состязались с Сиренами Музы:[218]
Ртом, дыханьем, рукой — на струне, на флейте и в песне,
Три Пунийских войны; три суть в философии части;[219]
25 По три месяца длятся четыре времени года;
Трижды сменяется стража в ночи; три раза Авроре
Песню поет запоздалый клеврет плененного Марса.[220]
Тот, кого мать зачала в утроенном сумраке ночи,[221]
Трижды четыре трофея воздвиг для урочной добычи.
30   Девять лирных певцов по числу дочерей Мнемозины:[222]
Некогда только троих держала рука Аполлона[223]
Втрое против того Киферон изваял их из меди,
Верный заветам отцов, шестерых не желая обидеть.
Трижды справлялись богам по три ночи Тарентские игры;[224]
35 Фивы в трехлетие раз чтят дважды рожденного Вакха;
Трижды в порядке тройном сражались впервые фракийцы,
В жертву себя принося над прахом отца Юниадов.
Та, что в брачный чертог завлекала тройною загадкой,[225]
«Кто бывает двуногим, трехногим и четвероногим?» —
40 Сфинкс, аонийцев гроза, была птицею, львом, человеком:
Крыльями птица, лапами зверь и женщина ликом.
  Три божества на Тарпейской скале сияют во храме.[226]
Трех родов ремесло созидает жилье человеку:[227]
Этот стену кладет из камней, тот крышу возводит,
45 Третий стены и кров покрывает последней отделкой.
Вакхов отселе сосуд, отселе медимн сицилийский:[228]
Этот на три, тот на дважды три разлагается части.
Три родовых начала вещей: бог, материя, форма, —
Первый родитель, вторая рождает, третья родится.
50   Делятся по сторонам треугольники на три разряда:
Равносторонний — один, другой — равнобедренный, третий —
Разносторонний. Три части числу придают совершенство.[229]
Трижды тройной состав разрешается трижды трояко.
В трех впервые найдешь и нечет, и чет, и средину —
55 Ту средину, что, став на изломе числа, разрывает
Троек сплошную чреду, довершая куб из квадрата,
И, отделив по краям единицы от средней триады,
Три образует четных числа: четверку, шестерку
С дважды четверкой, и общей для всех серединою служит.[230]
60   Трижды четыре доски освятили право тройное:[231]
Частное право, священный закон и общий обычай.
Три интердикта гласят о владенье: «Откуда исторгнут
Силой» — один, «Где бы ни был» — другой, и «Каких достояний».[232]
Три к свободе пути и три есть лишенья свободы.[233]
65 Слог красноречья тройной: возвышенный, скромный и третий,
Тканный из нитей простых. Как три медицинские школы
(Им же дают имена эмпирия, логос и метод)
Учат здоровье хранить, болезнь отвращать и лечиться, —
70 Так у ораторов три есть школы:[234] одна, где владычит,
Став над Родосом, колосс; другая в приморских Афинах;
Третью к судейской скамье низвела с театральных подмостков
Азия, в прозе речей подражая хорическим ритмам.
  Суша, вода и огонь составляют Орфеев треножник.[235]
75 Три есть признака звезд: положение, дальность и яркость.
В музыке лад тройной,[236] и трояко ее проявленье:
Слышится в слове, таится в звездах и зрится на сцене.
Всадники, плебс и сенат — три сословия в Марсовом Риме;
Имя отсюда и триб и с горы Священной трибунов.[237]
80 Всадники делятся на три полка; три имени носит[238]
Знать; три тона у струн; три дня у месяца главных.[239]
Был Герион трехтелым; тройным был облик Химеры;[240]
Сцилла из трех состояла пород: псица, дева и рыба;
Три Горгоны-сестры, три Гарпии, три Евмениды,
85 Три вещуньи-Сивиллы, носившие общее имя,
Чьи роковые речения в трех записаны книгах,
В книгах, трижды пяти мужей попеченьем хранимых.[241]
  Трижды пей! В этом все! Три ипостаси в боге едином!
Пусть же безделка моя бессильных чуждается чисел:
90 Трижды тридцать стихов составят в ней девять десятков.

Технопегнии

[242]

ПРЕДИСЛОВИЕ

Перевод М. Гаспарова

Авсоний — проконсулу Пакату.

Есть читатели, от которых я могу ожидать похвал в меру трудов моих; но у тебя, Пакат, всякий раз, как говорится в «Таиде»[243] у Афрания,

Я слышу больше доброго, чем сделал я.

Вот перед тобою стихи, в которых между строчками, как точки, стоят односложные слова. Понятно, что здесь нет места ни красноречию, ни разработке чувств, ни вступлениям, ни повторениям, ни заключениям, ни иным приемчикам, которые в одну строчку попросту не поместятся; строчки между собою связаны, но так, как отдельные звенья в цепи. Обычно я берусь за вещи побольше, эта же — совершенная безделица; но —

Малое дело, а честь не мала![244]

если только она понравится тебе. С твоим судом она что-то значит, а без него это лишь набор односложных слов, да и то лишь в лучшем случае. Где была польза, я шутил; где труд — я потел; и назвал я эту книжку «Технопегнии», что значит «Шутки ремесла», чтобы ты не думал, будто труд мой чуждается веселья и будто шутки даются без труда.

СТИХИ, НАЧИНАЮЩИЕСЯ И КОНЧАЮЩИЕСЯ ОДНОСЛОЖИЯМИ, ВСЯКИЙ РАЗ ОДНИМИ И ТЕМИ ЖЕ[245]

Перевод М. Гаспарова

Посылаю тебе «Технопегнии» — бесполезный плод моего безделья. Это стихи, которые начинаются односложными словами и кончаются односложными словами; но и эта трудность недостаточно крута, а нужно еще мучиться и над связностью, чтобы каким словом кончался предыдущий стих, таким начинался бы и следующий. «Вот поистине трата сил и времени!» — скажешь ты. Что ж, я и вправду старался над пустяком — малым, но докучным, несвязным, но запутанным, стоящим труда и не ставимым в заслугу. А все же я заботился, чтобы всюду здесь было или повествование, или мысль, раз уж тесные мои правила не давали воли поэтике и риторике. В общем, многого желать тут не приходится, а о многом жалеть приходится; поэтому не бери с меня примера! а если и снизойдешь до пробы, то сам увидишь: меньше тебе будет удовольствия от подражания, чем неприятности от помех уму и слову.

ВСЕ непрочное в мире родит и ведет, и крушит   Рок,[246]
РОК, неверный и зыбкий; но манит нас льстивых надежд   рой,
РОЙ, что с нами всю жизнь и с кем разлучит нас одна   смерть,
СМЕРТЬ ненасытная, кою адская кроет в свой мрак   ночь.
5 НОЧЬ в свой черед умирает, едва воссияет златой   свет,
СВЕТ, этот дар богов, пред кем впереди предлетит   Феб,
ФЕБ, от кого не укрылся с Венерой одетый в доспех   Марс,
МАРС, что рожден без отца: его чтит фракийцев слепой   род,
РОД проклятый мужей, что свой в преступлениях зрит   долг,
10 ДОЛГ убивать, как жертву, людей: таков той страны   нрав —
НРАВ свирепых племен, что законов признать не хотят   власть,
ВЛАСТЬ, что в мире возникла из вечных природы людской   прав,
ПРАВ, благочестия дщерей, прав, где сказался богов   ум.
УМ этот чувством небесным кропит достойный того   дух,
15 ДУХ, подобие мира, всей жизни начало, упор,   мощь,
МОЩЬ, бессильная, впрочем, затем, что все — шутка, ничто —   все!
СТИХИ, КОТОРЫЕ ТОЛЬКО КОНЧАЮТСЯ ОДНОСЛОЖИЯМИ

Перевод М. Гаспарова

Есть пословица: «Куда доска, туда и бревно»;[247] так вот же тебе еще недоделки в том же роде. Эти стишки тоже написаны на односложные слова, но только в конце, а начало у них свободное. Однако я старался по мере сил сделать в них для снисходительного слуха бессмысленное согласованным, безвкусное разумным, бессвязное последовательным, чтобы горечь стала послаще, неуклюжесть поизящнее, а шероховатость — поглаже. А что не удалось в безотрадном этом предмете скрасить мастерству писателя, то пусть скрасит снисходительность читателя. Посылай же спокойно и ты мне свои писания, которые куда лучше моих, — ибо как начал я пословицей, так и кончу пословицей: «Мул об мула чешется».[248]

Ты, искусство, соперник богов, наставник людских   дел,
Будь, в угоду Пакату, моим легковесным строкам   вождь!
Строг закон, предписавший несвойственный этим стихам   склад,
Но пред твоим судом я верю, что будет поэт   прав, —
Ежели шутка уместна — и в шутке бывает порой   толк.
О БОГАХ

Перевод М. Гаспарова

Есть односложные боги! Первейшую всех мы зовем —   Фас,
Греки — Фемидою; далее — Рея, у нас —   Опс;
Дальше — Юпитера брат и Нептуна, подземный Плутон —   Дис;[249]
С ними — сестра и жена Юпитера, имя же ей —   Мощь;[250]
5 Мчит в небесах в золотой колеснице своей Аполлон —   Феб,
И, потрясая мечом, взметает кровавую брань   Марс —
Тот, кто не знает любви, которому благостный чужд   Мир.
Я помяну и тебя, меналийских насельник дубрав,   Пан,
И от альмонской Ларунды родившийся бог очагов,   Лар,[251]
10 И знаменитый меж рек Италии серный поток,   Нар,[252]
И нерушимый в божественных клятвах, чернейший, чем ночь,   Стикс,
И в парусах кораблей изогнувшийся белой спиной   Нот,
И неразлучная с нами Надежда, пока не придет   Смерть.
О ГЕРОЯХ

Перевод М. Гаспарова

Феб, не тебе ль в утешенье цветком эбалийским[253] зацвел   друг?
Встал цветком и Нарцисс, и священный его отразил   ключ.
Горько Адонис погиб, которого ранил клыком   вепрь.
Мнивший обнять Юнону[254] — лишь облачный обнял ее   лик.
5 Был обманут дельфийским вещанием царь Эакид   Пирр.[255]
К Гему, Кавказу и Нилу аргосской телице[256] пролег    путь.
Гибнет гамадриада, когда подрубает топор    ствол.
То, из чего рождена Венера, Сатурна отсек    серп.[257]
Сух возвышался утес, на котором приял Прометей   казнь,
10 Но, раздираемый коршуном, алую пролил титан    кровь,
И, орошенный, зацвел аконит, смертоносный тая   сок.
Ивик погиб, а убийц обличил журавлиный полет   птиц.
Над Эакидовым прахом[258] Приамова жертвой была   дочь.
Медленной смертью погиб Филопемен,[259] аргосский испив   яд.
15 В единоборстве с латинским вождем арморийский погиб   ларс.[260]
Поздно вкусил Ганнибал носимую в перстне своем    смерть.
Сколько азийских богатств деревянный во прах обратил   конь!
Пламень, горя на эвбейской скале,[261] роковую сулил   месть.
У олимпийского кравчего[262] Трой был отец, Дарданид —   дед.
20 На быстролетных крылах покинул искусник Дедал    Крит.
Над Филомелой свершил насилие в гетской земле   царь.
Женствен фригийский, коварен фракийский, лидийский жесток   раб,
Веры нет лигурийцу ни в чем, а карийцу цена —   грош.
Длинноодежный китаец под гребень сбирает с дубрав   шерсть.[263]
25 Всех чудовищ страшней трехтелое чудище Фив —   Сфинкс.
А в каледонской земле крылатый витает упырь —   Стрикс.[264]
О ВЕСНЕ

Перевод М. Гаспарова

Год начинается вновь, растворяет затворы весне    год!
Все цветет, зеленеют леса, золотится в полях   сев,
Ствол выпускает побег и скоро раскинет кругом    тень,
Больше не будет лететь на землю густой пеленой    снег,
5 Слаще дышат цветы, чем ладан, ливанских краса    гор
(Длинноодежный везет из-за дальних китаец морей   шелк).[265]
О ЧАСТЯХ ТЕЛА

Перевод М. Гаспарова

Мальчика возраст ты знаешь, коль новый получит в семь лет    зуб.
Скоро мужчиной он станет, и голосом сильным звучит   речь.
Крепки и жилы и мышцы, но крепче всего у мужей   кость.
Нежностью сердце трепещет, сжигает его, как огонь,   страсть.
5 Чувства еще горячи, но владыкой над ними их царь   ум.
Слово вложивши в закон, произносит немало речей   рот.
Возраста мера заметна уже, тяжела и черна   желчь.
Тело худеет и сохнет, и бедрам все легче нести   вес,
Путь сокращается наш, и уже не хватает нам сил   ног.
О РАЗНЫХ ПРЕДМЕТАХ

Перевод М. Грабарь-Пассек *

Часто большое приданое вносит досадный раздор    в брак.
Каждому полу — свое, однако же властью сильней    муж.
Кто справедлив (пускай не силен!), того и зови:    царь.
Рушит дружбу людей, разрывает союз государств    спор.
5 Главное всюду — начать: начало — важнейшая часть   дел.
Ввысь возносит мужей и равняет бессмертным богам   честь.
Знанием разным богат и пороком богат городской    люд.
Всем крепки города, но крепче всего в городах —   кремль.
Золоту высшая честь, но и золоту цену гласит   медь.
10 Долог день трудовой, но усталым приносит покой   ночь,
Только не ведает сна эфиопский тревожный степной   край,
Где в поднебесном кругу беззакатно плывет над землей   день.[266]
ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ

Перевод М. Гаспарова

Кто обвиненного взял под залог в ожиданье суда?    Друг.
Если ответчик сокроется, что поручителя ждет?    Штраф.
Кто на левшу-ретиария в латах выходит на бой?    Галл.[267]
Имя какое имеет Меркурий у честных людей?    Вор.
Что мы приносим богам, кроме вин и курения? Прах     жертв.
Как называется остров, на коем рожден Гиппократ?    Кос.
Бык или трон волновали сильней Гелиосову дочь?[268]    Бык.
В туче плывущий, во что превращен феакийский корабль?    В холм.[269]
Чем питается соня, когда кончается корм?   Сном.
Что скрепляет поверхности кож, обтянувшие щит?    Клей.
Sponte — творительный; как именительный будет падеж?   Spons.[270]
Кто, кроме птиц, подает при гадании знак вещуну?    Мышь.
Что заставляет смолу плыть в море, а в речке тонуть?    Вес.
Что на дважды шесть разделяется равных частей?    Фунт.
Если отнимется восемь, какая останется часть?    Треть.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Перевод М. Гаспарова

Впрочем, доколе мне это писать? где мера, предел,    цель?
Будь снисходителен, добрый Пакат, ученый знаток    слов:
Выткалась долгая ткань, заплела Антифила косу:[271]    всё!
МОЛИТВА РОПАЛИЧЕСКАЯ[272]

Перевод М. Гаспарова

Бог Отец, податель бессмертного существованья,
Слух склони к чистоте неусыпных молитвословий,
Будь ввыси милосерд к взываниям смиренномудрых.
Дай, Христе, образец стремлению недостижимый,
5 Царь благой, живитель усердия христоревнивцев,
Ты, Отца ипостась высокая в миродержавстве.
Дух Святой, доверши трехстолпное всеустроенье,
Дай Христа в небеси совокупно восславословить,
Нас мольбы возносить побуждая неутомимо.
Ночь взожжет пламена, светлейшие лампадоносных,
10 Ночь зарю породит неложную боголюбивым, —
Ночь, светил в вышине блюдущая круговороты.
Ты зовешь к трапезе говеющих благочестиво,
Ты добро воссулил, которое всепревосходно;
15 Дай твое возгласить величие, высоковластный!
Влаг твоих благодать омывает перерожденных,
Дав душе позабыть греховные злопомышленья,
Стад явив чистоту блистающе лилейнорунных.
Свет, глагол излитой, многогрешным вспомоществует:
20 Как река Иордан освящает прикосновеньем
Тех, кому заслужить помазанье достопосильно, —
Так Христос, стихиям дарующий успокоенье,
Льет волну крещенья, которое благоспособно
Смыть пятно, извечно присущее земнорожденным.
25 Крест приняв казнящий, возглавился пренепорочный
Смерть попрать, утрату превысивши возобретеньем, —
Тем себя обрекши всесветному всепоклоненью.
Кто продлит достойно господнее провозглашенье?
Как земля воспоет человечьим многоголосьем
30 Лик, ввыси звенящий хваленьями ангелокрылых?
Рай открыт Стефану,[273] казненному каменованьем;
Ключ Петру доверен, церковному первопрестольцу;
Савл причтен, гонитель, к апостолам боговестящим.
Стал людей просвещать подстрекатель камнеметавших;
35 Стал злодей казнимый причастником присноблаженства,
Все дела покрывши разбойные соискупленьем.
Нас к тебе обратил достойнейший вероучитель,
Мы в твоем притекли возвыситься богослуженье —
Дай сердца укрепить надеждою несокрушимой.
40 В час, когда прозвучит свершение обетований,
Ты меня воззови в селения вечноспасенных, —
Бог Отец, податель бессмертного существованья!
СВАДЕБНЫЙ ЦЕНТОН[274]

Перевод М. Гаспарова

Авсоний — другу своему Павлу.[275]

Прочти, пожалуйста, и это мое сочиненьице, — если только оно того стоит. Не труд его выковал, не усердье его вылощило, не от быстрого оно рождалось ума, не до поздней отлеживалось зрелости. Центоном называют этот склад стихов те забавники, которые его выдумали. Ничего он не требует, кроме памятливости: чтобы собрать рассеянное, связать разрозненное и заслужить этим если не хвалу, то хотя бы улыбку. Вынеси такую вещь на продажу в праздничный день — ни соломки своей не даст за нее Афраний, ни скорлупки своей — Плавт.[276]

Стыдно, конечно, таким шутливым предметом унижать достоинство песен Вергилия. Но что было делать? таков был приказ. Больше того: меня об этом попросил тот, кто мог бы повелеть, — Валентиниан, священнейший император и ученейший муж, по крайнему моему убеждению. Однажды он сам написал такие шутливые стихи на свадьбу, складными строчками и в веселых сочетаниях; а потом, пожелав убедиться в состязании, насколько он превосходит нас, предложил он и мне составить нечто подобное. Ты поймешь, как это было для меня щекотливо: ни пред ним вознестись, ни позади него остаться мне было неудобно — всякий бы уличил меня в пошлой лести, если бы я уступил, и в тщеславии, если бы я одолел. Поэтому взялся я за дело неохотно, но справился с ним удачно: послушанием угодил, а победою не обидел. Тогда и набросал я это сочинение за один день и одну ночь; а теперь, отыскав его среди своих бумаг, решился я, уповая на любовь твою и искренность, не обездолить твою важность и этой шуткой.

Прими же от меня эту вещицу, из несвязных частей связную, из разных единую, из серьезных забавную, из чужих — мою, — и не удивляйся больше таинствам и сказаниям о сыне Фионы и о Вирбии, этих преображениях Диониса и Ипполита.[277] А если ты позволишь мне тебя поучать, хотя я и сам нуждаюсь в поучении, то я расскажу тебе и о том, что такое центон. Это стихотворение, крепко слаженное из отрывков, взятых из разных мест и с разным смыслом, но так, чтобы соединялись или два полустишия в один стих, или два стиха не подряд; брать же два стиха подряд — уже нелепо, а три подряд — совсем смешно. Рассечение же стихов на полустишия делается по всем цезурам, какие возможны в героическом размере: здесь годится и пятиполовинная с анапестическим остатком, и трохаическая, и семиполовинная с последующим хорическим анапестом; даже после полутора дактилей можно поставить цезуру в гексаметрическом стихе.[278] Это вроде той головоломки, которую греки называют «бой в костяшки».[279] Косточек там четырнадцать, видом они как геометрические фигуры — и равносторонние треугольники, и разносторонние, и прямоугольные, и косоугольные; а складывая их на разный лад, можно получить великое множество картинок: тут тебе и огромный слон, и хищный вепрь, и летящий гусь, и лающий пес, и воин в доспехе, и охотник в засаде, и башня, и чаша, и так без конца, — чем искуснее игрок, тем разнообразнее: умелой выкладке подивишься, а неумелой посмеешься (я, конечно, во всем последующем ближе ко второму, чем к первому). Вот и центон, как эта игра, строится так, чтобы разнозначные стихи были связными, чтоб заемные казались исконными, чтоб ничто стороннее не просвечивало, а собранное не обнаруживало натяжки, не сбивалось слишком тесно, не зияло слишком размашисто. Если ты найдешь, что все эти требования выполнены, то скажешь, что центон у меня получился. И так как я слагал его по приказу императора, то заплатишь ты мне за эту службу, признав получившиеся стихи моею собственностью. Если же нет, то да будет на меня наложено взыскание и полустишия эти всею кучею отобраны в казну, а там уж каждый стих сам пусть ляжет туда, откуда он взят. Будь здоров!

1. ВСТУПЛЕНИЕ

Императорам Валентиниану и Валенту

1 Души склоните ко мне и с весельем сердца обратите,
2 Мужеством равные оба, оружием славные оба,
3 Оба в цветущей поре, род, неодолимый во брани!
4 Первый — ты: я знаю, что путь под счастливой звездою
5 Держишь по морю ты, которого ни справедливей,
6 Ни благочестнее нет, ни выше в войне и сраженьях, —
7 Ты и твой сын, вторая надежда великого Рима,
8 Древних воителей цвет, предмет моей высшей заботы,
9 Именем деду подобный, родителю — духом и дланью.
10 Не без приказа пою: будь всякому труд и удача
11 По начинанью его, — мой же долг исполнять повеленья.

1 «Энеида», V, 204 (Эней объявляет награды на состязаниях)

Став между ними, Эней такие слова начинает:
«Души склоните ко мне и с весельем сердца обратите!
Сколько бы ни было вас, — ни один не уйдет без подарка…»

2 «Энеида», XI, 291 (Диомед вспоминает троянских вождей)

Гектора только рука и Энея рука отлагала
Греков победу, замедлив ей шаг до десятого года, —
Мужеством равные оба, оружием славные оба,
Но благочестием выше второй…

3 «Буколики», VII, 4 (Пастухи, состязающиеся в пении)

Тирсис и Коридон стада воедино собрали,
Тирсис — овец, а коз — Коридон, молоком отягченных, —
Оба в цветущей поре, и дети Аркадии оба,
В пенье искусны равно, отвечать обоюдно готовы…

«Энеида», IV, 40 (Дидона в Африке)

…Иль позабыла о том, на чьих ты полях поселилась?
Гетулы здесь в городах — род, неодолимый во брани,
Неукротимых нумидян кольцо, неприютные Сирты…

4–5 «Энеида», VI, 834 (Анхис о войне Цезаря с Помпеем)

Чада мои, не позвольте душе обыкать к этим воинам,
Грозною мощью своей не терзайте утробу отчизны, —
Первый — ты к милосердью склонись, олимпийцев потомок,
Кровь моя, вырони меч!..

«Энеида», III, 374–375 (Пророчество Гелена Энею)

Сын богини! я знаю, что путь под счастливой звездою
Держишь по морю ты, — такие судьбы богов царь
Определил, и вращает их круг, и черед назначает…

5–6 «Энеида», I, 544–545 (Троянцы перед Дидоной)

Царь над нами — Эней, которого ни справедливей,
Ни благочестнее нет, ни выше в войне и сраженьях;
Если его сохранила судьба, и воздух эфирный
Пьет он, и не сошел опочить к ужасающим теням,
Страха в нас нет!..

7 «Энеида», IV, 94 (Юнона упрекает Венеру и Амура)

Да, завидную славу, большую добычу стяжали
Ты и твой сын: велика ваша честь и памятно дело,
Если одну двух богов погубили женщину козни!

«Энеида», XII, 168 (Встреча Энея с Латином и Турном)

Вот родитель Эней, зачинатель поросли римской,
Звездным сверкая щитом и небесным оружьем, а рядом
Отрок Асканий, вторая надежда великого Рима

8 «Энеида», VIII, 500 (Гадатель зовет этрусков к союзу с Энеем)

…О Меонии лучшая юность,
Древних воителей цвет, кого на врага подымает
Правая скорбь и заслуженный гнев, на Мезенция вспыхнув!
Род ваш великий нельзя никакому вверять италийцу
Нет, иноземных взыскуйте вождей!..

«Энеида», I, 678 (Венера об Аскании, идущем в Карфаген)

В город сидонский идти по зову отца дорогого
Должен царственный сын, предмет моей высшей заботы,
Взяв дары, что в волнах и в троянских огнях уцелели…

9 «Энеида». XII, 348 (Битва троянцев с рутулами)

Мчится с другой стороны Евмед в середину сраженья,
Славный в искусстве войны Долона старинного отпрыск,
Именем — деду подобный, родителю — духом и дланью

10 «Буколики», VI, 10 (Посвящение эклоги Вару)

Стал воспевать я царей и богов, но щипнул меня Кинфий
За ухо, проговорив: «Пастуху полагается, Титир,
Тучных пасти овец и петь негромкие песни!..»
Сельский теперь я напев на тонкой слагаю тростинке —
Не без приказа пою. Но, Вар, кто мое сочиненье
Будет с любовью читать, увидит: все наши рощи,
Верески все воспевают тебя!..

«Энеида», X, 111–112 (Юпитер не вмешивается в ход войны)

«Добрый ли рок италийцев — причина этой осады,
Злая ль ошибка троян, обманутых ложным вещаньем, —
Рутулам воли не дам. Будь всякому труд и удача
По начинанью его! Для всех одинаков Юпитер».

11 «Энеида», I, 77 (Юнона велит Эолу поднять бурю)

Ей отвечает Эол: «Твоя, о царица, забота —
Ведать, что нужно тебе; мой же долг — исполнять повеленья…»
2. СВАДЕБНЫЙ ПИР
12 Предожидаемый день настал: для законного брака
13 Матери и мужи, юнцы пред родительским ликом
14 Входят и возлегают кругом на разостланный пурпур.
15 Слуги воды подают для рук, нагружают в корзины
16 Вскисшей Цереры дары с огня и жирной дичины
17 Жаркое мясо несут; бесконечной идут чередою
18 Птицы, породы скотов земнородных и быстрые козы, —
19 Все это есть: и бодливый козленок, и стадные овцы,
20 И обитатели вод, и олень быстроногий, и серна
21 Перед глазами у всех, и в руках плоды в изобилье.
22 После, как голод утих и алканье подавлено снедью,
23 Винные чаши большие несут и потчуют Вакхом,
Гимны поют и с топотом ног восклицают припевы…

12 «Энеида», V, 104 (День погребальных игр в честь Анхиса)

Предожидаемый день настал, и девятую в ясном
Свете стремили уже Зарю Фаэтоновы кони…

«Энеида», XI, 355 (Дранк просит Латина выдать дочь за Энея)

К этим дарам и словам, что во множестве ты Дарданидам
Повелеваешь послать, прибавь, о царь наилучший,
Дар в придачу один: ни пред чем не склони своей воли,
Воли отца отдать свою дочь для законного брака
Славному зятю и мир утвердить этим вечным союзом.

13 «Энеида», VI, 306 (В подземном царстве, на берегу Ахеронта)

Вся, разливаясь, толпа сюда к берегам устремлялась:
Матери и мужи, тела расставшихся с жизнью
Духом великих бойцов, безбрачные девы и дети
И с погребальных костров юнцы пред родительским ликом

14 «Энеида», I, 700 (На пиру у Дидоны)

Вот и родитель Эней и троянские юноши вместе
Входят и возлегают кругом на разостланный пурпур,
Слуги воды подают для рук и Цереру в корзинах…

15 «Энеида», VIII, 180–181 (На пиру у Эвандра в честь Энея)

Юношей избранный цвет и жрецы приалтарные бычье
Жаркое мясо несут, вперебой нагружают в корзины
Вскисшей Цереры дары с огня и потчуют Вакхом…

16 «Энеида», I, 215 (Троянцы на ливийском берегу)

Пищею силы крепя, они на траве побережной
Старого Вакха спешат причаститься и жирной дичины

17 «Энеида», VIII, 180 (На пиру у Эвандра)

Юношей избранный цвет и жрецы приалтарные бычье
Жаркое мясо несут, вперебой нагружают в корзины
Вскисшей Цереры дары с огня…

«Энеида», I, 641 (Изображения на сосудах Дидоны)

Груды серебра на столах, отчеканены ярко на злате
Славные предков дела, бесконечной идут чередою
Подвиги стольких мужей с начала древнего рода…

18 «Энеида», VIII, 27 (Ночь, когда Энею явился Тиберин)

Ночь легла, и по всей земле утомленные твари,
Птицы, породы скотов земнородных во сне позабылись…

«Георгики», II, 374 (Опасности для виноградников)

Лозам, кроме зимы непогожей и жгучего лета,
Вреден и буйвол лесной, и до лоз-то и быстрые козы

19 «Георгики», II, 471 (Довольство жителей сел)

В поле мычанье коров, под деревьями сладкая дрема, —
Все это есть; там и рощи в горах, и логи со зверем…

«Георгики», IV, 10 (Место для пчельника)

Прежде всего, выбирай хорошо защищенное место
Для обитания пчел: чтобы ветер им не был помехой
К улью лететь, и бодливый козленок, и стадные овцы
Скоком не смяли цветов…

20 «Георгики», III, 243 (Любовь охватывает все живое)

Так-то всяческий род на земле, и люди, и звери,
И обитатели вод, и скотина, и пестрые птицы
В буйство впадают и в жар: вся тварь одинаково любит…

«Георгики», III, 539 (Болезнь устрашает всех животных)

И олень быстроногий, и серна
Робкая бродят меж псов возле самых жилищ человека…

21 «Энеида», XI, 311 (Латин признается в неудачах войны с Энеем)

Прочих дел боевых каковы крушения ныне, —
Перед глазами у всех и в руках: убедись, кто не верит…

«Буколики», I, 80 (Титир приглашает Мелибея)

Все ж отдохнуть эту ночь ты можешь вместе со мною
Здесь, на зеленой листве, где есть и плоды в изобилье,
Свежие, жатый творог и спелая мякоть каштанов…

22 «Энеида», VIII, 184 (На пиру у Эвандра)

Жадно вкушает Эней с молодежью троянскою вместе
Длинный бычий хребет и утробу чистительной жертвы.
После, как голод утих и алканье подавлено снедью,
Молвил владыка Эвандр…

23 «Энеида», I, 724 (На пиру у Дидоны)

После того, как пир приутих и убраны яства,
Винные чаши большие несут и венки возлагают…

«Энеида», VIII, 181 (На пиру у Эвандра)

…Жаркое мясо несут, вперебой нагружают в корзины
Вскисшей Цереры дары с огня и потчуют Вакхом

24 «Энеида», II, 239 (В Трою ввозят деревянного коня)

…Юноши вкруг и безбрачные девы
Гимны поют, и рады рукой коснуться каната.

«Энеида», VI, 644 (Души блаженных в Элисейских полях)

На травянистых они упражняют члены палестрах,
То состязаясь в игре, то борясь на желтой арене,
Хоры ведут, и с топотом ног восклицают припевы
8. ДЕФЛОРАЦИЯ

Доселе я в угоду чистому слуху окутывал брачные таинства покровом слов окольных и косвенных; но свадебным сборищам милы и фесценнинские песни,[280] но пресловутый обычай древних побуждает нас к наглости слов, — и вот мы откроем теперь все, что остается достоянием спальни и ложа, дважды при этом покраснев: за себя и за Вергилия, которому навязываем мы это бесстыдство. А вы, читатели, если не хотите, то не читайте дальше и предоставьте это любознательнейшим.

101 «Энеида», XI, 631 (Битва троянцев с рутулами)

После того, как сошлись в третий раз они в жарком сраженье,
Все смешались ряды, и рванулся на воина воин…

«Энеида», VI, 268 (Эней в подземном царстве)

Так незримые шли одни они в сумраке ночи
Через бесплотное царство, пустынную храмину Дита…

102 «Георгики», III, 267 (Любви подвластны все животные)

Так не ярится, однако никто, как ярятся кобылы:
Пыл сама в них Венера влила, когда челюстями
Древних потнийских квадриг было пожрано Главково тело…

«Энеида», III, 240 (Борьба с гарпиями)

…Знак подает Мизен с высокого камня
Полою медью, друзья набегают для нового боя,
Чтоб омерзительных птиц морских искалечить железом…

103 «Энеида», X, 892 (В бою убит конь Мезенция)

Он встает во весь рост, копытами вздыбившись в воздух,
Бьется, всадника сбив, и сам ему рушится следом,
Выбросил ногу вперед, и подмял, и ничком налегает…

«Энеида», IX, 398 (Нис приходит на помощь Евриалу)

Видит: пред ним Евриал, обманутый местом и мраком,
Шумом врагов застигнут врасплох, чужими руками
Схвачен, опутан, влеком, против множества тщетных попыток

104 «Энеида», X, 699 (Мезенций в бою)

…Долихонова сына он Гебра
Наземь простер, Латага за ним и бегучего Пальма —
Бьет он Латага скалой, огромною горною глыбой,
Рот подминает и лик врага, а Пальму поджилки
Перерубает колен и бросает бессильного в корчах…
Тем не меньше Эней, хотя от удара стрелою
Медлят колени под ним, препятствуя быстрому бегу,
Мчит за трепещущим вслед, на пяту наступает пятою

105 «Энеида», VII, 362 (Амата не хочет выдавать дочь за Энея)

«Ты ли, отец, ни себя не жалеешь, ни дочери нашей,
Ни меня, наконец, из чьих материнских объятий
Дальше коварный стремясь с первым ветром умчит нашу деву?..»

«Энеида», VI, 406 (Сивилла показывает Харону золотую ветвь)

«Это троянский Эней, благочестьем и бранями славный,
Сходит к отцу своему в преисподние тени Эреба!
Если не тронешься ты столь зримой любовью сыновней, —
Эту ветвь (и открыла тот сук, что скрывался одеждой)
Ныне признай!..»

100 «Буколики», X, 27 (Боги сочувствуют влюбленному Галлу)

Пан, Аркадии бог, пришел, — мы видели сами, —
Красный, как сурик, как кровь бузинных налившихся ягод,
«Будет ли мера?» — спросил. Но Амуру нимало нет дела!

107 «Энеида», XII, 312 (Неожиданное нарушение перемирия)

А благочестный Эней с безоружной простертой рукою
И с обнажившимся лбом заклинал своих ратников криком:
«Стойте! куда вы? Зачем вскипает нежданная распря?..»

«Энеида», VII, 60 (Знаменье царю Латину)

Пчелы тучей густой (о, даже рассказывать дивно!)
С шумом к лавру тому примчались сквозь воздух прозрачный,
Сели на самом верху, сплетясь ногами с ногами,
И неожиданным роем на ветке зеленой повисли…

108 «Энеида», III, 658 (Рассказ об ослепленном киклопе)

Только он это сказал — над самою горной вершиной,
Видим, громадой возник и над овчим держится стадом
Сам пастух Полифем, направляясь к знакомому брегу, —
Чудище страшное это, большое, тупое, слепое

109 «Энеида», X, 788 (Эней пытается добить раненого Мезенция)

…Эней ободренный
Видит тирренскую кровь, рукою проворною меч свой
Он подымает от бедр и над трепетом, пылкий, возносит

110 «Энеида», I, 159 (Эней пристает к ливийскому берегу)

Есть в укромных местах залива удобная пристань:
Остров ее заслонил, бока подставляя прибою, —
Волны дробятся о них и расходятся в легкие круги…

«Энеида», XI, 224 (Засада Турна против Энея)

Есть в долине крутой поворот, пригодный в сраженье,
Чтоб обмануть врага: где густою листвою дорогу
Черные склоны теснят, где труден вход для входящих,
Узок зев горловин и вьются недобрые тропы…

111 «Энеида», VIII, 392 (Венера обнимает Вулкана)

…Знакомый по членам
Жар пробежал и в кости проник, разомлевшие дрожью:
Так иногда меж туч грозовых, разорванных громом,
Щель огневая, блеснув, опояшет сверканием небо…

«Энеида», VII, 84 (Царь Латин у оракула)

А озабоченный царь чудесами к оракулу Фавна,
Вещего старца-отца, поспешает на склоны лесные
Той Альбунейской горы, где священная в роще пространной
Влага звучит и душным она испарением дышит

112 «Энеида», VI, 563 (Эней у ворот Тартара)

Вещая жрица в ответ: «О вождь прославленный тевкров,
Чистому стать никому не дано на порочном пороге…»

113 «Энеида», VII, 568 (Долина Ампсанкта — вход в преисподнюю)

Полость ужасная там, и отдушины грозного Дита
Явлены, там Ахеронт, прорвав бездонную пропасть,
Зев в земле тлетворный разверз, там Эринния скрылась,
Гнусное всем божество, облегчив и землю и небо.

«Энеида», VI, 240–241 (Авернская пещера — вход в преисподнюю)

Мимо нее не могли никакие крылатые птицы
Путь безопасный держать — такое из черного зева
Там дыханье летит, возносясь к небесному своду…

114 «Энеида», VII, 480 (Фурия на охоте ссорит троянцев с латинами)

Ярость внезапную тут стигийская вдунула дева
В псов, знакомым лесным тревожа запахом ноздри,
Чтобы рванулись они, горя, за оленем. И это
Стало началом всех бед, поселян воспалило на битву.

115 «Энеида», XI, 530 (Турн становится в засаду)

Юноша рвется туда, спеша по путям небезвестным,
И занимает притин, и таится в лесах вероломных…

116 «Энеида», V, 858 (Бог Сна губит кормчего Палинура)

Только лишь первый покой расслабил не ждавшему члены, —
Вот он сверху налег, и с куском кормового настила,
И с кормовым веслом Палинура в прозрачные волны
Он низвергает, вотще зовущего ближних на помощь…

«Энеида», IX, 743 (Бой Турна с Пандаром)

Молвил. На это в ответ узловатое, с толстой корою
Он, изо всех напрягшихся сил, копье запускает,
Ветер отвеял копье, отвратила Сатурния рану…

118 «Энеида», XI, 804 (Смерть амазонки Камиллы)

…А она дуновенья не чует,
Звука не слышит, древка не видит, летящего в ветре,
В грудь нагую пока не вонзилось копье, и глубоко
В тело проникло оно, упиваясь девической кровью

119 «Энеида», II, 53 (Лаокоонт перед троянским конем)

«…Что там ни есть, я данайцев боюсь и дары приносящих!»
Так он сказал, и копье огромное мощною мышцей
Чудищу в бок устремил, в скругленное скрепами чрево.
Встало оно, трепеща, впилось в потрясенные недра,
И задрожала утроба, и стоном наполнилась полость.

120 «Энеида», XI, 816 (Смерть Камиллы)

Вытащить хочет копье она, обмирая, но тщетно
В самые ребра вошел железный конец в ее ране…

121 «Георгики», III, 442 (Болезни скота)

Овцы чесоткою злой больны, коль дождливая стужа
В плоть проникает до самых глубин, или страшной зимою
Снежный мороз; а еще — коль на стриженых пот остается,
С них не отмытый, иль куст ободрал им колючками кожу…

«Энеида», XI, 817 (Смерть Камиллы)

Вытащить хочет копье она, обмирая, но тщетно —
В самые ребра вошел железный конец в ее ране

122 «Энеида», IV, 690 (Умирающая Дидона)

Трижды она поднялась на одре, опираясь на локоть, —
Трижды пала на одр; и, блуждая очами в высоком
Небе, света искала она, и стонала, увидев.

123 «Энеида», X, 770 (Мезенций и Эней встречаются в бою)

Так Мезенций шагал в своем исполинском доспехе.
Издали взвидев его, Эней во вражеском строе
Выйти навстречу готов. А тот остается, не дрогнув,
Ждет могучего духом врага, и недвижно громаден.

124 «Георгики», III, 110 (Кони на скачках)

То пригнувшись к земле, то вскинув над нею копыта.
Словно по воздуху мчатся пустому, вздымаяся в вихре;
Не отдохнуть ни на миг: песок лишь вздымается желтый
Следом, и в спину им пеною дышат летящие сзади.

«Энеида», V, 852–853 (Палинур борется со Сном)

«…Я ли Энея (ужель?) вероломному ветру и небу
Вверю, столько уж раз обманутый мнимою тишью?»
Так говорит он в ответ; налегая на брус путеводный,
Не ослабляет он сил, а очи возводит к светилам

125 «Энеида», VI, 122 (Эней молит сивиллу допустить его в Аид)

«…Разве не вызвал отселе Орфей жены своей душу,
Вверясь фракийской кифаре своей и струне сладкозвонной,
Разве не выкупил брата Поллукс, по смертной дороге
Снова и снова верша свой путь? Поминать ли Тесея
Или Алкида? Мой род ведь и я возвожу к Громовержцу!..»

«Энеида», II, 52 (Лаокоонт мечет копье в деревянного коня)

Встало оно, трепеща, впилось в потрясенные недра,
И задрожала утроба, и стоном наполнилась полость.

127 «Энеида», XII, 276 (Битва троянцев с рутулами)

Дрот попадает из них в одного в середине, где шитый
Пояс сжимает живот и края кусает застежка;
Юношу дивной красы, сиявшего в блеске оружий,
Он поражает насквозь и на желтый песок простирает…

«Энеида», VI, 647 (Орфей в Элисейских полях)

Здесь и фракиец, служитель святынь, в одеянии длинном,
Мерным стопам плясунов семизвучными вторит струнами,
То в них перстами, а то ударяя зубом слоновым

128 «Энеида», V, 327 (Состязание в беге)

И на последнем уже перегоне, усталые, к самой
Цели они подошли, — как Нис, поскользнувшись на каплях
Крови, упал, злополучный, в том месте, где тельчие жертвы,
Почву кругом оросив, на зеленые брызнули травы…

129 «Энеида», V, 199–200 (Состязание в гребле)

…Изо всех они сил соревнуя,
К веслам припали; дрожит медь кормы от широких ударов.
Море навстречу бежит, дыхание частое зыблет
Члены, сохнут уста, пот по лицам стекает ручьями

131 «Энеида», XI, 818 (Смерть Камиллы)

Вытащить хочет копье она, обмирая, но тщетно —
В самые ребра вошел железный конец в ее ране.
Никнет тело, скользит, и гаснут застывшие в смерти
Взоры ее, и с ланит уходит пурпурный румянец.

«Георгики», III, 381 (Приворотное зелье — гиппоман)

Тут-то у кобылиц та слизь истекает из паха,
Коей названье дано «гиппоман — кобылье безумье»:
Тот гиппоман, за которым на пастбища мачехи злые
Ходит, сбирая, и трав добавляют, и слов наговорных…
* * *
Здесь, Павел, остановимся:
Конец стихам разнузданным!
Посмейся, — но не более!

И, пожалуйста, прочитавши это, заступись за меня перед теми, о ком у Ювенала сказано: «Курии видом они, а жизнью и нравом вакханты»,[281] чтобы они не судили обо мне по стихам моим. Ибо прав Марциал:

Пусть шаловливы стихи — жизнь непорочна моя.[282]

Пусть они припомнят, эти ученые люди, как достойнейший Плиний был шаловлив в своих стихах и строг в жизни; как щекотливы были вещицы Сульпиции и как хмур ее вид;[283] Апулей был в жизни философом, а в эпиграммах любовником; Цицерон учил нравственности, а в письмах заигрывал с Цереллией; а в «Пире» Платона целые панегирики посвящены красивым мальчикам. Что уж говорить о «Фесценнинах» Анниана, о целых книгах «Эротопегний» старинного Левия? об Эвене, которого сам Менандр называл премудрым?[284] о самом Менандре? обо всех сочинителях комедий, которые жили чинно, а писали весело? о самом, наконец, Вергилии Мароне, за стыдливость прозванном Девицею,[285] который в VIII книге «Энеиды», говоря о соединении Венеры с Вулканом, в пристойные слова вложил непристойный смысл? и который в III книге «Георгик», где речь о жеребцах в табуне, благовидною метафорой прикрывает стыдный предмет? Так вот, если что-то в наших шутках не понравится иным в их нарядной важности, то пусть вспомнят они, что и это — из Вергилия. Кому оно неприятно, тот пусть и не читает; или, прочитав, позабудет; или, не позабыв, пренебрежет. Ведь стихи-то о свадьбе; а свадеб без шуток — хочешь ли, не хочешь ли, — не бывает.

Послания

[286]

Перевод М. Гаспарова

К ВНУКУ СВОЕМУ АВСОНИЮ, ОБ ОТРОЧЕСКОМ УЧЕНИИ[287]

Авсоний — сыну своему Гесперию.

Вот стихотворение, которое написал я в шутку в виде наставления внуку, сыну твоей сестрицы; прочти его в ожидании моего приезда! Это будет лучше, чем если я прочту тебе его сам: без меня ты сможешь вольнее о нем судить, а при мне тому будут две помехи: и из слуха легче ускользает услышанное, чем из ума прочитанное, и отзываться об услышанном в лицо читавшему трудно, не покривив душой. Нынче же ты и в том и в другом свободен: и для чтения у тебя времени вдоволь, и для суждения не приходится смущаться меня. Одно только у меня к тебе предупреждение, милый сын: если покажется тебе (а боюсь, что покажется!), будто в стихах этих больше цветистости, чем прямоты, больше румянца, чем силы, то знай: я допустил это намеренно, чтобы текли они не столь напористо, сколь изящно, вроде тех красавиц,

                                      …которых матушки стараются затягивать:
И грудь в бинты, и плечи вниз, чтоб выглядела стройненькой![288]

и так далее. Ты, пожалуй, скажешь: зачем же ожидаю я суждения твоего о стихах, недостатки которых самому мне ясны? Но я отвечу: перед чужим человеком я, наверное, и постыдился бы их, но между нами двумя нет места стыду, — ведь писал я эти стихи применительно к возрасту внука, а не к своему; а если и к своему, то что ж! «Вторично дети — старики» — говорит пословица.[289] Будь же строг, сколько угодно, а у меня разговор — с дитятею. Прости же, милый сын!

  Есть и у Муз забавы свои,[290] мой маленький внучек.
Не без досуга и служба Камен: не всегда нависает
Властный учительский крик и пугает немилая строгость.
Время занятий и время досуга идет чередуясь.
5 Много прочесть и много запомнить — хорошее дело,
Но ведь без отдыха тоже нельзя. По-гречески «школа»
Значит «досуг»[291] — и он не во вред потрудившимся Музам.
Будь уверен, что ты отдохнешь в надлежащее время —
И оттого прилежно учись. Чем дольше работа,
10 Тем утешней просвет: ведь бывает конец и усердью,
Если непраздным часам не явится сменою праздник.
Будь же спокоен, стряхнуть не пытайся учебную упряжь,
С легким сердцем учись! не так ведь уж грозен учитель.
Пусть он мрачен и стар, и голос его неприветен,
15 Пусть у него на челе угрожающе морщатся складки, —
Ты, хоть раз увидав его добрым, забудешь о страхе.
Правду тебе говорю. К морщинистой тянется няне
С рук материнских дитя; трясущихся дедку и бабку
Предпочитают отцу запоздалые баловни-внуки;
20 Не был кентавр фессалийский Хирон Пелееву сыну
Пугалом; не был Атлант, потрясавший лесною сосною,
Страшен Амфитриониду;[292] о нет! по-доброму кротки,
Ласковой речью они сердца покоряли питомцев.
Так не тревожься и ты, свистящие слыша удары
25 В школе и над собой седины свирепые видя.
Страх обличает того, кто слаб; а тебе ведь бояться
Нечего — будь же тверд: когда просыпаешься утром,
Пусть не смущают тебя ни всхлесты, ни вскрики, ни страхи,
Ни потрясаемый жезл тростяной, ни открытые розгам
30 Спины, ни бич, до поры притаившийся в кожаных ножнах,
Ни под учениками от дрожи скрипящие скамьи, —
Все это лишь показной и вовсе не надобный ужас.
Твой отец, твоя мать умели ему не поддаться,
И оттого моя старость при них была безмятежна.
35 Сколько еще мне судьба отмерила старческой жизни,
Я не знаю; но ты ее скрась мне хотя бы надеждой,
Первый мой внук, что назван отцом по имени деда!
Мальчиком вижу тебя, и юношей скоро увижу;
Может быть, доживу до того, что увижу и взрослым
40 Если же нет, то надежда при мне, и она не напрасна,
Что не устанешь и ты, как отец твой и дед твой когда-то,
Трудных искать венков, чтобы той же тропой красноречья
Следовать ввысь, по которой и я восходил, и за мною
Твой проконсул-отец[293] и дядя твой, ставший префектом.
45   Все читай, что стоит читать; скажу и об этом.
Прежде всего, тебя ждут творенья отца «Илиады»
И несравненный Менандр. Повышай и усиливай голос,
Чтобы продуманный ритм обнаружить в ритмической речи.
За выраженьем следи. Когда с расстановкой читаешь,
50 То проясняется смысл и является в вялости сила.
Ах, когда доведется и мне услыхать твое чтенье?
Много уже позабыл я стихов и много рассказов
Давних времен, и трагических фраз, и комических вычур,
И песнопений для лирной игры; а ты их напомнишь,
55 И оживишь мальчишеский дух в дряхлеющем сердце.
Вслед за тобою, мой внук, повторю я и мерного Флакка,[294]
Вновь заучу возвышенный звук Мароновой песни;
Также, Теренций, и ты, отборным украсивший слогом
Отчий язык, по сцене скользя на плоской подошве,[295]
60 Вновь развлечешь старика живою игрой разговора;
И уж послышалось мне обличение злодейств Катилины,[296]
И полоса двенадцати лет встает пред очами
С той поры, как поднял мятеж при Катуле Лепид
И разразилась война и с внешним врагом и с домашним,
65 Коей зачинщиком был иберийский изгнанник Серторий.
  Все это дед говорит не спроста, а по опыту. Много
Я обучал молодых умов и многим питомцам
Добрым питателем был. Я следил их младенческий лепет,
На руки их принимал от груди кормилицы нежной;
70 Как становились младенцы детьми — я острасткой и лаской
Их побуждал легким шагом всходить на тернистые тропы
И ожидать на них сладкого плода от горького корня.
Как подрастали они и юность была на пороге —
Я им воспитывал нрав, обращал к наукам, к искусству
75 Речи, — хотя и они безо всякой склоняли охоты
Шею под тяжкую власть и губу от узды воротили.
Трудная выдержка, горький искус учителю нужен,
Чтобы пожать наконец успех долгожданный, но редкий
И нежестокой рукой довести непокорных до цели.
80 Все это я перенес, и дождался, что время настало —
Стали отрадой труды, и привычка смягчила невзгоды,
И в завершенье пути я был призван к священному долгу —
Стать наставником Августу, быть во дворце господином,
И в золотой сени облечься за почестью в почесть.
85 Пусть Немезида простит, пусть Фортуна позволит мне шутку:
Разве не я над державою правил, когда мой питомец,
Пурпур и скипетр нося, покорялся учителю с трона
И полагал наш сан своего, августейшего, выше?
Выросши, мой ученик его еще больше возвысил —
90 Квестором стал я при нем и отце его, властном над миром,
Две префектуры объял, достиг курульного кресла,
В шитую тогу облек первозванного консула титул,
В летопись имя свое над должным вписавшего годом.
Вот какою судьбой уготовал твои достиженья
95 Дед твой, консул Авсоний, твой путь пред тобой освещая.
И без того над тобою сияет отцовская слава,
И украшеньем способная стать и бременем сыну, —
Но и от нас ты наследуешь честь; так пусть она будет
В легкость тебе, а не в тягость и даст тебе силы подняться
100 В высь, где сулит тебе жизнь твой собственный консульский жребий!
К ФЕОНУ, О СЕЛЬСКОЙ ЖИЗНИ[297]
  Тот, чьей указке теперь послушен и царственный скиптр,
Шлет Авсоний привет поселянину-другу Феону.
  Как поживаешь, поэт, на своем краю ойкумены,
Пахарь песков, ведущий свой плуг по самому краю
5 Тех окраинных вод, куда опускается солнце?
Как поживаешь в лачуге своей под соломенной кровлей,
Где выедает глаза смоляная очажная копоть?
Как твои Музы и как Аполлон, предводитель их хора, —
Музы не те, которых вспоил геликонский источник, —
10 Те, что явились на свет из обильной груди Клементина[298]
Для вдохновенья певцов, неспособных к иным вдохновеньям?
Ты в своем праве: никто не предъявит своих притязаний
К строчкам, в твоих устах звучащим куда смехотворней.
Даже и эти стихи, чтобы мог я за них не стыдиться,
15 Ты читай за свои, — и впрямь они станут твоими.
   Что ты поделываешь на Медулльском своем побережье?
Верно, торгуешь опять, по малой дешевке скупая
Все, что сможешь потом продать за безумные деньги:
Белого сала круги, воска жирного тяжкие слитки,
20 Груз нарикийской смолы,[299] нарезанный тонко папирус
И освещение хижины — факелы с чадною вонью?
Или дела у тебя поважней — и ты уже ловишь
В вашей округе воров, и воры, страшась наказанья,
В долю тебя принимают, а ты, с твоим милосердьем,
25 Кровь людскую щадя, берешь с похитителей откуп,
И называешь ошибкой вину, и плату взимаешь
С кражи, и так из судьи становишься сам скотокрадом?
Или же с братом своим ты вздумал в лесном бездорожье
Скрытых оленей хитро окружить оперенною сетью?
30 Или в засаде ты ждешь кабана, которого поднял,
Громким криком крича? Однако будь осторожен
И не сходись в рукопашном бою с клыком его быстрым!
Это изведал твой брат, который, вздернув одежду,
Глазу являет постыдный ущерб на невыгодном месте
35 И обнажает свой зад, пробитый клыком посредине.
Тем он, однако, и горд, и красуется славною раной
Перед Урсином[300] своим, и Гедиппой, и сыном Йовина,
И пред Таврином, который поет ему древнюю славу
Мужа, сразившего встарь в Калидоне Оленского вепря,
40 Или того, перед кем эриманфское чудище пало.
Только уж ты, я прошу, не пленяйся лесною забавой,
Ловчих утех не ищи, не следуй опасным примерам,
Чтобы Венера в тебе не оплакала вновь Цинирида.[301]
Ты ведь и впрямь похож на него: и белою кожей,
45 И золотою волною волос, упавших на плечи,
Нежною грудью своей, животом и гладким и гибким,
Плавно округлым бедром и голенью, словно блестящей, —
От головы и до ног таков ты отменно прекрасен,
Как в стародавние дни на цветами пестреющей Этне
50 Бог-похититель,[302] который унес из девичьего круга
Дочь богини Део, восстав из стигийских ущелий.
  Или ты понял и сам, что охота — опасное дело,
И перешел на рыбную ловлю? Недаром в соседних
Думнотонийских местах у тебя такое обилье
55 Снасти: остроги, и сети, и лески различных названий,
И невода, чтоб накинуть узлы на Нерееву паству,
И земляным червяком наживленные острые крючья.
Вот достоянье твое — толстей же! Недаром повсюду
В доме твоем — морская добыча: к тебе притекают
60 Камбала, палтус, тригон, грозящий смертельною раной,
Жгучие вкусом тунцы, лигаты с открытой спиною[303]
И не долее трех часов хранимые триглы.
Или милее тебе блудить с дочерьми Мнемосины,
Всех троих или всех восьмерых[304] бередя своей песней?
65 Ну, коли дело дошло до того, — узнай, велика ли
Разница у величавых Камен меж нешуткой и шуткой;
Я тебе принесу пустячок, смешную загадку,
Но не сумеешь ты в ней разобраться на этих страницах,
Даже если очистишь себя, десять уксусов выпив,
70 Даже если умом превзойдешь лукумона-самосца,[305]
Или возьмешь помощником
Разгадчика давнишнего,[306]
Тебе раскрыть сумевшего
Потомство Кадма черного,
75 Дочь Нила белокожую,
И росчерк каракатицы,
И книдский узел каверзный.
Зови его! и, может быть,
Он, грамотей известнейший,
80 Тебе в два счета вылущит
Смысл письмеца задорного.
Вот стихи: ты и сам, конечно, знаешь,
Что размер их — одиннадцатисложник,
Да не знаешь, что в нем три разных вида:
85 Первый вид изобрел Фалек когда-то,
Отделив от гексаметра начало
И прибавив к нему в конце два ямба;
Вид второй из гексаметра же вышел,
Взявши пять полустоп его зачина
90 И конец за пастушеской цезурой;
Третий вид был созданьем девы Сапфо —
Он, вторым начинаясь эпитритом,
Ставит вслед хориямб и антибакхий.[307]
Но тебе уж, Феон, учиться поздно:
95 Да и мне, государеву педанту,
Не к лицу обучать стихам плебеев.
Так ответь же на мой вопрос, не медли:
Он не труден, ответ — в доступных книгах,
А не в тайных папирусных ученьях.
100 Если справишься с этою задачей —
Будь свободен, храни тебя Вакуна,[308]
И не бойся уже, что люди скажут:
«Вот Феон, этот скверный стихотворец,
Промышляющий славными стихами».
К ФЕОНУ, С ПРИГЛАШЕНИЕМ В ГОСТИ[309]
Шлет Авсоний привет Феону, любезному другу,
  В эти влагая стихи все, чего просит душа.
Три уже раза Луна сменила копытную упряжь
  С той поры, как тебя не было в доме моем.
5 Значит, уже девяносто дней, как тебя я не вижу, —
  Летних дней, не забудь, то есть тягчайших вдвойне.
«Девять десятков!», могу я сказать, или «десять девятков!» —
  Смысл выходит один — года четвертая часть.
Целых две тысячи сто шестьдесят часов миновало,
10   А ведь в разлуке тяжел даже единственный час.
Древний закон[310] предписал за такое ответчику время
  Из-за восьмнадцати сот миль представать для суда.
Стало быть, я бы успел и до Рима дойти и обратно, —
  А от тебя до меня меньше и дальность и срок.
15 Так тебе жалко покинуть свой дом с тростниковою крышей?
  Мне моя вилла и то, право, не так дорога.
Или же ты, задолжав за картину с мидийскою битвой,[311]
  Не появляешься здесь, так как пустует сума?
Честное слово, Феон, четырнадцать звонких филиппов[312]
20   Я предпочту потерять, царский носящих чекан,
Нежели дольше терпеть тебя в столь долгой отлучке,
  Друг мой, чью дружбу ношу в самой утробе души!
Стало быть, или отдай мне обратно персидские деньги,
  Чтобы отпал наконец этот постылый предлог,
25 Или возьми у меня еще хоть столько же снова, —
  Пусть бедняком, но хочу друга увидеть опять!
Так поспеши к корабельной корме, натяни свой опавший
  Парус, пусть понесет вдоль медулийской косы
Плавную ветер ладью с тобою, простертым на ложе,
30   Не колыхнув, не тряхнув этот увесистый груз, —
И на единой приливной волне с берегов Думнотона
  Ты проплывешь по реке к нашим кондатским краям,
Если не будешь ленив и на смену утихшему ветру
  Дашь приказанье гребцам крепче на весла налечь.
35 Будут тебя ожидать у причала телега и мулы,
  И довезут до Лука — нийской усадьбы моей.[313]
Видишь, как я сумел расколоть цезурою слово?[314]
  Так Луцилий писал, так постарайся и ты.
К ФЕОНУ, ПРИ ПОЛУЧЕНИИ ОТ НЕГО ТРИДЦАТИ УСТРИЦ[315]

Я все ждал, что ты ответишь мне на мои шутки насчет твоей недостойнейшей медлительности, но так ничего и не добился: отказал ты мне в этом даре ответной дружбы. И тогда, отыскав изъеденное червями старое мое к тебе послание про устрицы и ракушки, написанное когда-то с такою нарочитою темнотою, этот юношеский свой набросок подновил я старческою рукою, не меняя его забавного и насмешливого склада. Отзовись же хоть на эти знакомые песни, если новые ты осуждаешь своим молчаньем!

Устрицы, Байских достойные вод,[316] разжиревшие в пресной
Влаге затонов, куда и морские заходят приливы, —
Этот твой дар получил я, Феон, и сейчас перечислю,
Стих за стихом, сколько штук этих устриц нашел я в подарке.
5 Трижды колечком сведи большой с указательным палец,
Десять поставь Герионов подряд и сочти все тела их,
Трижды возьми столько лет, сколько греки сражались под Троей,
Трижды количество лун, Эолиде отмеренных Солнцем,
Ночи, сколько их есть меж старой и новой Луною,
10 Дни, что проводит Титан в каждом доме небесного круга,
Годы, в какие Фенон свой путь совершает далекий,
Сроки, какие даны для служенья вестальскому чину,
Время, которое пробыл царем дарданийский потомок,
Шесть десятых числа сыновей у владыки Приама,
15 Дважды число мужей, амфрисийские судьбы блюдущих,
Весь приплод альбанской свиньи под дубовою сенью,
Столько ассов, сколько их есть в девяноста триентах,
Столько коней, наконец, сколько нужно вазатской телеге.[317]
А если в этих описаньях косвенных,
20 Где числа лишь обиняками названы,
Твой зажиревший ум вконец заблудится,
То вот тебе подсчет, доступный всякому,
В котором числа выражены числами:
Пятью шесть перемножь иль трижды десять,
25 Иль сложи дважды пять и дважды десять,
Иль четырежды шесть и тройку с тройкой,
Иль четырежды десять без шестерки,
Или две и еще одну десятку,
Или дюжину взять и дважды девять,
30 Восемь раз по четыре минус двойка,
Или дважды тринадцать плюс четыре,
Или восемь да семь да пять да девять,
Или взять дважды семь да дважды восемь,
Или (ладно, не буду больше путать!)
35 Тридцать штук, единица к единице.
Из-под тинистых вод устрицы в ракушках
Мне доставят в обед пищу отменную,
И в знатнейших пирах милую лакомкам,
И к столам бедняков дешево вхожую:
40 Не растет им цена из-за опасностей
Рыбакам, средь морей жизнью рискующим, —
Их самих принесло море на отмели
И укрыло от рук в бурую водоросль.
Их тела в скорлупе скрыты двустворчатой,
45 А раскрывшись в пару влаги разваристой,
Взор ласкают и вкус млечною мякотью.
  Но забрел я на путь, полный опасностей:
Муза, Муза, замкни поле папируса,
И не дли борозду парнокопытного
50 Тростника, что рожден книдскою зарослью,
Чтобы сеять в сухой пахоте черные
Семена дочерей Агеноридовых, —
Или вовсе сотри белою губкою
Темный, всохший в стихи, сок каракатицы.[318]
55 Не хочу я хулить друга-дарителя,
Чтоб не стоил мой стих больше, чем устрицы.
К ФЕОНУ, ПРИ ПОЛУЧЕНИИ ОТ НЕГО ЯБЛОК И СТИХОВ[319]
Консул Авсоний привет посылает поэту Феону.
Яблоки ты мне прислал — их спелость золотом блещет;
  С ними прислал ты стихи — тяжесть свинцовая в них.
Mala — названье плодам, и mala — стихи назову я:
  Долог ли, краток ли слог — сам догадайся, Феон,
Прощай, Феон, богам подобный именем,
Но также и бегущему от гибели.
К АКСИЮ ПАВЛУ, О ГОРОДСКОЙ ЖИЗНИ[320]
Если бывает поэт хоть когда-то достоин доверья,
        Не вечно предан вымыслу,
То и тебе, дорогой мой, воспитанный Музами, Павел,
        Сам ныне их питающий,
5 Словно отец, или любящий дед, иль прадед, иль пращур,
        Подобный Аргантонию,[321]
То и тебе не к лицу забывать о своих обещаньях, —
        Феб учит нас правдивости
И, позволяя Каменам подчас и безумные речи,
10     Сам прямо правит борозду.
Так что не требуй назад тобою данного слова —
        Прибудь меня порадовать:
Или на веслах оттуда, где волны морские Гарумна
        Несет, приливом вздутые,
15 Или в повозке — оттуда, где путь по пескам пролегает
        В воинственную Блавию.[322]
В эти хотим мы поля отправиться тотчас же после
        Христова Воскресения:
Я не люблю многолюдства и буйства, а здесь перед нами
20     На перепутьях города
Все переулки народом кипят, все площади вспухли,
        Забывши зваться площадью,[323]
Эхо не знает, которому вторить из спершихся криков:
       «Стой! прочь! давай! держи! спеши!»
25 Там два вола с непосильной телегой, там хряк грязнорылый,
       Там пес несется бешеный, —
Даже в свой дом заберись, даже в дальние комнаты скройся:
       Все не уйдешь от грохота!
Вот какие докуки, противные мирному нраву,
30    Нас гонят прочь из города, —
В милые сердцу поля, где покой человеку отраден
       И в деле и в безделице.
Там ты хозяин себе, хочешь — делай, а хочешь — не делай,
       Что заблагорассудится.
35 Ежели это тебе по душе — приезжай, нагрузившись
      Мусическими грузами:
И элегический стих, и гексаметр, и ямб, и эподы,
      Комедию, трагедию, —
Все добро на телегу взвали: у нас, у поэтов,
40   Она под ним не сломится!
С тем же оружьем и я тебя жду: померимся силой
       По-честному, как эллины!
К АКСИЮ ПАВЛУ, ПИСЬМО ДВУЯЗЫЧНОЕ[324]
  Я, элладической Мусы причастник и римской Камены.
Шлю на диглотте[325] привет, Авсоний, Аксию Павлу.
  Как я неладно живу! Обольщаясь пустою эльпидой,[326]
Можно ли педзы[327] шутить, старея из гемара в гемар?[328]
5 Здесь, в сантонских полях, где царит аксенический криос,[329]
Я, тромерос,[330] брожу и дрожу, коченея талантом,
Для нежноплокамных[331] став Пиерид плохим ферапонтом.[332]
Педы[333] сковал мне мороз, одонты[334] скрежещут от стужи,
Гея[335] покрыта хионом,[336] не пышет гестия[337] жаром,
10 Ригос[338] вдвойне холодней из-за песен холодных аэдов.[339]
  Янус, однако, раскрыл календарь; и вот в новогодье
Я эпистолию шлю стихотворную филосу[340] Павлу.
Вы, кого родила Мнемосина в своей диадеме,
Девять речистых адельф[341] в венках из чистейшего крина,[342]
15 Одушевите мне френ[343] шутоватой комической одой
И над челом раскиньте моим триумфальные птеры;[344]
Ясный фаос[345] просияйте певцу в его скейскую[346] душу,
На миксобарбарский[347] лад сгармонируйте к логосу логос![348]
Если бы Аксия Павла, насельника этой же хоры,[349]
20 Я обошел бы стихом, то подверг бы себя немесиде.[350]
Он мне во всем гемиох:[351] оценить и австеры[352] и педзы
В нашей словесной палестре[353] сумеет он лучше любого.
Ныне же он эремитом[354] живет в отдаленной Кребенне,[355]
Где ни стафилы[356] не зреют, ни лесха[357] ему не услада —
25 Ни в диалоге беседника нет, ни в симпосии хмеля:
С милою Музой сам-друг он ропщет на праздную схолу.[358]
   Полно, Павел, мой друг! довольно мы вынесли понов,[359]
На агоре[360] разбирая дела и на кафедрах сидя
Пред непослушной толпой неанисков;[361] а много ли толку?
30 Между тем, иссыхает в артериях юная гема,[362]
Нас уже можно геронтами[363] звать, затуманился опсис,[364]
Меньше и меньше в суме статеров[365] на разные траты:
Ведь человек апаламный[366] с трудом залучит себе кердос[367]
Трудно деньгу наживать при клиническом[368] образе жизни.
35 Будем, однако, мой друг, благодушны: не станем порочить
Мойру — и Лета сокроет от нас и пению[369] и поны.
Ну, а панкаллистон — лучше всего! — что при нас неотлучны
Спутницы-Музы и с винным кратером и с винным фиалом
В дружном их фиасе[370] ты обретешь утешенье от скорби.
40 Здесь же будут дары и Деметры Аглаокарпы,[371]
Вкусный кабаний креат[372] и винные чаши, в которых
Пенится нектарный ойн,[373] сколько любо усталой кардии[374]
Так гедонически мы и продлим эйс полла наши эте,[375]
          Покуда силы есть, и Парок
45               Нэмата порфиреа плэкетай.[376]
К ПОНТИЮ ПАВЛИНУ, ПИСЬМО С ХВАЛОЮ[377]
Шлет Павлину Авсоний привет. Размеру угодно,
  Чтобы из наших имен первым стояло твое.
Так ведь оно стоит впереди и в консульских списках,
  Так ведь и кресло твое в шествиях раньше несут,
5 Так и стихам награда твоим — перевитая пальма:
  Слабым созданьям моим эта неведома честь.
Что же достойно во мне почтенья? Одни лишь седины!
  Только что из того? Лебедю ворон не брат.
Пусть хоть тысячу лет живет индийская птица —
10   Ей не сравниться с твоим блеском, стоокий павлин,
Больше лет за спиной, но меньше во мне дарованья:
  Наша Камена твою Музу приветствует, встав.
Будь же здоров и прощай, и пусть дадут тебе боги
  Столько же счесть январей, сколько и нашим отцам.
К ПОНТИЮ ПАВЛИНУ, ПИСЬМО С УПРЕКОМ
  Так, Павлин! мы стряхнули ярмо, под которым ходили,
Это ярмо, одно на двоих, нетяжелую шеям
Скрепу, покуда вдвоем мы бок о бок шагали согласно.
Эта ноша лежала на нас столь долгие годы,
5 И ни единый обманчивый слух, ни одна укоризна,
Ропот, обида — ничто ее не заставило дрогнуть.
Так была нам чужда подозрительность, вредный советник,
В правдоподобную сеть сплетающий мнимые вины!
Добрым было ярмо, его и родители наши
10 Всю свою жизнь пронесли от младенческих лет до преклонных
И завещали своим сыновьям на долгую память,
Чтоб неразлучными быть до самой разлучницы-смерти.
Были мы впрямь неразлучны, пока улыбалась нам верность,
И без заботы блюлось все, что друг блюдет перед другом;
15 Сами нас ноги несли по пути, одному для обоих.
Легким было ярмо: под ним не стали бы биться
Даже Марсовы кони в кровавом хлеву Диомеда,
Даже те скакуны, что в узде небывалого Солнца
Вскинувшись, свергли в поток Фаэтона, сраженного громом.
20 Вот какое ярмо мы стряхнули, Павлин; а повинны
В этом не оба, а только один. Для меня, как и раньше,
Было бы счастьем склониться под ним — но товарища в ноше
Более нет у меня, и мне без равного рядом
Тяжко нести одному, что нетяжко бывало обоим.
25 Дух все тот же во мне, силы те же, и только возможность
Стала не та: была на двоих рассчитана тяжесть,
И налегает на плечи мои удвоенным весом.
Так заболевший член заражает здоровые члены,
Как он ни мал, и расходится боль по целому телу,
30 Самый дальний сустав расслабляя постылым бессильем.
Пусть, однако, я рухну под ношей, но старая дружба
В сердце жива, покуда я жив и покуда надеюсь,
Что и товарищ мой вспомнит о ней и с отрадой вернется.
  Ах, нечестивец! ты мог у Фесея отнять Пирифоя,
35 Мог Евриалу внушить расстаться с соратником Нисом,
Ты и Пиладу бы подал совет оставить Ореста,
И сицилиец Дамон не сдержал бы обетного слова.
Как обманулся народ! каким разочарованьем
В лучших надеждах на нас омрачились лучшие люди!
40 Добрые нам говорились слова, о нас поминали
Рядом с теми, чью дружбу прославила чтимая древность:
Нам уступал свое место Пилад, фригийского Писа
Меркла краса, и Дамон не гордился обетной порукой —
Наш был ярче пример, и разве что были сравнимы
45 С нами герой Сципион и Лелий, сединами мудрый.[378]
Общими мнились и наши заботы, и наши желанья;
Разных были мы лет, а казалось, что ровнями были,
И разлучить бы нас было трудней, чем царю македонян
Узел тот роковой развязать меж ремней колесничных,
50 Где заплетались концы, скрывая от взгляда начала.
Уж не случилось ли нам обидеть богов похвальбою
И на себя за это навлечь Рамнусийскую деву?
Так когда-то она, укрощая царя Арсакида,
От непомерных побед в спесивые впавшего речи,
55 Бросила вспять мидийскую рать от земли Кекропидов,
Где уже мнился трофей, вознесенный над попранным греком.
Встав ей навстречу сама, пылая аттической местью.
О Немезида, тебе ль славнейших терзать Ромулидов?[379]
Нет: на мидийцев ступай, на арабов ступай, через черный
60 Хаос туч грозовых, но римских имен не касайся!
Там иных найдешь ты друзей для своих покушений,
Там твоя ненависть, там твоя желчь, кипящая ядом,
Пусть себе ищет сердца, твоим доступные козням!
Но ни Авсоний тебе, ни Павлин да не будут добычей:
65 Им, в золоченых плащах, в священных порфирах Квирина.
Им не пристало терпеть божества чужеземного злобу.
   Впрочем, зачем я вотще поминаю чудовищ Востока?
Западный Таг виною всему, Барцинон финикийский,
Снежная цепь Пиреней, что встала от моря до моря,
70 Та чужая земля, что широкой легла полосою
Там, под солнцем чужим, за горами, реками, стенами,
Весь огромный простор земли и небес, разделивших
Эмеритийскую Ану и вольные струи Гарумны.
Если бы между тобою и мной не такая лежала
75 Дальность (хотя для того, кто в невольной томится разлуке,
Все расстоянья длинны), то сама постаралась бы дружба
Сблизить края, меж страной и страной перекинуться словом,
С отчей стены угадать вдалеке и лицо, и одежду.
Так Бурдигала лежит в полпути от Сантона к Агинну[380]
80 И к племенам, что пашут поля в аквитанских равнинах;
Так двойной Арелат на равном стоит расстоянье
Между Виенной в альпийских горах и приморским Нарбоном,
А от Нарбона — прямой уже путь к пятиградью Толозы.
Будь между мной и тобой дороги, подобные этим,
85 Я бы рукой до тебя дотянулся, в объятии сжал бы,
И до твоих ушей мое долетело бы слово.
   Ну, а теперь за грядой Пиренеев, за мраморным кряжем
Ты в Цезарее Августе[381] живешь, вблизи Тарракона
Тускского, близ Барциноны, стоящей над устричным морем.[382]
90 Я же сейчас живу на покое: меня отделяют
Три реки тройною волной от Бурдигалы людной.
Вижу кругом я холмы виноградные, тучные пашни,
Милые сердцу селян, дубраву с трепещущей тенью,
Светлый луг и шумный народ из ближней деревни.
95 Вот каковы у меня усадьбы в Новерском округе —
Обе рядом стоят и весь год по-разному манят.
Там безморозна зима, а тут и в знойное лето
Легким дыханьем несут аквилоны прохладную свежесть.
Но вдалеке от тебя и времен череда безотрадна:
100 Нет цветов по весне, жжет землю Сириус летом,
Скудным осенним садам чужды ароматы Помоны.
И омрачают январь проливные дожди Водолея.
   Милый Павлин, ты понял, как ты виноват предо мною?
Я-то к тебе неизменен, во мне как есть, так и будет
105 Та любовь, какую всегда питал я к Павлину,
То согласие душ, что меж нашими было отцами.
Если под силу кому натянуть тетиву Одиссея
Иль размахнуться копьем, привычным деснице Ахилла, —
То и богине раздора под силу разбить нашу дружбу.
110    Впрочем, зачем я слагаю в стихи столь мрачные строки
И не хочу обратиться душой к утешительным мыслям?
Прочь, напрасный страх! Я верю, я истинно верю:
Ежели Бог-Отец и Бог-Сын благосклонны к желаньям
Тех, кто хочет добра, ты вернешься по этой молитве,
115 Чтобы не плакали мы о твоем разоренном именье,
Ныне по ста господам расточившем Павлиновы средства,
Ни о Павлине самом, на дальних испанских дорогах
Старых друзей позабывшем и сердце открывшем для новых.
Так воротись же ко мне, дорогой мой и самый любимый!
120 Наши мольбы, обеты, предчувствия — все тебя кличет.
Поторопись, покуда ты юн, покуда не столько
Стар я, чтоб сил не хватило моих приветствовать друга.
О, когда долетит до меня эта весть, эта радость:
«Едет, едет Павлин! Уже у него за спиною
125 Снежный край иберийский; уже он в полях у тарбеллов;
Вот его принял под кров Гебромаг;[383] а вот он в поместье
Брата, как гость дорогой; а вот он плывет по Гарумне;
Ближе; уже на виду; уже повернул; подплывает;
Вот он у пристани стал, сбежавшимся полной народом;
130 Вот он идет, раздвигая толпу, что теснится навстречу;
Вот миновал он свой дом; на твоем он пороге; стучится!»
Верить ли? Или любовь лишь тешится праздною грезой?
К ПОНТИЮ ПАВЛИНУ, ПИСЬМО С ПРОСЬБОЙ[384]
   Я уже думал, Павлин, что письмо мое, полное жалоб,
Тронуло сердце твое, преклонило упорную душу,
Мягким упреком тебя побудило к ответному слову.
Нет: как будто язык связал ты священною клятвой,
5 Ты, Павлин, молчишь, и молчанье твое нерушимо.
Может быть, трудно тебе или стыдно писать, потому что
Друг от тебя, как отец, сыновнего требует долга?
Робким оставь этот страх, ничто пусть тебя не тревожит:
Смело прими привет и смело ответствуй привету!
10 Если же есть над тобой угроза какой-то измены
Или с допросом к тебе подступает незваный досмотрщик,
То исхитрись и тайно скажи, чего явно не можешь.
Дева, лишась языка от насильства фракийского князя,
Горе свое излила на вытканной ей плащанице,
15 И молчаливый челнок открыл преступление свету.
Та, что стыдилась любви, доверила тайное чувство
Яблоку, зная, что плод умеет бывать молчаливым.
Выкопав ямку в земле, поведал ей царский служитель
То, чем царь нехорош, и земля до поры это скрыла,
20 И лишь потом это выдал камыш, колеблемый ветром.[385]
Можешь писать молоком: бумага подсохнет, и буквы
Станут на ней не видны, а над жаром золы — потемнеют.
Можешь взять лаконскую трость,[386] пергаментной лентой
Круглый бок перевить, как делали в Лакедемоне,
25 И написать по ней стих, а потом размотать и увидеть,
Как рассыпаются буквы из слов, теряя порядок,
Но, как навьешь на такую же трость, все сложится снова.
Тысячи способов есть, чтобы скрыться от глаз посторонних,
Всю старинную тайнопись рад бы тебе преподать я,
30 Если действительно ты, Павлин, боишься, что дружба
Наша опасна тебе. Твоя Танаквиль не узнает;
До остальных и дела нам нет; не оставь же, прошу я,
Это письмо без ответа. Не я ль, как отец твой, не я ли
Дал тебе первые знанья и дал тебе первую славу,
35 Ибо открыл тебе путь к Аонийских сестер хороводу?
К ПОНТИЮ ПАВЛИНУ, ПИСЬМО ПОСЛЕДНЕЕ
   Вот и в четвертом письме я несу к тебе те же упреки,
Твои охладелый слух тревожа ласковой речью,
Но ни единый доселе листок от друга-Павлина
Мне не порадовал глаз начертаньем приветного слова.
5 Чем заслужили отверженье это несчастные строки,
Долгим таким и надменным таким презреньем казнимы?
Недруга недруг — и тот на своем привечает наречье
Грубом, и слово привета звучит средь лязга оружий.
Камни дают человеку ответ; от сводов пещеры
10 Звук отлетает; леса оглашаются призрачным эхом;
Стонет прибрежный утес; ручей лепечет журчащий;
Колкий кустарник шумит жужжаньем гиблейского роя;
В береговых камышах пробегает мусический трепет,[387]
И с верховым ветерком сосновая шепчется хвоя.
15 Стоит чуткой листвы коснуться летучему Эвру,
Как Диндимейский напев огласит Гаргарийские рощи.[388]
Нет в природе немот. Ни одна поднебесная птица,
Зверь ни один не лишен языка: шипят, пресмыкаясь,
Змеи; подобием голоса дышат подводные твари;
20 Звоном удару ответит кимвал; проснется в подмостках
Гул под пятой плясуна; взревут тугие тимпаны;
Мареотийские систры[389] поднимут Изидину бурю;
И не умолкнет вовек в сени додонской дубравы[390]
Меди бряцающий звон, которым тяжкие чаши
25 Мерно дают послушный ответ ударяющим прутьям.
Ты же, словно рожден в безмолвном Эбаловом граде,
Словно мемфисский тебе Гарпократ уста запечатал,[391]
Ты, Павлин, молчишь и молчишь… Твой стыд мне понятен:
Чем промедление дольше твое, тем глубже провинность,
30 Чем стыднее молчать, тем труднее нарушить молчанье,
Долгом долг отплатив: так праздность питает пороки.
   Что же мешает тебе написать хоть два краткие слова,
Только «привет» и «прощай» — два слова, несущие радость?
Я не прошу, чтобы ты расшивал на длинных страницах
35 Ткань бесконечных стихов иль сплетал многословные речи,
Разве лаконяне встарь одной-единственной буквой,[392]
Хоть и скрывавшей отказ, не смягчили царского гнева?
Дружба и в краткости есть — Пифагор, многократно рожденный,
Так говорил; и когда перед ним со спорщиком спорщик
40 В долгих тягались словах, ответ он давал односложно:
«Да» или «нет». О, лучший предел любых красноречий!
Нет ничего короче и нет ничего полновесней
Двух этих слов, чтоб принять, что надежно, отвергнуть, что зыбко.
Только молчание — зло, а краткость — залог убежденья.
45   Впрочем, тогда зачем же я сам пишу так пространно?
Две несхожие есть ошибки, и обе опасны:
Много болтать и много молчать: виновны мы оба.
Но не могу я молчанье хранить, потому что свободна
Дружба моя и правда для нас дороже ласкательств.
50   Милый, милый Павлин, ужели ты так изменился?
Так изменило тебя чужое далекое небо,
И Пиренеев снега, и васконские дикие чащи?
О, иберийцев земля, какою проклясть тебя клятвой?!
Пусть пунийцы тебя разорят, Ганнибал тебя выжжет,
55 Пусть с войною к тебе вернется изгнанник Серторий!
Как! неужель отчизны красу, сената опору
Скроет навек бильбилийская глушь, калагуррские скалы
Или сухая Илерда, над пенной водой Сикориса
По каменистым холмам разбросавшая груды развалин?[393]
60 Вот где решил ты, Павлин, зарыть и сенатскую тогу,
И остальные дары, какими почтен ты от Рима!
Кто ж, разрушитель дружб, запретил тебе вымолвить слово?
Пусть за это язык его будет вовек бессловесен,
Будет безрадостна жизнь, пусть сладкие песни поэтов
65 Слух не ласкают его, ни скорбная нега свирели,
Крик зверей, мычание стад, щебетание птичье,
Или же та, что скрылась из глаз в пастушьей дубраве
И утешает людей, повторяя их жалобы, — Эхо!
Скорбен, нищ, одинок, пусть бродит он, речи лишенный,
70 В корчах альпийских хребтов — таков, как по древним преданьям
Некогда Беллерофонт[394] блуждал, обезумлен богами,
По бездорожным путям, где ни люда, ни следа людского.
Вот пожеланье мое! беотийские Музы, услышьте
Эту мольбу, и певца воротите латинским Каменам.
ОТВЕТ ПАВЛИНА АВСОНИЮ[395]

Перевод Ф. Петровского *

Вот уж ко грубым жнецам подошло и четвертое лето,
  Да и мороз леденил столько же раз все кругом,
Но от тебя не читал я за это же время ни слова
  И не видал я совсем рукописаний твоих, —
5 Вплоть до того, как пришло, на счастье мне, снова посланье,
  И долгожданные вновь я получаю дары.
Правда, из разных цветов тройное письмо твое свито,
  Но во единую ткань сплел ты размеры его.
Всяческих горечь твоих упреков мне подсластила
10   Искренность их, и любовь строгость смягчила судьи:
Мягкое слово отца мне умерило резкость укоров
   Ласкою, и приговор твой не обидел меня.
К выговору твоему вернусь я, однако, но веский
   Пусть героический стих будет меня защищать.
15 Опережают его покамест лишь несколько ямбов
   И отвечают тебе разным посменно стихом.
Я посылаю привет стихом элегическим; дальше
   Путь уступая другим, он замолкает сейчас.
Зачем велишь ты к Музам, мной отвергнутым,
          Отец мой, снова прибегать?
Каменам, право, с Аполлоном места нет
          В сердцах, Христу приверженных.
С тобой в согласье прежде, в меру сил своих,
          Но не с твоею мощью, звал
25 Глухого из пещер дельфийских Феба я,
          А с ним и Муз божественных,
И бога даром слова одарить меня
          В нагорьях и лесах просил.
Теперь с иною силою сильнейший Бог
30      Мне нравы изменить велит,
За дар свой с человека ныне требуя,
         Чтоб жизнь Отцу мы отдали.
Делам ничтожным предаваться в праздности
         И вздорным сочинениям
35 Он запрещает нам законом собственным
         И зреть велит нам свет его,
Как нам поэты, мудрецы и риторы
         Умы темнят уловками,
Сердца пустыми заражая мыслями
40      И оснащая лишь язык.
Не направляют нас они к спасению
         И к истины познанию:
Кто мог бы в людях правду иль добро познать,
         Не зная блага высшего,
45 Огня добра, истока правды — господа,
         Который зрим лишь во Христе?
Он — истинный нам светоч, путь наш жизненный,
        Мощь, доблесть, ум, рука Отца,
Он — солнце правды, благ источник, Бога цвет,
50     Создатель мира, божий сын,
Податель жизни смертным людям, смерти смерть,
         Наставник добродетели.
Он — бог наш, человеком ставший ради нас
         И, дав свою одежду нам,
55 Людей навеки сочетавший с Господом
         Взаимным единением.
И вот, когда он озарил сердца людей,
         Блеснув с небес сиянием,
Смывает злую грязь он с тела нашего
60      И обновляет души нам.
Родник утех бывалых заменяет он
         Водою чистой радости,
Себе ж велит отдать, по праву Господа,
         Сердца, уста и наши дни,
65 Стремится мысль и веру обратить к себе
         Со страхом и с любовию.
Пустые бури, что вздымает жизни труд
         В путине века нашего,
Смиряет вера в Бога и в грядущий век.
70     Что нами, видно, презрено,
Не отвергает вера как ничтожное,
         Но убеждает, что ценней
На небе отданное Господу Христу,
         Который большим нам воздаст,
75 Чтоб то, что дали мы, иль, лучше, вверили,
         Нам возместить сторицею.
Должник надежный, он своим верителям
         Долги отдаст с избытками,
И с прибылью от Бога тот окажется,
80      Кто пренебрег земным добром.
Того, кто Богу предан честно, искрение
          И кто ему доверился,
Ты совращенным не считай бездельником,
          Не обвиняй в нечестии.
85 Христианину можно ль нечестивым быть?
          А благочестье свойственно
Лишь христианам, ибо нечестив лишь тот,
          Кто во Христа не верует.
И, в благочестье наставляемый, могу ль
90       Я не считать отцом тебя,
Кого я почитать и восхвалять всегда
          Обязан волей Господа?
Ты воспитал, возвысил, научил письму
          И слову, тогу дал мне, честь,
95 Ты вывел в люди, ты кормил и пестовал,
          Патрон, учитель, мой отец, —
Но вот за то, что долго я отсутствую,
          Коришь меня и сердишься.
Но, по нужде ли это иль по прихоти,
100     Все это извинительно.
Прости же другу, коль живу я с пользою,
           Поздравь, коль всем доволен я.
   То, что отсутствую я из отечества целых три года,
Что для блужданий своих я другие края себе выбрал,
105 Вовсе о нашем забыв содружестве в годы былые,
Сердит тебя, и меня отечески ты упрекаешь.
Я понимаю твои задушевные чувства и мысли
И благодарен тебе за гнев, порожденный любовью;
Я бы хотел, чтобы просьба твоя о моем возвращенье
110 Мне исполнимой была. Но могу ль я подумать об этом,
Если молитвы свои воссылаешь ты вовсе не к Богу,
Но в своей тщетной мольбе обращаешься к Музам Кастальским?
Волею их не вернешь к себе ты меня и в отчизну:
Вздорную просьбу твою, с какой прибегаешь ко вздорным
115 Музам глухим, унесет у тебя дуновение ветра.
Эти пустые мольбы развеваются вихрями бури
И в облаках пропадут, коль не Богу ты их посылаешь,
Не проникая в чертог царя небесного звездный.
   Ежели ждешь ты меня, воззри на того ты с молитвой,
120 Кто потрясает грозой небес огневые высоты,
Молнией блещет тройной и вотще не грохочет громами,
Кто ущедряет с небес дождями и солнцем посевы,
Кто надо всем и во всем нераздельно всегда и повсюду —
Сей вездесущий Христос, управляющий всем мирозданьем,
125 Тот, кто и держит и движет умы, кто и время и место
Определяет нам всем. А когда его воля желаньям
Нашим противна, склонить к измененью ее помогает
Наша мольба. Что меня укорять? Коль тебе не угодно
Дело мое, то оно, не во грех будь сказано, божье:
130 Богу угодно мои направлять и улаживать мысли.
Ибо, коль вспомнить, каким я был в предыдущие годы,
То признаюсь пред тобой, что теперь совершенно иным я
Стал, чем в то время, когда не считали меня совращенным,
Хоть я и был совращен, туманами лжи ослепленный,
135 Бога не ведал, глупец, и питался тлетворною пищей.[396]
Это простительно мне, ибо тем скорее дано мне
Было познать, что меня обновляет верховный Создатель.
И по-иному совсем я живу: не увидят, надеюсь,
Здесь поврежденье ума, в заблуждение впавшего, если
140 Сам я открыто признал и сознался по собственной воле
В том, что я жизнь изменил не по собственному разуменью.
Мной руководит теперь новый разум, не прежний мой разум,
Но обратившийся в мой по воле Бога, и если
Видит достойными Он и мысли мои и поступки,
145 Благодарю я тебя и тебя первым делом я славлю
За наставленье тому, что Христу оказалось угодным.
   Вот почему поздравлений я жду от тебя, а не жалоб,
Раз твой питомец Павлин, взращенный твоими трудами,
Бывший за сына тебе, чего отрицать ты не станешь,
150 Даже считая меня совращенным, так изменился,
Что угождает Христу, оставаясь, однако, при этом
Верным Авсонию; он прославит тебя непременно
И принесет тебе плод с твоего же дерева первый.
   Так что не сетуй, прошу, не губи величайшей награды
155 И не гнушайся добром, которого сам ты источник.
Нет, не мятежен мой ум, но ведь так же я чужд одинокой
Жизни, которую вел, как ты пишешь, в ливийских пещерах
Всадник Пегаса;[397] хотя иные, ведомые волей
Бога, в пустыни идут, подобно философам древним,
160 Для размышлений и Муз, как и ныне те, кто душою
Чистою принял Христа, усердствуют, так поступая.
Не скудоумие их и отнюдь не врожденная дикость
Гонит в пустынных местах обитать, но стремление к вышним
Звездам небесным влечет взирать на Бога, глубины
165 Истины зреть и досуг, без всяких забот, безмятежный
Предпочитать, а шум площадной и хлопот беспокойство,
Все, что враждебно дарам, посылаемым Господом Богом,
Воле Христа и любви к спасению, их ужасает.
Следуют богу они, на дар уповая, который
170 Всем, кто надежду хранит, Создатель воздаст непременно,
Если мирской суете их никак одолеть не удастся
И коль их пламенный ум доступное взорам отвергнет,
Чтобы проникнуть он мог в незримые таинства неба.
Видимо тленное нам, а вечное скрыто от взоров,
175 И мы надеждой живем на то, что лишь мысли доступно;
Но что является нам под разными видами в мире,
Что соблазняет наш взор телесный, мы презираем.
Мненье, однако же, тем присуще такое, которым
Истины свет и добра уже воссиял и открылась
180 Века грядущего жизнь и дней ничтожество наших.
    Но коли слава моя не столь велика, то зачем же
Славиться мне? Я по вере своей уповаю. Однако,
Если живу я еще на таком прелестном и щедром
Взморье, откуда ж к нему явилась внезапно такая
185 Ненависть? Пусть бы мое к нему отвращение стало
Праведным! Ради Христа возлюблю я свое униженье.
Богом мой дух укреплен: малодушию он не поддастся,
Презрел я здешнюю честь, но Христос мне ее возмещает.
Не поноси же моих, почтенный родитель, занятий,
190 Будто бы ложных; меня попрекать перестань ты супругой
Иль сумасбродством: мой ум смятением Беллерофонта
Не поражен, и живу я с Лукрецией, не с Танаквилью.
Не забывал я, как ты говоришь, и отчего неба:
Кто созерцает, как я, единого вышнего Бога,
195 Помнит о небе всегда. И мы, отец мой, поверь мне,
Не забываем о нем, да и разума мы не теряем,
Живучи в людных местах. И труды наши, право, достойны
Благочестивых людей: ни один ведь народ нечестивый
Бога не может познать. Хотя и многие страны
200 Без просвещенья живут, никаких не зная законов,
Где же обычаев нет, хоть и диких? Иль чем нечестивость
Может чужая во вред быть честным? Зачем же твердишь ты
Мне о васконских глухих ущельях, домах в Пиренеях
Снежных, где будто бы я прикован к испанской границе,
205 Где мне пристанища нет ни в городе или в деревне
Этой богатой страны, простертой до края земного,
Где виден солнца закат в глубины вод океана?
Но, коль судьбой занесен я в берлоги разбойников, все же
Не огрубел я у них, обратившись в такого же точно,
210 Как и они, дикаря, и свирепости их не набрался,
Чистого сердца никак порок не коснется, зараза
Не запятнает души благочестной; и кто беспорочно
В дебрях Васконии жизнь проводит среди нечестивых,
Нравов не портит своих, находясь между этих жестоких
215 Жителей. Но почему ж васконцем меня обозвал ты,
Если живу, как и жил, не у них, а в соседстве прекрасных
Я городов, на местах цветущих и полных народа?
Но если мне бы пришлось в краю поселиться васконцев,
То почему же тогда это племя, узнав мои нравы,
220 Зверский свой норов сменить на наш не могло бы обычай?
Если жилище мое в городах иберийских далеких
Ты помещаешь, в стихах отводя ему лишь захолустье,
И попрекаешь меня Калагуррой гористой и в скалах
Бильбилой скрытой, и холм поносишь пологой Илерды,
225 Будто бы в этих краях я живу, как изгнанник бездомный,
Вне и дорог и домов, не считаешь ли это богатством
Ты иберийской земли, по незнанью испанского края,
Где пресловутый Атлант стал когда-то поддерживать небо
И, возвышаясь теперь горой на земельных пределах,
230 Против Кальпы[398] стоит, двойным омываемый морем?
Бильбила иль Калагурра с Илердою малого стоят
Тем, кто привык к Барциноне и Цезарьавгусте прелестной
И к Тарраконе, с высот взирающей гордо на море,
Что исчислять города, укрепленные в землях прекрасных,
235 Служит где гранью двойной счастливой Испании море,
Бетис течет в океан, Ибер — в тирренские волны,[399]
Соединяя в одно разделенные воды морские
Там, где по кругу земли мировая проходит граница?
   Иль, коль описывать ты принялся бы, мой славный наставник,
240 Области, где ты живешь, замолчишь ли ты блеск Бурдигалы,
Вместо нее предпочтя закоптелых описывать бойев?
А проводя свой досуг и нежась в маройальских термах[400]
И наслаждаясь житьем под сенью тенистого леса,
245 Где полюбился тебе уют прекрасного места,
Разве ты в курной избе или в хижине, крытой соломой,
Там обитаешь в глуши, как бигерр, одетый овчиной?
Разве, о консул, презрев своего горделивого Рима
Стены высокие, ты пески отвергаешь вазатов?
Если поместье твое процветает в пиктонских угодьях,
250 Мне ль горевать, что в Равран перешло авсонийское ныне
Кресло курульное иль что уж ветошью стала трабея,
Блеск коей все же горит в столице латинской Квирина[401]
И среди цезарских тог, расшитых пальмами так же,
Все продолжает сиять не тускнеющим золотом вечно,
255 Твой охраняя почет, который не может увянуть?
Или когда ты живешь в своем луканском поместье,
В доме, который готов со строеньями Рима поспорить,
Скажет ли кто, перепутав места соседние, будто
Переселился теперь в кондатскую ты деревушку?[402]
260   Хоть надо многим шутить и выдумывать всякое можно,
Но ведь чесать языком и скалить недобрые зубы
Иль оскорбительно льстить, отпуская коварно остроты,
Их приправляя притом ядовитою желчью насмешки, —
Это поэтам идет, но ничуть отцу не подходит.
265 Ибо и честь и любовь стремятся к тому, чтоб наветы
Сплетен, до чистых ушей проникающих, добрым отцовским
Уничтожались умом и чтоб он в сердцах вкорениться
Им не давал, отвергая зловредные домыслы черни.
В том, чтобы жизнь изменить и оставить привычные нравы,
270 Нет вины: что ведет нас к лучшему — благо. И если
Я изменился, то знай, что это мой долг и желанье.
   Если добро на порок, на нечистое то, что священно,
Скромность на роскошь и честь на постыдную ложь я меняю, —
Я малодушен, отвержен и слаб: пожалей же ты друга,
Столь развращенного: гнев в душе да пробудит отцовской
Нежность, которая вновь образумить должна непременно
Блудного сына, на путь наставляя суровым внушеньем.
Если ж тебе говорят, как иду по пути, что избрал я,
Сердце свое посвятив благому богу и чтимой
280 Власти Христа, как за ним я следую с полною верой,
Как убежден я, что Бог уготовал навеки награду
Смертным за зло, что они при жизни своей претерпели,
Я полагаю, отцу разумному это по сердцу:
Он не сочтет заблуждением жить по заветам Христовым
285 Христианину. И мне по душе эта жизнь, и нисколько
Не досаждает: глупцом для идущих иною дорогой
Пусть буду я, коль решенье мое для предвечного Бога
Будет разумным. Ведь век человеческий краток, и тело
Бренно, а сам человек вне Христа — лишь призрак и пепел:
290 Что одобряет он или хулит, ничтожно, как сам он;
Гибнет он сам, и его заблуждения с ним погибают,
И приговоры его умирают вместе с судьею.
   Но, если мы в отведенный нам срок не заботимся вовсе
С должной тревогою жить по премудрым Христа наставленьям,
295 Поздно будет о том горевать человеку по смерти,
Что, опасаясь пустых человеческих бредней зловредных,
Грозного он ни суда, ни судьи не страшится, которым
Вечного Бога престол одесную Отца занимает
И, надо всеми царя, придет по скончании века,
300 Чтобы свой суд беспристрастный творить над народами всеми
И чтобы каждому мзду воздать по делам и поступкам.
Верую я и страшусь; и спешу, коли будет дано мне,
Все прегрешенья свои искупить до смертной кончины;
И в ожиданье ее содрогается полное веры
305 Сердце мое, и душа ожидает грядущего в страхе,
Как бы в заботах пустых о теле она не погрязла
И не осталась к нему привязанной в час, как в разверстом
Небе труба возгремит,[403] а ей невозможно подняться
Будет на легких крылах, навстречу царю улетая
310 В сонмах блаженных святых в пространства небесного выси,
Где они все воспарят, мирские сбросив оковы;
К звездам высоким стремясь и летя к ним без всяких усилий,
По облакам пройдут они легким между созвездий,
Чтобы царя воспевать небесного в высях воздушных,
315 Воинством славным своим Христа восхваляя и славя.
   Но опасаюсь того и боюсь я, что день мой последний
Сонным застанет меня и погрязшим в бесплодных заботах,
Если я жизнь проводить буду, тщетными занят трудами.
Как же мне быть, если вдруг, пока я, как во сне, забываюсь,
320 Передо мною Христос засияет в чертогах эфирных
И, пораженный лучами его, нисходящего долу
С неба отверстого, я, ослепнув от света, унылых
Буду убежищ искать в ночной темноте непроглядной?
И чтоб в меня не вошло недоверие к Истине, или
325 К нынешней жизни любовь и к мирским влеченье утехам,
Или тревоги забот, я решил все эти соблазны
Предотвратить и конец положить им в оставшейся жизни.
Богу на будущий век я вверил все, что имею,
И ожидаю теперь со спокойною совестью смерти.
330 Коль ты доволен, поздравь ты друга с богатой надеждой;
Если же нет, то Христу предоставь ты все это одобрить.

Эпиграммы

[404]

ВСТУПЛЕНИЕ

Перевод Ю. Шульца

Авсоний Феодосию Августу

Если Церера златая вменила посев земледельцу,
  Если оружие взять Марс полководцу велит,
Вывести если Нептун из гавани флот безоружный,
  В это ты так же поверь, как и неверье отбрось:
5 Пусть еще море свирепо бушует, еще не готова
  Почва совсем для семян, как и десница для битв.
Не сомневайся ни в чем при наставнике добром: совета
  Люди хотят; так внемли бога велениям ты.
Август велит мне писать, моих он требует песен,
10   Чуть ли не просит; таит силу тот мягкий приказ.
Я не имею таланта! Но Цезарь велел: значит, буду;
   Что говорить — «не могу», коль он считает — могу?
Слабые силы он сам возбуждает, и он помогает, —
   Тот, кто велит; и во мне повиновение есть.
15 Богу перечить опасно; стыдливость, однако, нередко
   Медлит: и ты бы не раз медлил с подобным себе.
Мало того, без приказа все песни излиться готовы:
   Книга какая, скажи, хочет не Цезаря быть,
Чтоб не сносить ни поэта плохого, ни сотню помарок,
20   Тех, что он вносит всегда, но постоянно скверней?
Помни лишь, римлян отец, что твое исполняю веленье:
   И в недостатках моих дай извиненье себе.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Перевод Ю. Шульца

3(10). НА ОТРАВИТЕЛЬНИЦУ-ПРЕЛЮБОДЕЙКУ
Шлюха-жена угостила супруга-ревнивца отравой,
   Но, заключив, что такой дозой его не убить,
К ней примешала она и ртути смертельную меру,
   Думая скорую смерть ядом двойным причинить.
5 Коль разделить эти средства, они, разделенные, — яды;
   Выпить их вместе — тогда противоядья они.
И пока спорили эти смертельные чаши друг с другом,
   Гибельный вред уступил силе целительной в них.
Тотчас они устремились в пустые извилины чрева,
10   Скользким известным путем пищу извергнули вон.
Благостна воля богов! Польза есть и в жене беспощадной?
   Так, если хочет судьба, — яд помогает двойной.
4(75). НА ВРАЧА ЕВНОМА[405]
Как-то Евном объявил, что не жить уже хворому Гаю
  Тот уцелел (это рок тут виноват, а не врач).
Вскоре он Гая увидел, иль мнилось ему, что увидел;
  Бледный был Гай и являл смерти подобье самой.
5 — Кто ты? — Я Гай. — Ты живой? — Но тот покачал головою.
  — Что же ты делаешь здесь? — Дитом[406] я послан сюда.
Знаю я жизнь и людей; потому и пришел за врачами. —
  Эти услышав слова, оцепенел наш Евном.
Гай же ему: — Не пугайся, Евном! я сказал, да и каждый
10   Скажет, кто может судить, что никакой ты не врач.
5(76). НА ЧЕЛОВЕКА С НЕЧЕЛОВЕЧЕСКИМ ГОЛОСОМ
Лай собачонок и ржанье коней ты нам представляешь,
  Вторишь блеянию коз, вторишь блеянью овец,
Шерстью обильных; искусно ты вторишь ослиному реву,
  Если аркадские, Марк, нам представляешь стада;
5 Можешь запеть петухом и закаркать горластой вороной,
  Можешь скотине любой, птице любой подражать.
Неподражаемо ты и прекрасно им всем подражаешь,
  Но недоступен тебе звук человеческих слов!
7(44). ГРАММАТИКУ ФИЛОМУЗУ
Книг накупив и составив немалую библиотеку,
   Мнишь, ты грамматиком стал и мудрецом, Филомуз?
Что ж! собери барбитоны, и плектры,[407] и струны; как только
   Все это ты соберешь, — вмиг кифаредом зовись.
9(45). НА СТАТУЮ РИТОРА РУФА[408]
Статуя ритора Руфа здесь высится. Полное сходство!
   Нет ни речей на устах и ни мозгов в голове:
Не шелохнется, глуха, слепа, — все качества Руфа!
   Есть лишь несходство одно: сам-то помягче он был.
11(52). О НЕЙ ЖЕ
«Это — статуя Руфа?» — Коль камень она, то бесспорно.
   «Но почему?» — Он всегда камнем бесчувственным был.
14(23). С ГРЕЧЕСКОГО: О ЗОЛОТЕ И ПЕТЛЕ
Некто, желавший покончить с собою, вдруг клад обнаружил.
   Петлю, ликуя, он снял — гибели средство своей.
Тот же, кто золото спрятал, его не нашел уже больше:
   Только веревку нашел, свил — и покончил с собой.
15(81). С ГРЕЧЕСКОГО: «НАЧАЛО — ПОЛОВИНА ДЕЛА»[409]
Начал — полдела свершил. Пусть еще половина осталась, —
   Снова начни, и тогда все доведешь до конца.
16(82). С ГРЕЧЕСКОГО: «НЕСКОРАЯ МИЛОСТЬ — НЕМИЛОСТЬ»
Милость, которая медлит, — немилость уже, ибо милость,
   Коль поспешает она, милости самой милей.
17(83). О ТОМ ЖЕ САМОМ
Делаешь если добро, делай быстро: что сделано быстро,
   Будет и мило; не мил медленной милости ход.
22(91). К ВЕНЕРЕ — НЕУДАЧНИК В ЛЮБВИ[410]
«Что ненавидит, — люблю; ту, что любит меня, — ненавижу;
   Нас согласуй, если ты можешь, Венера сама!»
Сделаю это легко: сменю их любви и пристрастья,
   Ненависть — в той, в той — любовь. — «Нет: я страдаю опять». —
Хочешь обеих любить? — «Коль любили бы обе, — хотел бы».
   Марк, заруби на носу: хочешь любви — полюби!
24 (72). О ТОМ, КАК АХИЛЛА ХОТЕЛ РАЗБИТЬ МЕРТВЫЙ ЧЕРЕП
Непогребенного череп лежал у дорог перекрестка;
   Был он совсем без волос, даже и кожа сошла.
Плакали люди над ним, но Ахилла не знал состраданья;
   Больше того, он его, бросивши камень, разбил.
Камень-отмститель, однако, ударившись в кость, отлетает:
   В лоб и в глаза он тому, кто его бросил, попал.
Если бы злая рука так всегда направляла удары,
   Чтобы метнувший копье им же и был поражен!
ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Перевод Ю. Шульца[411]

25(9). ОБ ЭТОЙ КНИГЕ
Здесь ты иное прочтешь поутру, а иное — под вечер:
   Каждому часу — свое, важное вместе с смешным.
В разные краски окрашена жизнь, и разный читатель
   Книге сужден, и для всех что-то ко времени есть.
5 Эта страница Венере к лицу, а другая — Минерве,
   В той — стоический дух, в этой — звучит Эпикур.
Буду по-древнему строг; но над каждой дозволенной шуткой
   Повеселится всласть Муза хмельная моя.
26(1). ОБ АВГУСТЕ[412]
Феб могучий — стихов, и Тритония — войн повелитель,
Также и ты, что слетаешь на крыльях небесных, Победа,
Вы диадемой двойной украсьте лик просветленный,
Взору являя венки как награду за мир и за битву.
5 Мощный в войне и в речах, наш Август дважды достоин
Чести: пусть славится вдвое, кто может умерить сраженья
Музами, кто Аполлоном смиряет гетского Марса,
Гуннов, свирепых в бою, а также грабителей вечных
Савроматов; а сколько сраженья дадут передышки,
10 Столько же в лагере мирном он Муз посвятит попеченью.
Стрелы едва лишь оставив и бросив свистящие копья,
К флейтам и Музам искусным стремится рука неустанно:
Преобразивши тростник, она упражняется в песне.
Это не нежный напев: о сраженьях Одрисского Марса
15 Песнь повествует ужасных, о битвах фракиянки храброй.
Радуйся, Эакид! тебя снова поэт величавый
Славит, и римский Гомер к тебе прикасается снова.
31(4). ДУНАЙ ОБРАЩАЕТСЯ К АВГУСТАМ
Вот я, Данувий, сокрывший верховье в глубоких ущельях,
   Через подвластные вам весь протекаю края:
То изливаю свои холодные струи для свевов,
   То по паннонской земле, Августов краю,[413] теку,
5 То, наконец, растекаюсь из устья по скифскому Понту, —
   Но повсеместно волной вашу я чувствую власть.
Пусть же стяжает Валент и вторую такую победу:
   Пусть ему Нил вдалеке тайный откроет исток!
32(11). НА ИЗОБРАЖЕНИЕ ЭХО
Силишься тщетно зачем воссоздать мой облик, художник?
   Можно ль богиню гневить, что не видал никогда?
Дочь языка я и воздуха, мать бестелесная звука,
   И, не имея души, голос могу издавать.
5 Звук замирающий я возвращаю в его окончанье
   И, забавляясь, иду вслед за реченьем чужим.
В ваших ушах я, Эхо, живу, проходящая всюду:
   Хочешь меня написать, — голос возьми напиши!
33(12). НА СТАТУЮ СЛУЧАЙНОСТИ И РАСКАЯНИЯ[414]
Кто изваял это? — Фидий: тот Фидий, который Палладу
   Сделал, Юпитера; я — третье созданье его.
Я — божество «Случайность», немногим и редко известно. —
   На колесе ты зачем? — Стать мне на месте нельзя. —
5 Крылья зачем на ступнях? — Я летуча: Меркурия помощь
   В счастье могу задержать, если того захочу. —
Кудрями скрыто лицо? — Чтоб меня не заметили. — Что же
   Лыс твой затылок совсем? — Чтоб не поймали меня. —
Спутница кто у тебя? — Она скажет. — Откройся же, кто ты?
10   — Я божество, но меня и Цицерон не назвал;
Я божество: за дела и за то, что не сделано, кары
   Требую, лишь бы карать: я «Метаноей» зовусь. —
Ну, а зачем же она с тобою? — Когда улетаю,
   То оставляю ее тем, кто остался ни с чем.
15 Ты, вопрошатель, и сам, коли ты с вопросами медлишь,
   Скажешь, что я у тебя здесь ускользнула из рук!
34(13). ГАЛЛЕ, УЖЕ СТАРЕЮЩЕЙ ДЕВУШКЕ
Я говорил тебе: Галла, мы старимся, годы умчались,
   Не упускай же весны: девственность — к старости путь.
Ты не хотела и слушать, но старость внезапно подкралась:
   Дней, что погибли давно, уж никогда не вернуть!
5 Ныне досадуешь ты и жалеешь о прежних желаньях
   Или о том, что былой нет у тебя красоты.
Дай же объятия мне и забытые радости с ними,
   Дай, пусть не то, что хочу, — то, что когда-то хотел.
35(14). О ЗАЙЦЕ, СХВАЧЕННОМ ТЮЛЕНЕМ[415]
Зайца, бежавшего как-то вдоль брега Сицилии, раньше
   Псов, что бежали за ним, пес похищает морской.
Заяц же: «Есть на меня и на суше и в море погибель, —
   Верно, и в небе, коль Пес звезды и там сторожит!»
38(17). О МИРОНЕ И ЛАИДЕ[416]
Ночь у Лаиды раз Мирон просил седой,
           Но в том ему отказано.
Поняв причину, сажей седину свою
           Он всю в цвет черный выкрасил.
5 С лицом все тем же, с волосами новыми
           Вновь стал просить просимого.
Она же, сопоставив с волосами вид
           И рассудив, что он — не он,
А может, — он, но, захотев потешиться,
10        Так хитрецу промолвила:
«Глупец, что снова просишь, в чем отказано?
            Отец твой получил отказ!»
40(19). К СВОЕЙ ЖЕНЕ
Будем жить, как мы жили, жена! никогда не забудем
   Слов, что явились у нас в первую брачную ночь.
Пусть в нашей жизни тот день не придет, что нас переменит:
   Пусть буду юн для тебя, юною будь для меня.
5 Будь я и Нестора старше годами, а ты долголетней
   Хоть Деифобы самой, славной пророчицы Кум,[417]
Да не заметим с тобою, что старость настала: и надо
   Знать, что такое года, но их не надо считать.
45(26). НА БОГАТОГО ВЫРОДКА
Раздут богатством, спесью весь наполненный
         И благородный якобы,
Он презирает славных века нашего,
         Ценя лишь роды древние.
5 Он Марса, Рема, Ромула-зиждителя
         Зовет своими предками,
Их обрядить велит в шелка сирийские,
         Из серебра ваяет их,
Из воска отливает перед входом в дом,
10      На полках держит в атрии.
Уверен я: не знал он своего отца,
         А мать — так шлюха явная!
52(33). БОГИНЯ ВЕНЕРА
В море явилась, воспринята сушей, и небо — отец мой;
   «Рода Энеева мать»,[418] здесь я, Венера, живу.
58(41). О ДВУХ БРАТЬЯХ И ИХ ИМЕНАХ[419]
Хрест и Акиндин — два брата; они — близнецы по рожденью.
К ним имена не подходят; а чтобы они подходили,
Хресту Акиндин пусть даст свое «А», без «А» пребывая:
    Верное имя тогда каждый получит из них!
64(42). О ПАЛЛАДЕ И ВООРУЖЕННОЙ ВЕНЕРЕ[420]
Во всеоружье Венеру увидела в Спарте Паллада,
   Молвит: «Поспорим теперь, — пусть даже судит Парис!»
Ей же Венера: «Меня, всеоружную, ты презираешь, —
   Ты, победивши кого, я обнаженной была?»
65(55). ЛАИДА, ПОСВЯЩАЮЩАЯ ВЕНЕРЕ СВОЕ ЗЕРКАЛО[421]
Зеркало я посвящаю Венере, старуха Лаида:
   Вечной да будет красе вечным слугою оно.
Мне же оно ни к чему, ибо видеть, какою я стала,
   Я не хочу, а какой прежде была, не могу.
67(57). О СТАТУЕ ВЕНЕРЫ ПРАКСИТЕЛЯ[422]
Книдскую как-то увидев Киприду, сказала Венера:
   «Думаю, что без всего видел Пракситель меня?»
— И не видал, и не мог; но железным резцом мы ваяем,
   А ведь железо под власть Марсу-Градиву дано.
5 Значит, какой пожелал повелитель увидеть Киферу,
   Точно такой же ее и изваяли резцы.
68–75 (58–60, 64–68). О МЕДНОЙ ТЕЛКЕ МИРОНА[423]
1
Телка я. Медной резцом родитель Мирон меня сделал,
   Но не издельем себя, — созданной я признаю:
Бык покрывает меня, мычит соседняя телка,
   Тянется жадный телок вымя мое пососать.
5 Не удивляйся, что я ввожу в заблуждение стадо:
   Стада хозяин и сам в пастве считает меня.
2
В вымя холодное что ж ты матери медной, теленок,
   Тычешься и молока просишь у меди зачем?
Я и его бы дала, когда бы меня изваяли
   В части наружной Мирон, в части же внутренней — бог.
3
Что понапрасну, Дедал, изощряешься в тщетном искусстве?
   Лучше в меня заключи ты Пасифаю свою.
Если быка приманить настоящей ты хочешь коровой,
   Самой живою тебе создал корову Мирон.
4
Медная, право, мычать могла бы корова Мирона,
   Но опасается тем мастера снизить талант.
Ведь, как живую, ваять — это истинно жизни ценнее,
   Ибо не бога совсем, мастера дивны дела.
5
Медной стояла я здесь; убили корову Минервы,
   Но перелила в меня душу богиня ее.
Стала теперь я двойной: частью медной, а частью живою;
   Это — художник создал, то, говорят, — божество.
6
Бык, тебя вид обманул: зачем ты меня покрываешь?
   Не Пасифаино я сооруженье тебе.
7
Еще не село солнце, но уж под вечер,
Когда пастух домой вел телок с пастбища, —
Свою оставив, гнал меня он, как свою.
8
Одну случайно телку потерял пастух, —
   А счетом надо всех вернуть, —
И вот он жаловаться стал, что вслед другим
   Идти я заупрямилась.
77(70). ПИФАГОРУ О МАРКЕ-ЦЫПЛЯТНИКЕ
Ты, Пифагор-Евфорб, кто начала вещей возрождаешь
  И возрожденным телам новые души даешь,
Молви: кем будет Марк, погребенный совсем лишь недавно,
  Если случится ему к жизни вернуться земной?
5 «Кто этот Марк?» Тот, кто слыл котом, до цыпляток охочим,
  Тот, кто мальчишеский род весь умудрился растлить,
Кто извращенной Венеры копатель был с черного хода,
  И, как Луцилий сказал, «тот прижиматель юнцов»! —
«Он ни быком, ни ослом, ни козлом, ни бараном не будет,
10   И ни верблюдом, — о нет! будет навозным жуком».
80(73). О ВРАЧЕ АЛКОНЕ И ПРОРИЦАТЕЛЕ ДИОДОРЕ
Хилому Марку предрек Диодор-прорицатель, что только
   Шесть, и не более, дней жить остается ему.
Врач же Алкон, кто сильнее богов и сильнее судьбины,
   Сразу сумел доказать, что прорицание — ложь.
5 Тронул он руку живого, вернее, едва прикоснулся, —
   И не осталось прожить Марку ни дня из шести.
88(77). КРИСПЕ, КОТОРУЮ ЗВАЛИ УРОДЛИВОЙ
Люди тебя называют уродливой, Криспа; не знаю!
  Ты хороша для меня, — этого хватит судьи.
Мало того, — так как страсти сопутствует ревность, хочу я:
  Всем безобразной кажись, ну, а красивой — лишь мне.
90(79). С ГРЕЧЕСКОГО: К КУПИДОНУ
То, что любовью зовут, Купидон, иль удвой или кончи:
   Иль не зажги никого, или обоих зажги.
95(93). ПРЕКРАСНЫЙ ОТВЕТ БОГА
Гилас, искусный боец, и Фегей, в борьбе изощренный,
   И знаменитый еще Лик, олимпийский бегун, —
Все вопросили оракул Аммона, ливийского бога,
   Смогут ли все победить на состязанье они?
Бог же, как истый мудрец, им ответил: «Победа за вами,
   И несомненная; лишь остерегайтесь вы все,
Чтобы Гиласа в бою, и в борьбе чтобы кто-то Фегея,
   Чтоб и тебя кто-то, Лик, в беге не смог победить».
96(94). О ПОЯСЕ ГЕРМИОНЫ
Пурпурный, розами пышно был пояс увит Гермионы,
   Вытканы были на нем два вот такие стиха:
«Надпись читающий эту, люби меня волей Киприды,
   И на примере своем не запрещай никому».
98(96). НИМФАМ, УТОПИВШИМ ГИЛАСА
Наяды, вы в неистовстве
С любовью злой и тщетною:
Эфеб сей станет цветиком!
99(97). О НАРЦИССЕ, ВЛЮБЛЕННОМ В СЕБЯ САМОГО
Если б другого желал, ты достиг бы, Нарцисс, обладанья.
    Ныне ты полон любви, но наслаждения нет.
101(99). ЭХО, СКОРБЯЩАЯ О СМЕРТИ НАРЦИССА
Вместе с тобою, Нарцисс, умирает звучащая Эхо,
    С жизнью простившись, едва голоса звук отзвучал:
В жалобных стонах своих отразив уходящего стоны,
    Любит она и теперь звуки последние слов.
104(102). АПОЛЛОНУ ОБ УБЕГАЮЩЕЙ ДАФНЕ
Лук отложи, о Пеан, убери свои быстрые стрелы:
   Девушке страшен не ты, страшны ей стрелы твои.
106(108). НА ЧЕСОТОЧНОГО ПОЛИГИТОНА
Ежели Полигитона увидел кто-нибудь в банях, —
Греет он язвы свои, что гноятся уже от чесотки, —
Играм любым предпочтет он подобное зрелище явно.
Бранью сначала, бросающей в дрожь, сотрясает он воздух
5 И, подражая в речах непотребных девок ораве,
Членами после трясет, покрытыми мерзостной сыпью.
Далее, крутит руками, как будто менада в экстазе:
Ерзают грудь, и живот, и бока, бедра, пах, голень, икры,
Плечи, шея, спина, Симплегадам подобное гузно,[424]
10 Столь многоликая пытка, пронзая, блуждает по телу,
Бани горячей пока разморенного жаром страдальца
Эта болезнь не отпустит, приятная сладостью гиблой.
Так, говорят, лишенные сил, подкошенных сталью,
Там, где бесплодная страсть понуждает к соитью (не к битвам,
15 Мужа достойным), трясут наслажденье на ложе развратном
И разжигают в себе до конца докучную похоть,
Чтобы пустую игру завершить лишь напрасным укусом.
Так же и Полигитон простер свои гнусные члены;
И так как жизни ценой он свое искупленье получит,
20 То и готовит себя он при жизни для волн Флегетонта.
ПРИЛОЖЕНИЕ

Перевод Ю. Шульца[425]

(118). С ГРЕЧЕСКОГО: НА ИЗОБРАЖЕНИЕ ДИДОНЫ
Я та Дидона, чей лик, как видишь ты, путник, прекрасен
   И удивительно схож с обликом внешним моим.
Я таковою была, но Марон исказил мою душу;
   А сладострастьем порок жизни моей не пятнал.
5 Ибо меня ни Эней, ни другие не знали троянцы,
   Флот илионский к брегам Ливии не приставал;
Ярости брата бежав и оружия дерзкого Ярбы,
   Я сохранила, поверь, смертью невинность свою,
Сердце пронзивши себе; и меч поразил меня чистый,
10   А не безумье совсем и не жестокая страсть.
Так я скончалась, и, жизнь сохранив непорочной, за мужа
   Я отомстила и смерть, город построив, нашла.
Что же, завистная, ты предала меня, Муза, Марону,
   Чтоб запятнал клеветой он мою женскую честь?
15 Вы же, прочтя обо мне, доверяйте историкам больше,
   Чем воспевающим страсть и похожденья богов
Лживым поэтам: они — исказители правды, и падки
   Мерзость людскую в стихах переносить на богов.
(106). НА ИЗОБРАЖЕНИЕ ВЕНЕРЫ
Только что выйдя из волн родимого моря, Киприда
   Здесь предстоит. Апеллес сделал ее. Посмотри:
Обе закинув руки, она волосы влажные сжала,
   Пену соленой волны с прядей снимая сырых.
5 — Нас превзошла, — говорят Юнона и дева Паллада, —
   Ты, о Киприда, и мы дань отдаем красоте.
(121). ОБ УМЕРШЕЙ ДЕВУШКЕ[426]
Были три Хариты; при Лесбии стало четыре.
    Лесбии нет, — и теперь снова их в мире лишь три.
(129). НА ИЗОБРАЖЕНИЕ МЕДЕИ
Как захотел Тимомах на картине представить Медею
   С мыслью ужасной детей собственных смерти предать, —
Труд несказанный ему был представить различные чувства
   Матери, что у нее страстно боролись в душе.
5 Гнев сочетается в ней со слезами, и жалость — со гневом:
   Видишь, как в том и другом то и другое сквозит.
Этой довольно борьбы! ибо детской пролитие крови —
   Дело матери рук, а не твоих, Тимомах.
(85). НА НЕГОДНОГО ТАНЦОВЩИКА
Дафну с Ниобою в танце представил глупец подражатель;
   В Дафне он деревом был, камнем — в Ниобе своей.
(104). НА ДВУХ СЕСТЕР РАЗЛИЧНОГО НРАВА
Делия, диву даемся, и это поистине диво,
   Что непохожи совсем ты и сестра у тебя.
Скромница с виду она — развратна, но кажется скромной;
   Ты же похожа на шлюх платьем, а больше ничем.
5 И хоть ты нравом чиста, а она в одеянье пристойном, —
   Платье порочит тебя, а поведенье — ее.
(105). К ГАЛЛЕ
Что же, иду, — без себя, ибо я без тебя: лишь с тобою
   Целым я становлюсь, частью твоей становясь.
Все же иду, — но иду половинный, иду половины
   Меньше самой, нахожусь сразу и здесь и с тобой;
5 Большей же частью — с тобой; и куда бы я путь ни направил,
   Вместе со мной унесу только ничтожную часть.
Сам от себя отделясь, от себя самого забираю
   Меньшую долю, — с тобой большая доля моя.
Если вернусь — стану целым опять, и частицы не будет,
10   Чтоб в повеленье твое вмиг не вернулась. Прощай!
(132). НА СЛЕПОГО И ХРОМОГО
На ноги обе хромой, на слепом восседая, шагает.
  То, чего каждый лишен, он у другого берет.
Если хромому слепой доставляет идущие ноги,
  Тот слепому взамен дарит за это глаза.
(133). О ТОМ ЖЕ
Ходит увечный ногами, верхом на слепом восседая:
   Немощь взаимная их ищет взаимных подмог.
Ибо хромому слепой помогает ногами; хромой же
   В благодаренье слепцу дарит за это глаза.
(134). О БОГАЧЕ И БЕДНЯКЕ
Нет, богатей — не богат, и бедняк неимущий — не беден,
   Ибо и тот и другой равно имеют нужду.
Жемчуг — нужда богача, бедняк же нуждается в хлебе;
   Но хоть и оба в нужде, все-таки в меньшей — бедняк.
(136). НА ГРАММАТИКА
В счастье грамматика нет, и вовек никогда не бывало:
   Коль он грамматик — конец: счастья ему не видать.
Если ж судьбе вопреки и найдется какой-то счастливец, —
   Он исключенье из всех правил науки своей.
(137). О НЕСЧАСТНОМ БРАКЕ ГРАММАТИКА[427]
«Брани и мужа» уча, искусившийся в «бранях и муже»,
   В дом я привел не жену, «брань» я скорее привел.
Ибо все дни и вослед напролет все ночи за ними
   Ссорясь, она на меня и на очаг мой идет.
И словно Марс даровал ей в приданое вечные войны,
   «Брань» затевает она, — нет мне покоя совсем.
Сдамся, пожалуй, врагу, чтоб она побежденного «мужа»
   Лишь и бранила за то, что я от «брани» бежал.
(141). О ДЕМОСФЕНЕ[428]
…Если желаешь учиться, бери от ученых побольше.
То, что познал, пожелай размышленьем в уме увеличить;
Что заучил, постарайся того никогда не лишаться.
(144). НА СТЕЛЛУ[429]
Стелла, ты прежде живым блистал восходящей звездою;
   Теням, скончавшись, теперь светишь закатной звездой.
(145). ИЗ МЕНАНДРА
Ты наслаждайся добром, ибо смертен; но будь бережливым,
Словно бессмертен; и доли блюди одинаково эти.

КЛАВДИАН


На бракосочетание Гонория и Марии

Перевод М. Гаспарова

[430]

ФЕСЦЕННИНЫ
1
  О государь,   всех звезд превосходнейший,
Разящий луком   метче парфянина,
Смелей гелонов[431]   в скачке ристающий,
Как восхвалю я    дух твой возвышенный,
5 Как восхвалю   твой облик блистательный?
Милей ты Леде   Кастора с Поллуксом,
Милей Фетиде   сына Фетидина;
Не хочет Делос   слыть Аполлоновым,
Претит лидийцам   чествовать Либера.
10   Когда меж вязов,   вскинувших головы,
Коня на ловле   мчишь ты копытного, —
В кудрях играет   ветер резвящийся,
Ложатся звери   сами под выстрелы,
И лев, ужален   раной священною,
15 Рад, умирая,   смерти, как почести.
Постыл Адонис   страсти Кипридиной,
Слепа Диана   к вставшему Вирбию![432]
   Когда, усталый,   тенью пещерною
Или древесным   лиственным пологом
20 Ты отстраняешь   пламенный Сириус,[433]
Вверяя тело   сонному отдыху, —
О, как пылает   пламя в сердцах дриад,
О, сколько рвется   робких наяд к тебе,
Лобзаньем тайным   губы порадовать!
   Кто сердцем жестче   жителя Скифии,
Лесного зверя   злей и бесчувственней,
Чтоб, видя лик твой   в светлой прозрачности,
По доброй воле   в рабство не ввергнулся,
Цепей не принял   в верном служении,
30 Не вверил шею   игу желанному?
В снегах кавказских   если бы ринулся
Ты амазонок   диких преследовать, —
Забыв оружье,   девы бы вспомнили,
Что значит девство:   в трубном сражении
35 Тебя узрев,   сама Ипполита бы
Свою секиру,   томная, бросила,
И пред сильнейшим   пояс расторгнула,
Запретный длани   даже Алкидовой:
Так красотою   мир побеждает брань.
40   Блаженна та,   чьим мужем предстанешь ты
И первой страстью   с ней сочетаешься!
2
О земля, в венце весеннем
Пой хвалу на царском ложе
Торжествуемому браку!
         Море, греми,
5       Роща, звени,
  Реки, струите песню!
Лигурийские равнины,
Венетийские вершины,
Будьте благи к новобрачным!
10      В Альпах снега
         Пусть расцветут
   Розой, цветком Венеры!
Огласись, Атезис, хором,
Прошуми, извивный Минций,
15 Камышами над волнами,
          И отзовись,
          О Эридан,
   Плеском ольхи янтарной![434]
Пусть над Тибром возликуют
20 Пиром сытые квириты,
Рады счастью государя!
           Рим золотой,
           Семь своих круч
   Все увенчай цветами!
25 Пусть несется ликованье
В иберийские пределы,[435]
Где отчизна государей!
            Вскормленный там
            Доблестный род
30   Счету не знает лаврам.
Там рожден отец героя,
Рождена и мать невесты:
Разделившиеся струи
            Царской реки —
35         В брачном русле
   Соединятся снова.
Зеленей, бетийский берег!
Золотитесь, струи Тага!
Ты, всеобщий прародитель,
40          Бог Океан,
             В синей своей
   Возвеселись пучине!
Взвейте плеск, Восток и Запад,
Оба братственные царства!
45 Смейтесь, села, тешьтесь, грады, —
             Те, что восход
             Те, что закат
   Блеском ласкает Феба.
Тише, северные бури
50 С горных стран и стран приморья!
Не шуми нам, ветер Юга!
              Вей лишь, Зефир,
              Нежный Зефир,
   Над триумфальным годом!
3
Сними с головы     сверкающий шлем,
Венчай чело     венком, Стилихон!
Умолкни, рев     боевых рогов,
Отступи, о Марс,    от брачных огней!
5 Здесь царская кровь    и царская кровь
Сливаются вновь.    Сочетать детей —
Твой, Стилихон,    отеческий долг.
Ты августу был    достойный зять,
Ты августу будешь    достойный тесть.
10 Смири же, злоба,    шипенье свое:
Оправданье, зависть,    есть ли тебе?
Стилихон здесь — тесть,    и отец — Стилихон.
4
   Вот и Геспер встает,   радость Кипридина,
Проливая в чертог    свой идалийский луч, —
И невеста дрожит    девственным трепетом,
И текут под фатой    слезы испуганно.
Веселей подступай,    юноша к девушке,
Пусть противится,   пусть больно царапает, —
Никогда не сорвать   цвета весеннего
И на Гибле[436] не скрасть    сота медового,
Если страшно о шип    кожей пораниться:
10 Пчелы мед стерегут,    розу шипы хранят.
Чем добыча трудней,   тем и отраднее:
От погони любовь    воспламеняется,
Сквозь слезу поцелуй    сладостней вырванный:
«О! — воскликнешь ты сам, —     это приятней, чем
15 Десять раз победить    орды сарматские!»
   Пусть наполнится грудь    новою верностью,
Пусть все чувства горят    жаром негаснущим:
Пусть с рукою рука    тесно сплетается,
Как зеленой струей    плющ обвивает дуб,
20 Как хмельная лоза    вьется по тополю;
Пусть язык с языком,    негою сближены,
Заворкуют, томясь    сладко, как горлицы,
Пусть сольются в устах    души согласные,
И овеет их вздох    дрема крылатая.
25 Станет пурпур гореть    царскою страстностью,
И окрасит багрец    красным по красному
Благородная кровь    раны девической,
А над влажным одром    радостно вскинется,
Торжествуя в ночи,    вождь победительный!
30    Пусть всю ночь напролет    бодрствует музыка,
Пусть ликует народ    в признанной вольности,
Не страшась до поры    мрачных законников.
Отвечайте вождям     шутками, воины,
Отвечайте юнцам    шутками, девушки,
35 Пусть летят к небесам    звонкие возгласы,
Пусть по землям бегут,    по морю носятся:
«Наш Гонорий свой брак    правит с Мариею!»
ВСТУПЛЕНИЕ К ЭПИТАЛАМИЮ
В дни, когда Пелион, изогнувшийся брачным чертогом,[437]
   Все же не мог вместить стольких притекших богов,
И хлопотливой толпой Нереиды вкруг тестя морского
   Множили день за днем яствами свадебный пир,
5 И круговую передавал Юпитеру в руки
   Чашу премудрый Хирон, лежа на конском боку,
И покатил холодный Пеней нектарные волны,
   А из этейских скал пенное било вино, —
В эти дни веселым перстом Терпсихора по струнам
10   Грянув, под сводом горы девичий вывела хор,
И благосклонно внимал меж богов им сам Громовержец,
   Зная, что лирным ладам нежные клятвы под стать.
Глухи были одни кентавры и фавны: и вправду,
   Мог ли растрогаться Рет или безжалостный Фол?[438]
15 Семь раз день восходил, семь раз с небесного свода
   Геспер вечерний смотрел на круговой хоровод.
Тут-то Феб коснулся струны достойнейшим плектром —
   Тем, что камни пленял, ясени шествием вел, —
И на священнейший лад запел о грядущем Ахилле
20   И о фригийской войне на симоисских брегах.
Радостный клич «Гименей!» с лесистого грянул Олимпа,
    Кличем «Фетида!» ему грянула Осса в ответ.
ЭПИТАЛАМИЙ
   Страстью неведомой жарко горит к нареченной невесте
Август: еще никогда не пылал он, неопытный, сердцем;
Что означает сей жар, отчего так томят эти вздохи,
Он не умеет понять, новичок, незнакомый с любовью.
5 Ни охотничий конь, ни дроты ему не утеха,
Ни к копью не стремится рука: всей мыслью приник он
К ране любви, что нанес Купидон. Как часто из самых
Недр души вылетал его стон! Как часто ланиты
Тайным румянцем окрашивал стыд, как часто невольно
10 Милое имя писала рука! Уже для невесты
Он готовит дары, уже выбирает Марии
Светлые камни (но дева светлей!) из знатных уборов
Ливии древней[439] и памятных жен священного дома.
В тягость тоскливому дни, помехою кажется время,
15 Словно луна в небесах уж не гонит свою колесницу.
Так когда-то Ахилл пылал о скиросской царевне,[440]
Больше и больше, когда, не зная еще об обмане,
Мощные руки она учила шитью и вплетала
Розу в кудри, которые в страх обратят дарданидов.[441]
20   Сетует он про себя: «Доколе же высокочтимый
Медлит со свадьбой мой тесть Стилихон? Зачем отлагает
Им же назначенный брак и чистейшим не внемлет моленьям?
Чужд мне роскошный обычай царей — выбирать по портрету
В жены красивейших дев, по домам посылая, как сводню,
25 Живопись, чтобы она приносила мне весть о прекрасных!
Чужд мне и дальний расчет, который меж браком и браком
Трудный выбор любви доверяет лишь писчему воску![442]
Чуждо мне и желанье отнять жену у другого!
Нет: невеста моя отцом мне указана в жены,[443]
30 Общая кровь у меня и ее, единому предку
Внуком я прихожусь и внучкою мать ее. Часто
Я, как простой жених, забывая о сане священном,
Сватов к тебе посылал, высочайших по роду и званью,
Чтобы просить за меня. Велика моя просьба, я знаю;
35 Все же по праву прошу. Государь я, рожден государем —
Тем, который тебе, Стилихон, дал племянницу в жены,
Дал Марию родить. Заплати по отцовскому долгу!
Дай во дворец, что взял из дворца! И к тебе припадаю,
Кроткая мать, рожденная тем, которого имя
40 Сам я ныне ношу! Ты — краса иберийского рода,
Кровью сестра мне, заботою мать: тебе я младенцем
Вверенный, взрос у тебя на груди — рожденье Флакцилла,
Жизнь мне Серена дала. Зачем же, зачем разрываешь
Двух своих чад и дочь не даешь в супруги питомцу?
45 День ли еще не настал? Иль уже никогда не наступит
Брачная ночь?» Такой лелеет он жалобой раны.
   И засмеялся Амур, и взлетел к своей матери милой
Вестником, и над зыбями простер горделивые крылья.
   Есть на Кипре гора,[444] она тенью ложится на волны,
50 За море смотрит она семиустого в сторону Нила,
Где на Фаросе царит Протей. Нога человека
Здесь не ступала; седой ее не касается иней,
Вихрь не смеет задеть и туча не смеет окутать.
Здесь Венерин удел, здесь царит наслажденье. Отсюда
55 Изгнаны зной и мороз: здесь вечно весна благодатна.
К полю спускается склон; вкруг поля стеной золотая
Встала ограда и желтым горит металлическим блеском,
Мульцибер[445] (так говорят) купил ею ласки супруги:
Любящий муж в угоду жене оградил ее терем.
60 Зеленью поле цветет, не знавшей руки садовода:
Ей довольно того, что Зефир ее вечный заботник.
Роща раскинула тень; ни одна не влетит в нее птица
Прежде, чем пенья ее сама не похвалит богиня:
Если угодна — резвится в ветвях, если нет — улетает.
65 Здесь и деревья живут для Венеры: в урочную пору
В каждом счастливая дышит любовь — склоняется пальма
К пальме, вздыхает листвой о тополе тополь влюбленный,
И по платану томится платан, и по ясеню ясень.
   Два здесь текут родника, с водою и сладкой и горькой:
70 Вместе сливаясь, они ядовитою делают сладость.
В них, говорят, Купидон закаляет любовные стрелы.
А у воды на траве Купидоновы братцы резвятся:
Все — с колчанами, все — как он, и лицом, и годами.
Эти амуры — отпрыски нимф, а тот, настоящий, —
75 Сын Венеры златой. И богам он, и небу, и звездам
Луком грозит, и в царей направляет разящие стрелы,
Братья же целят в простой народ.[446] Живут и другие
Здесь божества: и Распущенность здесь в распоясанном платье,
И Бессонница с пьяным лицом, и летучие Гневы,
80 И непривычный Плач, и Бледность, услада влюбленных,
И Дерзновенье, еще неумелое в первых попытках,
И соблазнительный Страх, и небезопасная Сладость,
И ветерком разносимые легким любовные Клятвы.
А между ними с надменным челом задорная Юность
85 Гонит Старость из рощицы прочь.
                                     Средь этой дубравы
Встал в зеленой сени чертог, лучащийся светом.
Бог лемносский его разубрал самоцветом и златом,
Ценность соединив с красотой. Изумрудным стропилам
Встали подпорой столбы из цельных глыб гиацинта,
90 Стены покрыл берилл, на порогах — скользящая яшма,
И на полу ступает пята по плитам агата.
А посредине двора цветущие благоухают
Гряды, богатый струя аромат. Здесь дышат амомы,
Здесь касия корицы полна, созревает панхейский[447]
95 Здесь киннамон, в зеленой листве маслянистые смолы
Прячутся, и проступает бальзам на стволах увлажненных.
    В этот дворец и вступает Амур проворно и гордо,
Быстрые крылья сложив, утомленные дальним полетом.
В эти часы на своем слепительно блещущем троне
100 Кудри Венера свои убирала прекрасным убором.
Три идалийских сестры[448] стояли вокруг: возливала
Нектар на темя одна, другая гребнем слоновым
Прядь отделяла от пряди, а третья, встав за спиною,
Их в завитки завивала и надобным располагала
105 Строем, один к одному, оставляя, однако, иные
Вольной волною лежать: в богине мила и небрежность.
Суд красоте — в зеркалах: отраженья блистают повсюду,
Взоры пленяя, куда ни взглянуть. Взирает, любуясь,
И замечает богиня в одном из зеркал отраженье
110 Сына. К нему обратясь, гордеца заключает в объятья
И вопрошает: «О чем твоя радость? Какую победу
Ты одержал? Кто пал под стрелой? опять Громовержца
Бычьим мычаньем мычать ты заставил меж телками Тира?[449]
Или Титана смирил? или снова в пастушью пещеру[450]
115 С неба Диану низвел? Большого и трудного бога,
Вижу я, ты поборол».
                                Приникая к устам материнским,
Молвит Амур: «Обрадуйся, мать! Небывалую славу
Лук мой ныне стяжал: его силу изведал Гонорий.
Ты ведь знаешь Марию, ты знаешь отца-полководца,
120 В чьей руке и Запад, и Рим; и слава Серены
Тоже дошла до тебя. Склонись же к царственным зовам —
Соедини их союз!»
                               Разомкнув Киферея объятья,
Кудри быстрой скрепила рукой, струящийся пеплум
Складками собрала, опоясала пояс, волшебных
125 Полный чар, которым она укрощает потоки,
Моря шум, ветра вихрь и молнии гневного неба.
К берегу выйдя, она призывает крылатых питомцев:
«Дети, скорей! Кто ко мне приведет из зеленой пучины
Быстрое чудо, Тритона, — умчать меня в дальнее море?
130 До сих пор никогда не бывал он так нужен, как ныне:
Брак сей — священнейший брак! Проворней ищите — быть может,
Раковиной своей глушит он ливийские волны,
Может быть, режет Эгейскую гладь. Кто найдет его первым,
Тот от меня получит в подарок колчан золоченый».
135   Так сказала, и вмиг разлетелась искателей стая,
Каждый своим путем. А Тритон в это время в глубокой
Плыл Карпафийской волне и пытался настичь Кимофою.[451]
Дикого бога боится она, противится, бьется,
Из уловляющих рук вырывая скользящее тело.
140 «Эй! — восклицает Амур, уследивший их, — полно! проделок
Вам под водою любовных не скрыть. Собирайся! ты должен
Нашу везти госпожу. Немалая будет награда:
Ты не в добычу, а в дар за услугу возьмешь Кимофою.
Так поспеши заслужить!»
                                     И вырос из бездны огромный
145 Бог-полузверь: по плечам волною струилися космы,
Рыбий хвост плескал позади, и в жесткой щетине
Ноги двоились в подобье копыт. Три раза рванувшись,
Он на четвертый уже взбороздил пафосскую отмель.
Чтобы достойно богиню принять, осеняюще выгнул
150 Хвост он крутою дугой, а колючих багрянок,[452] покрывших
Спину, в мягкий багрец превратил; и, словно в беседке,
Белой ногой касаясь волны, поплыла Киферея.
Следом ринулся рой раскинувших крылья амуров,
Дрогнула тихая гладь от песен; в Нептуновы сени
155 Сыплются с неба цветы; любуясь, глядит Левкофоя,
Кадмова дочь; Палемон взмахом роз погоняет дельфина;[453]
Водоросли переплел Нерей перецветьем фиалок,
И седину свою Главк венчает невянущей вязью.
Шественный шум уловив, всплывают из волн нереиды,
160 Каждая на своем невиданном звере: иную
Деву с рыбьим хвостом выносит морская тигрица,
Эту — баран водяной, гроза Эгейского моря,
Лбом ударяющий в борт, а эту — с лазурною шерстью
Львица морская, а та оперлась на зеленую телку;
165 Каждая наперебой предлагает дары новобрачным —
Бусы несет Галатея, а пояс несет Кимофоя,
А диадему несет Псамафа, жемчужные перлы
Для украшенья сама в Эрифрейских собравшая глубях,[454]
И поднимает, гордясь, кораллы подводные Дота —
170 В море они, как растенья, живут, а выйдя из моря —
Как дорогой самоцвет. Окружая нагими телами
Выезд Венеры, поют и плещут кругом нереиды:
«Вот для Марии убор! Отнеси, царица, царице
Наш верноподданный дар! Скажи, что такого Фетида
175 Не получала сама, ни наша сестра Амфитрита,
С нашим Юпитером[455] празднуя брак. Пускай она знает:
Счастливо море всегда служить Стилихоновой деве!
Мы уж не раз отца ее флот[456] проносили к победе
В дни, когда поспешал он отмстить за попранных греков».
180   Вот лигурийской земли коснулся уж пенною грудью
Быстрый Тритон, на волнах заклубив утомленное тело.
Ввысь устремляет богиня полет — в тот город, где галлы
Гордо хранят напоказ шерстеносную кожу свиную.[457]
От приближенья богини любви расступаются тучи,
185 Альпы светом горят под чистым северным ветром;
Сторожевые войска не знают причины веселья,
Но веселятся душой; покрываются Марсовы стяги
Розами, и распускают листву оживленные копья.
   С речью Венера тогда к своему обращается сонму:
190 «Други мои, до поры отвратите отселе Градива:[458]
Я одна хочу здесь царить. Да скроется с виду
Панцирный огненный блеск, мечи да вложатся в ножны,
Да умирятся орлы на шестах и на древках драконы[459]
Нынче ратный стан под моими знаменами служит:
195 Флейты вместо рогов, а вместо трубного гула
Нежные струны ликующих лир. Пускай часовые
Пьют и едят на часах, пусть пенятся чаши меж копий!
Гордый царственный двор пусть сложит грозную гордость,
Высокомерная знать да не погнушается ныне
200 С дружеской слиться толпой. Пусть радость отпустит поводья,
И не стыдится суровый закон улыбки и смеха!
Ты, Гименей, свой факел зажги, и ты, Грация, лучших
Нам набери цветов, ты, Согласие, свей их венками!
Ты же, крылатый мой полк, разбейся теперь на отряды:
205 Каждый будь при деле своем, никто да не смеет
Праздно коснеть! Одни развесьте на длинных веревках
Строй лампад, которым гореть наступающей ночью;
Эти пусть поспешат косяк блистающей двери
Миртом моим перевить; а эти пролейте на кровлю
210 Нектар и взвейте огонь, ароматом питаемый савским;[460]
Вы раскиньте шелка из Китая в шафранном их блеске
И сидонийский порфирный ковер подстелите подошвам;
Вы, наконец, воздвигните сень над брачной постелью,
Чтоб самоцветами выткалась ткань, чтоб резными столбами
215 Кров утвердился такой, какого лидийцу Пелопу
Не возводил золотой его край, какого Лиэю
Не выплетали менады из пальм и индийской добычи!
Все несите сюда, что снискали могучие предки:
Что повелительный дед отбил у саксонцев и мавров,
220 Что полновластный отец с пособным ему Стилихоном
Взяли в несчетных боях, что дали армяне и скифы,
Чем поклонилась страна Мероэ,[461] окруженная Нилом,
Где в волосах у людей торчат изостренные стрелы,
Что мидиец прислал от ахеменидского Тигра[462]
225 В дни, когда, преклонясь, молила Парфия мира:
Роскошь всех дальних племен, казна всех царей да украсит
Брачный покой: всех римских побед осени его слава!»
   Так прорекла и спешит, нежданная, к ларам невесты.
Та между тем, не гадав, что уже ей готовится ложе
230 Брачное, мирно сидит, в материнской божественной речи
Дух материнский впивает, примеры достойные учит
Чистых нравов седой старины, и в руках ее свитки
Римских и греческих книг, в которых ей мать раскрывает
Все, что пел и фракийский Орфей, и старец из Смирны
235 Или Сапфо подбирала к ладам митиленской кифары.[463]
Так трехликую дочь[464] наставляет Латона, так кротко
Умной Талии преподает урок Мнемозина.
Вдруг разливается блеск, вдруг веет сладостный ветер
В их изумленную сень, и с неких кудрей благовонных
240 Льется кругом аромат, и вот, в сиянии чуда,
Встала Венера, и медлит, дивясь, и взор переводит
С дочери милой на мать златокудрую с белою шеей:
Эта — как молодая Луна, та — как полная блещет;
Или это как маленький лавр под тенью большого
245 Тянется ввысь и уже распростер те ветви, которым
Пышною зеленью быть; или так, как на стебле едином
В пестумском цветнике расцветают две царственных розы
Первая в солнечный день, упоенная вешней росою,
Вширь распустила свои лепестки, а вторая в бутоне
250 Медлит, не смея подставить лучам свою нежную алость.[465]
   Деве представ, приветливо речь завела Киферея:
«Радуйся, о державная дочь небесной Серены!
Ты рождена от царей, и царей ты родишь для вселенной!
Ради тебя я оставила Кипр и престол мой пафосский,
255 Ради тебя я переплыла широкое море,
Труд немалый приняв, дабы ты, от родительских ларов
В высший дом вознеслась, и юный властитель Гонорий
Долее сердцем своим не питал бесплодное пламя.
Долю свою родовую познай, прими диадему,
260 Чтобы ее передать сыновьям, и в чертоги, откуда
Вышла мать, обратно войди. Будь даже не отпрыск
Рода царского ты, будь даже чужая по крови
Августам — ты одной красотой стяжала бы царство.
Чье чело достойней венца? чей облик достойней
265 Скиптра? Розам — твои уста, снегам — твоя шея,
Кудри — темным фиалкам,[466] а взор — огню не уступит.
Как хорошо столь тонкий просвет разделил твои брови!
Как хорошо в румянце стыда сочетаются алость
И белизна, чтоб лицо не пылало излишеством крови!
270 Краше перстами Зари[467] и краше плечами Дианы,
Ты превзошла красотой даже мать. Влюбленному Вакху
Было дозволено брачным венцом[468] украсить светила, —
Но почему над тобой, прекраснейшей, небо не блещет?
Знай же: светлый Арктур тебе вьет уже новые звезды,
275 Чтобы эфир просиял созвездьем во славу Марии!
Встань же, достойного мужа жена, раздели же с державцем
Власть над кругом земным! Тебя ждет поклоненье народов,
Истр воздает тебе честь, Рейн с Альбием рабствовать будут,
В дебри сигамбров[469] вступив, ты станешь над ними царицей!
280 Перечислять ли мне все племена до самых приливов
Океанических волн? Весь мир — твое достоянье!»
   Так прорекла, и дары нереид из ликующей зыби
Деве богиня сама возлагает на светлое тело,
Кудри сама разделяет копьем,[470] возлагает на платье
285 Пояс и алой фатой покрывает главу новобрачной.
А у дверей уже песни гремят, и в шественном чине
Ждет колесница невестиных стоп, и уже пламенеет
Выйти навстречу жених, и торопит закатное солнце.
Так звонконогий скакун, впервые почуяв любовный
290 Запах, вскипает душой, потрясает пышною гривой,
Шею крутой выгибает дугой и летит по фарсальским
Пажитям,[471] жарко дыша, и звенит настоятельным ржаньем
Над берегами знакомых ручьев, и табунные самки
Рады красавцу коню, и хозяин предчувствует прибыль.
295    А между тем, оружье сложив, вкруг мощного тестя,
В белое облечено, ликует все римское войско:
И знаменосец и пеший боец неустанной рукою
В воздух взметают цветы, красной тучей вождя одевая,
И, торжествуя, поют, увенчавшись и миртом, и лавром:
300    «Вышний отец,[472] обретаешься ль ты в олимпическом небе
Иль в Элисейских полях, уготованных душам достойных,
Ныне воззри: Стилихон свои совершает обеты!
Час блаженной расплаты настал: он чадо за чадо,
Брак за брак воздает и несет в приношение сыну
То, что взял у отца. Твоя, божественный, воля
Непогрешима была: ты в завете любви не обманут.
Он, твой избранник, достоин тебя, и царских достоин
Отпрысков, он достоин держать бразды государства!
Мы бы могли возгласить, как он бился под кручами Гема,
310 Как перед ним дымился Стримон от кровавых потоков,[473]
Как сверкал его щит, как летал его меч над врагами, —
Но Гименей замкнул мне уста. Иная уместней
Песня сейчас! Кто лучше тебя и законам и праву
Меру блюдет? Кто выше умом? В ком так сочетались,
315 Как ни в ком, и сильная мощь, и острый рассудок?
Чье превосходней лицо? Кто римских достойнее высей?
Кто столь широкую грудь подставил бы стольким заботам?
Стань в любой толпе, и всякий взглянувший воскликнет:
„Вот он, вот Стилихон!“ Так сама себя видом являет
320 Высшая власть, и не надобны ей ни надменная поступь,
Ни повелительный крик, ни высокомерье движений.
Все, что другим с трудом старанье дает и притворство,
Ты от природы в удел получил. Прекрасную силу
Скромность в тебе облекла, и лицо осенила почтеньем
325 Ранняя седина. В тебе раздельные жребьи
Совмещены — и зрелый вес, и юная крепость:
Каждый возраст тебя осенил подобающей честью.
Ты — украшенье судьбы. Никого не язвят твои стрелы,
И не багровится меч проливаемой кровью сограждан.
330 Ты не сеешь в нас страх и не балуешь нас попущеньем.
Мы тебя в одинаковой мере страшимся и любим,
Любим, даже страшась, о лучший служитель законов,
О надежнейший страж победой венчанного мира,
О величайший вождь, о самый счастливый родитель!
335 Преданы мы государю, и преданность наша — двойная,
Ибо теперь он — твой зять, необорный! Венчайся ж цветами,
В наш вплетись хоровод, позабыв на мгновенье о сане!
Пусть Евхерий, твой сын, отца превзойдет в ратоборствах;
Пусть Ферманция ждет и себе подобной же свадьбы;[474]
340 Пусть Мария родит, и пусть в багрянице рожденный
Маленький Гонориад на дедовы ляжет колени».

Похвала Серене

Перевод М. Гаспарова

[475]

ПОСЛАНИЕ К СЕРЕНЕ
Свадьбу справлял Орфей, и на свет его факелов брачных
   Гости сходились к нему с целой фракийской земли.
Спорили звери лесные и спорили пестрые птицы:
   Кто своему певцу лучше предложит дары?
5 Все вспоминали о том, как пел он им в горных пещерах,
   Где полукругом скала мирной внимала струне.
Рыси ему принесли хрусталь с кавказской вершины,
   Грифы — прах золотой гиперборейской земли.[476]
От Кифереиных рощ с венком прилетели голубки,
10   Красным завивши узлом ризы богини любви;
Лебедь от берегов своего лебединого Пада
   Ветку принес с янтарем в дар от сестер Гелиад,[477]
С Нила к нему журавли прилетели от диких пигмеев,
   В клювах держа для него перлы из Красных морей.
15 Феникс, долгий свой век на дальнем живущий Востоке,
   Благоуханный ему в когте принес киннамон.
Не было птицы такой и не было зверя такого,
   Чтоб отказали певцу в брачном даренье своем.
Рада приветить была Каллиопа избранницу сына
20   Всем, что имела сама, всем, чем богат Геликон,
И попросила она пожаловать к свадьбе Орфея
   Ту, чей вечный удел — звездный высокий Олимп;
И не презрела царица богов ни просьбы просившей,
   Ни благочестья, с каким боголюбивый певец
25 Столько раз слагал свою песнь во славу Юноне,
   Плавный напев выводя перед ее алтарем
И о флегрейской борьбе[478] ее Громовержца супруга,
   И как низринут Титан, и как бессилен Гигант.
С горних высот снизошла небесная к брачному пиру
30   И принесла молодым вышних даров благодать —
Эти дары никогда ни один не присваивал смертный,
   Эти присущи дары только самим божествам.
Днесь, как Юнона была благосклонна к фракийцу Орфею,
   Будь, Серена, к моей так благосклонна мольбе.
35 Если небесная высь покорна небесной богине,
   То под твоею стопой земли и воды лежат.
Я при моем сватовстве не мог обещать для невесты
   Ни изобильных лугов, полных пасущихся стад,
Ни виноградных холмов, где вьются несчетные лозы,
40   Ни шелестящих ветвей темных масличных садов,
Ни посулить, что на нивах моих урожаи несметны
   И что дворец мой стоит на золоченых столбах.
Воля богини довлела всему. Ты письмо написала —
   Мне заменило оно пашни, стада и дворцы.
45 Мать и отец невесты моей жениха не отвергли,
   Скудную долю мою скрыла державная сень.
Если Серена писала сама — все в мире покорно
   Царственной этой руке, преданной нашей любви.
О, когда бы я мог пред твоим сияющим ликом
50   В стане, где властен твой муж, в мире, где властен твой зять,
Справить торжественный день! и блеснул бы мне знаменьем пурпур,
   И окружил бы меня хором священнейший двор!
Если бы та же рука, что письмом мне снискала невесту,
   В брачном обряде сама соединила бы нас!
55 Ныне же путь желаньям моим преграждает пучина
   И у ее берегов — ширь африканских степей.
Все же в своем далеке будь, царица, ко мне благосклонна
   И мановеньем чела добрый пошли мне возврат:
Путь открой по земле, повели несуровому Эвру
60   Мчать мои паруса по умиренным волнам,
А Пиериды тебе пропоют над струей Аганиппы
   За своего слугу благодарящую песнь.
ПОХВАЛА СЕРЕНЕ[479]
   О Каллиопа, скажи: зачем так долго ты медлишь
Свой пиерийский венок возложить в украшенье Серене?
Может быть, — думаешь ты, царица, — убого царице
Лоб венчать, привыкший носить самоцветы и перлы,
5 Вязью простых цветов? Но нет, они не простые:
Сириус их не палит и Борей не морозит, но вечной
Дышат они весной, потому что их цвет воспоила
Током Пермесской[480] волны святая струя Аганиппы
И потому что на них собирали блаженные пчелы
10 В дар грядущим векам сладкий сок геликонского меда.
   Мог ли какой иной поэт достойнее выбрать
Женскую доблесть своим похвалам? Вечно памятно грекам,
Как в фессалийской земле жена приняла добровольно
Мужнюю смерть, а ему уступила грядущие годы
15 Жизни своей. У латинских Камен на устах неизменно
Вещий дар Танаквили, и то, как Тибрские волны
Клелия переплыла, и как по тому же потоку
Клавдия чистой рукой повела изваянье Кивевы.[481]
Разве о чем-то ином гласит меонийского старца
20 Вся исполинская песнь? Пучины бездонной Харибды,
Сцилла в поясе псов, Цирцея с отравою в чашах,
Жадная пасть Антифата,[482] плывущий с глухими гребцами
Мимо влекущего пенья Сирен корабль непреклонный,
Света лишенный Циклоп, немилая сердцу Калипсо, —
25 Все это слава одной Пенелопе, и все это сцена
Для добронравья ее. Все превратности моря и суши,
Столько лет войны и столько же — горьких скитаний —
Лишь прославление верной жены. Но пусть и гордится
Клавдия тем, что богиня сама ей заверила верность,
30 Давши снять и с мели корабль, и с себя нареканье;
Пусть Пенелопа на страсть женихов отвечает обманом,
В ночь на кросне дневном распуская Улиссову пряжу, —
Все же в славе своей не им состязаться с Сереной!
   Если начало любым похвалам — от знатности рода,
35 Если славы расцвет заложен в семени предков, —
Чья достойнее кровь, какие предки превыше
Царского рода? На свет не в простом явилась ты доме,
Не от убогих тебе твое имя даровано ларов:
Ты вознеслась уже тем, что дядя твой был государем
40 И полководцем твой дед, который в британские зыби
Римский стяг заносил и смирял гетулийские копья.
Пусть же Корнелия, дочь Сципионова славного рода,[483]
Меньше тщеславится тем, что богата ливийским триумфом:
Твой, Серена, косяк осенили сугубые лавры —
45 От каледонских пучин и гетульских пустынь твои предки
Дар приносили тебе. А еще ведь они не царили
Над повсеместной землей в те дни, когда Илифия[484]
Новой звездою меж звезд тебя засветила, о наша
Слава! рожденье твое царению их научило.
50   Как достойно воспеть твою, Испания, землю
Слову певца? В индийской волне омывается солнце
В час восхода — в твоей на закате небесные кони
Пену смывают с боков, и в водах обновляются звезды.
Хлебом полна, скакунами сильна, изобильна металлом,
55 Ты драгоценней всего государями, добрыми к людям.
Ты явила векам и Траяна, и Элиев корень,
Здесь отчизна отца и сынов, диадему носящих.[485]
Все остальные края, покоренные римским оружьем
Или признавшие мирную власть, по-разному служат
60 Нуждам державы: фаросский посев и пунийская жатва[486]
Кормят твои войска, крепит их пешую силу
Галлия, конным рядам дает пополненье Иллирик;
А иберийская дань ни с какими другими не схожа —
Августов шлет она в Рим! Зерно, доходы и люди
65 Сходятся с разных земель, собираются с целого мира
К тем, кто рождается здесь. И не только своими мужами
Весь превосходит Испания мир, но и славою женщин:
Чтобы равно проблистать и тем и другим совершенством,
Свету явила она Флакциллу, Марию, Серену.[487]
70   Ты родилась — и плеснул половодьем на тучные нивы
Вздутый золотом Таг; улыбнулась Галлеция лугом,
Полным цветов, и поросли роз над дурийской волною[488]
Преобразили в багрец руно на пасущихся овцах.
Сам Океан изверг из глубин и рассыпал по брегу
75 Сев самоцветных камней. Вздохнул астуриец свободней
В копях, изрезавших кряж: сама для новорожденной
Брызнула жила рудой золотой. В пещерах Пирены
Камни-перунники цвета огня собирали наяды.[489]
Бурный прилив вскатился волной в речные затоны,
80 И в опененных валах предстали, плеща, нереиды
Всем возвестить берегам, что ты им царица и счастье
Ждет грядущий твой брак. А уже под иным небосводом
Юный рос Стилихон, не зная о будущей доле,
Тот Стилихон, которому ты предназначена в дальнем
85 Круге, где вышней судьбой вершатся благие союзы.
   Над колыбелью твоей не склонялась кормилица грудью:
Нимфы-напеи[490] вспоили тебя из сосцов ароматных,
Грации три тебя на руках обнаженных качали,
Нежно дыша, и учили тебя говорить. На зеленой
90 Травке ползала ты, и вставали красные розы
С белыми лилиями. А когда закрывала ты глазки —
Пурпуром под тобой расцветали фиалки, как будто
Ложе твое травяное подобилось царскому ложу.
Мать смотрела твоя на вещие знаки величья,
95 Тайно молясь о тебе, и не смела признаться в надежде,
Что исполненье сулила мечте.
                                              Отец твой Гонорий
К сердцу тебя прижимал. Феодосий, еще не державный,
Часто, к брату входя, встречал тебя у порога,
И целовал, и на руки брал, и нес тебя в дом свой,
100 Нежно шутя, а ты взывала к матери милой:
«Что он всегда уносит меня от родимых пенатов?
Что он за повелитель такой?» И детское слово
Вещим сбылось, и обмолвка была величанием царству.
Умер твой отец, и брат племянницу принял
105 В дочери, в горькой тебя утешить желая потере.
Больше родных он любил детей покойного брата,
Ибо дружба у них была теснее и крепче
Дружбы двух близнецов, рожденных лаконянкой Ледой.
В память брата он назвал Гонорием сына родного,
110 Чтобы взрастить подобье того, кого он лишился.
И наконец, избранником взяв в свои руки над миром
Власть, не раньше явил он любовь к своим собственным чадам,
Чем тебя и твою сестру, неразлучно с тобою,
От иберийской земли доставил в столицу Востока.
115   Вот уже Таг золотой позади и обитель Зефиров,
Вот поспешает корабль к городам, покорным Авроре.
Едут две сестры, государева дочери брата,
Младшей имя — Серена, а старшей — Ферманция имя,
Обе девицы, обеим еще под Кипридино иго
120 Белые шеи не гнул Гименей, у обеих во взорах
Светлая робость горит, и обеих прекрасные лики
Пламень рождают в сердцах. Так мчатся Диана с Минервой,
Дочь Латоны с сестрой, не знавшею матери, в гости
К дяде Нептуну, морскому царю, и пред ними ложатся
125 Пенные волны, чистейших богинь приближение чуя,
И не шалит Галатея, резвясь, и Тритон не дерзает
В наглом объятье замкнуть Кимофою, и целое море
Строгим покорно законам стыда, и слово Протея
Не дозволяет сплестись сладострастно Нептуновым дивам.
130 Так на дворцовый порог вступают Гонориады,
Так открываются им скиптроносца-родителя кровы.
Он простирает свою на обеих отцовскую ласку,
Но, Серена, к тебе его сердце склонялось нежнее.
Сколько раз, когда он возвращался домой утомленный
135 Бременем стольких начальственных дел, печальный иль гневный,
И сторонились отца сыновья, и сама трепетала
Перед супругом своим Флакцилла, одна не пугалась
Ты подойти к разъяренному, кротким уняв его словом.
Он преклонялся к тебе и тебе раскрывал свое сердце.
140   Добрые нравы твои превзошли бы предания древних.
Право, ты выше была, чем та, чью достойную скромность
Уподоблял хвалебный Гомер трехликой Диане —
Та Алкиноева дочь,[491] которая, выстелив берег
Тканями, в круге подруг резвилась с мячом золоченым,
145 Но испугалась, в кустах пробужденного взвидев Улисса.
Труд пиерийских сестер и писания древних поэтов
Были отрадны тебе. У певцов Илиона и Рима
Ты осуждала Елену и ты не хвалила Дидону —
Чистую душу твою пленяли иные примеры:
150 Протесилаю вослед Лаодамия ставшая тенью
В царстве теней, и жена Капанея, в костре погребальном
Прах смешавшая свой с пылающим мужниным прахом,[492]
И на чистейший меч Лукреция павшая грудью,
Чтобы страданьем своим обличить преступленье тирана
155 И вдохновить отечество встать за правое дело,
Выгнав из Рима царей: так вечной сподобилась славы
И за свою отомстив она честь, и за римскую вольность.
К этим преданьям склонясь, ты являла не меньшую доблесть,
К лучшей готова судьбе.
                                    А уже возбужденные к браку
160 Юноши при дворе волновались неверной надеждой,
И колебался отец, кому обещать твое ложе.
    В свитках сказано Муз, что древних владыки народов
Грозный блюли закон: женихам за жену состязаться,
Брачный дар добывать лишь с угрозою собственной жизни.
165 Радостно было отцам сватовство кровавое видеть
К ложу своих дочерей. Пелоп в морской колеснице
Лишь потому избежал Эномаевых рук, что неверный
Предал царя возница Миртил неслаженной осью.
Был Гиппомен спасен от копья настигающей девы
170 Тем лишь, что плод золотой от погони отвлек Схенеиду.
Как Геркулес боролся с рекой, а борьбе их наградой
Дева была Деянира, смотрел с высокого вала
Весь Калидон, когда испустил, задыхаясь, победный
Клич Алкид и вспять отступил Ахелой побледнелый,
175 Рога лишась над валом чела, и больное увечье
На попеченье свое изумленные приняли нимфы.[493]
Только тебя не плоды Гесперид, не поток покоренный,
Не колесницы коварная ось, но праведный выбор
Августа сделал женой Стилихону, прекрасному в битвах:
180 Доблестью боевой стяжал он в приданое царство.
Часто случалось вождям венцы получать в награжденье
Подвигам: кто за взятье стены, кто за жизнь гражданина,
Кто за победу в волнах: стенной, дубовый, ростральный.[494]
Только один Стилихон небывалой увенчан наградой,
185 Брачный венец получив от руки благодарного тестя.
    Не обошла и сестру забота державного дяди:
Вождь был мужем и ей. Но твоя не в пример превосходней
Вышла на долю судьба. Само тебе Римское Благо[495]
Брачный факел взожгло, и венки, высочайшие брачных,
190 Выплелись мужу в удел. Надзор над теми конями,
Что от фригийских кобыл, аргейскихм вскормленных лугом,
Каппадокийское семя несут в государевы стойла, —
Вот ему первая честь. Потом с удвоенной властью[496]
Принял он войско и так свершил доверенный подвиг,
195 Что, каковых бы наград ему ни давал повелитель,
Большие ждали еще впереди. Сгущались ли тучи
Бранные, все вожди над конной и пешею силой
Слушались слова того, кто был меньше годами и званьем,
И уступали ему все Марсовы распоряженья:
200 Ни заслуженный сан, ни возраст не был помехой
Повиновенью старшин. Так в море в погожую пору
Всякий на корабле управлять притязает кормилом;
Стоит, однако, дохнуть грозовому дыханию Австра
И задрожать бортам от ударов валов, как без спора
205 Предоставляют пловцы корабль тому, кто искусней:
Буря страх навела и спорам конец положила.
Именно так Стилихон, когда загремела войною
Фракия,[497] избран вождем был один надо всеми, кто дрогнул:
Страх, вернейший судья, привлек к нему общую волю,
210 Голос тщеславия смолк пред голосом здравого блага,
И преклонила главу пораженная трепетом зависть.
   О, в каком ты была испуге, какие катились
Слезы из любящих глаз, когда, заплаканно глядя,
В крике зовущих к оружию труб ты богов умоляла
215 Мужу счастливый возврат даровать и под шлемом пернатым
Быстрый ловила его поцелуй сквозь щели забрала!
И какова была радость, когда под победную песню
Ты наконец железную грудь заключила в объятья
Ярко блистающих рук и всю ночь в блаженном покое
220 Вновь и вновь побуждала его пересказывать битвы!
А без него ни волос золотых ты не трогала гребнем,
Ни в драгоценных камнях не искала привычной прикрасы, —
Дух твой был обращен к небесам, и в молении кудри
Прах предалтарный мели: красота позабытая меркла,
225 Чтобы опять воссиять с возвращением мужа. Однако
Праздной любовь не была: стремилась ты женской заботой
Мужу в славе помочь. Пока на дальних границах
Он воевал, следило твое неусыпное сердце,
Чтобы не смела поднять головы неправая злоба,
230 Издали вечно готовая жечь ненавистную доблесть,
И чтобы хитрая кознь, плетясь безоружно и тайно,
С гибельной сетью его не ждала. Твоим попеченьем
Злобный Руфин, который ковал преступные ковы,
Гибель готовя вождю от мятежно взволнованных гетов,
235 Был уличен, и ты о его потаенных движеньях
В страхе за мужа письмо за письмом посылала с гонцами…
…………………………………………………………….

Против Руфина

Перевод М. Гаспарова

[498]

ВСТУПЛЕНИЕ К КНИГЕ ПЕРВОЙ
В час, когда рухнул Пифон, пораженный Фебовым луком,
   И по Кирренской земле мертвое тело простер, —
Он, извивом своим покрывавший высокие горы,
   Реки сушивший глотком, гребнем касавшийся звезд, —
5 Освобожденный Парнас, стряхнув змеиные узы,
   Ожил рощей лесной, ветки взметнул к небесам;
Ясени, долго страдав от тяжкого ползанья змея,
   Без опасенья теперь в ветер плеснули листвой;
А оскверненный не раз ядовитой змеиною пеной,
10   Вновь заструился Кефис чистой и ясной волной.
Криком «ио, пеан!» оглашаются долы; треножник[499]
   В веянье свежем звенит; к Фебу летят похвалы;
И, привлеченные пением Муз, к пещерам Фемиды[500]
   Из отдаленнейших мест сходятся сонмы богов,
15 Ныне же новый Пифон повержен стрелою владыки,
   Новый священный сонм[501] к лирному звону течет —
В честь того, кто блюдет державу для правящих братьев,[502]
   Правдою мир крепя, силою правя войну.
КНИГА ПЕРВАЯ
   Часто я размышлял и часто надвое думал:
Точно ли над землей державствуют боги? иль в мире
Правящих нет, и случай царит над течением жизни?
Если пытался вникать я в стройный устав мирозданья,
5 Видел моря в черте берегов, движение года,
Смену ночи и дня, — то все мне казалось скрепленным
Божией волей: она по путям предназначенным движет
Звезды, она на земле порождает свой злак в свою пору,
Это она переменной Луне повелела светиться
10 Светом чужим, а Солнцу — своим, замкнула пучину
Сушею, шар земной в середине подвесила неба.
Но обращаясь на то, каким окутаны мраком
Все людские дела, как страждет честный и добрый,
А процветает злодей, — я вновь и вновь колебался
15 В вере природной моей и склонялся к чужому ученью[503]
Будто частицы текут в пустоте без цели и смысла,
Будто не замысел их сочетает друг с другом, а случай,
И о богах над землей возможно двоякое мненье:
То ли их нет, то ли знать не хотят о наших заботах.
20 Только теперь Руфинова казнь уняла мою смуту
И оправдала богов! Теперь не ропщу я, что часто
Низкий возносится ввысь: я знаю, чем выше он прянет,
Тем страшней падет с высоты.
                                            Но откройте поэту,
О Пиериды, каков был исток столь мерзкой заразы?
25    Злобная Аллекто, обуянная завистью жгучей,
Что города на земле благоденствуют в мирном покое,
К черным порогам своим скликала сестер преисподних,
Гнусный сбирая собор. Склубилась в единую тучу
Вся Эребова чернь, все отродья зловещей утробы
20 Матери-Ночи: Раздор, питатель войны кровожадной,
Голод, чья царственна власть, Болезнь, что сама себе в тягость,
Старость, привратница смерти, и Зависть, жертва чужого
Счастья, и Плач, на себе раздирающий скорбные ризы,
И замирающий Страх, и незряче летящая Дерзость,
35 И расточитель Разврат, за которым след в след поспешает,
Низко склонясь над землей, неразлучная нищая Бедность,
И, наконец, обольнув бессонной своей вереницей
Матери-Алчности черную грудь, притекают Заботы.
Заполоняются сбродной толпой железные троны,
40 Тесно в мрачных стенах от собравшихся в курию чудищ.[504]
Встав посреди, Аллекто призывает теснящихся смолкнуть
И, откинув со лба змеиные черные пряди,
Чтобы вились, шипя, по плечам, исторгает из глубей
Сердца скопившийся гнев, изливаемый в яростной речи:
45    «Долго ль терпеть теченье веков безмятежных и мирных?
Долго ль взирать, как породы людей упиваются счастьем?
Или неведомый яд милосердья проник в наши нравы?
Где наша ярость? Зачем удары бичей этих праздны?
Черных факелов круг зачем дымится впустую?
50 О, презренная лень! С Олимпа теснит нас Юпитер,
А Феодосий — с земли. Золотые являются веки,
Древние севы встают: Добродетель и с нею Согласье,
Верность и с ней Благочестье, высокие головы вскинув,
Шествуют, песней своей прославляя победу над нами!
55 Горе! с небесных высот низлетев сквозь эфирную ясность,
Правда сама попирает меня, иссекает под корень
В мире порок и на свет из темницы изводит законы.
Нам ли, нам ли теперь, гонимым из наших уделов,
В сраме своем цепенеть? Припомним, покуда не поздно,
60 Фурии, чем мы живем; обретем привычные силы
И сотворим достойное нас преступное чудо!
Воля моя — взметнуть до светил стигийские мраки,
День дыханьем растлить, взломать затворы пучины,
Рекам сровнять берега, пустив их катиться по воле,
65 Связь мировую разъять!»
                                       И, рев испустив кровожадный,
Вскинула над головой всех змей разъятые пасти
И разлила она яд смертоносный из каждого зева.
Надвое встало волненье в толпе. Одни призывают
Грянуть войной в небеса, другие верны преисподней.
70 Шум над раздором встает: так ропщет глубокое море
В неуспокоенный час, когда гроза миновала,
Но еще вздутые ходят валы, и над смутною зыбью
Тяжко летят последние вздохи усталого ветра.
   Вдруг возвысила глас с седалища грозного трона
75 Та, чей удел — безумия вопль, смятение грешных
Душ, и пена у рта, кипящего гневом, — Мегера.
Кровь она пьет, но запретную кровь, которая льется
В битвах, губящих род, где отец заносит на сына,
Брат на брата свой меч. Она Геркулесовы очи
80 Мглой покрыла и лук осквернила, спасительный прежде;
В длань Афаманта она вложила разящие дроты;
В доме Атридов она ликовала в вакхической пляске,
Смерть громоздя на смерть; и в браке она возводила
Мать на Эдипово ложе и дочь на Фиестово ложе.[505]
85 Так сказала она, и слова ее сеяли ужас:
   «Против богов знамена вздымать — недолжная, сестры,
И невозможная мысль. Но ежели пагубу миру
Мы уготовать хотим и общую гибель народам,
То у меня чудовище есть страшнее, чем гидра,
90 Тигра проворней, сильней порывов свирепого Австра[506]
И вероломней, чем желтый поток в теснине Еврипа,[507]
Это Руфин! Его приняла я от матерних чресел
Лоном моим; у меня на руках младенцем он ползал,
Он обвивал в слезах мою непреклонную шею,
95 Ртом припадал к сосцам, и тройными его языками
Змеи лизали мои, крепя ему мягкое тело.
Я наставляла его в коварстве и многом искусстве
Зла; у меня он узнал, как являть лицемерную верность,
Злобное чувство скрывать и таить обман за улыбкой.
100 Смолоду был он свиреп и сжигаем стяжательной страстью:
Ни Тартесийский песок в драгоценном кипении Тага,
Ни золотые затоны Пактола с их красным отливом
Жажду его утолить не могли бы: исчерпай он целый
Герм в лидийской земле, — он пылал бы все больше и больше![508]
105 О, как он ловок прельщать и рушить дружбу враждою!
Если б такой, как он, явился бы в древние годы, —
От Пирифоя ушел бы Тесей, оскорбленный Орестом
Скрылся Пилад и гневом пылал бы на Кастора Поллукс.
С гордостью говорю: меня самое превзошел он,
110 Быстрым умом обогнав! Но не к чему долгие речи —
В нем одном — все зло, что в нас содержится порознь!
Вот кого я хочу, согласие ваше услышав,
В царский дворец ввести к правителю круга земного:
Не устоит его дух пред вскормленным мной кознодеем!»
115    Крик раздается в ответ и рук нечестивых плесканье —
Весь прославляет собор измышление пагубы новой.
И говорившая, синей змеей препоясавши ризу
И адамантом скрепив шипящие волосы, мчится
120 К шумным валам Флегетона, где лес пламенеет на бреге;
Вырвав оттуда сосну, в смоляном зажигает потоке
И быстролетным крылом рассекает застой подземелий.
   Берег в Галлии есть, на самой окраине дальней
Вдоль океанских раскинутый вод, где в оное время
125 Жертвой кровавой Улисс пробуждал молчаливые сонмы.[509]
Там летучих душ с глухим шелестением крыльев
Слышен жалобный плач, и прохожие видят селяне
Бледные призраки лиц и летящие тени умерших.
Здесь-то, из-под земли явясь, осквернила богиня
130 Светлые Феба лучи и пронзила эфир завываньем
Страшным, которого мертвенный звук долетел до британцев,
Землю сотряс в сенонском краю,[510] и в испуге Тефия
Хлынула вспять, и Рейн застыл над уроненной урной.
Здесь-то, преобразив в седину змеиные кудри,
135 Облик старца она приняла, угрюмые щеки
Сетью морщин иссекла и мнимо усталые стопы
В путь обратила к стенам Элузы,[511] к знакомому крову;
И, устремив ревнивый свой взгляд в лицо человека,
Худшего, чем сама, такое промолвила слово:
140    «Ты ли, Руфин, ушел на покой, и цветущие годы
Праздно в отеческих тратишь полях, без пользы и славы?
О! ты не знаешь того, что судьбы, что звезды, что счастье
В дар готовят тебе: ты станешь владыкою мира,
Если за мною пойдешь! Не смотри, что я стар и бессилен:
145 Есть во мне дар волхвовать и жар узнавать о грядущем,
Знаю и тот я напев, каким фессалийские ведьмы
С неба сводят луну, и смысл таинственных знаков
Мудрости Нильской страны, и то искусство, которым
Повелевает богами халдей; я вижу в древесных
150 Жилах текущие соки, я знаю трав смертоносных
Темную силу и все набухшие ядами злаки,
Что зеленеют меж скал Кавказа и Скифии дальней
Для собирающих рук хитрой Кирки и лютой Медеи.
Часто я жертвой ночной укрощал пугающих манов,
155 Милость Гекаты пытал, заставлял заклинательной песней
Мертвый прах для меня оживать, и моим чародейством
Много я нитей пресек в руках у Сестер недопрявших.[512]
Дубы по полю шли, застывали молнии в небе,
Реки на слово мое выгибали покатые глади,
160 Вспять к истокам катясь. Не думай, что праздною речью
Я похваляюсь, — взгляни на дом свой преображенный!»
Так вещала она, и белые (чудо!) колонны
Озолотились, и кров просиял драгоценным металлом.
   Этим приманом пленен и ласкает несытые взоры
165 Вздутый тщеславьем Руфин. Так некогда царь меонийский[513]
Тем поначалу был горд, что все позлащал прикасаньем;
Но, увидав, как застыли в руках все яства, как стало
Льдом вино золотым, постиг он губительность дара,
Возненавидел желанный металл и мольбу свою проклял.
170 Молвит Руфин, побежденный в душе: «Иду за тобою,
Будь ты бог, будь ты человек!» — и, покинув отчизну,
Он, по велению Фурии, путь направляет к восходу,
Где между двух Симплегад когда-то прославились волны
Под фессалийской ладьей и где у высокого града
175 Размежевал Боспор с азиатской фракийскую землю.[514]
   Долгий проделавши путь и ведомый недоброю нитью
Пряжу прядущих Судеб, вот он вкрался в дворец государев.
Вот где его вожделенья взожглись! справедливость забыта,
Все идет с молотка, люди преданы, выданы тайны;
180 Выманив почесть и сан, продает он их тем, кто заплатит;
Множит одно преступленье другим, воспаленного сердца
Сам раздувает пожар, растравляет малейшую рану.
Как морской Нерей, принимая несчетные реки,
Истр впивая и Нил, из семи изливающий устьев
185 Свой половодный разлив, нимало на том не полнеет,
Равный себе и подобный себе, — так жажду богатства
Не утолить золотою рекой. У кого ожерелье
Из самоцветных камней, у кого плодородное поле, —
Все Руфину в доход! Грозит хозяину смертью
190 Тучная нива, боится мужик своего урожая:
Не уберечь им ни отчих домов, ни дедовых пашен,
Властно Руфин обирает живых, наследует мертвым,
Грудой добро громоздит, добычу с целого мира
Сносит в единый дом; народы повергнуты в рабство,
195 И города склоняют чело пред присвоенной властью.
   О, безумный, куда тебя мчит? Пускай ты достигнешь
Двух океанов, пускай иссосешь все лидийское злато,
Сядешь на Крезов престол, увенчавшись тиарою Кира,[515]
Все же не будешь богат, и вовек не насытится алчность.
200 Кто вожделеет богатства, тот нищ. А довольный немногим
Честным добром, Фабриций отверг подношения Пирра,
Консул Серран проливал свой пот над пахотным плугом,
Куриев воинский род ютился в хижине тесной.[516]
Эта мне бедность привольней богатств, и эти приюты
205 Краше твоих высоких дворцов. Там тщетная роскошь
Ищет яств себе же во вред — а здесь беззатратно
Кормит земля. Там шерсть впивает тирийские соки
И расписной узор багрецом ложится на ткани —
Здесь сияют цветы и луг цветет красотою,
210 Ею обязанный только себе. Там ложа вспухают
Слоем блестящих ковров — здесь клонятся мягкие травы,
И не тревожит заснувшего в них никакая забота.
Там вкруг дома шумит толпа поздравляющей черни —
Здесь — лишь пение птиц да журчанье ручья на протоке.
215 Малым отраднее жить. Сама даровала природа
Средства к счастью для всех — но не всякий умеет их видеть.
Если б умел — о, тогда б в простоте и блаженстве мы жили,
Не завывали бы трубы, копье не пронзало бы воздух,
Ветр не вздувал парусов и таран не врезался бы в стены.
220    Но возрастает преступная страсть, пылает в Руфине
Жажда новых добыч, не сдержать нечестивую жадность
Чувству стыда: сплетает он лесть и таит вероломство,
Руку сводит с рукой и сам разрывает пожатье.
Если же вдруг встречал он отказ своим притязаньям, —
225 О, каким огнем вскипало надменное сердце!
Нет, ни львица гетульских степей, уязвленная дротом,
Ни гирканийская самка, лишась родного тигренка,[517]
Ни змея под пятой не пышет столь ярою местью!
Попраны клятвы, забыты заветы гостеприимства;
230 Казнь обидчика, казнь жены, казнь сына и внука, —
Все для него ничто! истребить и брата и свата,
Бросить в ссылку друзей — все мало! Весь город, всех граждан
Он бы искоренил, даже имя из памяти выжег!
Быстрая смерть для него не смерть — жестокие пытки
235 Радуют сердце его: темница, оковы, распятье —
Все хорошо, чтоб отсрочить удар! О, ярость пощады —
Злее меча: даруется жизнь в добычу мученью —
Смерть, ужель ты столь малая казнь?! Он взводит наветы,
Он обвинитель, и он же — судья; повсюду ленивый,
240 Он к преступлениям быстр; до самых пределов вселенной
Жертву преследует он, не преграда ему ни палящий
Сириус, ни Аквилон, с снегового свистящий Рифея.[518]
Лютое сердце его терзает одна лишь забота:
Как бы кто не ушел от меча и монаршая милость
245 Как бы кого не спасла. Не смягчает ни старость, ни юность
Сердца его: как росный цветок, голова молодая
Сына пред взором отца склоняет под лезвием шею;[519]
И переживший сыновнюю смерть удаляется старец,
Плащ консулярский сложив, в изгнание. Можно ль оплакать
250 Столько смертей и столько поведать убийств нечестивых?
Слышал ли кто, чтобы в оные дни так были жестоки
Питиокампт у истмийской сосны, Скирон на приморских
Скалах, с медным быком Фаларид и с темницами Сулла?
О, доброта коней Диомеда! О, кроткое счастье
255 Жертв Бусирида! Незлобен Спартак, снисходителен Цинна,[520]
Если с Руфином сравнить! Все скованы гибельным страхом,
Все безмолвно таят в сердцах заточенные стоны,
Все боятся роптать пред настороженною злобой.
   Только один Стилихон свое благородное сердце
260 Страхом не надломил. Он один во всеобщем смятенье
Противустать посмел пожирающей челюсти смерти,
Он один на хищную тварь с оружием вышел,
Даже, в подмогу себе, не вскинув узды на Пегаса.[521]
Он один — вожделенный покой, оплот пред угрозой,
265 Крепкий подставленный щит нещадным вражьим ударам,
Он — приют беглецам, он — знамя против безумства,
Он — охрана всех благ. И Руфин, до этого часа
Твердо стояв и злобно грозив, вдруг бросился в бегство;
Так несется поток, полноводный от зимнего снега,
270 Глыбы мчит, деревья кружит, мосты сокрушает,
Но разбивается, встретив утес, и, тщетно вздымая
Пену, гремит дробимой волной у подножья преграды.
   Как мне достойно прославить тебя, на крепкие плечи
Тяжкий принявшего груз всего мира, готового рухнуть?
275 Боги тебя явили для нас, как звезду для спасенья
Ветром и морем избитой ладьи, которая слепо
Мчится, уже лишена побежденного кормчего бурей.
Отпрыск Инаха, Персей победил Нептунова гада
В Красном море; но он летел на пернатых подошвах —
280 Ты оставался без крыл; он был с каменящей Горгоной —
А для тебя не вились в эгиде защитные змеи;[522]
Он одержим был пустой любовью к прикованной деве —
Ты стоял за римскую честь. Ты меркнешь, о древность!
Сам Геркулес не сравнит свои с твоими победы:
285 Только один был лес, где свирепствовал лев клеонейский,
Только одну разорял долину Аркадии горной
Грозный кабан; даже ты, Антей, в материнском объятье
Черпавший силу, был пагубой только в ливийском приморье.
Молниеносный бык лишь Крит оглашал своим ревом,
290 Дальше лернейских болот не стремилась зеленая гидра, —
Ныне же чудище в страх повергало не рощу, не остров, —
Все трепетали пред ним народы, покорные Риму,
От иберийского края земли до индийского Ганга.
Ни тройной Герион, ни страж Плутонова царства[523]
295 С ним бы сравниться не мог, ни даже, сведясь воедино,
Гидры яд, прожорливость Сциллы и пламя Химеры!
Долгой была борьба, но неравной была: ни в пороке,
Ни в добродетели не было сходств. Злодей угрожает —
Ты защищаешь; он грабит богатых — ты жалуешь бедных;
300 Он разрушает — ты строишь; он битву несет — ты победу.
   Как моровая болезнь, в заразном назрев постепенно
Воздухе, прежде на скот нападет разъедающей язвой,
После по селам пойдет, города разорит и под жарким
Ветром свой пот разольет стигийской отравою в реки, —
305 Так кровожадный злодей, не довольствуясь частной добычей,
Царственным скиптром грозит и алчет римскую силу
Всю истребить и в прах положить латинское войско.
Вот возмущает он Истр, волнует гетов,[524] подмоги
В дальней Скифии ждет, и все, чего сам недограбил,
310 В руки врагам предает. Наступают сарматы и даки,
И массагет, для питья взрезающий конские жилы,
И в меотических льдах алан, утоляющий жажду,
И расписавший железным ножом гелон свое тело, —
Вот в ком Руфинова мощь![525] И он им желает победы,
315 Тратит напрасные дни, упускает нужное время.
Именно так, когда ты, Стилихон, на гетские орды
Грянул отмстить за друга-вождя[526] и рассеял их силу
И оставался лишь малый отряд их, готовый для плена, —
Он, нечестивый изменник, он, помнящий с гетами сговор,
320 Ввел государя в обман и отсрочил нависшую битву,
Зная, что в помощь врагам надвигаются дальние гунны,
Стан свой раскинуть спеша рядом с их ненавидимым станом.
   Племя это живет у дальних скифских пределов,
Там, где течет Танаид, и племени с худшею славой
325 Нет под Полярной звездой. Гнусный облик, грязное тело;
Дух, ни перед каким трудом не знающий страха;
Пища — охотничья, хлеба — ничуть; рубцами на лицах
Тешиться рады они и убийством родителей клясться.
Люди с конями срослись в одно, как в оное время
330 Сросся облачный род;[527] никаким не меренный строем,
Молниеносен полет и внезапен возврат их на битву.
Вот на кого ты пошел, бестрепетный, к пенному Гебру,
Прежде трубы и прежде борьбы вознесши воззванье:
«Марс! Покоишься ль ты на Геме, окутанном тучей,
335 Или Родопа тебя приняла, седая от снега,
Или мидийским веслом возбужденный Афон, или в черных
Вязах Пангейский кряж,[528] — препояшься мне спутником в битве.
Будь защитой фракийцам своим! И ежели слава
Мне улыбнется, то дуб тебе встанет с победной добычей!»[529]
340   Слышит потомка отец, восстает над снежной вершиной
Гема и громко зовет, скликая служителей верных:
«Дай, Беллона, шелом! укрепи колесничные оси,
Страх! взнуздай и впряги скакунов стремительных, Ужас!
Не покладайте проворных рук! На брань выступает
345 Мой Стилихон, от которого мне такие трофеи
Встали, и столько висит на сучьях вражеских шлемов!
Общие трубы для нас запевают общие зовы:
Всюду рад я спешить туда, где раскинет он станы».
Так он сказал, и прянул в поля, и полчища вражьи
350 Гонит вдаль Стилихон и гонит Градив неотлучный —
Тот же щит, и тот же рост, и шлемы, как звезды,
Вьется над каждым султан, разогрелся от жаркого бега
Панцирь, и жаждет копье упиться широкою раной.
   А опьяненная злом, гордясь исполненьем желаний,
355 Фурия в крепком дворце находит скорбящую Правду
И унижает ее такою терзающей речью:
«Это ли век золотой, возрожденье покоя и мира,
Нам возвещенных тобой? И это ли наше изгнанье,
Нашей власти над миром конец? Обрати свои взоры —
360 Видишь, сколько в огне городов от варваров пало,
Сколько Руфин мне в жертву воздвиг кровавых побоищ,
Сколько в змеиную снедь лежит повержено трупов!
Роды людские покинь, предоставь их мне, отправляйся
В небо, где зодиак открывает тебе средь осенних
365 Звезд пустующий трон[530] между Львом, опаляющим лето,
И наводящими холод зимы на землю Весами.
О, когда бы и мне за тобой в эти куполы взвиться!»
   Ей богиня в ответ: «Безумная, полно, не буйствуй!
Час расплаты настал, навис неминуемый мститель,
370 И оскверняющий землю и твердь твой ставленник скоро
Примет смерть, и ни горсть песка его не прикроет.
Се Гонорий грядет, предтеча блаженного века,
Силой равный отцу и подобный сиянием брату:
Он острием копья повергнет и персов и индов,
375 Склонят выю цари под ярмо его, лед фасианский[531]
Дрогнет под скоком коней, и Аракс будет попран мостами.
Ты же в гнетущих цепях извергнута будешь из мира,
И под железом с твоей головы осыплются змеи,
И побежденную вечно замкнет преисподняя бездна.
380 Вот когда общею станет земля, не будут межою
Полосоваться поля, кривой сошник не вонзится
В пашню, но сами взойдут колосья к веселым селянам.
Реки вином потекут, разольются озера елеем,
Мед зажелтеет в дубовой коре, перестанет цениться
385 Пурпур, красящий шерсть, но сами в пурпурных рунах
Паствы пойдут по лугам, изумляя пасущих, а море
Из подбережной травы засмеется огнем самоцветов».
ВСТУПЛЕНИЕ К КНИГЕ ВТОРОЙ
Музы, вернитесь на свой Геликон, спасенный от бедствий,
   Настежь ворота — он вновь вашему хору открыт!
Гнутые вражьи рога не гудят в аонийских равнинах,
   Мерзостным ревом своим ваш заглушая напев!
5 Ты же, делосский бог, сплети в безбоязненных Дельфах
   Свежий герою венок, храм оберегшему твой:
Из-под десницы его Кастальские вещие струи
   Варвар не осквернит прикосновением рта!
Красной волной заструился Алфей в Сиракузское море,
10   К дальним неся берегам знаки кровавой войны,
И по багровой струе узнала, склонясь, Аретуза:[532]
   Пала гетская спесь, новый одержан триумф!
Ныне пора, Стилихон, отдохнуть после долгой заботы,
   Сердце утешить пора нашей звенящей струной.
15 Ни для кого не позор, меж трудов бесконечно великих
   Краткое время сыскав, Музам его посвятить.
Даже не знающий удержу Марс, — и тот после битвы
   Отдых телу дает на одрисийских снегах:
Даже и он в этот час, отложив успокоенно копья,
20   Чутко склоняет слух к мирным ладам Пиерид.

КНИГА ВТОРАЯ

   Альпы одолены, спасены гесперийские царства,
И вознесен победитель-отец в достойную сферу,
И небеса величавей горят, обновившись звездою,
Ныне тебе, Стилихон, могущество вверено Рима,
5 Высшая власть вручена над кругом земным, и двойная
О государях забота, и двух воеводство престолов.[533]
   Только злоба терпеть не умеет покоя и мира,
И кровожадная пасть иссыхает без свежего пойла —
И замышляет Руфин опять в несказуемых войнах
10 Выжечь землю, и мир перебить привычною смутой.
Он говорит себе так: «На что я могу полагаться
В зыбкой жизни моей? Каким я сумею искусством
Бурю унять? Ненавистный народу, теснимый войсками,
Как поступлю? Ни в силе меча, ни в любви государя
15 Нет защиты: со всех сторон опасности зреют,
И над моей головой уж сверкает клинок обнаженный.
Что мне осталось? Одно: замутить небывалую смуту,
Чтобы погибель моя погибелью стала народам!
Пусть умру, но со мною весь свет! Утешением в смерти
20 Будет всеобщая смерть: никакой меня страх не заставит
Раньше того умереть — жизнь и власть для меня нераздельны!»
   Так он сказал, и словно Эол, спускающий ветры
С цепи, препоны разверз, затопил племенами державу,
Войнам путь проторил и, следя, чтоб нигде не осталось
25 Незараженной страны, расписал истребленье по землям,
Каждой свою назначив беду. Одни переходят
Заледенелый Дунай и дробят колесами воды,
Свычные прежде с веслом; другие Каспийским проходом[534]
По неоткрытым тропам сквозь армянские снежные кручи
30 Валом катят на богатый Восток. Дымится пожаром
Каппадокийский Аргей, где пасутся летучие кони,
Галис кровью течет, и горы уже не защита
Для Киликийской земли. Пустеют угодья привольной
Сирии; мчатся копыта врагов по долине Оронта,[535]
35 Где невоинственный люд сроднился лишь с песней и пляской;
Льется из Азии плач! А Европа, открытая гетам,
Стала игралищем их и добычей до самых далматских
Рощ в зеленой листве: все земли, простертые между
Адриатических вод и бурливо шумящего Понта,
40 Обнажены, опустошены, ни пахарь не пашет,
Ни пастух не пасет, как в Ливии, выжженной зноем,
Где каменеет земля, отвергая людскую заботу.
Пламя взвилось с фессалийских полей; в лесах Пелиона[536]
Говор пастуший умолк; эмафийские жатвы — под пеплом.
45 А о паннонских краях, о фракийских беспомощных градах,
О придунайских равнинах никто уже больше не плачет:
Каждый год открыты они для ярости вражьей,
И ощущенье беды перешло в тупую привычку.
Злая судьба! в сколь малый срок великое гибнет!
50 Сколько стоило крови создать и упрочить державу,
Сколько вождей положили труды на ее утвержденье,
Сколько лет стояла она под римскою властью, —
Всё один погубил изменник в мгновение ока!
   Сам великий тот град, почитаемый ровнею Риму,[537]
55 И за проливом своим халкедонскую видящий отмель,
Даже и он трепещет уже недалекого Марса:
Рядом пылают огни, и рядом хриплые стонут
Вражьи рога, и у всех на глазах вонзаются в кровли
Стрелы, дрожа на лету. Одни охраняют пролеты
60 Стен, другие в порту корабли сцепляют цепями;
Только жестокий Руфин ликует при виде осады,
Счастлив от общей беды и, взойдя на дозорную башню,
Обозревает ужасный вид окрестного поля:
Тянутся пленницы в плен, торчит полумертвое тело
65 Из водоема, иной, пораженный внезапным ударом,
Падает, недобежав до ворот, а иной — на пороге;
Старцу его седина не охрана, и кровью младенца
Орошена материнская грудь. В безмерном восторге
Он разражается хохотом; лишь одного ему жалко —
70 Что не своею рукой рассевает он смерть. По равнине
Всюду пылает пожар, лишь его не касаясь поместий;
И наслаждается он, и враг ему радостней друга.
Впрямь, не гордился ли он, что ему одному не закрыты
Вражьего стана врата и доступ к переговорам!
75 Всякий раз, как он выходил заключать свои сделки,
Целая шла с ним толпа приспешников, рабски покорных:
Воин с мечом вздымал знамена тому, кто не воин!
Сам же он, варваром быть желая даже наружно,
Шел посреди, покрыв себе грудь рыжеющим мехом,
80 В сбруе, как гет, с огромным колчаном, с натянутым луком,
Варварский вид приняв и варварский дух выдавая.
И не зазорно ему, блюстителю римских уставов,
Консульскую сменить колесницу на гетский обычай!
Страждет латинский закон, принужденный сменить одеянье,
85 Скорбно склоняя чело пред судьею, окутанным в шкуру.
    О, как мрачен народ! как смотрит, как тайно он ропщет
(Тайно, ибо ни слов, ни слез не дано в утешенье
Горю: за все назначена казнь): «Доколе нести нам
Смертное это ярмо? Какой для бедственной доли
90 Будет предел положен? Кто плачущим слезы осушит,
Кто мятущихся вырвет из смут? Оттоле нас губит
Варвар, отселе — Руфин; ни на суше спасенья, ни в море;
Страшный свирепствует враг на полях, но много страшнее
В собственном нашем дому. Приди же на помощь отчизне
95 Гибнущей, о Стилихон! Поистине здесь твои чада,
Здесь твой дом, здесь твой брак,[538] впервые привеченный богом,
Здесь Гименей во дворце озарил твое факелом счастье.
О, желанный, приди — хоть один! С твоим приближеньем
Сами утихнут бои, и безумство несытое рухнет».
100   Вот каковой заревые края[539] мятежились бурей.
А Стилихон, чуть только Зефир дохнул на зимовья
И на холмах от талых снегов обнажились вершины,
Свой италийский край оставляет под сенью покоя
И на восток обращает свой путь, ведя за собою
105 Галльскую мощь и восточную мощь, две несхожие рати.
Нет, никогда под единой рукой досель не сбиралась
Стольких сила полков и столь многое разноязычье!
Там армянин на коне кудрявую голову вскинул,
Легким узлом затянув свой плащ травянистого цвета,
110 Здесь шагают им вслед огромные рыжие галлы —
Те, кого быстрый Родан питает и медленный Арар,
Те, кто, рождаясь на свет, испытуются водами Рейна,[540]
Те, наконец, на кого торопливая в беге Гарумна
Плещет попятной волной, океанским гонима приливом,
115 Дух во всех един, забыты недавние раны,
Злобы нет в побежденном, и нет в победителе спеси.
Пусть недавно лишь смолк зов труб к усобице бранной,
Страсти не улеглись, и гнев воинственный тлеет, —
Всех одна сплотила любовь к своему полководцу.
120 Именно так (преданье гласит) за царственным Ксерксом[541]
В войске шел целый мир, осушая текущие реки,
Стрелами солнечный свет затмевая, ладьи через горы
Правя и шагом своим поправ перекрытое море.
   Вот перешел он Альпийский хребет — и дрогнувший варвар
125 Больше не рыщет в полях, в едином сбивается стане,
В оборонительный круг ощетинив равнинную пажить:
Ров ложится двойной, над рвом непреодолимый
Тын встает на валу, и, словно стена боевая,
Строятся плотным кольцом кибитки под бычьею кожей.
130    Оцепеняющий страх пронзает Руфиново сердце,
Кровь отливает от щек, стоит охладелый, не зная,
В бегстве ль спасенья искать, предаться ль на милость сильнейших
Или направить стопы к послушному вражьему стану?
Что ему груды богатств, сундуки, золотого металла
135 Полные, что ему кров, на порфирных столбах утвержденный,
Что ему весь дворец, горой возносящийся к небу?
Слышит он шаг, считает он дни, остаток он жизни
Мерит остатком пути. Трепеща наступления мира,
Он не смыкает глаз, он ночью срывается с ложа,
140 Словно безумный, казнясь самим ожиданием казни.
Ярость нисходит в него, оживает в злодее преступный
Гений, и вот он идет в священный чертог государя
И обращается к слуху Аркадия с грозной мольбою:
   «Ради сияющей братней звезды, ради мощных свершений
145 Ставшего богом отца, твоей ради юности светлой
Я заклинаю: спаси! От неправых мечей Стилихона
Дай мне уйти! На погибель мою ополчается сговор
Галлии всей: если есть племена по ту сторону бриттов.
Где Океан омывает волной последнюю землю,—
150 То и они взметены на меня! Ужели я стою
Стольких мечей и стольких знамен? Откуда такая
Жажда крови? О нет! Он два мировых полушарья
Хочет подмять под себя, он не вынесет равного рядом:
Мало ему над Римом стоять, над Ливией править,
155 Галлам, испанцам веления слать: уж под солнечным кругом
Тесно ему и под сферою звезд! Какую добычу
От победительных войн августейший собрал Феодосий, —
Вся у него, никому ничего не отдаст из захвата!
Он ли будет и впредь наслаждаться привольным покоем,
160 Я ли стану терпеть?! Почто в твои земли он вторгся?
Пусть отойдет из Иллирика, пусть восточное войско
Он воротит на восток, пусть брат поделится с братом —
Будь наследник меча, как был ты наследником скиптра!
Если же ты не намерен помочь моей участи смертной
165 И отвратить беду — пусть знают и звезды и маны,
Что не одна моя голова падет под секирой:
Кровь польется на кровь, не без свиты сойду я к Коциту,
И не на радость могила моя для могильщиков будет!»
   Так сказав, исторгает приказ, и гонец поспешает
170 В путь с неохотным письмом государя, прикрывшим измену.
   Между тем Стилихон ликует, к врагу приближаясь:
Вот уж недалеко войска от рва и от вала;
Рвутся когорты на бой, и он побуждает их к бою.
Встали армяне на левом крыле, доверено галлам
175 Правое; на удилах кипит горячая пена;
Тучами пыль встает к небесам; везде по равнине
Ветер вздувает значки над взмахами копий, и мнится —
Взлетом багровых змей свирепствует самое небо.[542]
Блеском сияют мечи по Фессалии, падает отблеск
180 В грот Хирона, на брег, не забывший младенца Ахилла,
И на этейскую темную высь. Оглашается кличем
Снежная Осса, высокий Олимп отзывается эхом;[543]
Доблесть вскипает в сердцах, и жизни отважным не жалко:
Им не преграда ни круча скалы, ни глубокие русла
185 Рек: несутся стремглав, и стелется даль под копыта.
   Если бы в этот час с этим духом ударить на битву —
Греция в жертву мечам не досталась бы силой измены,
В крае Пелопа цвели города бы, не ведая Марса,
Лакедемон бы стоял, стояли бы стены аркадцев,
190 Дым не застлал бы два моря, взлетев над горящим Коринфом,
И кекропийская мать не томилась бы в лютых железах,[544]
Мог бы этот день положить предел злополучью,
Искоренив навсегда семена всех будущих бедствий.
О, какой триумф отымаешь ты, зависть Фортуны!
195 В трубный рев и в ржанье коней приходит посланье
От государя и слух поражает оружного мужа.
   Он изумлен. Великая скорбь и великая ярость
Душу терзают его: ужели столь жалкому трусу
Столько воли дано? В сомненье он ищет решенья —
200 В бой ли вести войска или бросить славное дело,
Так превосходно начав? Он хочет помочь иллирийцам —
Но на пути государев приказ. Послушанье сильнее:
Доблесть смириться должна. Там — зовет всеобщее благо,
Здесь — опала грозит. И вот он в негодованье
205 Руки к небу простер и рек от полного сердца:
   «Вышние боги, досель не сытые гибелью римской!
Если под корень подсечь великую нужно державу,
Если единый удар погубить должен дело столетий,
Если постыл человеческий род, — пусть буйное море
210 Ринет на сушу потоп, пускай в колеснице небесной,
Сбившись с пути, Фаэтон наудачу отпустит поводья, —
Но не Руфин! Ему ль эта честь? Ужель не позорно
Миру пасть от Руфиновых рук? Увы! отзывают
Нас из разгара войны, велят сложить нам оружье!
219 Вы, города под огнем и мечом, свидетели будьте:
Я повинуюсь и бедственный мир уступаю крушенью!
Поворотите знамена, вожди! Восточное войско,
В путь, по домам! Пусть луки замрут, пусть трубы умолкнут,
Пусть уцелеют враги — таково повеленье Руфина!»
220   Эти услышав слова, общий рев испустили когорты:
Как керавнийская зыбь,[545] италийским дробимая кряжем,
Как из увлажненных западных туч исходящие громы,
Так не хотят расходиться полки, так требуют боя,
Так за великого спорят вождя, так каждое войско
225 Хочет его для себя. Любовь соревнует с любовью,
Достопохвальный колеблет мятеж обоюдную верность
И, наконец, в таком прорывается ропщущем крике:
   «Кто обнаженные наши мечи, занесенные копья
Хочет вырвать из рук, разогнуть напряженные луки?
230 Кто на сверкнувший клинок налагает запреты закона?
Вспыхнувши раз, воинственный дух погасать не умеет:
Дроты сами хотят упиться варварской кровью,
Сами рвутся в полет, и клинок увлекает десницу,
И не приемлют ножны не отведавших недруга лезвий.
235 Нет! не потерпим! Доколь раздорами нашими тешить
Гетов? Опять восстает гражданской усобицы призрак!
Кровь в наших жилах — одна, орлы наши — общая стая:
Не разделяй их! Одно неразъемлемо цельное тело
Перед тобой. Мы пойдем за тобою в любые походы:
240 Хочешь — в фульские льды, под гиперборейские звезды,
Хочешь — в ливийскую степь, в пески, раскаленные солнцем;
Если желанен тебе красный берег Индийского моря —
Золотоносную пить готовы мы воду Гидаспа;
Если прикажешь на юг, где новорожденного Нила
245 Тайный источник лежит,[546] — весь мир за тобой позабудем.
Где бы под сводом небес Стилихон шатры ни раскинул —
Там отчизна для нас!»
                                  «Оставьте! — повелевает
Вождь. — Вложите мечи! Пусть прежде развеется туча
Злобы, грозящая мне. Победа не стоит победы,
250 Если она для меня одного. Ступайте, ступайте,
Верные юноши — уж не мои!» Не добавив ни слова,
Он обращается вспять. Так лев, зияя несытой
Пастью, спешит отступить, когда набежавшие толпы
Пасших стада пастухов копьем и огнем его гонят:
255 Клонит он шею к земле, застилает гривою очи
И раздвигает трепещущий лес тоскующим ревом.
   Как увидал легион, что он разделен и покинут, —
Горький вздымает он стон, орошает слезами забрала,
Вздох сжимает в груди, но сдавленный рвется наружу,
260 Панцирных крепких пластин сотрясая железные связи.
«Предали, предали нас! запрещают идти за любимым! —
Так восклицают бойцы. — О вождь, ужели презренны
Эти десницы тебе, столько раз победные в сечах?
Разве мы для тебя — ничто? Зачем удостоен
265 Запад счастья иметь тебя над собою у власти?
Что мне родные края, что мне дети, с которыми свижусь,
Что мне за радость почтить пенатов любимого дома?
Все без тебя мне не мило. А там нависает тирана
Пуганый гнев над моей головой: уж верно, он мыслит
270 Новую кознь против нас, и быть нам добычею диких
Гуннов или в рабах ходить у немирных аланов!
А ведь еще не иссякла во мне природная сила
И не отвыкла рука владеть разящим железом!
Знай же: останешься ль ты под закатным своим небосклоном,
275 Все равно, Стилихон, для меня и вдали ты единый
Вождь, и верность моя — для тебя. Тебя ожидает
Должная жертва от нас: да свершится святое закланье!»
   Так скорбя, покидали войска гемонийское поле[547]
И подступали уже к македонским пределам, в которых
280 Стены стоят Фессалоники. Боль сокрыта в глубинах
Сердца, и гнев молчаливо мостит дорогу для мести:
Ищет взгляд удобного места и доброго часа
Для совершенья того, что задумано. Но ни единый
В вооруженной толпе не выдал угрозы словами.
285 Как подивятся потомки в свои грядущие годы,
Что сохранялся в молчанье такой многолюднейший сговор,
Умысл остался сокрыт, и жар души не прорвался
Ни в путевой болтовне, ни за чашами шумного пира!
Всех побуждало молчать одно и то же упорство:
290 Тайну народа хранил весь народ. А уже миновался
Гем, и была позади Родопа, и вот по фракийской
Войско равнине пришло в по Гераклу зовущийся город.[548]
   Об удаленье вождя и о приближении войска
Слышит Руфин донесенья и, вскинувши гордую шею,
295 Мнит, что уже он спасен и в руках у него уже скипетр.
Голос возвысивши, он ободряет приспешников дела:
«Он побежден! он изгнан! в моей империя власти!
Больше мне враг не грозит! И единый я всякому страшен
Кто же теперь на меня посягнет, укрепленного войском?
300 Не одолев безоружного, кто на оружного встанет?
Тщись теперь, Стилихон, измышлять в своем отдаленье
Пагубу мне! Между нами лежат неоглядные земли
И пограничный Нерей грохочет морскою волною!
Больше, покуда я жив, тебе скалистые Альпы
305 Не перейти! Оттуда пускай в меня острые стрелы,
Меч оттуда найди, который бы мог дотянуться
До Константиновых стен! Ужели былые примеры
Не остановят тебя? Хоть один на меня посягатель
Спасся ль от этой руки? В середине целого мира
310 Ты стоял — я столкнул тебя прочь, я лишил тебя ратей.
Ныне пируйте, друзья! Пора нам готовить подарки
Щедрые новым войскам: должны мы осыпать их златом.
Завтра засветится день, благосклонный моим вожделеньям:
Царь, хоть не хочет того, но сам, принужденный, прикажет
315 Царство со мной разделить. Двух бед избегну я сразу:
Низкой доли слуги и злой славы захватчика власти».
   Вот какие слова обращал он к черному скопу
Ближних злодеев своих, совместным окрепших разбоем
И приведенных в подмогу ему единою мыслью —
320 Что ничего им запретного нет: совместною тайной
Прочен преступный союз. И вот они уж заране
Распределяют отбитых невест, разделяют добычу,
Предназначают, кому на каких обжорствовать странах.
   Ночь приняла на покой в свое глубокое лоно
325 Смертных усталых, и сон распростер свои черные крылья.
Только Руфин, волнуясь в душе тревожной заботой,
Трудно нащупывал сон. А едва успокоившись сердцем,
Вдруг он перед собой увидел ужасные тени —
Тени тех, кого сам погубил; и одна, проясняясь,
330 Так обратилась к нему: «Проснись! О чем ты томишься?
Знай: конец всем трудам и покой после тяжких свершений
Завтрашний день тебе принесет: вознесешься превыше
Всех, и тебя на руках понесут счастливые толпы».
Так двоезначно сказала она. И, знаменьем темным
335 Он обманувшись, не внял, что его голове угрожало.
   Вот уж лучи протянула заря к высокому Гему,
И в поднебесье Титан устремил колесницу поспешней
В жажде быть наконец Руфиновой зрителем смерти.
Ложе покинул Руфин, велит разукрасить по-царски
340 Свой чертог, способный вместить несметных застольцев, —
Ныне будет им пир! — а на золоте, ждущем раздачи,
Повелевает чеканщикам выбить свой собственный профиль.
Сам же пускается в путь, чтоб приветить идущие рати,
Царственно глядя вокруг, надменней, чем истинный август,
345 Шею по-женски взогнув, уверенный в том, что достигнет
Власти, словно уже порфира окутала тело
И над висками зажглась диадема в камнях драгоценных.
   Есть у ворот городских, обращенных к полдневному небу,
Возле стены равнина и луг; кругом отовсюду
350 Море лежит, и одна лишь туда пролегает дорога.
Здесь-то пылавшие местью войска, сияя оружьем,
Встали полк за полком. На левом крыле пехотинцы
Держат ряды, а с другой стороны за всадником всадник
Рвущимся вскачь скакунам уздает горячие губы.
355 Воин над головой потрясает перьями шлема,
И на плечах у него железными красками блещет,
Переливаясь, дрожащая сталь: из выгнутых полос
Латы, скрепясь, облегли живые члены, и с ними
Движутся — страшно смотреть! — как будто стальные фигуры
360 Тронулись с мест, и металл задышал человечьим дыханьем.
Тот же убор одел и коней: железный очелок
Грозен врагу, а железным бокам не опасны удары.
Каждый стоит на месте своем, прекрасен и страшен,
И ужасая и радуя взгляд, а над ними в утихшем
365 Ветре обвисли на копьях грозившие недругам змеи.
    Август привет воздает знаменам, овеянным славой.
Следом за ним Руфин к обманам привычною речью
Славит десницы бойцов, говорит по имени с каждым,
Всем обещает, что ждут возвратившихся жены и дети
370 В их невредимых домах. А они, притворством притворству
Должный давая ответ, заходят тем временем сзади,
Дальнею строй изогнув дугой и готовясь нежданно
Оба конца ее сблизить в кольцо. Начинает сужаться
Поле, сдвигается щит ко щиту, все круче и круче
375 Выгиб, сводящий крыло и крыло постепенно и мерно.
Так расставляет широкую сеть вкруг зеленого леса
Ловчий, так рыболов устрашенную к берегу рыбу
Гонит, неводом в плен забирая чешуйную стаю.
Все тесней ячеи, все больше смыкается выход.
380 Лишние отстранены. А Руфин, окруженья не чуя,
В прежнем пылу уж хватает за плащ неробкой рукою
Августа, требуя: «Дай с тобою взойти на трибуну,
Почесть со мной раздели, объяви меня дольщиком скиптра!»
Вдруг отовсюду сверкнули мечи, вдруг грянул ужасный
385 Крик со всех сторон: «О подлый, о мерзкий, ты думал
Нас склонить под ярмо, нас ввергнуть в рабские узы?
Ты позабыл, откуда наш путь? Рабами ли зваться
Тем, кто сам для людей возвращал и закон, и свободу?
Дважды нами подавлен мятеж, дважды сломлены Альпы,[549]
390 Нас приучила война не знать над собою тиранов!»
   Слышащий окаменел. Пути к спасенью закрыты:
Всюду железный колышется лес. И справа и слева
Замкнутый, видит он блеск клинков, повергающий в трепет.
Так свирепый зверь, из урочищ исторгнутый отчих,
395 Выси покинувший горных лесов и круглому цирку
Брошенный в дар на арену, глядит, разъяренный, и видит:
В плеске толпы перед ним — боец, разящий с колена,
Всюду грохочет народ, теснятся ряды над рядами, —
И замирает в тоске, оглушаемый криком и свистом.
400   Тут из ратных рядов бросается самый отважный,
Меч наготове, пылает лицо и яростно слово:
«Это гонимый тобой Стилихон своею десницей
Здесь поражает тебя! далек он, но меч его близок!»
Крикнул, и в бок вонзает клинок заслуженной кары.
405 Счастлива длань, которой дано было первою кровью
Жертвы закланной омыть страдания целого мира!
Вслед за одним бросаются все и ударами копий
Тело дробят, острия все в одном согреваются мясе,
И ни один не желает уйти с незапятнанной сталью.
410 Этот рвется ногтями к еще не смеженному взору
Алчных очей, тот схватил, как добычу, отъятую руку,
Третий ногу отсек, четвертый плечо из сустава
Вывернул; этот в спине позвонок с позвонком разымает,
Этот печень, тот сердце, тот полные вздохом последним
415 Легкие вырвал на свет. Мало места для мести, простора
Для ненавидящих нет! Исчерпана смерть, но казнящим
Удержу нет: раскромсанный труп вздевают на копья,
И покраснела земля, как там, на горе Аонийской,[550]
Где погибал от вакханок Пенфей или где Актеона
420 Бросила псам за брошенный взгляд богиня Диана.
   О, Фортуна, ужель столь долгую милость злодею
Хочешь таким окупить ты возмездием, хочешь поправить
Зло, что сама нанесла? Один ли расплата за многих?
Всем раздай Руфинову плоть исстрадавшимся землям,
425 Голову Фракии дай, ахеянам торс в утешенье, —
Что же дашь остальным? Всех частей его тела не хватит
Всем разоренным краям!
                                    Но вот уж из города мчится
Освобожденный народ: старикам не преграда их годы,
Юным девам — их стыд; мужей потерявшие вдовы
430 И сыновей потерявшие матери волей тирана
Быстрой стопой к ликованью спешат. Им любо направить
Шаг по растоптанным членам, окрасить сандалии кровью,
Любо градом камней взметнуть, осыпая удары
На роковое лицо, с высокой глядящее пики
435 Над многолюдной толпой, с торжеством шагающей в город!
А по рукам гуляет рука на посмешище черни:
Ищет она подаянья в угоду душе ненасытной,
Страшную шарит корысть, и пальцы ее, как живые,
Крючатся, если, глумясь, шевельнуть ведущую мышцу.
440 О, пускай же никто на свое не надеется счастье!
Так превратны щедроты богов, так изменчиво небо!
Эта рука, которая сжать надеялась скипетр,
Эта рука, над которой клонились с покорным лобзаньем
Столько знатнейших уст, теперь для убогого тела
445 На погребальный обряд посмертной просит подачки!
Каждый на это взгляни, в счастливой вознесшийся доле:
Здесь под стопами толпы площадной не тот ли растерзан,
Кто пирамиды себе воздвигал, для будущих манов
Пышный готовя покой, чтобы спорил он с роскошью храмов!
450 Он, окутать себя сидонскою мнивший порфирой,[551]
Голый, брошен стервятникам в снедь! Он, целым владея
Миром, лежит, не имея земли на могильную яму,
В множестве мест погребен и все же лишен погребенья!
   К небу казнь понеслась. Свободней вздохнули светила.
455 Легче стало земле, стряхнувшей проклятое бремя.
Тяжкая тень опускается в Орк, устрашая Эака.
Цербер лаем тройным удержать ее хочет, но тщетно!
Души его обстают, неправых расправ его жертвы,
Черным сонмом его окружив, влекут его к судьям,
460 Горьким воем вопя. Так пчелы слетаются роем,
Если пастух вороватой рукой потревожил их соты:
Рвутся к лицу, крылами жужжат, колючие тянут
Жала, спешат защитить родное гнездо меж каменьев
Милой скалы, где их полый приют в отеческих щелях,
465 И полосуют, наклонно летя, взволнованный воздух.
   Место есть под землей, где в общем сливаются русле
Страшный Коцит и злой Флегетон, неприветные реки:
Эта — слезами катясь, другая — огнем разливаясь.
Между теченьями их, но к огненным ближе потокам
470 Высится башня, крепка адамантом, и левую стену
В жарком купает огне, а о правую бьется волною
Горько стенящий Коцит, и плач откликается плачу.
Сходятся в этот предел по скончании жизни все души
Смертных. Никто ни пред кем не отмечен бывалым почетом,
475 Следом земной судьбы, и царя без царского званья
Нищий убогий теснит. Разбиратель их дел, на высоком
Троне сидит над ними Минос, и пытает их вины,
И отделяет неправых от правых. А кто не желает
Свой исповедовать грех, тот отходит к суровому брату,
480 И Радаманф заносит свой бич. Обозревши деянья
Жизни земной и весь ее путь до последнего шага,
Мерит Минос достойную казнь: в звериные узы[552]
Душам замкнуться велит. Кто свиреп, тот в медвежием теле,
Хищный — в волке, коварный — в лисе обретает темницу;
485 Тот, кто в праздности жизнь проводил, вином и Венерой
Теша ленивую плоть и коснея в роскошном разврате,
Здесь заточается в туше свиньи, нечистой и жирной;
Тот же, кто неумеренно был говорлив, не умея
Тайны хранить, для житья низвергается в рыбные воды,
490 Чтобы обилие слов искупать непрерывным молчаньем.
И лишь когда в три тысячи лет несчетные лики
Сменит душа и очистится вновь летейским потоком,
Вновь призывает судья принять ее вид человека.
   Так восседающий здесь и стигийские правящий тяжбы,
495 Суд суровый верша и старинным ответчикам внемля,
Видит вдали Руфина Минос и, сумрачным взором
Смерив его, гласит к нему так с сотрясенного трона:
   «Ближе, ближе ступай, о скверна смертного рода,
Прорва, несытая золотом, лень, бередимая мздою;
500 Ближе сюда, для меня всех преступников злейший — бесчестный
Судопродавец, от северных стран призывающий Марса:
Ты, чьих бесчисленных жертв не обымут затоны Аверна[553]
И не умеет в свой челн изнемогший вместить перевозчик!
Явную ль станешь вину отрицать? Пороки на сердце
505 Выжгли свое клеймо и напечатлели свой образ —
Что свершено, того не сокрыть! Все казни, все муки
Здесь тебя ждут: над тобой нависнет, качаясь, грозящий
Рухнуть утес; летучая ось тебя выкружит в беге;
Влага коварно отхлынет от губ и обманутой жаждой
510 Высушит горло твое; и, прежние бросив добычи,
К сердцу слетит твоему неотступно терзающий коршун.
О, сколь малая часть твоих деяний — деянья
Тех, кто нес эти казни досель! В такую ли меру
Тантал грешил языком, Салмоней — дерзновенным перуном
515 И безрассуднейший Титий преступной своею любовью![554]
Если все и у всех злодеянья собрать воедино —
Их превысят твои. В каком свести наказанье
Все наказанья за них? Чему не приищется кары
Порознь, тому возможно ль найти совокупную кару?
520 Прочь! из сонмища душ исторгните эту заразу —
Хватит нам вида ее! не терзайте нам долее зренье,
Не оскверняйте подземный чертог! Бичами, бичами,
Прочь, за Стикс, за Эреб, туда, в разверстую бездну,
Глубже, чем черный затвор Титанов, глубже, чем Тартар,
525 Глубже, чем Хаос, туда, где начало незрячего мрака,
Пусть низринутый рухнет и вечно там страждет, доколе
Ветры бьют в берега и небо вращает светила».

Похищение Прозерпины

Перевод Е. Рабинович

ВСТУПЛЕНИЕ К КНИГЕ ПЕРВОЙ[555]
Первый, кто кораблем морскую взрезал пучину
   И неискусным веслом начал волну бороздить,
Тот свой утлый челнок вручил неверному ветру,
   Самой стихии назло новых взыскуя дорог.
5 Полный боязни, сперва лишь тихим верил он водам,
   К берегу ближе держась, путь безопасный искал —
Ныне на всех парусах он к дальним бухтам стремится,
   Легким Нотом влеком, землю оставил вдали.
Мало-помалу растут в его сердце гордость и дерзость,
10   И забывает душа прежний томительный страх:
Зыбкую режет он гладь, обуздав эгейские бури,
    Звездам послушный, скользит по ионийским волнам.
КНИГА ПЕРВАЯ
   Ветер, подъятый в ночи конями тенарского вора,[556]
Адских вращенье колес и брачный чертог подземельный,
Мраком покрытый, на свет извлеку я дерзостной песней,
Как вдохновенье велит. На шаг отступите, невежды!
5 Ибо священный порыв из сердца страсти земные
Ныне изгнал, и Феб всю душу мою наполняет.
Видит мой мысленный взор: на дрогнувших в страхе устоях
Храмы трепещут и свет источают ясный пороги,
Празднуя бога приход; послышались грома раскаты
10 Из-под земли — им гулом кекропов храм отвечает,[557]
И озарен Элевсин изнутри священным сияньем.
Путы сорвавши свои, шипят триптолемовы змеи,[558]
Под чародейный напев скользя чешуйчатым телом,
Красный расправив клобук и усталый хребет распрямляя.
15 Вижу: вдали поднялась Геката трехликая,[559] рядом
С нею нежный Иакх[560] грядет, и плющ расцветает
В пышнокудрявых власах, парфянской шкура тигрицы
Плечи покрыла, сцепив узлом золоченые когти,
Поступь хмельную его меонийский тирс укрепляет.
20   Боги, коим толпа боязливая служит в Аверне,
Чья ненасытная власть поглощает все, что погибло,
Чье обиталище Стикс, разлившись, волной омывает
Иссиня-черной, чей дом Флегетон окружает стремниной
Жар источающих вод и дымных водоворотов!
25 Вы мне откройте, молю, священной древности дали,
Тайны чертогов своих: расскажите про факел Амура,
Коим он Диту светил, и какое Хаос[561] отважный
Взял приданое, став Прозерпины похищенной мужем,
Сколько без отдыха стран обыскала Матерь, рыдая,
30 Как у людей плоды появились и как преклонился
Желудь Додоны святой пред первым колосом хлебным.
   Князь Эреба[562] вскипел к олимпийцам жаркою злобой,
Им грозя мятежом за то, что живет одиноко,
Долгие годы в тоске проводя без милой супруги —
35 Больше не в силах он ждать наслаждений брачного ложа,
Сладкое имя «отец» скорее жаждет услышать.
Вот по зову его встает из бездны могильной
Чудищ бесчисленных полк, и против Властителя грома
Фурии козни плетут. В кудрях из змей ядовитых,
40 Факел сосновый подъяв, сулящий беду, Тисифона
В призрачный лагерь зовет с оружьем призрачным манов.
Вновь, как в давние дни, едва порядок не сломлен
Силами темных стихий: разбив узилища стены,
Освободившись от пут, титаново племя стремится
45 Свет небесный узреть, и вновь Эгеон кровожадный
Телом окрепнет, порвет оковы и с мощью сторукой
Все на дороге своей сокрушит ужасным ударом.[563]
   Но, убоявшись за мир, отвратить грядущие беды
Парки седые спешат: припав к подножию трона,
50 Молят, колени склонив, со слезами к царю простирая
Руки. В этих руках закон, который связует
Сущее — нить судьбы плетут уверенно пальцы
Ловкие, с веретена снимая пряжу столетий.
Первою речь повела Лахеса косматая, к Диту
55 Гневному так обратясь: «О ты, могучий во мраке
Теней грозный судья! О царь, для коего наше
Вертится веретено! Рожденья и смерти владыка!
Век поколений земных ты меришь твердой десницей,
Жизни даруя предел — твоею создана властью
60 Всякая плоть, тропой ведомая, роком сужденной,
Дабы, круг миновав, к тебе вернуться и снова
Прежней наполнить душой оболочку бренного тела.[564]
Не разрывай же, молю, сеть крепкую мирных законов,
Прях неустанных труд! Во имя согласия распрю
65 С братьями не затевай! Зачем нечестивое знамя
Ты поднимаешь? Зачем дал волю преступным титанам?
Лучше жену попроси у Юпитера». Это услышав,
Гневный смягчается Орк;[565] смущенью и жалости чуждый,
Ныне мольбой он склонен. Вот так с пронзительным воем
70 Злобный взлетает Борей, разметав поросшие снегом
Дикие кудри, крыла ледяные широко раскинув,
Полные града, — сейчас он закружит смерчем ревущим
Море, леса и поля; но если медные двери
Накрепко запер Эол, без выхода скоро иссякнет
75 Тщетный порыв, и домой притихший ветер вернется.
   Сыну Майя велит не спешить на небо с посланьем
Гневным — и на бегу стремительный замер Киллений,
Шапкой дорожной покрыт, снотворный посох сжимая,
   В мрачном величии царь восседает на черном престоле.
80 Ужас внушая. Померк, покрывшись коростою скорби,
Скиптра державного блеск, и облако смертной печали
Тенью лежит на челе, а гневом скованы члены —
Грозный, он в горе грозней. Как гром разносятся звуки
Речи надменной, и смолк, владыке в страхе внимая,
85 Адский чертог: у ворот затих трехглавого стража[566]
Лай, не струится слеза Коцита, бурной волною
В берег не бьет Ахеронт, и больше не слышится рокот
Огненных вод — Флегетон унял свое шумное пламя.
Молвит владыка: «О внук Тегеи и Атласа,[567] близкий
90 Горним и дольним богам! Твое исконное право
Пересекать рубежи, общенью миров помогая!
Южного ветра быстрей поспеши к Юпитеру с вестью
И гордецу передай: „О брат жестокий, доколе
Будешь ты мучить меня? Ужель злонравной Фортуной
95 Наша отъемлется мощь? Ужель и силу и крепость
Мы потеряли, лишь день окончился? Или угрозы
Наши не страшны тебе, коль не мечем циклоповы стрелы,[568]
Не сотрясаем эфир для забавы бессмысленным громом?
Разве не видишь, как я, лишен благодатного света
100 Жребием высшим, терплю тройную обиду, страдаю
В муках безмерных, а ты? Тебя венчает сиянье
Звезд Зодиака и блеск веселый небесных Медведиц,
Я обделен и в любви! Средь волн голубых Амфитрита,
Лучшая из нереид, в объятиях нежит Нептуна;
105 Ты к супруге-сестре нисходишь на ложе, наскучив
Молний метаньем. Скажу ль о тайных утехах с Фемидой
Мудрою или с Лето?[569] Творец, ты счастлив в творенье
Отчем, ибо толпой тебя сыновья окружают.
Я же в бесславной тоске, хозяин пустынных чертогов,
110 Разве не вправе согреть заботой душу родную?
Ныне предел настал терпенью! Клянуся предвечной
Ночью и Стикса водой, гниющей в адских болотах,
Если откажешь — собью затворы, коими Тартар
Заперт, и узы порву, Сатурна сковавшие древле,
115 Солнце низрину во мрак, лучистой ось колесницы
Переломив, и во тьме Авернской погаснет светило!“»
Молвил — и к звездам тотчас посол устремился крылатый.
   Вести услышав, Отец погрузился в тяжкую думу,
Дабы решить: из дев какую выбрать? Какая
120 Солнечный свет променять захочет на берег стигийский?
Долгих раздумий труд наконец решеньем увенчан.
   Юной красою цвела у Цереры в доме Геннейском[570]
Дщерь ненаглядная. Чад других не дарит Луцина[571]
Матери, чрево замкнув, утомленное первым рожденьем,
125 Но и в бесплодье горда богиня пред всеми женами:
За нерожденных детей наградою ей Прозерпина —
Нежно лелеет она свое чадо, подобно корове,
Лижущей телку, что луг еще не топтала и светлый
Не увенчала лоб серпом рогов искривленных.
130 Но наступил наконец положенный срок, и созрела
Дева, в ней пламя зажглось, стыдливость потрясшее, — к браку
Страстной стремится душой, хоть в сердце чувствует трепет.
Стал наполняться чертог женихами; спорят за деву
Марс, щитоносный боец, и Феб, средь лучников лучший:
135 Марса свадебный дар — Родопы, а Феба — Амиклы,
Делос и пышный дворец Кларосский.[572] С ревнивой Юноной
Спорить готова Лето за невестку. Обоих отвергла
Мать женихов и, страшась похищенья (о, если бы знала!),
Тайно милую дочь отсылает на брег сицилийский,
140 Ларам неверным вручив дитя родимое, тщетно
На сицилийской земле укрыть надеется деву,
Местным поверив богам.
                                     Тринакрия, остров сегодня,
Прежде частью была Италии. Море и время
Сушу разъяли — провел Нерей-победитель границу
145 Новую, влагой омыв подножья холмов разлученных;
Родственным странам союз проливом узким заказан.
Так италийской земли напротив осколок трехгранный
Ныне воздвигся средь волн: Пахина выступ скалистый
Бурь ионийских грозу отражает о камень утесов;
150 Громкий доносится глас Фетиды Гетульской — и вторит
Мыс Лилибейский ему; на севере буйная ярость
Диких тирренских валов сотрясает Пелориаду.[573]
А в середине горит вершиной огненной Этна,
Память грядущим векам о низвергнутых древле гигантах;
155 Здесь Энкелада[574] курган плененного — жгучая рана
Едкой серы пары источает из тела больного;
Если же, тяжкую цепь с мятежной выи срывая,
Мечется пленник — до дна колеблется в трепете остров
Смертном, и в страхе дрожат городов высокие стены.
160   Волен лишь взор воспарять к утесам Этны далеким,
Но под запретом тропа: зеленеют склоны садами
Пышными, только вершин не смеет пахарь коснуться:
То, прогнав облака, смоляную гора извергает
Тучу — и меркнет день, то страшным своим содроганьем
165 Сферы колеблет планет, взрастив ненасытное пламя.
Но, хоть чрево горы переполнено жаром палящим,
Снег ее белый покрыл, не тая в огне и твердея
Коркою льда, не боясь испарений губительных зноя,
Тайным морозом храним — и в клубах серного дыма
170 Так милосердный пожар соседствует с инеем хладным.
Что за рычаг воздвиг эти скалы? Чья сила отверзла
Пропасти эти? Струит Вулкан эту лаву откуда?[575]
Ветер ли здесь побывал, заблудившись в ущельях сокрытых,
В буйном порыве стремясь сломать преграду глухую
175 Дряхлых камней и найти дорогу к вольным просторам,
Силою крыльев своих сокрушая горные своды?
Море ли здесь пленено в кипящих серою недрах
И, под спудом горя, колеблет тяжкое бремя?
   Здесь-то доверчиво Мать покидает милое чадо,
180 Дабы к фригийским брегам поспешить в обитель Кибелы[576]
Башневенчанной. Влачат колесницу богини покорно
Гибкие змеи: их бег, пронзив облака, оставляет
След в небесах, а яд безвредный пятнает поводья;
На головах клобуки, узор зеленый украсил
185 Спин пестроту, чешуя блистает золотом рдяным.
То, извиваясь, Зефир обгонят, то, вниз устремившись,
Пашню заденут: скользит колесо по почве взрыхленной,
Пыль поднимая, — и вот уже в колее золотится
Колос, богине вослед урожай родится обильный,
190 Путь ее выстлан зерном. Вдали растаяла Этна,
Взор напряженный едва Тринакрию в море отыщет.
О, сколько раз в предчувствии зла слеза увлажняла
Матери лик! Сколько раз, обративши очи к приюту
Девы, взывала она: «Земля любезная! Небу
195 Предпочитая тебя, тебе дарую усладу
Крови божественной, труд драгоценный усталой утробы.
Щедрой награды жди: отныне вовек не изранит
Плоти твоей кирка, не ударит лемех холодный,
Сами собой поля зацветут, урожай изобильный
200 Миру на диво даря твоим обитателям праздным».
   Так говорила, змей золотых направивши к Иде.
Там богини престол святейший, там чтимого храма
Краеугольный утес, и зелень чащи сосновой
Капище тенью густой окутала — в кронах смолистых
205 Не зазвучит никогда гудящий напев урагана.
Там безумных жрецов хоровод с неистовым воем
Страшный кружится — и с ним бушует в вакхическом клике
Ида сама, леса гаргарские долу склоняя.
Лишь Церера вдали показалась, мычанье тимпанов
210 Смолкло, утихла песнь и замер меч корибанта,
Немы медь и самшит, склонили гордые выи
С пышною гривою львы.[577] В венце башненосном Кибела
С радостным сердцем грядет, навстречу спеша поцелуям.
   Это увидел тотчас Юпитер, из горней твердыни
215 Глянув, и промысел свой сокрытый открыл пред Венерой:
«О Киферея, тебе признаюсь в тайной заботе.
Тартара князю отдать Прозерпину кроткую в жены
Определила судьба глаголом древней Фемиды,
Атропы[578] твердой рукой. Пока без матери дева,
220 Есть у нас время — итак, отправься на брег сицилийский,
Дабы Цереры дитя в полях игрой позабавить.
Завтра, лишь только восток воссияет светом багряным,
Стражу попробуй увлечь уловками, коих бываю
Жертвою сам. Почему покойно дольнее царство?
225 Пламя Венеры краев не знает укромных и сердце
Спрятать во мраке нельзя! Да зажжется пылом любовным
Скорбной Эриннии плоть, да вопьются дерзкие стрелы
Лучника[579] резвого в грудь железную грозного Дита!»
   Волю исполнить отца спешит Венера. Паллада
230 С нею, а третьей та, что Менал устрашает рогами
Гнутыми,[580] в путь собрались. Божественный след пламенеет
В небе, словно несет предвестие злое комета
Быстролетящая, свет изливая кровавый, сгорая
В алом огне: тишину отъемлет у мирных народов,
235 У морехода покой звезды хвостатой угроза,
Бурю пророча судам и столицам — вражьи набеги.
Вот близ Цереры дворца богини нисходят. Циклопа
Длань укрепила его: высокие стены железом
Склепаны, из чугуна столбы, а двери стальные
240 Запер булатный замок. Ни разу столь тяжкого дела
Не совершали Пирагм и Стероп:[581] подобные Ноту
Вздохи усталая грудь исторгала, металл утомленный
Тек широкой рекой из жаркого горла плавильни.
Костью слоновой чертог украшен, на медных стропилах
245 Кровля покоится, свод янтарные держат колонны.
   Мирно и радостно здесь Прозерпина покров вышивала
С песней веселою — дар напрасный для матери милой.
Изображала иглой искусной порядок исконный
Первоначальных стихий — как, хаос разъявши предвечный,
250 Древле Природа сама отыскала законное место
Всякому роду вещей: возносится легкое кверху,
Грузное падает вниз, колышется воздух прозрачный,
Пламя взвивается ввысь, море плещет, покоится суша.
Был пестроцветным узор: расшиты золотом звезды,
255 Пурпуром — водная гладь. Украсила жемчугом дева
Берег, рокочет прибой предивною нитью умело
Сотканный: словно и впрямь облепили травы морские
Гальку, и шепоту волн зыбучий песок отвечает.
Пять поясов покров разделяют. Очерчена алым
260 Знойной средины межа, огнем опаленная — жаждой
Жаркой томятся шелка под вечно полуденным солнцем,
Сверху и снизу — края, для жизни пригодные, в меру
Влагой полны и теплом, но ближе к верхним пределам
Темен и мрачен узор, в морозе ночи полярной
265 Окоченев и тоской исполнясь вечного хлада,
Изображает она и чертоги сродника Дита,
Манов губительных — тут ей знаменье было: нежданной,
Но прозорливой слезой увлажнились девы ресницы.
   Вот Океан дугой стекловидной по самому краю
270 Ткать начала, но вдруг растворились двери и видит
Дева богинь пред собой — остался труд кропотливый
Незавершенным, покрыл румянца пурпур ланиты
Нежные, и белизна стыдливая светом горячим
Вмиг озарилась. Не так краснеет от краски лидийской
275 И от сидонских румян горожанок бледная кожа.
   Солнце сокрылось в волнах; в дремотной своей колеснице
Влажная ночь влечет истомы сонной усладу;
А между тем Плутон наущеньем брата из бездны
Путь пролагает наверх, упряжкой призрачной правя
280 Адских созданий тех, что на пастбищах тучных Коцита
Травы жуют, по лугам Эреба черным блуждая,
Жажду стоялой водой утоляя из тинистой Леты,
Пенную жвачку тоски извергая пастью сонливой;
Здесь жестокий Орфней, Этон, обгоняющий стрелы
285 Быстрые, здесь и Никтей, Стикса слава, а также Аластор[582]
Дитовых стад тавром клейменный вместе с другими.
Так, закусив удила, на границе с рычаньем свирепым
Замерли, завтрашний день предвкушая и сладость добычи.
ВСТУПЛЕНИЕ К КНИГЕ ВТОРОЙ
Лишь возжелал отдохнуть Орфей от постылого пенья
   И пренебрег трудом тяжким на долгие дни,
О хороводах тотчас заплакали нимфы, а реки
   Слезно воззвали скорей сладкий продолжить напев,
5 Ожесточилось вновь зверье — и в страхе пред львами
   Молит телица вернуть голос кифаре немой.
Грозные скалы скорбят о прерванной песни, рыдает
   Лес, что некогда шел за черепахой вослед.
Но, лишь могучий Алкид для Фракии Аргос покинул
10   И бистонийской земли тяжкой коснулся стопой,
Дабы, царя сокрушив кровавого в дикой берлоге,
   Юной травою питать быстрых коней табуны,
Возликовал певец веселью милой отчизны,
   Лире, умолкшей давно, голос былой воротил —
15 Радостным плектром задев ленивые жилы коровьи,[583]
   Легкою пястью повел белую кость по струнам,
Пенье услышав, тотчас притихли ветры и волны,
   Сонного Гебра застыл водами скудный поток,
Насторожился хребет Родопский, внемля напеву,
20   И отряхнула снега Осса с вершины крутой;
Тополь спускается вниз с пустынных Гема утесов,
   Вместе с подругой-сосной шествует царственный дуб,
Лавр, что пресыщен давно искусством киррейского бога,[584]
   Место покинул свое, голосом дивным влеком.
25 Зайцев молосские псы,[585] смирившись сердцем, не гонят,
   Рядом с ягнятами волк в добром соседстве возлег.
В нежном согласье игру затеяла с серной тигрица,
   И не страшится олень гривы массильского льва.
Пел Геркулеса дела Орфей и мачехи козни:
30   Как сокрушила рука мощная чудищ толпу,
Как задушенных змей протянул младенец бесстрашно
   Матери бедной, смеясь с голыми деснами ртом:
«Не устрашил тебя бык, потрясший ревом столицы
   Критские, не испугал Стикса разгневанный страж
35 Или Немейский лев, обреченный небесному своду,
   Иль Эриманфский вепрь, в диких преславный горах.
Ты развязал пояса амазонкам, ты птиц Стимфалийских
   Перестрелял, ты увел с запада тучных коров,
И, многократную мощь сокрушив трехглавого князя,
40   Над триединым врагом празднуешь ты торжество,
Гидре сил не придаст возрожденье, Антею — паденье,
   Лань не сумеет спастись дивною ног быстротой.
Кака пламень погас, от крови Бусириса красен
   Нил, а Фолою кентавр кровью своей увлажнил.
45 Глубь ливийской земли ты потряс и страхом наполнил
   Сердце хозяйки морской, небо на плечи взвалив,[586]
Крепче держится мир, опираясь на выю Геракла,
   Мощь прославляет твою с хорами звездными Феб!»
Так Фракиец пропел, но ты, Флорентин,[587] Тиринфийцем
50   Новым стал для меня: мой направляешь ты плектр,
Сна беспробудного рвешь паутину в забытых пещерах
   Муз и миру даришь стройного пения лад.
КНИГА ВТОРАЯ
Первым коснулся лучом кристальных вод ионийских
Дня молодого рассвет, дрожа на волнах игривых
Искрами, жарким огнем скользя по ясной лазури,
А Прозерпина меж тем, осмелев, наказ позабывши
5 Матери, веря в обман Дионеи, ведомая роком,
Выйти спешит на луга росистые. Злое предвидя,
Трижды скрипнула дверь, и трижды пророчица-Этна
Грозный исторгла рев, подобный скорбному стону.
Но никаким чудесам, никаким чудовищам деву
10 Не удержать — бежит с небесными сестрами вместе.
   Первой Венера идет, уловкой довольна, великой
Жаждая жертвы, в душе замышляя грядущую кражу:
Хаос в мечтаньях ее уже завоеван, а мощный
Дит побежден — и в рабов обратились грозные маны,
15 Гребнем богини власы идалийским заколоты, вьется
Прядей кудрявых волна, пурпурный пеплос скрепляет
Пряжка узорная — труд искусный хромого супруга.[588]
   Следом царица грядет Ликея Аркадского, с нею
Та, что простерла копье над градом святым Пандиона —
20 Обе девством горды: одна свирепствует в битвах,
Диких другая зверей устрашает. На шлеме Минервы
Выкован древний Тифон, небес лишенный и в бездну
Свергнутый: жизнь и смерть он в теле своем совмещает;
Древу подобно копье, пронзившее острым железом
25 Туч небесных покров; бросает золотом тканный
Плащ на Горгоны власы шипящие огненный отблеск.
Тривия нежным лицом на брата похожа — узнает
Всякий Феба чело и Фебовы ясные очи,
Только природой мужской отличен близнец от Дианы.
30 Длани нагие ее блистают елеем, играет
Локоном вольный зефир, тетива ослаблена лука
Праздного и за плечо колчан стрелоносный закинут,
Стянут поясом стан, подол гортинской туники
Не закрывает колен, узором пестрым по ткани
35 Делос блуждает, кругом осиянный волной золотистой.[589]
   Рядом Цереры дитя (как скоро матери радость
Станет источником слез!) легко по травам ступает:
Фебе с Палладой она не уступит ни статью, ни честью,
Если стрелы возьмет иль щит, из бронзы отлитый.
40 Сколоты складки плаща застежками яшмы точеной,
Гребень скрепляет красу искусной рукою завитых
Дивносплетенных волос, узором неповторимым
Ткань оживает в игре согласной нитей волшебных:
Вот на расшитых шелках из семени Гипериона
45 Солнце родится, а с ним Луна в обличье несходном —
Княжат они зарей и ночью. Тефия люльку
Зыблет, на лоне морском вопящих детей утешая,
И на лазурной груди младенец дремлет румяный.[590]
Выткан на правом плече предполуденный образ Титана,
50 Скудного светом, главу еще не вознесшего в блеске
Силу набравших лучей; но утром в кротком и нежном
Облике он предстает, нежгучим огнем согревая.
Слева сосцы Сестры молоком прозрачным сочатся,
Малых рогов изгиб теченье времени мерит,
55   Так блистает одежд Прозерпина роскошью, сонмом
Окружена наяд. Стремятся следом за девой
Те, кто в истоках твоих, Кринис, и в Пантагия водах
Быстротекущих поют, славословя крепнущей Гелы
Имя, иль в тине болот стоялых живут камеринских,
60 Иль в Аретусы струях обитают, единых с Алфеем
Пришлым — и в пестрой толпе превосходнее прочих Киана,[591]
Словно прекрасный сонм амазонок резвых с серпами
Медных щитов: не раз на Север пустынный из битвы
Их Ипполита к снегам родным приводила с победой,
65 Гетов ли русых пленив, топором ли фермодонтийским
Панцырь морозный разбив на скованном льдом Танаисе.[592]
Следом нимф хоровод меонийских в вакхическом танце
Скачет — с Герма[593] брегов явились, где плещутся в водах
Золотоносных, а бог речной веселится в пещере,
70 Влагой журчащий сосуд наклоняя над руслом потока.
   Вот узрела с холма зеленого Генна родная
Средь пестроцветных долин сестер небесных и молит
Нежный Зефир: «Отец любезный весны благодатной!
Над луговою травой ты царишь, порхая игриво,
75 Легким дыханьем своим принося весеннюю влагу.
Сонм божественных дев призри, а с ним Громовержца
Чад благородных[594] — пусть на росных лугах порезвятся;
Всякая ветвь да цветет по воле твоей благосклонной,
Юный пустивши побег, на зависть Гибле — красою
80 Плодообильных садов да не смеет она возноситься!
Все, чем Панхеи леса счастливые благоухают,
Все, чем дышит Гидасп, благовонным струясь фимиамом,
Все, что в далеких краях собирает бессмертная птица,
Новых рождений ища, обновляясь в желанной кончине,[595]
85 В жилах моих раствори! Поля и нивы дыханьем
Щедрым овей! Удостой насладиться касанием дивным,
Да возжелают венком увенчаться нашим богини!»
   Молвила — и взмахнул Зефир крылами, нектаром
Полными, плодотворя росой благовонною почву:
90 Вслед полету его весна заалела, долина
Юной набухла травой, просияла воздухом чистым,
Кровью роз лепестки окрасились, ирис темнеет
Иссиня-черный, цветет фиалка ржавчиной сладкой.
Уж не парфянский ли здесь блестит самоцветами пояс,
95 Царские чресла обвив? Не руно ли агнцев небесных
Пенным румянцем горит, побывав в ассирийской красильне?
Пестрый Юнонин павлин[596] не столь нарядом роскошен;
Радуги лук тусклей, многоцветной воздвигшийся аркой
В воздухе влажном, приход грядущей весны знаменуя
100 И на проселках сырых отражаясь светом зеленым.
   Местность цветам красотой не уступит: средь ровной долины
Почву подъемлет изгиб соразмерный склонов отлогих,
Холм образуя крутой; ласкает росные травы
Ключ, струею живой пробивший грубую пемзу;
105 Солнца палящего зной прохладой ветвей умеряет
Лес, полуденный зной смягчая сладостным мраком:
Здесь копьеносный кизил[597] и ель с невянущей хвоей,
Дуб, Юпитера друг, кипарис, курганов насельник,
Падуб медвяный и лавр, пророкам прозренье дарящий.
110 Рядом кивает самшит главою в листьях курчавых,
Стелется плющ, и лоза обвилась вкруг мощного вяза.
Озеро невдалеке (что Пергом зовут сицилийцы)
Плещется средь берегов, поросших рощей густою,
Блеклой блистая водой: влечет пытливые очи
115 Светлая гладь, а ширь кристальная влажных просторов
Взор дальновидный зовет в глубины синие глянуть,
Тайнами бездны маня, сокрытыми в водах прозрачных.
    Дев веселит цветенье лугов и радость свободы,
А Киферея сестер торопит спешить за венками:
120 «Скоро воздух жара иссушит — бегите, покуда
Мой кропит Люцифер[598] златые поля, восседая
На влагоносном коне!» Но стали предвестием горьким
Для Прозерпины цветы. Вприпрыжку по полю девы
Мчатся веселой гурьбой — так пчел над гиблейским тимьяном
125 Рой рассыпается вмиг, когда разбудит царица
Сотовый стан — и летит из чрева дуплистого бука
Полк медоносный, жужжа средь трав, нектаром богатых.
Так обирают они наряд луговой; и фиалки
Лилий темнят белизну, с душистым сплетясь майораном,
130 Розой алеет венок, светлеет таволгой сладкой.
Здесь и ты, Гиацинт, в печальном образе скорбный,
Здесь и Нарцисс, красой преславный средь отроков древле,
Ныне — средь вешних цветов. Тебя Амиклы вскормили,
Он Геликоном рожден, ты диском неверным загублен,
135 Он — обманом ручья, тебя с челом помраченным
   Делий оплакал, его — камыш поникший Кефиса.[599]
Жадно к цветам устремясь, богини Дщерь плодоносной
Всех обгоняет подруг: сплетя корзинку из гибких
Лоз, наполняет ее, смеясь, полевою добычей
140 И пестроцветным венком венчает себя простодушно,
Знаменьем вещим судьбы. А та, что средь битвы гремящей
Властвует, та, что полки устрашает отважные, дланью
Мощною стены круша, ломая врата крепостные,
Ныне, отбросив копье, предается легким забавам
145 И непривычным венком шелом обвивает суровый —
Вот железный шишак расцвел, покинутый Марсом
Грозным, и нежной весной укрощенное блещет забрало.
Даже и та, что, презрев хоровод, в лесах парфенийских[600]
Рыщет со сворою псов, главу в растрепанных кудрях
150 Жаждет скорей увенчать красой короны цветущей —
Так проводят они в забавах девичьих время.
    Вдруг грохочущий рев потряс башненосные стены,
Дрожью объяв города и трепетом землю колебля.
Всем загадочен гром внезапный и только богине
155 Внятен Пафийской,[601] страх и радость ей в душу вселяя,
А средь подземных пещер уже возница во мраке
Путь отыскал — и стон исторгла грудь Энкелада,
Попрана конских копыт ударами: бременем грузным
Давят колеса, дробя Гиганта крепкие кости,
160 Хочет пленник вздохнуть под тяжестью Дита, бессильно
Змеями ветхими ось колесницы сломить порываясь —
Серный дым колея источает на раненом теле.
Словно во мраке ночном следит за врагом безмятежным
Воин и, сделав подкоп под крепкой стеной крепостною,
165 Тайной тропинкою внутрь вползает, никем не замечен,
И, уподобясь мужам земнородным,[602] победным обманом
Город смятенный берет — вот так в глубинах сокрытых
Хлещет упругим бичом наследник третий Сатурна,
Землю рыхля над собой, взыскуя братнина царства.
170 Наглухо заперт рубеж — неприступной стражей воздвиглись
Скалы, грозной стеной преграждая Диту дорогу,
Но, промедленье презрев, он скиптром древоподобным
Камни во гневе крушит, и стонут Сицилии недра,
В страхе Липара[603] дрожит, у печи замер плавильной
175 Кузницы князь, а Циклоп перуны бросил в испуге.
Слышен гром и во льдах, сковавших Альпийские горы,
И на твоих брегах, о Тибр, еще не венчанный
Славою, и в челноке, скользящем на веслах по Паду.[604]
    Древле, когда среди скал фессалийских в тесной долине
180 Бурный разлился Пеней, поля затопив, уничтожив
Пахаря труд, Нептун вот так же утесы трезубцем
Острым разъял — и тотчас, ударом ранена мощным,
Оссы глава отошла от снежной вершины Олимпа,
Воды, покинув тюрьму, обретя желанное русло,
185 Влагу вернули морям, крестьянам — черные пашни.
    Лишь неприступный заслон утесов победно расторгла
Грозная длань, провал зияющий бездны отверзнув,
Ужас внезапный объял небесные сферы, свернули
Звезды с привычных дорог: Медведица влагой запретной
190 Ковш омывает,[605] испуг низверг Волопаса с зенита,
Страхом объят Орион. Бледнеет Атлас, внимая
Ржанью: затмился блеск полдневного неба дыханьем
Черным, и адских коней, привыкших к пастбищам темным,
Солнечный мир напугал — как будто от волчьей погони,
195 Ужасом оглушены, укрыться жаждут в родимый
Хаос, спеша повернуть обратно тяжкое дышло.
Но ощутили тотчас ударов жала на спинах
И, притерпевшись к лучам светила, подобно потоку
Бурному, из-под кнута вперед устремились ретиво:
200 Не обогнать их копью парфянскому, южного ветра
Быстрым крылам, ума дерзновенного стрелам летучим.
Кровью кипят удила, тлетворным дыханьем пронизан
Воздух, дорожную пыль ядовитая пена пятнает.
   В страхе нимфы бегут, Прозерпина — за ними, защиты
205 Слезно прося у сестер: Паллада образ Горгоны
Грозный подъемлет, копье навострила Делия — вору
Не покорятся они, обеих к оружью призвало
Девство, обеим претит насилье жестокое Дита:
Он уподобился льву, что в стаде лучшую телку
210 Режет и яростно плоть живую когтями терзает,
Голод легко утолив лишь малою долею жертвы,
И остается лежать гниющая туша, питая
Трупных червей, пастухов распаляя бессильною злобой.
Молвит Паллада: «О ты, из братьев презреннейший! Теней
215 Жалких правитель! Пустой надеждой тебя Евмениды
Гонят зачем? Зачем ты дерзаешь своей колесницей
Адскою небо сквернить, удалясь с законного трона?
Лучше супругу ищи достойную или средь Фурий,
Или средь чудищ иных на бреге болотистой Леты.
220 Брата область покинь! Уйди из вотчины чуждой!
Мраком довольствуйся! Нам, живым, смешение с мертвым
Гнусно. Зачем же, пришлец, ты в наше вторгаешься царство?»
    Так возглашая, коням ненасытным удары наносит
Грозной эгидою — щит на пути их воздвигла преградой
225 Медною, слышно кудрей змеевидных шипенье, но скрыто
Страшной Горгоны лицо; копье к удару готово
Острое, светлым лучом озарив черноту колесницы,
К ближней цели стремясь, — но Юпитер с горнего трона
Огненный бросил перун десницею миротворящей,
230 Тестем себя объявив: загремела в разорванных тучах
Брачная песнь, и союз скреплен свидетельством молний.
   Ропщут богини, смирясь. Со вздохом лук опускает
Дщерь Латоны, к сестре печальную речь обращая:
«Помни навек и прости! Почтенье к родительской воле
235 Нам тебя защитить мешает — с отцом не посмеем
Спорить, обречены смириться пред властною силой.
Тайно родитель тебя сговорил, просватав немому
Племени и разлучив, увы! с сестринской любовью
И с хороводом подруг. Каким злосчастьем у света
240 Отнята ты? Какой звездою накликано горе?
Не по душе мне теперь силки в лесах парфенийских
Ставить, наскучил колчан стрелоносный: пускай безнаказно
Лев свирепый рычит и кабан пасется без страха.
Будут рыдать о тебе Тайгета утесы, охоту
245 Скорбный забудет Менал, а Кинф в печаль погрузится,
Вещего брата глагол в Дельфийском смолкнет приделе»,[606]
    А Прозерпину меж тем крылатые кони уносят,
Кудри ей Нот разметал — и, горестно руки ломая,
Дева пустые мольбы возносит к тучам небесным:
250 «О почему, отец, меня стрелою Циклопов
Ты не сразил? Ужель навеки теням жестоким
Я отдана? Ужель навеки с солнцем расстанусь?
Разве в сердце твоем иссякла к дщери любимой
Жалость? Родительский гнев какою вызван виною?
255 Ибо не я, мятежом потрясая Флегру, знамена
Против богов подняла; не моею силою Осса
Снежная вознесена была на Олимп леденистый.[607]
Чем согрешив и в каком помышленье преступном повинна,
В бездну Эреба сойти должна я изгнанницей скорбной?
260 О, сколь счастливее те, кого умыкнули другие
Воры: хоть солнечный свет для радости им остается!
Я же, увы! не спасу ни девства, ни ясного неба,
Дня и стыда лишена — покинув землю родную,
Пленницей порабощусь владыке жестокому Стикса.
265 Горе любимым цветам и горе забытым советам
Матери! Задним умом постигла я хитрость Венеры!
Мать, увы! Средь долин фригийских самшит ли мохнатый,
Идой рожденный, тебя мигдонийским славит напевом,
Иль средь двуострых мечей куретов, средь воя кровавых
270 Галлов обитель избрав, взираешь на Диндимы склоны,[608]
Гибель мою отврати! Защити от лютого вора!
Пагубный бег обуздай подземной злой колесницы!»
   Тронут дерзкий храбрец красавицы речью и плачем
Горьким — впервые любовь из груди его вздох исторгает.
Слезы с влажных ланит утирает он мантией черной
И безысходную скорбь утешает ласковым словом:
   «Дух отврати от дум печальных, моя Прозерпина,
Страхи пустые отбрось! Зажжется факел на свадьбе
С мужем достойным — честь обретешь славнейшую прежней,
280 Ибо Сатурна я сын, и мне вселенной законы
Служат, властью моей великая держится бездна.
Не сокрушайся о дне покинутом — небо иное
В царстве моем, иных светил увидишь сиянье
Чистое и узришь Элизия дивное солнце.
285 В сонме блаженных там поколенье века златого
Длит изобильную жизнь — и в вечном у нас обладанье[609]
То, что вышним лишь раз досталось. По нежным не надо
Плакать лугам — у нас овевает зефир благодатный
Прелесть бессмертных цветов, в твоей неведомых Генне.
290 Древо растет у меня, лесов густолиственных диво,
Гнутые ветви его наливным блистают металлом —
Дар сей чудесный прими, снимай урожай изобильной
Осени и плодов златых наслаждайся богатством.
Кратко слово мое: все твари стихии воздушной,
Все, кого кормит земля иль гладь морская колеблет,
Все, кого реки несут иль питают болотные воды, —
Все под властью твоей единой сберутся, послушны
Лунному шару, что путь по семи пролагает небесным
Сферам, для смертных тел избирая звездную долю.
300 Порфироносный царь главу к стопам твоим склонит,
Прежнюю роскошь забыв, средь нищей затерянный черни —
Всех равняет смерть! Предашь преступных проклятью,
Благочестивым покой подаришь; раскается грешник
Пред справедливым судом в пороках жизни бесчестной.
305 Дол Летейский — тебе, тебе — служение Парок,
   Волей твоею судьба да вершится!»
                                                     И с кроткою речью
Резвых торопит коней и вступает радостно в Тартар.
Сонмы слетаются душ: как будто Австр озверелый
Листья с древесных ветвей срывает иль влагу сбирает
310 Туч, иль гонит песок, иль катит волны морские —
Так поспешают, теснясь, узреть красу новобрачной
Дети минувших веков. К ним Дит нисходит веселый,
Нежностью дух укротив, сияя улыбкой беспечной,
Сам на себя непохож. Навстречу чете венценосной
315 Мощный встает Флегетон: огнем текучим струятся
Космы его бороды, а лик пожаром пылает.
   Из благородной толпы выбегают проворные слуги:
Те к колеснице спешат высокой и упряжь снимают,
Дабы к родимым полям вернулись усталые кони;
320 Этим достался дворец — покрывают пороги покровом
Хвойным и брачный чертог ковром устилают роскошным.
А невесту меж тем окружает матрон элизийских
Сонм непорочный, страх умеряя нежною речью,
    В косы сплетая красу растрепанных кудрей, румяня
325 Бледность ланит, чтобы скрыть искусно стыдливости робость.
    Радостен сумрачный край, народ могильный великим
Полон весельем, тьму покидая для брачного пира.
Маны с венчанной главой гостей провожают на место,
И непривычный напев нарушает молчание ночи,
330 Слезный стон заглушив. Добровольно вретище скорби
Сбросил Эреб, покров рассеяв вечного мрака.
Жребий неверной судьбы не стучит у Миноса в урне,
Свиста не слышно плетей, не слышен в Тартара бездне
Грешников вопль — бедняков от казни избавила милость:
335 Больше на колесе распятый не страждет Иксион,
Больше от Тантала уст не бежит коварная влага.
Тантал воду настиг, от пут Иксион свободен,
И распрямил наконец коростой покрытые члены
Титий, что простирал на девять югеров[610] тело
340 (Столь он велик!), — а века терзавший черную печень
Коршун усталую плоть покидает нехотя, скорбный:
Ныне для хищных когтей запретно кровавое яство.
   О злодеяньях забыв Евмениды и ярость смиривши
Дикую кубки вином наполняют и влагу впивают
345 Кудрями злыми, сменив клик грозный на кроткую песню,
К чашам пьянящим с висков склоняя змей неотлучных,
Весь озаривши чертог пыланьем свадебных сосен.
В этот час пролететь над бездной тлетворной Аверна
Вы безопасно могли, о птицы! Прервались Амсанкта[611]
350 Вздохи: оцепенел в молчании омут бурлящий.
В этот час, говорят, парным молоком закипела
Преображенная глубь Ахеронта, и волны Коцита
Юным увились плющом, Лиэя сладкого славой.
Нить Лахеса не рвет,[612] умолкли слезные клики
355 Хоров кладбищенских — смерть оставила землю, и стихли
Возле могильных костров родителей скорбных рыданья.
Воина меч щадит, морехода — пучина морская;
Гибельный мор городам грозить не смеет цветущим.
Лодочник[613] старый венком тростниковым украсил седые
360 Космы и, песнь затянув, отбросил праздные весла.
   Вот уже Геспер вступил в пределы дольнего мира;
Деву в брачный чертог уводят. Приблизилась свахой
Ночь в звездоносном плаще и, тенью ложе окутав,
Брак многоплодный навек скрепляет союзом священным.
365 Полнится адский чертог ликованьем сонмов блаженных,
И неумолчная песнь возносится в радостном плеске:
«Наша Юнона[614] и ты, Громовержца брат, а отныне
Зять! Научитесь делить согласно брачное ложе,
С верностью верность сплетя, как руки сплели вы в объятье!
370 Зачато в счастье дитя; ожидает, ликуя, Природа
Юных рожденья богов — откройте же судьбам дороги
Новые, в дар принеся Церере внуков желанных!»
КНИГА ТРЕТЬЯ
   Дщери Тавманта[615] велит Юпитер воздвигнуться аркой
Средь облаков, богов со всей созывая вселенной.
Вот заскользила она в пестроцветном полете: Зефиров
Кличет, к духам морским взывает, мешкотных гонит
5 Нимф, из влажных пещер божества увлекает речные.
В страхе боги спешат, гадая, зачем потревожен
Мирный покой и в чем суматохи причина великой.
Звездный заполнив дворец, расселись гости по чину,
Каждому — должная честь: небес обитателям место
10 Первое; ниже — для тех, кто в глубинах соленого моря
Правит: кроткий Нерей соседствует с достопочтенным
Форком седым; скамью последнюю Главк двуобразный
Занял, с ним Протей, в едином застывший обличье.[616]
Старшим рекам почет оказан — сидячее место
15 Отведено, но ручьи молодые топчутся сзади
Тесной толпой. К князьям морским дочерне наяды
Льнут, и, язык прикусив, дивятся фавны созвездьям.
   Тут загремел Отец с Олимпа речью суровой:
«Вновь о роде земном меня одолела забота,
20 Чуждая думам моим с тех пор, как ветхий Сатурна
Век миновал и пришло ленивое племя в упадок!
Время людей пробудить, привыкших в оцепененье
Праздном дремать! Пора возродить их для жизни тревожной![617]
Да не взойдут хлеба на нивах непаханых, медом
25 Да оскудеют леса, ключи да иссякнут хмельные —
В чаше речных берегов вину не пениться боле.
(Я не завидую, нет! — поистине злоба и ревность
Не достигают богов — но роскоши блеск несовместен
С честностью, и средь богатств людской помрачается разум.)
30 Сметливость из нужды да родится — воспрянут ленивых
Сонные души, к путям далеким мечты устремятся,
И ежедневный труд ремеслам придаст совершенство.
   Но умоляет меня Природа в жалобах многих
Милость смертным явить — называет неумолимым,
35 Грубым тираном, Отца[618] вспоминает царство златое:
Я-де скупец, людей лишивший сокровищ природных,
Я-де хочу поля покрыть коростой, репьями
Пашню засеять, отнять у года венец плодоносный.
Ей же, что прежде была родимой матерью людям,
40 Ныне, увы! предстоит обернуться мачехой злобной.
„Стоило ль к звездам умы увлекать и стоило ль смертным
Гордо главу возносить, чтоб ныне паслись в запустенье,
Словно скоты, с земли собирая желуди в пищу?
В радость ли будет им жизнь средь лесных болотистых дебрей,
45 Жизнь не людей, а зверей?“ Подобные жалобы часто
Слышал от Матери я и, милостью сердце смягчивши,
Смертных решил уберечь от судьбы дикарей хаонийских:[619]
Волей моей суждено Церере, в неведенье горя
Ныне идейских львов бичующей с Матерью грозной,
50 Все обежать моря и земли в неутолимой
Скорби, покуда вновь не обнимет чадо, ликуя.
Да наделит людей плодами и, в тучи вознесшись,
Круг да засеет земной семенами неведомых злаков,
Да подчинится дракон небесный актейскому игу![620]
55 Если же выдать решит Церере кто-нибудь имя
Славного вора, тогда (клянусь державой моею,
Адскою тьмою клянусь) отмщу — хоть будет предатель
Сыном моим, иль сестрой родимой, иль милой супругой,
Иль из главы моей возникшей возлюбленной дщерью!
60 Да испытает гнев эгиды дальней, удары
Молний — тогда проклянет бессмертье божественной плоти,
К гибели тщетно стремясь. Уязвив ослушника раной
Скорбною, зятю вручу — пусть бродит в им преданном царстве,
Пусть на себе испытает, как Тартар казнит непокорных.
65 Так я решил! Судьба да вершится волей моею!»
Молвил — и трепет потряс светила на сферах небесных.
   А Церера вдали средь ущелий, мечами звенящих,
Негу забыв и покой, давно видением грозной
Устрашена беды: сильнее ужас с приходом
70 Ночи — во всяком сне Прозерпина юная гибнет.
В миг, когда одолел похититель невинную деву,
В страхе увидела мать, как плащ ее пестрый чернеет
И как оделись листвой иссохших ясеней ветви.
Лавр, украшенье лесов, возрастал в пенатах Цереры,
75 Зеленью чистой своей осеняя стыдливой юницы
Терем, — видит его богиня павшим: надломлен
Стройный ствол, и пыль оскверненные ветви пятнает.
Кто же бесчестью виной? О Фуриях в страхе дриады
Шепчут — их топором двуострым загублено древо.
80 И, наконец, предстает пред нею сама Прозерпина,
Матери сонный покой явленьем вещим нарушив.
Видит Церера дитя любимое запертым в стенах
Мрачной темницы, цепей жестокое бремя влекущим,
Будто не ею дщерь вручена полям сицилийским,
85 Будто средь Генны долин розоцветных давеча дева
Взор не ласкала сестер. Поблекло золото кудрей,
Некогда пышных, тьма сиянье очей помрачила,
Холодом выпит ланит румянец — алая слава
Гордого прежде лица, не топтавшие снега доселе
90 Нежные ноги черны чернотой смолы преисподней.
   Мать вопрошает, едва узнавая в облике странном
Милое чадо: «За что тебе наказанье такое?
Что за болезнь на тебя напала? Властью жестокой
Кто посягнул? Зачем влачишь непосильное бремя
95 Хладных цепей, согнув под тяжестью слабые плечи?
Иль не мое ты дитя, и лжет обманчивый призрак?»
Дева в ответ: «О мать жестокая! Чадо родное
Ты позабыла, ко львам рыжегривым душой обратившись!
Разве и вспомнить меня ты не в силах? Разве настолько
100 Я изменилась? Увы! тебе лишь дочери имя
Мило, не дочь сама, которую в пропасти адской
Пыткой казнимую зришь! Ужель, свирепая, к пляскам
Ты воротишься? Ужель возопишь в столицах фригийских?[621]
Если в груди твоей любовь материнская бьется,
105 Если Церерою жизнь мне дарована, а не каспийской
Злобной тигрицей, молю: защити от бездны проклятой,
В солнечный мир вороти! А коль не судьба мне вернуться,
Дай хоть увидеть тебя!» Простирает руки с мольбою
К матери дева, дрожа, — но цепей бесчестная сила
110 Держит.
                  Цереры сон оков бряцаньем нарушен:
В страхе проснулась, скорбя об объятьях утраченных, рада,
Что не воистину дщерь узрела. Спешит, обезумев,
Гостеприимный кров покинуть и молвит Кибеле:
    «О Великая Мать! Во фригийской боле не стану
115 Медлить земле: меня призывает снова о дщери
Милой печаль, томит тревога за возраст незрелый.
Хоть железо для стен отлито в Этне, не верю
Больше Циклопов труду, боюсь, чтоб о тайном приюте
Не разнеслась молва, боюсь, что моя драгоценность
120 Скрыта небрежно вблизи городов тринакрийских, повсюду
Славных. Выбрать должна я место иное, от взоров
Скрытое чуждых, — а здесь Энкелада пламя и грома
Рокот не сдержат секрет, не смолчат о пристанище тихом.
Да и зловещие сны меня предчувствием горя
125 Часто преследуют — не было дня, что дурною приметой
Мне не грозил. Сколько раз венок увядший внезапно
Падал с главы! Сколько раз сосцы мои кровью сочились!
То невольных слез поток увлажняет ланиты,
То без причины грудь непослушной рукою терзаю.
130 Если самшиту велю запеть — он стонет печально,
Если ударю в тимпан — в ответ рыданье слышу.
О, как страшусь беды, возвещаемой знаменьем грозным!
Более медлить нельзя!»
                                  «Пусть глупые речи развеет
Ветер! — молвит в ответ Кибела. — Ленив Громовержец
135 И перунов своих не станет попусту тратить.
Впрочем, иди, но скорей воротись с успокоенным сердцем!»
   Капище Мать спешит покинуть. Ей, торопливой,
Все медлительно: змей проворней лететь побуждает,
По неповинным крылам ударяя гибкою плетью —
140 Ищет Сиканию[622] взор, едва покинувший Иду.
В страхе трепещет она безнадежном. Так мечется птица,
Если, древесным ветвям доверив выводок нежный,
Корм промыслить летит — и ужасом душу терзает:
Вдруг разрушат гнездо непрочное ветра порывы,
145 Вдруг похитят птенцов охотники — люди иль змеи.
Вот пред Церерой дворец показался, покинутый стражей:
Крепкие сбиты замки и с петель сорваны двери,
Нем и печален чертог опустелый — и в горе великом,
Всех лишившись надежд, свое раздирает богиня
150 Платье и рвет с головы и колосья и волосы вместе.[623]
Слезы застыли в очах, прервалось дыханье, пресекся
Голос, до мозга костей пронизаны трепетом члены,
Еле стоит на ногах дрожащих. Отперши ворота,
Вот, по покоям пустым блуждая и по безлюдным
155 Атриям, видит она покров недотканный в нитях
Спутанных и узнает мастерицы злосчастной искусство,
Сгинул божественный труд, паутина кощунственной сетью
Дерзко станок оплела, пространство заполнив основы!
   Плакать не в силах мать над бедою, только лобзает
160 Пряжу, немую скорбь изливая нитям сплетенным.
Стертый рукою челнок и шелк, поникший уныло,
Все, что девичий досуг услаждало, а ныне во прахе,
Словно родимую дочь обнимает; на ложе невинном
И на перинах пустых — повсюду оставленных чадом
165 Ищет следов: вот так, обезумев, по лугу пустому
Бродит пастух, коль стадо его погубила внезапно
Ярость пунийских[624] львов иль стая хищников злобных:
Не подоспел он в тот миг, а ныне на паствах пустынных
Тщетно по именам тельцов созывает, рыдая.
170   Вот узрела мать в убежище тайном Электру,[625]
Горем сраженную, — ту, что грудью деву вскормила,
Ту, что славой своей превзошла детей Океана,
Честью Церере равна: дитя восприяв с колыбели,
Сладким млеком вспоив, взрастила Юпитеру — часто
175 Дочь на коленях Отца играла в горнем чертоге,
Деве Электра была и мать, и страж, и подруга.
Ныне, власы растрепав косматые, серою пылью
Плоть осквернив, скорбит о пропаже питомицы милой.
   К ней Церера спешит. Груди стесненной молчанье
180 Горьким рыданьем прервав, вопрошает: «Что за погибель
Вижу? Жертвою чьей я стала? Иль с неба низвергнут
Мой супруг и царят Титаны? Чья сила дерзнула
Власть Громовержца презреть? Иль расколот утес Инаримы
Выей Тифона? Ужель, сломив Везувия иго
185 Грузное, Алкионей из волн Тирренских выходит?
Или в соседстве со мной содрогнулись пропасти Этны,
Путь Энкеладу открыв?[626] Иль пенаты наши внезапно
Сотнею рук Бриарей сокрушил многократным ударом?
Горе мне! Где ты, дщерь родимая? Где твоя свита?
190 Где Киана? Куда сирены крылатые скрылись?[627]
Вот ваша верность! Залог чужой поистине честно
Вы сберегли!»
                   Дрожит кормилица, скорбь уступает
Место стыду — взирать не в силах Электра на горе
Матери: жизни ценой, не медля более, жаждет
195 Имя злодея назвать, рассказать о гибели девы.
Молвит: «О, если бы полк безумный гигантов жестоких
Был преступленью виной! Нечистых легче удары!
Здесь же, увы! сестер божественных (можно ль поверить?)
Заговор тайный для нас источником сделался бедствий.
200 Козни вышних богов ты зришь и зависти раны
Родственной. Звездный эфир нам стал враждебнее Флегры.
   В мирном спокойствии дом процветал, и дева не смела
Шагу ступить за порог, на зелень глянуть лесную,
Твой соблюдая запрет. Ей ткачество было работой,
205 Отдыхом — пенье сирен. Со мной говорила, со мною
Рядом спала и со мной веселилась в мирном чертоге.
Но нежданно сюда Киферея явилась (не знаю,
Кто ей тайный приют указал), — а внушать подозрений
Нам не желая, с собой привела Палладу и Фебу.
210 Смехом уста изогнув, веселья надела личину
Лживого, имя сестры повторяя средь многих объятий,
Матери строгость браня: она-де в убежище скрытом
Девы красу таит, запрещая с сестрами дружбу
Единокровными, звезд родных едва не лишивши.
215 Злая речь веселит дитя простодушное, льется
Щедро нектар на пирах: то плащ и доспехи Дианы
Дева хочет надеть, испытуя нежной десницей
Лук, то гривастый шелом примеряет Минервы, подъемля
Медного тяжесть щита, — сестру восхваляет Паллада.
220   Первой Венера, вздохнув коварно, заводит беседу
О геннейских лугах: цветы превозносит лукаво
И (словно наши места ей неведомы) сыплет вопросы:
Правда ль, что зимней порой здесь розы цвести продолжают,
Наперекор холодам алеют младые побеги,
225 Вешних ростков не страшит арктический гнев Волопаса?[628]
Вот и к прогулке она, восхищаясь краем окрестным,
Деву склоняет — увы! слаба пред соблазнами юность.
Тщетно я слезы лила, мольбы бесполезные тщетно
К ней воссылала! Сестер защите доверясь, юница
230 Прочь убежала, за ней толпою наперсницы-нимфы.
   Вот на холмах, что травой одеты вечнозеленой,
Сестры цветы поутру срывают. Росой предрассветной
Блещут луга, и пьют фиалки влажные капли.
Но, лишь солнце в зенит по оси поднялось срединной,
235 Вдруг богомерзкая ночь небеса объяла, сотрясся
Остров от скрипа колес и копыт ударов тяжелых.
Нам возницу узнать не дано было — то ль смертоносный
Князь, то ли Смерть сама, но травы за ним истлевали,
Пересыхали ручьи, поля покрывались коростой,
240 Вздох прерывался живой: бирючина алая блекла,
Лилии вянули, роз лепестки во прах обращались.
Лишь колесницу назад повернул он с грохотом гулким,
Ночь устремилась вослед, и день воротился на землю,
Но Прозерпины уж нет. Исполнив черное дело,
245 Скрыться богини спешат. Нашли бездыханной Киану
Мы среди трав луговых: бессильно выя склонилась,
И отцветший венок увял на челе помраченном.
К ней, узревшей вблизи злодейство, мы устремились,
Дабы скорей разузнать: каково обличье возницы?
250 Что за кони? Но нет ответа, отравлена ядом,
Стала Киана ручьем: струятся влагою косы,
Ноги водою журчат и льются нежные длани,
Миг — и наших подошв источник касается светлый.
Все разбегаются прочь. Под сень Пелорийского мыса
255 В страхе укрыться спешат быстрокрылые Ахелоиды[629]
О преступленье они поют чудовищном, вторя
Лиры звонким струнам. Заслышав глас сладкозвучный,
В море застыли суда, смирив летучие весла, —
Горе мыкать лишь мне, старухе, в обители скорби».
260   Ужас немой леденит Цереру, словно в безумье
Все еще будущих бед страшится; но вот загорелся
Взор — и она к небесам возносит гневное слово.
(Так потрясает Нифат[630] гирканской ярость тигрицы,
Если детей у нее похитил для царской потехи
265 Ахеменидов ловец: быстрее Зефира во гневе
Мечется, а Зефир — ей супруг, со шкуры пятнистой
Злобный струится пот, устрашен охотник отверстой
Пастью — но зверя смирить успевает зерцалом защитным.)[631]
   Вот в неистовстве Мать взывает к богам олимпийским:
270 «Дочь воротите! Ведь я рождена не рекою бродячей,
Я — не из черни лесной! Мне жизнь подарила Кибела
Вместе с Сатурном седым. Иль сгинуло право святое?
Или низвергнут закон небесный? Стоит ли ныне
Праведно жить, коль своей чистотой Киферея дерзает
275 Хвастаться (мерзко сказать!) после срама сети Лемносской?[632]
Уж не внушил ли ей сон непорочный на ложе невинном
Наглость такую? Иль честь принесли ей стыдливые ласки?
Прежний дополнить позор ей гнусностью новой не в тягость!
Ну, а вы-то, сестрицы безбрачные! Видно, забыли
280 Девичью гордость? Легко меняются склонности ваши,
Если с Венерой идти согласились вору на помощь!
Вас обеих поить подобало бы в капищах скифских
Кровью людскою! В чем причина ярости вашей?
Иль Прозерпина моя уязвила вас словом обидным?
285 Не попрекнула ль тебя, о Делия, к лесу любовью?
Не осудила ль твою, Тритония, удаль в сраженьях?[633]
Или груба ее речь? Иль назойливо вам докучала,
С сестрами дружбы ища? Но дева в глуши тринакрийской
Уединенно жила, вам в тягость быть не желая.
290 Без толку пряталась! Ей укрыться от зависти злобной
Тайный приют не помог!»
                                      Хулит олимпийцев Церера
Речью поносной, но те, повинуясь Отцову запрету,
Матери бедной в ответ лишь рыдают, слова не смея
Молвить. Как же ей быть? Уступив и духом смирившись,
295 В слезной склонилась мольбе:
                                      «Обиду забудьте, коль слишком
Я в материнской любви занеслась, коль гневалась — гордость
Нам, беднякам, не к лицу. Я горькою нищенкой ваши
Ныне целую стопы: дозвольте мне жребий свой ведать!
Только об этом прошу: пусть будет беда моя явной.
300 Дайте несчастье узреть, молю, откройте, какую
Вы мне судили судьбу — я рок не сочту злодеяньем,
Вытерплю все! Мольбе материнской внемлите, не часты
Просьбы мои. А ты, похититель, кто б ни был, избегнешь
Кары: вечно владеть добычей сможешь без страха.
305 Если же нас упредил насильник, связав вас зароком,
Ты хоть, Латона, скажи: тебе, наверно, Диана
Все поведала. Ты познала Луцину, познала
Страх за детей и любовь великую, жизнь подаривши
Двум близнецам. У меня лишь дочь. Любуйся же златом
310 Фебовых кудрей! Во всем ты удачливей — будь же счастливой
Вечно!»
              Потоками слез богов увлажнились ланиты.
«Что ж, — вопрошает она, — лишь молчать вы хотите да плакать?
Горе мне! Все бегут! Зачем же попусту медлю
Здесь вдалеке? Иль войну объявляю открытую небу?
315 Разве не лучше дитя искать на земле и на море?
Дню вослед поспешу, побегу по неведомым тропам
Неутомимо — пропасть не дам единому часу,
Нет мне покоя и сна, покуда украденной дщери
Не обрету: хоть на дно упрятана у иберийской
320 Тефии, хоть в глубине сокрыта Красного моря.
Рейнские льды меня не удержат, холод Рифейский
Не устрашит, а Сирт не смутит жарою палящей.[634]
Ибо хочу отыскать чертоги Нота, проникнуть
В снежный Борея дворец, пробиться на запад к отрогам
325 Атласа и на восток к сияющим водам Гидаспа.
Пусть блужданья мои по градам и весям Юпитер
Видит! Соперницы скорбь да насытит злобу Юноны!
Царствуйте на небесах, надо мною вволю глумитесь,
Славный справляйте триумф, отняв дитя у Цереры!»
330   Так промолвивши, вниз с высокой спускается Этны,
Дабы себе приискать для ночных блужданий светильник.
   Там, где плещет Акид, в чьих водах, море презревши,
Предпочитала порой Галатея невинная плавать,[635]
Роща густая росла, ветвей простирая сплетенье
335 Вплоть до Этнейских вершин. Обагренную кровью эгиду
Здесь, по преданью, Отец отбросил, сюда после битвы
Он добычу принес. Доспехами воинов Флегры
Лес блистает, наряд победный деревья венчает.
Шкуры повсюду висят гигантов чудовищных, скалит
340 Череп зубастую пасть, куски изрубленных членов
Все еще грозный вид являют; лишенные плоти
Змей хребты чередой позвонков огромных белеют,
Тысячью молний горят чешуи твердокаменной блестки.
Древа здесь нет, чтоб себе не стяжало славное имя:
345 Тут обнаженных клинков Эгеона сторукого тяжесть
Кудри ветвей бременит; а тут украшением Кея
Иссиня-черный доспех; висит Миманта оружье
Рядом; вблизи под нагим Офионом сучья согнулись.[636]
Тенью обильная ель возносит над лесом вершину,
350 Бременем дымным на ней самого Энкелада кольчуга,
Средь земнородных князей знатнейшего; отягощенный
Клонится ствол, но дуб помогает усталой подруге.
Ужас священный хранит это место — щадить подобает
Рощу, ибо нельзя повредить небесным трофеям:
355 Пастырь сюда овец не гонит, не ранит деревьев
Дерзкий Циклоп, бежит Полифем из чащи запретной.
   Но для Цереры нет запретов — к лесу святому
Гневом воспламенясь, топором потрясает свирепо,
Словно выйдя на бой с самим Юпитером: сосны
360 Все ж не осмелясь рубить иль калечить высокие кедры,
Только со злобой глядит на гибкие корни, на мачты
Стройных стволов и удар нанести примеряется меткий.
Так вот, если купец переплыть просторы морские
Хочет, к дальним брегам корабль направив и бурям
365 Вверившись, метит в лесу ольху и бук для постройки
Судна, получше бревно выбирая для всякого дела:
Долгий ствол парусам тугим подставит опору,
Прочный — хорош для руля, для весел упругих сгодится
Гибкий, для киля — такой, чтоб не гнил во влаге соленой.
370   Два кипариса росли средь ближнего луга, красуясь
Зеленью кроны двойной, — таких на отрогах Идейских
И Симоэнт не видал, таких на береге тучном
Не омывал и Оронт, Аполлоновой рощи кормилец.[637]
Мнится, на братьев глядишь: настолько обликом стройным
375 Схожи, вдвоем с высоты озирая священную чащу.
Факелов им удел уготован: проворно Церера,
К ним устремясь и воздев десницу с двуострой секирой,
Рубит безжалостно плоть деревьев дрожащую, силу
В каждый влагая удар. Кипарисы рухнули вместе,
380 Рядом легли на лугу их главы — и скорбь охватила
Фавнов лесных и дриад. Объемлет разом Церера
Оба ствола и, подняв высоко ношу, восходит
Вновь на кручу горы: задыхаясь, в растрепанных кудрях,
К жаркому Этны огню спешит, попирая стопами
385 Лезвия острых камней и песка зыбучего волны, —
Словно для страшных дел затеплила тис смертоносный
Злая Мегера, стремясь достигнуть Кадмовых башен
Или лютость свою показать в Фиестовом граде.
Маны и адская тьма ее окружают, от тяжкой
390 Поступи Тартар гудит, но вот к волнам порубежным
Вышла — и факел ее зажжен огнем Флегетона.[638]
   Лишь Церера дошла до кратера грозного Этны,
Тотчас, лик отвратив от огня, стволы кипарисов
В глотку метнула горы, мостом закрывши широким
395 Пропасти пасть, подавив полыханье пламени в бездне.
Скалы от жара гудят подспудного, в кузнице заперт
Молотобоец, парам на волю не вырваться душным,
Пики утесов дрожат, извергает новую лаву
Этна, и в серном дыму древесные корчатся ветви,
400 Но, не желая леса губить, повелела Церера,
Дабы вечно огонь горел, не чадя и не тлея,
И оросила дубы волшебною влагой — такою
Поит коней Фаэтон и тельцов питает Селена.
   Вот уже светлому дню на смену молчание ночи
405 Сонную тьму принесло: выходит с истерзанным сердцем
Мать в бесконечный путь и вещее слово глаголет:
   «Свадебный факел не так зажечь для тебя, Прозерпина,
Я хотела, увы! мечтались мне свахи, обеты
Общие, ложе в огне светильников праздничных, звонко
410 С неба звучащий тебе гименей. Иль судьбы прядутся
Даже богам? Иль нет различий для злобной Лахесы?
О, как чванилась я недавно, искательством знатных
Окружена женихов! Предо мной, однодетной, склонялась
Чадообильная мать. Для меня ты — конец и начало
415 Радости, только тобой моя тяжелела утроба.
Где мои честь и покой? Где матери гордость благая?
Как я богата была, никогда счастливой Юноне
Не уступая ни в чем, — а ныне ничтожна и сира!
Это — воля Отца. Зачем же лить ему слезы
420 С нами? Тебя, о дитя, признаюсь, обделила жестоко,
Бросив вдали одну и будто нарочно покинув
Проискам грозных врагов. Я песням томным вакхантов
Мирно внимала и слух ласкала бряцаньем оружья,
Львов укрощая бичом, — а тебя умыкали злодеи.
425 Я наказанье свое заслужила: взгляни на ланиты
В ранах глубоких, на грудь в кровавых бороздах скорби
И на ударов чреду, казнящих беспамятство чрева.
   Где отыщу тебя, средь каких полюсов и созвездий?
Кто мне укажет путь? Идти по следу какому?
430 Чьей колесница была? Кто вор? Земли или неба
Житель? Крылатых колес колею увидят ли очи?
Но поспешу — а стопы пусть случай направит. Венеру
Лживую так же искать желаю скорбной Дионе!
   Будет ли делу успех? Смогу ли чадо родное
435 Снова обнять? Красой сияют ли прежней ланиты
Дщери? Иль мне узреть суждено горемычный и жалкий
Облик, в котором ко мне ты являлась в ночном сновиденье?»
   Так промолвивши, прочь от Этны шагает Церера:
Гнусны ей стали цветы, в беде повинные, гнусно
440 Место насилия — вдаль спешит по еле приметным
Тропам, поля озарив сиянием низко склоненных
Факелов. Влажны следы богини от слез изобильных,
Реву подобен стон. На морские выйдя просторы,
Тьму багряным огнем разгоняет; пламени отблеск
445 Ливии брега достиг и Авсонии: землю этрусков
Свет озаряет, а Сирт отраженным блистает пожаром.
Вдаль устремляется мать к пещере Сциллы, и в страхе
Пес трусливый умолк, а смелый громче залаял…[639]
…………………………………………………

Разные стихотворения

[640]

4(54). БЫК

Перевод С. Ошерова

Не было столь прекрасных быков и на западе крайнем,
   Там, где трехтелый царил встарь великан Герион;
Не было равных быков, о Клитумн, средь омытых тобою,
   Чтоб на Тарпейский алтарь в жертву Юпитеру пасть;
5 Не был таким и телец, что взметал песок на прибрежье
   Тира, желанный груз дальше от родины мча;
Не было лучше скота ни на критских лугах, ни на Иде,
   Где о любови к быку знал проницательный Кносс;
Даже чудовищный сын, сочетавший несродные члены,
10    Выдавший видом своим матери гнусную страсть,
Даже критский юнец, когда бы телом звериным
    Облик отца повторил, не был бы столь же красив.[641]
7(87). МРАМОРНАЯ КОЛЕСНИЦА[642]

Перевод Ф. Петровского*

Мрамора кто же куску придал столь различные виды?
Вот колесница встает пред возницей; уздою осажен
Коней единый порыв. Все то, что раздельно по форме,
В сходном слилось веществе воедино без разницы всякой:
5 Муж с колесницей слился, протянулась от оси упряжка,
И возникает одно из другого. Какою же силой
Связаны камнем одним столь многие члены? Искусство
Гогу, ее покорив, превращает в различные части!
8(69). ПОЛИКАСТА И ПЕРДИККА[643]

Перевод С. Ошерова

Силой жестокой огня к чему Купидон не принудит?
   Мать боится любить сына — родимую кровь!
Держит дитя у белой груди кормилица в страхе, —
   А в материнском горит сердце преступный огонь,
Но отложи, Купидон, карающий лук свой и стрелы;
   Лучше Венеру спроси; может быть, больно и ей.
11(91). НА МОГИЛУ КРАСАВИЦЫ

Перевод С. Ошерова

Парок закон не дает прекрасному быть долговечным:
   Валит великое вдруг, рушит высокое вмиг.
Прах красавицы здесь лежит: подобна Венере,
   Высшую прелесть явив, зависть узнала она.
13(79). НА ПОДАГРИКА

Перевод С. Ошерова

Что тебе стопы, скажи? Зачем ты хулишь наши песни?
   Строчки терзаешь в клочки, сам не умея ходить?
«Эта хромает строка, — он твердит, — этот слог перекошен».
   Мнит он, подагрик: ничто прямо не может стоять.
15–16(89–90). ВЛЮБЛЕННЫЙ БЕДНЯК

Перевод С. Ошерова

1
Мучат меня проклятый Амур и жестокая бедность;
   Голод бы можно стерпеть, да нестерпима любовь.
2
Я, голодный бедняк, страдаю раной любовной:
   Все же из двух этих зол я предпочту нищету.
18(51). ГАЛЛЬСКИЕ МУЗЫ

Перевод М. Грабарь-Пассек *

Ты посмотри на послушных питомцев бушующей Роны,
   Как по приказу стоят, как по приказу бредут,
Как направленье меняют, услышав шепот суровый,
   Верной дорогой идут, слыша лишь голоса звук.
5 Нет на них упряжи тесной, вожжей они вовсе не знают,
   Бременем тяжким у них шею ярмо не гнетет, —
Долгу, однако, верны и труд переносят с терпеньем,
   Варварский слушают звук, чуткий свой слух навострив,
Если погонщик отстанет, из воли его не выходят,
10   Вместо узды и бича голос ведет их мужской.
Издали кликнет — вернутся, столпятся — опять их разгонит,
   Быстрых задержит чуть-чуть, медленных гонит вперед.
Влево ль идти? и свой шаг по левой дороге направят;
   Голос изменится вдруг — тотчас же вправо пойдут.
15 Рабского гнета не зная, свободны они, но не дики;
   Пут никогда не носив, власть признают над собой.
Рыжие, с шкурой лохматой, повозку тяжелую тащат
   В дружном согласье они, так что колеса скрипят.
Что ж мы дивимся, что звери заслушались песни Орфея,
20   Если бессмысленный скот галльским покорен словам?
20(52), О СТАРЦЕ, НИКОГДА НЕ ПОКИДАВШЕМ ОКРЕСТНОСТЕЙ ВЕРОНЫ[644]

Перевод М. Грабарь-Пассек *

Счастлив тот, кто свой век провел на поле родимом, —
   Дом, где ребенком он жил, видит его стариком.
Там, где малюткою ползал, он нынче с посохом бродит;
   Много ли хижине лет — счет он давно потерял.
5 Бурь ненадежной судьбы изведать ему не случалось,
   Воду, скитаясь, не пил он из неведомых рек.
Он за товар не дрожал, он трубы не боялся походной;
   Форум, и тяжбы, и суд — все было чуждо ему.
Мира строенья не знал он и в городе не был соседнем,
10   Видел всегда над собой купол свободных небес.
Он по природным дарам, не по консулам год свой считает,
   Осень приносит плоды, дарит цветами весна.
В поле он солнце встречает, прощается с ним на закате;
   В этом привычном кругу день он проводит за днем.
15 В детстве дубок посадил — нынче дубом любуется статным,
   Роща с ним вместе росла — старятся вместе они.
Дальше, чем Индии край, для него предместья Вероны,
   Волны Бенакских озер Красным он морем зовет,
Силами свеж он и бодр, крепки мускулистые руки,
20   Три поколенья уже видит потомков своих.
Пусть же другие идут искать Иберии дальней,
   Пусть они ищут путей — он шел надежным путем.
23(74). НА КВЕСТОРА АЛЕТИЯ[645]

Перевод С. Ошерова

Лучше в Скифии мне зимовать нагим и бездомным
   Иль в эфиопских сухих летом равнинах бродить,
Лучше в час, когда ночь приведут дожденосные Геды,
   Я ионийским волнам парус доверю тугой,
5 Чем, гонимый плетьми преисподних Фурий, задену
   Словом хотя бы стихи злого грамматика я!
Чувств не затмила моих в тот миг бесстыдная дерзость,
   Больше обычного мой не был распущен язык.
Вслух стишки порицать имел я неосторожность, —
10   Горе невежде! О, как эта вина тяжела!
Может придраться любой безнаказанно к книгам Орфея;
   Славой взнесенный, не стал неуязвимым Марон;
Сам родитель певцов, Гомер, на Парнасе первейший,
   Строгим упреком судьи ранен нередко бывал;
15 Тяжбы в ответ не затеял Гомер, не затеял Вергилий,
   Квестором не был из них, бедных людей, ни один!
Вот я в ладоши плещу, я хвалю тебя, бледный от страха,
   Снова и снова на все «Славно! Отлично!» кричу.
Лишь бы простил, лишь бы званье вернул — и пусть выступает
20   С чтеньем любым без стыда: будет мне все по душе.
28(47). НИЛ[646]

Перевод С. Кондратьева

Счастлив оратай, фаросскую землю взрывающий плугом:
Не возлагает надежд он на тучи, что хмурятся в небе,
Не призывает с мольбой ни веющих острой прохладой
Кавров дождливых, ни дуг многоцветных, играющих ярко.
5 Без облаков плодороден Египет, и светлую влагу
Сам сохраняет; под солнечным небом, в безветрии знойном,
Он не безводен — поит его Нил, разливаясь широко.
Из обвеваемых Австром земель, стремительным током
Преодолев раскаленного Рака губительный пояс,
10 Он безызвестной волной пробивается к нашим пределам
От сокровенных верховий, — вовеки они недоступны
Для любопытных очей: никому не случалося видеть
Дальний Нила исток — без свидетелей он возникает
И устремляется к морю, под солнцем иным порожденный.
15 Вот он могучим потоком по Ливии всей развернулся,
И, через тысячу черных племен и царств пробегая,
Он орошает поля, обреченные вечному солнцу,
Жаждущих сел и народов спасенье. Вот протекает
Он по Мерое, вдоль Блемии дикой и темной Сиены,
20 Пьет гарамант его воды и дальний гиррей, укротитель
Дикого зверя, под сводом нависшего камня живущий,
Тот, кто привозит эбен, кто слоновую кость добывает,
И племена, что пернатой стрелой убирают прическу.
И наводненья его не в обычную пору приходят
25 И от особых причин. Не таянье льдов наполняет
Русло его, не дожди проливные на взгорьях окрестных, —
Нет! Когда зимней порой все другие вздуваются реки,
Нил остается в своих берегах; но только иные
Реки мелеют — тотчас поднимается Нил многоводный.
30 Будто все то, что жары у других отбирают потоков,
Отдано Нилу природой! как будто ему отовсюду
Собраны доли и дани и в русло единое слиты!
В дни, когда Пес, разгоревшись, Титана ярит во вселенной,
Влагу с собой унося, и кровь сжимается в жилах,
35 И в нестерпимых лучах уже плавится ось мировая, —
Нил, вопреки всему свету, встречает тогда свою зиму:
Мощным паводком он заливает прибрежные села,
Шире Эгейского моря, пучин ионийских бурливей,
И на равнины полей бесконечною гладью ложится:
40 Волны встают над лугами, и весла над пахотью плещут,
И, утомленный полуденным сном, в изумленье внезапном,
Видит пастух, как плывут по волнам его стадо и хлевы.
29(48). МАГНИТ

Перевод М. Грабарь-Пассек *

   Кто беспокойным умом исследует мира строенье,
Ищет начала вещей и причину лунных ущербов,
Хочет узнать, почему бледнеет сияние солнца,
Путь разыскать смертоносных комет с пурпурною гривой,
5 Знать, где рождаются ветры, какие удары колеблют
Недра земли и откуда родится сверкание молний,
Гром, сотрясающий тучи, и радуги блеск разноцветный,
Тот, кто может умом постигнуть истину, — пусть же
Мой он вопрос разрешит: есть камень, зовется Магнитом,
10 Темный, бесцветный, лишенный красы, украшеньем не служит
Он ни для царских венцов, ни для белой девичьей шеи
И не блестит в поясах, замыкая их пряжкой нарядной, —
Но коли чудо узришь ты, которое камешек черный
Может свершить, то поймешь: он прекрасней камней драгоценных
15 Или того, чего ищут в пурпурных растеньях индийцы.
Он у железа заимствует жизнь, и сила железа
Пищею служит ему, и пиром, и пастбищем тучным;
Черпает новую мощь он в железе; в суставы вливаясь,
Эта суровая пища дает ему тайную силу;
20 А без железа он гибнет: его истощенные члены
Голод снедает, и жаждой томятся открытые жилы.
   Марс, кто десницей кровавой во прах города низвергает,
С нежной Венерой, в тоске и заботах дарующей отдых,
Вместе в святилище пышном стоят позлащенного храма,
25 Видом несходны они: железом блестящим окован
Марс, а Венеры кумир украшен камнем магнитным.
Жрец совершает по чину их брачное таинство в храме:
Кружится в блеске огней хоровод; и листвою и миртом
Двери увиты; цветов лепестками усыпано доже;
30 За покрывалом пурпурным чертог скрывается брачный;
Здесь и свершается чудо. Навстречу летит Киферея
К мужу сама, повторяя свой брак, в небесах заключенный;
С нежною лаской она обвивает могучие плечи,
Шею его охватив, за шлем его грозный руками
35 Крепко берется и Марса сжимает в любовных объятьях.
Он, задыхаясь от страсти и долгим томим ожиданьем,
Пояс жены распускает, за камень на пряжке схватившись.
Брак их свершает Природа сама: и железного мужа
Мощная тяга влечет. Так боги союз свой скрепляют.
40    Как же в два металла вливается жар обоюдный?
Как же приходят к согласью и к миру суровые силы?
В камне рождается пыл к веществу иному, он к другу
Рвется — и счастьем любви наполняет изделье халибов.[647]
Так же Венера всегда смягчает владыку сражений
45 Нежной улыбкой своей, если он, разгоревшись внезапно
Яростью страшной, за меч заостренный хватается в гневе.
Диких коней усмиряет она, и гневную бурю
Пламенем нежной любви она успокоить умеет.
Мир и покой его душу объемлют: забыв о сраженьях,
50 Голову в шлеме склонив, он устами к устам приникает.
    Мальчик жестокий, скажи: над кем же ты в мире не властен?
Молнии ты побеждаешь; и ты громовержца заставил,
Ставши быком и спустившись с небес, по морю промчаться.
Даже холодной скале, лишенной чувства живого,
55 Жизнь ты даешь; и суровый утес твои стрелы пронзают,
В камне огонь твой горит, поддается соблазну железо,
Даже и в мраморе твердом твое господствует пламя.
33–39(56–62). ХРУСТАЛЬ, ВНУТРИ КОТОРОГО ВОДА[648]

Перевод С. Ошерова

1
Прежней природы своей сохраняет признаки льдинка:
   Частью камень она, частью отвергла мороз.
Хитрая шутит зима: умерила стужи суровость —
   И благороднее стал камень от влаги живой.
2
Влага, что влаге навек темницею родственной стала,
    Ты, что водою была, ты, что осталась водой,
Что победило тебя? Каким непонятным искусством
    Твердым и жидким мороз сделал чудесный кристалл?
5 Что за внутренний жар уберег в безопасности воду?
    Нот какой иль Зефир лед растопил изнутри?
Где, в каких тайниках сокровенным движимый жаром
    Иль отвердел самоцвет, или оттаял внутри?
3
Твердость альпийский лед обрел, неподвластную солнцу,
   И драгоценным его сделал безмерный мороз.
Все ж до конца не смогла самоцветом представиться льдинкам:
   Доля предательской есть влаги в ее глубине.
5 Но лишь умножили честь чудеса текучего камня, —
   Воду в себе сохранив, стал он ценнее стократ.
4
Видишь: вот жилу внутри переливчатый прячет обломок,
    Там, где блистающий лед грани свои прочертил.
Жидкость в укрытье своем, ни дыханья Борея, ни стужи
    Не ощущая, течет снова все тем же путем.
5 Не победили ее ни зима, ни Сириус яркий,
    И не убавил ничуть времени пагубный бег.
5
Цел и сохранен ручей, под сводчатым запертый кровом,
   Влаги текучей родник твердою влагой покрыт.
Видишь, как самоцвет пузырьками пенится полый,
   Как по кубкам живым плещет волнами прилив,
5 Или Ириду лучи рисуют, встретив преграду,
   Чуть лишь ударит свет по разделенной зиме?
Дивный кристалл, что влагу вобрал! Победил ты по праву
   Воды и камни: ведь ты — камень, и ты же — течешь.
6
Мальчик рад подержать хрусталь лощеный и скользкий,
   Вертит груз ледяной нежными пальцами он,
Видит влагу, навек заключенную в камне прозрачном:
   Только