КулЛиб электронная библиотека 

Испытательный пробег [Евгений Николаевич Добровольский] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Евгений Добровольский Испытательный пробег



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ МЕЧТЫ НА ЗАДАННУЮ ТЕМУ

1

Собственно само открытие, великое отворение истины свершил инженер Яковлев Виталий Афанасьевич, в просторечье — Витасик. В чем его открытие заключалось, из письма понять было трудно, в чем конкретно. Но он его сделал. Открытие. И даже опубликовал статью, которую при желании вполне можно было бы найти, прочитать как полагается, снять копию, все чин чином, если б с самого начала не возникло тягостного сомнения — стоит ли?

Этот Яковлев, тихий человек, жил в Апрелевке, по Киевской железной дороге. Ему там нравилось вдали от городских вибрационных шумов и транспортных интенсивных потоков, расшатывающих нервную систему. «Вера Иванна, — доверительно говорил он теще, — я угарным газом, цео, дышать не могу. Задача — человечество от цео избавить. Мне бы условия на полгода. Второй цикл закончу…» Чудак, он меньшими категориями, чем человечество, не мыслил. Не каждому дано.

Теща верила и не верила, она была простая женщина. Она взглядывала в его пронзительно-голубые глаза, полыхавшие изнутри стойким, упрямым пламенем, и пугалась, обмирала душой, неясно почему вспоминала войну, плакат «А ты записался в Красную Армию?!» — тревожно ей делалось, беспокойно. Подступало горькое предчувствие непременных в таком разе бытовых передряг — алименты, развод, суд, обмен жилплощади… Это одной беготни сколько! Но уж не о том речь.

Зимой от него ушла жена. Почему-то от всех новаторов, одержимых великой идеей, уходят жены, со снисходительной улыбкой, за которую сейчас мне стыдно, подумал я. Уходят совсем так же, решительно сорвав с вешалки бордовое с норковым шалькой воротником зимнее пальто (в ателье пошила) и обернув к мужу искаженное криком лицо, — лик непонимания, — бросив что-нибудь обидное, совсем незаслуженное: «Ты не ценишь во мне личность! Я — личность! Я — человек!» — чтоб самой легче, а ему — больней. И она действительно ушла, жена Яковлева. Села на девятичасовую вечернюю электричку, уехала. Но не насовсем, на время, пока он не кончит валять дурака, заниматься глупостями, взрослый человек. Спрятался за городом! А вообще-то потом, через некоторое время она намеревалась вернуться, когда он осознает.

Между тем Яковлев жил в Апрелевке безвыездно круглый год. И летом и зимой. В дощатом, подгнившем сараюшке на задах дачного участка, где в сырой тени голых деревьев торчали из земли побуревшие прошлогодние стебли, он оборудовал себе лабораторию и там создавал новое топливо для двигателей внутреннего сгорания, добавлял в бензин порошок нафталина, покупал в местной аптеке огромное количество марганцовки, жестко прокаливал ее на открытом огне, — получал тяжелые марганцовые соли, которые использовал как присадки вместо ядовитого тетраэтилсвинца. Он хотел получить чистый выхлоп. Тщательно проверял результаты. У него был старенький, много битый «Москвич» цвета белой ночи, с которого ГАИ регулярно раза три в год снимала номера.

— А больше из вещей у него ничего не было, — говорила теща, со вздохом складывая на коленях усталые руки и оглядываясь.

Витасик тещу не любил, он ее стеснялся, оскорбительно называл за глаза кавалерственной дамой. Она жила через два участка в собственном дому, разводила клубнику и торговала на Палашевском рынке в Москве, кавалерственная дама.

Он скончался в марте. Пошел на станцию в Светкиных резиновых сапогах, промочил ноги, простудился. Врача вызывать не стал. Рядом с ним в тот момент никого не оказалось, а грипп шел повальный с высокой температурой, какой-то азиатский.

— Гонконг, — с усилием вспомнила вдова Светка и выключила радиоточку. Села на скрипучий табурет.

— Мы вернулись из города, — рассказывала теща, — а он… Я — к соседям… Они у нас… Елена Иосифовна, тетя Даша… Ну как же так? Холодный совсем. Холодный… Светке вот позвонила, она вот приехала, примчалась как угорелая кошка, горе такое…

Со временем Вера Ивановна навела в сарае порядок, все ведра, банки выкинула, железки повыбрасывала, может, мальчишки подобрали, «Москвич» продали другу Яковлева, таксисту Акоемову за триста рублей на запчасти. Акоемов его любил.

Прошло два года, и совсем неожиданно вдова Яковлева узнала, что работами ее мужа воспользовался некий гражданин при науке. Гражданин докторскую защитил, деньги большие получает, имеет лабораторию во всесоюзном институте, может, даже скоро академиком станет, — так-то оно быстро на чужом горбу! Приехал в Апрелевку один человек, спасибо, открыл глаза. А то бы не знали. Профессор. И посоветовал писать в дирекцию, адрес оставил.

— Как же это можно, без совести, что ли, совсем все, — причитала вдова. — Без совести, без стыда, так понимать? О каких же моральных ценностях можно говорить?

— Люди грамотные, разберутся, — вздыхала теща, скорбно поджимая жесткие губы. Глаза ее тревожно щурились под круглыми очками, обмотанными суровой ниткой. Она надеялась, что я могу помочь. Вглядывалась в меня. «Как же это? Рядом такое — и мимо!» — читалось на ее лице.

Была весна, мокрый снег с дождем, серая, беспросветная слякоть. Хлопала дверь в пустом сарае. Скрипели половицы. До станции меня провожал Акоемов, очень его вся эта история взяла за душу, разбередила. У переезда рычали грузовики, мигали размытые дождем огни на шлагбауме.

— Ты гляди, добился своего! — сокрушался Акоемов. — Со странностями был, вроде как с приветом, кловун, а в двигателях крепко понимал. Теоретически. Понимал… И что, в самом деле, большие бабки ему будут положены? Ты смотри… Ну ясно, понимал. Жизнь этому отдал.

Письмо следовало признать наивным, неаргументированным, а потому списать в архив, вдове посоветовать обратиться к специалистам, которые работали вместе с мужем, были в курсе дела, тема сложная — «чистый выхлоп». Но оставался гнусный осадок на душе. Молодой доктор наук, укравший открытие Яковлева, работал в нашем институте. Его звали Олег Николаевич Булыков.

— Я б его собственной рукой за горло, — негодовал Акоемов, — ученый, да, понял, все ученые! Развелось. Гнида. Виталька, ты смотри, какое дело поднял. Весь мир на колесах. Он ведь до чего додумался, у него ж выхлоп чистый был! Я даже нюхал вот, как не беньзин!

В серой колышущейся пелене показалась и вынырнула к нам электричка, вся в косых дождевых потоках, заскрежетала на тормозах, сопроводив свое прибытие пневматическим змеиным шипеньем. Таксист протянул руку, украшенную тяжелым золотым перстнем с печаткой:

— На держи. До скорого. Если что, Акоемов поможет.

И уже из мокрой вагонной духоты, устроившись у окна, я увидел его приземистую фигуру, — форменную «капитанку», синтетическую синюю куртку на молниях, — как он шел от станции неспешной, валкой походочкой, шел, мрачно опустив голову, и думал о быстролетности времени, о вечности, наверное, и о том главном, что оставляет человек на земных своих дорогах, размытых весенними, холодными дождями.

Я все своему Кузяеву рассказал, мы посокрушались, пообсуждали, как можно помочь вдове, и получилось у нас, что никак. Был во всем этом какой-то налет несерьезности. Ни доказательств, ни документов. Через какое-то время все подробности забылись в нервотрепке, в мелькании институтской шальной нашей жизни, испытания шли, другие дела, заботы, и вдруг, в общем-то совершенно неожиданно, без каких-либо сопроводительных слов, наш директор вызывает к себе Игоря Кузяева и вручает ему новое письмо, и там — здрасьте, снова Булыков Олег Николаевич!

— Ну ты смотри! — охнул мой Игорь Степанович. — Люблю безобразья! Опять Булыков!

В этот раз писали товарищи (группа товарищей), сотрудники лаборатории, которой руководил молодой ученый, «гражданин при науке». Но о Яковлеве ни слова. О нем не упоминалось. Это я помнил, что был такой Яковлев, из Апрелевки. (Я в Апрелевку ездил в начале марта. Значит, месяца не прошло.) Сотрудники обвиняли своего шефа в нарушениях финансовой дисциплины, в разбазаривании государственных сумм, в том, что окружил себя подхалимами, блюдолизами, любимчиками, которым и лаборанты, и материалы, и темы перспективные, и то, и другое, и третье, все — в первую очередь. Заставляет работать на себя. Присваивает беззастенчиво чужие результаты. Вершит суд скорый и неправый. Разъезжает по заграницам, по высоким конгрессам, — чем плохо? — в то время, как интересы дела настойчиво требуют его присутствия дома. И еще фигурировала в том письме некая женщина, Горбунова Людмила Ивановна, с которой Булыков, пользуясь служебным положением, несомненно находился в интимной связи, о чем группа товарищей, будучи твердо в курсе дела, намекала весьма прозрачно.

— Это они, пожалуй, зря. Мухи — отдельно, котлеты — отдельно, но вроде все сходится по логике вещей. Все так. Устроились стервецы. Они у меня дождутся! И он и она… — сказал Кузяев, явно загораясь.

— Ну, это еще неизвестно, — сказал я. — Проверять надо.

— Это конечно. Кто говорит, не надо. Надо. Но похоже, еж твою… Четко пишут. Сдается мне, ситуация серьезный выход имеет.

К Игорю Степановичу Кузяеву, дорогому моему начальнику, следует присмотреться внимательней. «Сын безлошадных крестьян», — это он про себя. Шутка. Первое впечатление о нем всегда неверное. Весь в себе. На любого человека, достигшего каких-либо, пусть даже самых незначительных, мизерных высот, смотрит подозрительно, заведомо относя его к категории ловчил или, того хуже, откровенных прохиндеев. (Его термин.) Родился в Москве и вырос на Автозаводской, но часто с охотой, тепло вспоминает калужскую деревню, куда возили его на лето. Не каждый год, а через раз: то — в пионерлагерь, в Малаховку, то — в большую крестьянскую семью к дяде Филиппу Петровичу, родному брату отца, инвалиду войны: его на Карельском перешейке финский автоматчик прошил. Филиппа Петровича все по госпиталям, по участковым сельским больницам возили, чаще всего — в самую распутицу: весной и осенью ему совсем плохо приходилось, летом и зимой, когда устанавливалась ровная погода, было много легче. Однажды он сам поехал за валенками, и на привокзальной площади, в Калуге или в Подольске, только из ворот вышел, шагнул нестойко и удержаться не смог, упал. А тут автобус.

Шофер по тормозам, да где уж, если гололед, так вот и не стало дяди. Игорь часто его вспоминал. «Мудрый мужик…» Вспоминал братьев. «Мои братья», — говорил с нежностью, и возникал образ его братьев, ребят кровь с молоком, косая сажень в плечах. Веселыми силачами они были и гармонистами. Все девки сохли.

Однажды, случайно, я увидел одного из них. Он стоял внизу, в нашем вестибюле, и вахтерша тетя Клава, большая начальница, ни в какую не желала его пропускать, спрашивала грозно: «И к кому ты?» — «К Кузяеву я! — наверное в сотый раз, а потому с раздражением взвизгивал он тонким голосом. — Приезжий я! Я ихний брат! Ясно вам?» Он шмыгал маленьким веснушчатым носиком, на котором криво сидели круглые очки. Сквозь запотелые стекла смотрели настороженно-быстрые, верткие глазки. Он боялся вахтерши.

Я ничего Игорю не сказал, — с какой стати? — назавтра он сам сообщил, потягиваясь с утра:

— Брат приехал… Ну, затейник! Всего Жюль Верна, все тридцать томов преодолел!

Игорь кончил школу с серебряной медалью, о чем непременно писал во всех своих биографиях: «Школу закончил с серебряной медалью». Он был справедливым человеком, он все на себе испытать хотел. После школы поехал на целину, работал трактористом, гордился, что все перенес, не скис, не убежал, как некоторые. Затем его взяли в армию, он служил на Сахалине вторым номером орудийного расчета. Закончив службу уже бывалым человеком, он поступил в Московский автомеханический институт и, с отличием закончив оный, внешне — выражением лица, походочкой, энергичным потираньем рук, ладошкой о ладошку, в самые ответственные моменты, являл собой довольно распространенный тип инженера-исследователя, для которого вдохновенный восторг, восторг как степень напряжения, носит характер обязательный, почти профессиональный.

С Игорем все не так просто: он блестяще защитил кандидатскую, потом — докторскую, но сугубо научными изысканиями заниматься не любил, предпочитая живой эксперимент. Он должен был загореться. К тому же у нас в институте издавался информационный сборник, или бюллетень, совершенно несерьезная затея — «Все четыре колеса». Туда катили самые непроверенные вещи, сенсации, там законы механики опровергали и помещали чертежи автомобильных самоделок, а также — статьи Игоря Степановича о широких автомобильных проблемах, почему он и имел все основания гордиться высоким званием журналист и на лацкане в будни и праздники, не снимая, носить значок Союза журналистов как высокое свидетельство своей принадлежности к очень таинственному цеху. Это и ничего бы, но Игорь заразился некой стойкой болезнью, выражающейся в том, что время от времени ему надо было верить, что в один прекрасный день он потрясет мир произведением, может, даже романом, написанным настоящим русским языком, разумеется, с напевом, густо настоянном на луговом разнотравье, могутным, подлинным. Чтоб слышался в том языке капустный осенний хруст и дальнее завывание застрявшей полуторки, присутствовала жаркая душность деревенских перин и шлепанье приводных ремней культиватора, переплеталось все со сложными запахами теплого подового хлеба, машинного масла, пеньковой конопати. Он объять необъятное хотел. И это все в светотени распахнутого тракторного гаража летним утром, в зябкую рань, когда первый лучик только еще пробивает неплотный туман по росным выпасам, он рукой, рукой мне изображал, как стелется туман, чтоб на бумаге оно душу холонуло, вело, брало за сердце, бередило — еж твою двадцать! — выбивало сыновью слезу. Было приступлено к написанию первой главы о военном детстве. Я прочитал начало. (Мне было доверие.) «Над свежей, первой в своей жизни могилой я дал слово забить в стенку жизни крюк, чтобы оставить радость на крюке, как гость, забредший в лесную хижину, оставляет для последующих путников соль, сухари и спички».

— Ну как? — спросил он, робко заглядывая мне в глаза и вырывая тетрадку, так что дальше я уже ничего прочесть не смог. — Что скажешь?

— Что сказать? Напев есть, — я его одобрил. — Работай дальше, начальник.

Но дальше, по-моему, у него не пошло. На какое-то время Игоряшка погрузился в себя. Сделался рассеянным. В походке его появилось что-то шаркающее, медлительное, явно писательское. Однажды он вытащил из кармана трубку, набил табаком, закурил. Он отпустил бороду, очень его красившую, стал говорить да-а-а… отрешенно закидывая голову, и так продолжалось некоторое время: он строил сюжет, не предполагая, какой подарок по этой части в ближайшие дни преподнесет ему самая что ни на есть реальная жизнь. Он витал. Затем вернулся к повседневным заботам. Но не сразу.

— Люблю безобразья, — раздумчиво произнес Игорь, перечитывая письмо о Булыкове. Это было то восклицание, которое он позволял себе чаще других. Они у него (восклицания) все были расписаны, заготовлены, расставлены и повешены на крюк, как соль, сухари и спички для последующих путников. Ближе всего — «Еж твою двадцать!» и вот это — «Люблю безобразья!».

— Надо прохиндея на чистую воду выводить. Пора, — заключил он. — Не люблю, когда мужика обижают. Значит, тебе такое задание…

Тут следовало поиграть в большую политику. Пошуметь. Обидеться. Помахать руками — почему все мне? Как что, так Бережных! Сколько можно на человека грузить? Что я, верблюд? Вагон железнодорожный? В самом деле…

— Начальник, имей совесть, я ведь и обидеться могу.

Я исполнил эту сцену в лучшем виде, но Кузяев, он тоже оказался на высоте. Он меня выслушал, достойно наклонив голову, поинтересовался, глядя в стол:

— Кончил? — и, когда я молча вынужден был признать, что иссяк, продолжал: — Буде дурака валять. Мне тут большая работа видится.

После чего я незамедлительно должен был взять оба письма под контроль, найти в архиве первое и вообще все, что касалось Яковлева — там, кажется, еще что-то имелось. Запросы какие-то, справки. Сам Игорь Степанович оставлял за собой научную сторону — авторитетного консультанта по топливам, чтоб, если что, оказаться как за каменной стеной. Он напролом не лез.

— Я как член партбюро все это должен разобрать, потому мне и поручили. И я разберу! Но сдается мне, — говорил он, — у нас в филиале черт те знает что творится. Живут себе там на выселках, и вот анонимки. А послушаешь этого Булыкова… Ты хоть его видел?

— Нет.

— И я в лицо не помню. Он ведь у нас без году неделя. Он на место Суворова пришел. По работе к нему претензий нет. Нас моральная сторона должна интересовать. Мораль. Нравственный аспект инженерной задачи, скажем так. Нездоровый у, них климат в коллективе…

— Есть рецепт, как оздоровить?

— Оставь, — он рукой махнул, — ты ведь не инженер.

Я промолчал. Я кончил физфак университета и сначала заводился. «Меня в автомеханический по конкурсу не приняли», — говорил, но это на Игоря слабо действовало, раз сказал, два сказал и затих, — пусть себе куражится. Есть чем гордиться, — инженер.

— Анонимка не анонимка, — продолжал он, — а надоть в положение сирого человечка войти, который имени своего и то сказать не может. В корень явления гляди. Не может, и все! Боится. Почему? Иди — выясняй. Гражданин Булыков своего места без боя не сдаст и драться за него будет до крови. Это, Генка, целая плеяда выросла ловчил, прохиндеев, проходимцев. Сосут мужика. Всю жизнь на шипованной резине хотят.

Он почему-то сразу решил, что Яковлев из деревни, деревенский, а потому был прост и прям душой, и память о нем, и дело, которое он незаметно двигал у себя в сарае, заслуживают самого пристального внимания.

Консультанта нашли незамедлительно. К нему отправили пакет с курьером Маргаритой Анатольевной, грозной гражданкой, бывшей трамвайной кондукторшей, выражавшей неудовольствие, поскольку ученый консультант жил дальше той границы, которую она себе означила. «Да я вас в гробу, в белых тапочках видала! — кричала Маргарита Анатольевна на весь этаж, ободряемая взглядами сбившихся в кучку любителей подобных сцен, как-то скрашивавших размеренное проистекание служебных будней. — Сами ехайте! Да он у Кольцевой дороги… Спасибочко вам, уважили. Не поеду!» Кузяев молчал. Да что Кузяев! Нашему курьеру разрешалось кричать на директора, на обоих его замов, ходить, не ходить на работу… «Вот что значит чувствовать себя незаменимым», — сказал Игорь, провожая ее долгим взглядом.

Итак, Маргарита повезла все материалы, касающиеся темы, то есть копии обоих писем, и на следующий день я ничуть не удивился, когда мне прямо на стенд позвонили, и незнакомый мужской голос с усталыми бархатными интонациями произнес спотыкаясь, не иначе, читая мое имя по бумажке:

— Это… Бережных? Геннадий Сергеевич, да? Мне Бережных нужен…

— Бережных слушает, — отвечал я, выключая осциллограф и понимая, что звонит авторитетный консультант.

— Я насчет странных писем… мне Игорь Степанович… и я их прочитал. Не телефонный разговор получается, Геннадий Сергеевич, заехали бы вы, что ли, ко мне. Пожалуйста. Я дома.

Мы договорились о времени, он продиктовал адрес, заставил повторить, поинтересовался, как я поеду, на чем, когда выеду (зануда!), посоветовал у светофора за Домом обуви свернуть на параллельную дорожку, там удобный поворот на стрелку, и сразу за поворотом — его дом. «Увидите». Это было гораздо ближе Кольцевой дороги.

— Хорошо. Сейчас выезжаю, — сказал я.

Консультанта звали Станислав Антонович. Через сорок минут он сразу открыл мне высокую дверь, обтянутую потрескавшейся, порезанной во многих местах будто бы кожей, и оказался маленьким старичком-егозой. У него была совершенно львиная внешность: крупные черты лица — глаза, рот, нос (особенно нос), ну совершенно львиный, и все это, как и положено царю джунглей, увенчано седой всклокоченной гривой.

— Проходите, раздевайтесь, Геннадий Сергеевич.

Квартира показалась мне типично профессорской, так, как я это себе представляю по тем кинофильмам, которые смотрел в ранней своей юности, и с тех пор сложил неколебимое мнение на этот счет: «Весна», «Суд чести»… Тем давно прошедшим временем на меня пахнуло. Все совпадало: высокие книжные шкафы в прихожей, вешалка красного дерева, устоявшийся многолетний запах утреннего кофе, табака, сухих апельсиновых корок — свой дух дома.

— Ну, ну, — говорил Станислав Антонович, помогая мне снять плащ, притоптывая и потирая ладони. — Давайте побеседуем, давайте… — И при этом зорко осматривал меня с ног до головы. — Прошу.

В его кабинете, большой квадратной комнате с эркером в три окна, выходящих на Ленинский проспект, было много хрусталя и книг. Книги он собирал всю жизнь еще со студенчества, с тридцатых годов, как тут же и объяснил для начала знакомства (научился сам переплетать), а хрусталь, надо ж как получилось, ему дарили, ничуть не сомневаясь в том, что он любитель этого блеска, собиратель и знаток, студенты, аспиранты, родственники. Все началось с хрустальной чернильницы в виде водовозной бочки, которую подарил учитель Николай Романович Брилинг. Из уважения к Николаю Романовичу чернильницу с гордостью выставили на почетное место. И никто не мог предвидеть, какие возникнут последствия.

Рассказывая все это, ученый-консультант усаживал меня в кресло, покрытое потертым зеленым репсом. Усадив, боком присел напротив на низкую табуреточку. Копии писем лежали сверху на его столе, густо заваленном бумагами. Я их узнал.

— С чего начнем? — спросил он.

— Вы хозяин.

— А вы гость. Знаете ли, гость — это гость…

— Начнем с открытия.

— Никакого открытия, — обиделся он. — Не употребляйте гордого слова. Бред сивой кобылы — так это называется. Пачкотня в самом незатейливом смысле, и другого мнения на этот счет быть не может. Никак. Нафталин сыпал? По столовой ложке в канистру. Марганцовку на сковородке калил. А хотите ли вы знать, откуда вдруг появился в нашей сфере нафталин? Промелькнуло тут в популярном журнале мимоходом, что некий француз, дай бог ему здоровья, запатентовал новый вид горючего: бензин аж с нафталином! Но ошибочка одна, чур, чур, во Франции-то нафталином называют продукт разгонки нефти, на наш кристаллический нафталин совсем не похожий. Вот незадача! Путаница названий произошла, если не сказать терминов, шикарно слишком, а теперь все шибко грамотные, у нас все читают, и вот сыплют что попало, и лады. От нафталина, полагаю, вреда не будет, даже польза: свечи чище становятся, но говорить о повышении октанового числа, о получении таким наивным способом какого-то там качественно нового горючего, помилуйте, смешно по меньшей мере. — И он засмеялся тоненько, затряс седой головой. Ему и в самом деле было смешно. — Что же касается безвредных антидетонаторов, — продолжал, отсмеявшись, — их пытаются в промышленных масштабах получать из марганцовых соединений, верно, но аптечная марганцовка? Фи… это ж надо! Это ж я студентам буду рассказывать! Далее, совершенно неясно, что там мог позаимствовать Булыков, грамотный специалист, просто специалист, тут добавки «грамотный» и не нужно! Не могу понять! Я с Олегом Николаевичем мало знаком. О Яковлеве слышу первый раз. Что скажу? Олег Николаевич, ну как бы это, человек тихий, но жесткий, нашел — молчит, потерял — молчит. Это мое о нем личное мнение. Антр ну, как французы говорят, между нами, раз уж мы французов упомянули с их нафталином. Но при всем при том Булыков умен. Ловкий, лукавый, умный игрок. Четко знает, что нужно в данный текущий момент. А вот насчет его каких-то финансовых злоупотреблений… или как там? Упущений? Быть добровольцем в выяснении подобных обстоятельств… нет, нет, увольте. Малосимпатично. Не было у бабы заботы — купила порося. Для этого надо ревизию назначать, Геннадий Сергеевич, и проводить по всем правилам. И не нам с вами.

— Они написали…

— Они, наверное, не только по одному адресу написали. Да и почему вы полагаете, что это они, а не он или она? Знаете, как может быть, как бывает? Что вы! Весьма вероятно, у письма и того, и другого, и следующего, которое еще только идет куда-то в инстанции, будет один автор. Некий аноним. Мистер икс. Или — леди икс. Как вам больше нравится.

— Весьма вероятно. Но мое начальство видит во всей этой ситуации повод к серьезному разбирательству. Этика научного поиска, сложные взаимоотношения в научном коллективе…

— Случай совсем неподходящий. К тому же мне показалось: ваш заведующий противопоставляет изобретателя-одиночку научному коллективу. Это бесперспективно. Он решительно настроен, а здесь вопрос надо ставить весьма деликатно. В наше время… Знаете, у Гарина-Михайловского есть рассказ «Гений». Читали? Не помните? Жалко. Мы в студенчестве им буквально зачитывались и у себя на Стромынке, помнится, до хрипу спорили, его обсуждая. Сюжет весьма простой, но, согласитесь, любопытный. Коротко — некий безграмотный старик, у себя в подвале двенадцать лет оперируя с цифрами, сам помимо Ньютона и Лейбница — ну их! — открывает основы дифференциального исчисления. Значит, это он через двести лет после своих великих предшественников сам додумался. Чушь собачья! Я очень уважаю Николая Георгиевича Михайловского. «Детство Темы», «Студенты», «Инженеры» — в свое время это хорошо, это надо читать. Но в данном случае он совершил грубейшую, непростительную ошибку с далеко идущими не просто литературными намерениями. История математики убедительно показывает, что некоторые аспекты дифференциального исчисления понимал Архимед. Но вот в чем фокус — общий метод мог быть открыт только и непременно при высоком знании геометрии и алгебры, при овладении всем арсеналом знаний по этим дисциплинам, для чего надобно было, милостивые государи, знать результаты, полученные математиками по крайней мере нескольких поколений, и чего Архимед не знал. Да что я говорю, поколений? Высочайшая математическая культура требовалась, и ежели тот безграмотный или полуграмотный старец не знал Ньютона и Лейбница, то про их предшественников он уже совсем и слыхом слышать не мог и, значит, самостоятельно за двенадцать лет должен был проделать то, что проделали до него все математики, все человечество за две тысячи лет! Так-то вот получается. Попробуй-ка один за всех открой и докажи все теоремы и выводы верные сделай, не ошибись! Куда как прелюбопытно. Однако Михайловский настаивал, что был-де у него реальный прототип, да! Жил в Одессе старик по фамилии Пастернак. Николая Георгиевича сразу поддержал Алексей Максимович Горький, я полагаю, концепция рассказа Буревестнику пришлась весьма по душе и по времени рассказ в самую точку, в яблочко социальных интересов попадал.

— Это ясно, математика тут не главное.

— Разумеется. Пастернак был представителем простого народа, а рассказ веру в простого человека вселял, в его возможности, и возникал резон научной правдой поступиться ради большой жизненной правды. И это можно понять. Был бунт, а ничто так не выдает человека с его помыслами, так однозначно не относит к определенному времени, как те нормы и законы, против которых он бунтует. Так что весь успех рассказа о безграмотном старике, будто бы сделавшем великое открытие века, отнюдь не награда художественному замыслу, а результат стечения исторических обстоятельств.

— Но Яковлев, позвольте, не безграмотный старик, он — инженер.

— Бог мой! Инженер… Да в наше с вами время стать инженером проще простого. Не получается днем, давай вечером, с отрывом, без отрыва, можно — очно, можно — заочно. Само звание «инженер» мало что значит, согласитесь. Все зависит от самого человека, как он к своему званию, к своему делу относится. Поэтому такой разброс в результатах: тут тебе и гениальный бред, откровения великие, и детский лепет рядом.

— Говорят, у него что-то получалось, — схитрил я.

— Кто говорит? — Станислав Антонович бросил на меня львиный взгляд, весь подался ко мне. — Кто вам сказал? Кто?

Я, естественно, ответить не смог, понимая, что вспоминать Акоемова с его выводами, будто выхлоп был чистый, совсем «как не беньзин», неубедительно, а потому Станислав Антонович сразу и догадался, что я это просто так, в полемическом запале, махнул на меня.

— Вы хоть представляете себе, что это значит — создание нового вида горючего? Объемы работ лабораторных, производственных вам ясны? Интеллектуальный уровень можете нарисовать, вообразить, представить? Все те этапы работы, прежде чем идея попадет на завод, и завод как огромный механизм подхватит идею и воплотит. Да что мы все ждем, что знахарь нам в решете решение принесет! Откуда это? Наша расейская сказка. «Дедушка-голубчик, сделай мне свисток…» Бензин — топливо века, многофракционная жидкость, не имеющая определенной температуры кипения, как вода, спирт или ацетон… Что вы знаете про бензин?

Аккуратная седенькая старушка (бабуська, сказал бы Игорь Степанович), тонкая, как кузнечик, на лакированном жостовском подносе, боком открыв дверь, внесла нам две чашки остывшего чая. Станислав Антонович сделал замечание, из которого следовало, что в доме все не так, как он хочет, и я понял: в быту это деспот и дуралей и держит он свою бедную старушку в ежовых рукавицах. Она же, расставив чашки и прислонив поднос к стене, села в уголку, вытянула тонкие ножки в адидасовских синих с белым кроссовках, достала из кармашка сигарету без фильтра, размяла быстрыми пальцами, закурила и, выпустив дым из носа, как ни в чем не бывало приготовилась слушать. До этого она смотрела телевизор, но ее передача кончилась, и вот ей стало скучно, так я решил.

— Лет тридцать назад к нам в лабораторию раз в месяц непременно захаживал какой-нибудь изобретатель вечного двигателя. Николай Романович, наш шеф и учитель, приказывал каждого выслушать, окрылить и отпустить с миром. Пусть человек сам поймет, что идея, которую он так успешно разрабатывал, неосуществима. Как сейчас помню всех этих младших командиров Красной Армии, десятников с московских строек, школьников. Я их сразу узнавал. Они все одну печать на себе несли. А ныне вечный двигатель забыт. Нет его! Остались ферматики: теорему Ферма доказывают, у них там своя корпорация, а наших двигателистов нет. Общеобразовательный уровень вырос, он, может, в душе-то и сомневается, свербит у него, но на люди с вечным двигателем все же выйти неудобно. Все ниспровергатели, потрясатели мира и мировых устоев, они ныне скульптуры из лесных пней делают, чеканкой занялись, предлагают средства от рака да вот новое топливо открывают. Тут, им кажется, с минимальной затратой сил и средств можно достичь максимальных результатов. Романтика.

— Стас, ну нельзя же так! В самом деле, обо всех… — обиделась старушка. — Ты всякие границы переходишь!

— Чего нельзя? Лодырей да неучей трогать? Валентина Петровна, голубушка моя, да почему? — он на нее набросился и, сразу же остыв, продолжал так, точно беседовал сам с собой: — Сейчас в мире четыреста миллионов автомобилей. Я этого количества, убейте меня, представить не могу. Ни абстрактно, ни умозрительно. Никак. Слишком это много, четыреста миллионов выхлопных труб — дымящих, коптящих, отравляющих жизнь. Так дело пойдет, мы скоро видеть будем то, чем дышим, а потом и вовсе дышать нам станет нечем, значит, кума не журись… Я не собираюсь вам апокалипсических картин грядущего конца рисовать, но ведь за пятьдесят автомобильных лет кислорода истрачено столько же, сколько за последний миллион! Как это? Леса жгли под пашню, крепости палили, Карфаген, Вавилон, еретиков в колпаках островерхих на площадях сжигали в устрашение и на потеху, кострищ черных по всей земле, пожарищ, и все это — как спичка во мраке вечности, несравнимо с тем, что творится ныне. Автомобиль — печка на колесах, сатанинское пламя, скрытое до поры. Так уж, увы, устроен двигатель внутреннего сгорания. Мы его в движении видим, не задумываясь, что самые безвредные вещества он превращает в ядовитые, и это Яковлев ваш понимал. Вот он катит, диавол сущий, берет из воздуха обычный азот — выделяет токсичные окислы азота, тянет углерод и кислород — выбрасывает за грехи наши, не иначе, угарный газ. Люди тревогу почувствовали. Климат на Земле на два градуса теплее стал. Где два, там три! Что может случиться, если он еще потеплеет? Может, трех мы и не дождемся, два с половиной на нас хватит, я знаю? Льды полярные растопятся, реки обмелеют? Пустыни в наступление на города пойдут? Энергетику транспорта надо менять, пока не поздно, но ведь это капиталовложения, и какие, чтоб все эти четыреста миллионов людоедов с бензина да на диетическую пищу — на газ, на спирт, на электричество перешли. Что дальше будет, кто первый решится?

Он говорил о том, что проблемы автомобильные давно превратились в проблемы национальные, а если угодно — наднациональные, мировые. Это — экология и энергетика, вещизм и гиподинамия… Грустные аспекты великой драмы на колесах, имя которой «Машина» или «Автомобиль», как хотите. Миллионы тонн металла исчезают ежегодно в воротах автомобильных заводов, океаны нефти сгорают в автомобильных моторах, мир наполнен ядовитыми продуктами его жизнедеятельности и гулом, до того неведомым. Пожираются природные и экономические ресурсы, бензин, кислород, здоровье. Гибнут в авариях люди, а очередной счастливчик вроде вас, — он быстрым взглядом меня окинул, — получив открытку из автомагазина, бросается к телефону, чтоб сообщить новость всем друзьям и знакомым, у кого можно занять. «Вы ликовали?» — «Ликовал», — признаюсь честно. Он усмехается, вспоминает Уинстона Черчилля, который заявил коротко, выразительно и безапелляционно, вполне в своей манере, что изобретение автомобиля — крупнейшая катастрофа в истории человечества, однако ездить на автомобиле не перестал.

Человек создал машину примерно так же, как господь бог создал самого человека и с ним заодно — тварей земных и разные произрастания. Но трава, деревья, рыбы, звери и птицы бессильны перед человеком, как сам человек бессилен перед машиной. Речь идет не о бинарных снарядах, ядерных бомбах, лазерных установках, она — о машинах вообще и каждой из них в отдельности. Человек бессилен перед автомобилем — самой массовой машиной современности. Вот их уже четыреста миллионов!

Только наивным оптимистам кажется, что мы запросто управляем развитием машинной цивилизации. Мир машин давно вышел из-под контроля человека, если смотреть широко, в мировом масштабе, и развивается по непознанным, а может быть и непознаваемым, законам. Уже и такие заявления раздаются.

— Вам нужны цифры? Я по глазам вижу, нужны. Пожалуйста. В наиболее автомобилизированной стране, в США, автомобиль за девяносто лет своего существования отправил на тот свет более двух миллионов человек и четырнадцать миллионов покалечил, что примерно в три раза больше, чем потеряли Соединенные Штаты в войнах за все двести лет своего существования.

Мы живем классическими представлениями, мы не можем осознать, что автомобиль — не просто каретная мастерская, моторный завод, серый дым над краснокирпичной трубой, это даже не завод и не заводы, а крупнейшая отрасль, сложная система межотраслевой кооперации, автомобиль — символ цивилизации, показатель технической зрелости. Он тот индустриальный индекс, который нельзя рассматривать в отрыве от общего развития машиностроения, основы научно-технического прогресса. Ему нужна промышленная база, конструкторские кадры, способные воплотить в конкретные конструкции идеи, разработанные на стендах и в лабораториях. В его делах задействованы миллионы людей. Работой, судьбой, самой своей жизнью, уже немыслимой без автомобиля, поэтому решения о его настоящем и будущем принимаются не просто в неком ученом совете, где заседают искушенные автомудрецы, а на уровнях государственных, на партийных пленумах и заседаниях Политбюро! И если мы рассчитываем пройти новый виток в спирали технического прогресса, имя которому — интенсификация производства, то должны ориентироваться на серьезную науку, на серьезный подход.

— Автомобиль должен быть трижды прост — конструктивно, технологически и эксплуатационно. Молоток, напильник и интуиция — не те инструменты. Как же быть с новым горючим инженера Яковлева, соответствует оно этим требованиям?

Я не знал, что ответить.

— Нарисовать какую-нибудь дивную конструкцию, — продолжал он доверительно, — это проще простого, а гипотезу сногсшибательную выстроить еще легче. Провести ее в жизнь — вот задача! Пройти путь со страниц популярного журнала вроде «Техники и науки», — к слову, милый журнал, вы его читаете? — так вот, с его страниц до повседневной технической реальности — дистанция большая. Построенный в сарае, новый образец так и останется экспериментом, пока не разработаны на научной основе его техническое обслуживание, заправка, эксплуатация, нормы расхода материалов и рабочего времени. Да что я вам говорю, вы и без меня все это знаете!

Больше Яковлева мы не вспоминали, еще выпили чаю, и опять холодного, и расстались, а потом Станислав Антонович рассказывал, что долго не мог уснуть. Разволновался. В просветах между домами в затихающем к ночи моторном гуле катил Ленинский проспект. Волнами набегали и откатывались пересыпающиеся, спешащие огни. Привычно дребезжали стекла. В юности — будущее, в старости — прошлое, и пусть теплые воспоминания накроют нас. «Да осилит дорогу идущий, — говаривал незабвенный Николай Романович, большой знаток и энтузиаст автодела, — осилит дорогу идущий, особливо ежели он не идущий пехом по проселку, а едущий на авто по шоссе!» И голос Николая Романовича с характерным его смешком звучит издалека, словно из другой плоскости многомерного мирового пространства, куда ни войти и откуда ни выйти. Не дано. Николай Романович, русский инженер, на каких скрижалях ваша судьба?

Его почтенный фатер, ходили такие разговоры, был из обрусевших немцев, Россию уважал, ценил за душу, за поиски правды, чтоб все по-честному, а иначе мне и не надо! Но настоял, чтобы сын поехал учиться в Дрезден. «Дрезден — это есть Дрезден», — вздыхал по вечерам, тихо раскачиваясь на подушках, вышитых крестиком, в кресле-качалке с гнутыми подлокотниками, и в глазах его выступали слезы умиления..

Николай Романович учился в Дрездене, потом — в МВТУ. Два раза был под следствием, его арестовывали за распространение нелегальной литературы. «Юноша, вы с кем связались, вы себе отчет отдаете? — увещевал полковник Галактионов, жандармский чин, то с одной, то с другой стороны заходил, тряс крахмальными манжетами, вываливавшимися из рукавов разутюженного кителя. — Ваши политические построения абсурдны. Внемлите!» Не внял. Явки. Маевки. Николай Егорович Жуковский предупреждал: «Вот попадете в тюрьму, голубчик Николай Романович, там оно, в тюрьме-то, ох не сладко!»

Характер решительный при светлой голове — прекрасный сплав. В двигателях разбирался по тому времени как господь бог. Нравилось. Исследовал процессы теплопередачи — и будто молитву повторял: «А теперь, друзья, запишем формулу Нуссельта!» Стучал мелком по доске, руку откидывал совершенно королевским жестом, призывал к вниманию. В тридцать один год — профессор, автор первого русского учебника по двигателям внутреннего сгорания. Читал на пяти языках, знал — четыре. Изучал эсперанто на случай мировой пролетарской революции, чтоб легче было объясняться с товарищами на баррикадах, под красным знаменем. Революцию принял. Социальное происхождение — из дворян. Потом «из дворян» вычеркнули, сверху размашисто синим карандашом услужливо — из служащих. Большую жизнь прожил: был на его памяти нэп — новая экономическая политика, был Моссельпром, осуществлявший смычку города с деревней, был Автотрест, а до того ЦУГАЗ — Центральное управление государственных автомобильных заводов на Мясницкой, по которой в морозном дыму гремели, позванивая на поворотах, заиндевелые московские трамваи.

Под трестовской лестницей работал сапожник Григорий Аронович, кустарь без мотора, — «Ремонт модельной обуви. Срочно!!! Растяжка. Подгонка к ноге. Лак». А напротив, в пышечной «Поляков и Константин», предлагали с пылу с жару сдобное тесто — пышки, ватрушки, кавказские чебуреки.

Николай Романович исполнял обязанности главного консультанта (галстук-бабочка, кожаная тужурка, парусиновый портфель, зеленая фуражка со звездой), объяснял управляющему товарищу Урываеву, что такое автомобилизация всей нашей жизни. «Ух ты, куда замахиваемся», — удивлялся управляющий и по-плотницки большим пальцем чесал за ухом. Машины, достоинства которых они обсуждали, носили гордые имена — «делоне-бельвилль», «изотта-фраскини», «испано-суиза»…

Судьба его складывалась непросто. По какой формуле считать, как рассчитывать, как смотреть? И славу познал, и клевету, и почести царские. Пайковая ржавая селедка, две буханки ржаного хлеба в конце месяца — премия, карточка совслужащего, ордер на дополнительную жилплощадь в связи с ненормированной работой на дому, и не более того! Презирал всякую меркантильность. «Никаких привилегий по линии ЦеКУБУ!»[1] Все, как у всех трудящихся. И почитателей у него было в достаточном числе, и завистников, так что опасения Николая Егоровича, заслуженного профессора, сбылись по крайней мере дважды. В тридцать третьем году в ОКБ ОГПУ проектировали под его началом шестицилиндровый двигатель «коджу». («Коба — Джугашвили», из двух слов название.) Весьма передовая была конструкция с алюминиевым блоком цилиндров, с семиопорным коленчатым валом, мощностью в 87 лошадей. «Коджу» ставили тогда под капоты первых ярославских грузовиков. Испытывали на пятитонках, тяжело кативших по звонким булыжным мостовым со скоростью тридцать километров в час. Советский мотор мирового класса! Это его молодость. Звездный час. Вспоминался же Николай Романович чаще всего уже глубоким, шаркающим стариком в «генеральских» ботинках без шнурков. К тому времени он ослеп, но его по-прежнему приглашали на консультации. В тот раз где ж это было? — терзал себя Станислав Антонович. Где? В НАМИ? Конечно, в НАМИ — в Центральном научно-исследовательском автомобильном и автомоторном, который Николай Романович и создал, на задворках МВТУ, получив две комнатенки да сарай под гараж в восемнадцатом метельном году.

Осторожно под руки его, слепого, подвели к двигателю. Николай Романович ощупал новую конструкцию. Начал с топливной системы, серьезный, сосредоточенный. Отрешенное бледное лицо запомнилось и то, как двигались его руки, словно сами по себе. Темное пятнышко газойля расплывалось на однобортном профессорском пиджаке: слишком близко шагнул или прислонился. Слепой старик. Слепой… Все, как вчера. Три часа дня. НАМИ. Шаги в гулком коридоре за дверью, и голос Николая Романовича: «Ах, это вы, мой юный Стасик. Здравствуйте, здравствуйте…» А совсем вечером Станислав Антонович возвращался домой, к себе в Марьину рощу. (Днем он еще на ЗИС заезжал по срочным делам.) В автобусе битком. Душно. Парно. Послевоенный московский автобус — особый, ушедший (укативший) в небытие толкучий мир. Сорок седьмой счастливый год. Острый запах грозненского бензина. В деревянной рамке, криво висящей, на кабине водителя «Правила проезда в автобусах», — точно только вчера их ввели, автобусы, — свод совершенно необходимых сведений, и все по пунктам. Первое, второе, десятое… Все по порядку. Автобус — средство передвижения. А затем — входите сзади, выходите спереди. И еще непременно, к сведению, что полагается за порчу автобуса, за остановку в пути без надобности или, хуже того, за остановку по злому умыслу, дабы хулиганствующие пассажиры, перед тем как наброситься на транспортное средство, прочитали, прикинули, стоит ли начинать. Атрибуция времени. Все так. На остановках входят, выходят москвичи и гости столицы (тогда гостей теперешнего много меньше было), лица разгоряченные, снег тает на щеках, пар изо рта, мальчишки протискиваются локтями.

— Ты что делаешь, мальчик? Ты куда это лезешь?

— Я не мальчик, я лилипут.

— Что за шутки такие?

— Разве можно так со взрослыми разговаривать? Ты пионер? Нет, ты пионер?

— Что вы хотите, безотцовщина.

Он возвращался домой, думал о своем учителе, которого не видел всю войну. Он его другим помнил: с аккуратно подстриженными усами, быстрым, решительным; вспоминал его длинные слабые пальцы, распростертые над блоком цилиндров, невидящие глаза, устремленные в потолок, темное пятно на пиджаке. Воспоминания о воспоминаниях — прошлое в минус второй степени, запомнившееся не потому, что запомнилось, а потому, что вспоминалось чаще. А как оно было на самом деле — юность, восторг, жизнь взахлеб? Вечер. Он спешит домой, только что демобилизованный капитан, не снявший еще шинели, но уже — знай наших! — в довоенной ленинградской шляпе с черной линялой лентой. (Сосед подарил на радостях, что оба с фронта живыми пришли.) Он думал о Николае Романовиче, успокаивал себя, знал, что с ним все будет иначе: он такую войну прошел! У него была тайна, для всех несправедливая, жестокая для всех, но без его какой-либо вины. Так уж само получилось. Он знал про себя, что навсегда отныне и присно останется и до последнего, предалекого срока пребудет молодым. Таким, какой есть. (Теперь он в этом сомневался. Тайна не сработала.) И он в тот давно отлетевший день пытался втиснуться, въехать на том вконец расхлызданном автобусе. «Самотека!» — кричит кондукторша, замотанная платками, в верблюжьих офицерских перчатках с распущенными кончиками пальцев, чтоб была хоть какая неуклюжая возможность сдавать мелочь и рвать билеты с катушек, прикрепленных на груди. — Следующая будет, — пригнувшись, взглядывает в окно, в надышанный кружочек на заиндевелом стекле, — «Театр Красной Армии!» — И словно волной накрывает торжественно и печально, до слез, танго или романс, возникает и кружит, забирая вверх, щемящая музыка тех лет, когда Николай Романович был другим. На даче поет пластинка, черный крутящийся диск: «И тебя унесла голубая «испано-суиза»…» Молодежь танцует. Мальчик Боря ездит на взрослом велосипеде за оградой туда-сюда. Спицы блестят на солнце. Николай Романович сидит на террасе в белой вышитой рубашке с расстегнутым воротом, улыбается, пьет чай из блюдца со свежим вареньем и рассказывает, рассказывает и подпевает, постукивая чайной ложечкой по самоварной конфорке, веселый, шумный. Перед ним на всех парах отпыхивает самовар, шикарный, как курьерский паровоз.

«И тебя унесла…» — хрипит патефон. Унесла. Тебя. Нетерпение. Восторг. Воспоминания о воспоминаниях — так что ж это такое, старость? Беспощадное биологическое явление? Болезнь обмена веществ или усталость конструкции, общий износ всех деталей мотора и трансмиссии? Это уже кибернетика — сравнение человека с машиной. Все гораздо проще. «Ты почему так храпишь, дедушка?» — спрашивает Машенька, любимая внучка. «А потому, детка, что все части у меня поизносились. Люфт большой. Пробивает кругом…» — сказал как-то, и Валя сердилась. «В самом деле, что за шутки с ребенком!» И права. Все гораздо, гораздо проще — старость в воспоминаниях. Много всего накапливается, с чем не хочешь расстаться и не можешь, складываешь одно к одному — отрезы, деньги, вещи, невыполнимые желания… Старость — боязнь лишних хлопот и потерь. Боязнь выплеснуть что-то, что потом может сгодиться. Опыт? Воспоминания о воспоминаниях?

В замороженном автобусном окне за деревьями качаются и плывут желтые бульварные огни. «Я не должен стареть! Я — никогда! Я люблю Валю, и она тоже всегда будет молодой!» (Они еще не поженились.) Она приехала в командировку в бронетанковую академию, позвонила ему. Он ей Москву показывал. Она была в погонах. Майор. Ей негде было остановиться, он ее к себе привел, и мама ее расспрашивала про родителей, про войну. Страшно ли на войне? А потом на третий вечер он потянулся, взял ее за руку. «Майор, ты уедешь, я буду тосковать». И задохнулся. «Я вернусь», — чуть слышно сказала она. Он закрыл глаза, как мальчишка, как школьник, и поцеловал ее в губы. Один раз, потом второй, потом он поднялся, обнял ее, прижал к себе и почувствовал, что она дрожит, майор автотракторной службы Валентина Петровна.

Гудит Ленинский проспект. Санитарный «рафик» проехал с синим нервно мигающим огнем на крыше, и окна в доме напротив озарились тревожным светом. Озарились и погасли. Если б юность умела, если б старость могла…

Надо принять снотворное. Как всегда, полторы таблетки. Одну целую с насечкой посредине и половинку. После этого следует лечь, погасить свет и покорно ждать, когда сработает химия. Но он почему-то не лег. Почувствовал беспокойство совершенно необъяснимое, как бывало с ним всякий раз, когда возникало неясное решение. И не решение даже еще, правильней пока — догадка. Будто дальней вспышкой ослепило — вот так, а теперь сам решай, — как знаешь. Вообще-то глупость, конечно, но черт его знает!

Он взглянул на часы. Прошелся по квартире. Зашел в кухню. Заглянул в холодильник. В ванной долго рассматривал в зеркале свое лицо. Было поздно, но не настолько, чтоб дожидаться завтрашнего дня. Надо позвонить Горкину, наконец решил он. У Горкина спали дети, — сколько у него детей? — но сам Горкин — поздняя птица. Сова. Помнится, не раз говорил, что засиживается до двух, до трех, если не дома, то у себя в гараже. В интимном своем уголке. Нет, ждать решительно не имело никакого смысла! Станислав Антонович, плотно прикрыв дверь в спальню, набрал номер доцента Горкина, сказал в трубку извиняющимся, сдавленным шепотом:

— Простите, Леша, что я так поздно.

— Да нет, чего уж, ничего, Станислав Антонович, всегда рад… Что там случилось?

— Леша, вы не знали такого товарища изобретателя по фамилии Яковлев? Виталий Афанасьевич…

— А как же, — ответил Горкин, — это мой друг. Витасик.

2

Доцент Горкин несомненно мог считаться человеком во всех отношениях необыкновенным. Он был скандалистом, первым претендентом на роль пугала академического ареопага, ибо, слов нет как, любил выступать на людных совещаниях с совершенно разгромными речами. Потом он извинялся, поскольку в полемическом пылу допускал разные слова и выражения, и его охотно прощали (тем охотнее, чем решительней были его буйства накануне: все понимали, человек болеет за дело и печется и нечего на него обижаться, личной неприязни у него нет, он борец за идею, одинокий воин), но сам Алексей Митрофанович Горкин долго не мог остыть после очередного совещания, где он брал слово, ему требовалось погасить инерцию, что при его весе и темпераменте получалось не так-то просто.

Однажды на коллегии Минавтопрома, куда пригласили его явно по недоразумению, Горкин выступил с предложением в условиях дефицита топлива и металла гораздо шире использовать малолитражные машины. В частности, сделать «Запорожцы» служебным транспортом. Но это даже его недруги, которых было больше чем предостаточно, посчитали случайным срывом. Основным пунктиком энергичного доцента была автомобильная наука. Что это такое и можно ли употреблять этот нечеткий термин?

— Наука — это математика, химия, филология… А все, что касаемо автомобиля, — это технология.

— Пусть так, — ему отвечали, — ну и что?

— Нет! — выкатывая светлые глаза, хрипел Горкин. — Инженер должен доводить свою идею до металла! На колеса он ее должен ставить и — в жизнь. Чтоб, значит, как говорится, по рельсам катиться. И — в горку! А то моду взяли некоторые. Орлы! Вроде бы делом заняты. Хорошо. Начинаешь смотреть, проверять, ну чистой воды глупость! А тебе: «Мы не инженеры, мы ученые». Ученые смотрят, тоже ни в какие ворота, а им: «Мы инженеры». Так кто ж они? Сидит, понимаешь ли, шелупень всякая, чиновники, штукари, бумажки перебирают, отраслевой наукой занимаются. И все диссертации, диссертации пишут. Друг перед дружкой павлинами. Один двести страниц написал, другой — триста. Пусть писатели пишут! Инженеру писать необязательно.

Сам Горкин ходил в кандидатах технических наук, это он по молодости защитился, а докторскую защищать не хотел и не собирался и этим своим пренебрежением выражал протест.

Но кроме основного пунктика, который носил скорее методологический, чем конструктивный характер, у него было еще три конька. Так или иначе, он любил выступать на тему о том, что жизнь современного инженера лишена творчества, он весь в бумажках, в беготне, он далек от настоящего живого дела и вообще талантливому человеку трудно вписаться в инженерно-производственные отношения, когда результаты работы определяются показателем нормативно чистой продукции.

Вот этот показатель НЧП, по мнению Горкина, приносил вреда много больше, чем пользы. Он доказывал, что за высоким показателем может прятаться работа формальная, без души, без мысли, для общества малоэффективная, хотя для премии все тип-топ, ибо как это можно мерить интеллектуальную инженерную продукцию штуками — листами, страницами, приездами, отъездами, черт знает чем, а надо мерить — идеями!

— Как рождается идея, — он разводил руками, — сие есть тайна необсчитываемая…

Еще он настаивал, что машины должны быть организованы в экономичную и эффективную систему. Для каждой дороги — свой автомобиль. Мощный трайлер и многоместный автобус — на междугородную магистраль, небольшие, маневренные, бездымные машины — для городских улиц. У него интересные выкладки на эту тему были.

— Вот и написали бы докторскую, — предложили ему как-то, — очень может быть интересная работа.

— Не буду, — гудел он, надуваясь букой, — я из принципа! Технических наук нет. И автомобильной науки нет! Математика есть, химия, филология…

При этом он Канта вспоминал, который предлагал под наукой понимать приведенную в порядок на основании определенных принципов совокупность знаний, и Эйнштейна, видевшего в науке попытку свести кажущуюся сложность явлений природы (природы!) к неким простым идеям и отношениям.

— Зачем вы меня, инженера, оскорбляете? — нервничал Горкин. — Почему я должен иметь степень, и этим определяется мой профессиональный уровень? Почему? Я — инженер!

— Горе ты мое луковое, — говорила Ася, многострадальная жена упрямого доцента, — ну что ты все кипятишься? Воюешь?

— У меня сорок восемь авторских свидетельств, — огрызался Горкин.

— И хорошо, — говорила Ася, подвигая мужу тарелку гречневой каши с молоком, — ты умный.

— Умный, да… Соли дай, опять недосолила.

Они разговаривали на кухне, рядом в обеих их комнатах, шестнадцать и двенадцать с половиной метров, спали дети, четверо их было у Горкиных — Вячеслав, Петр, Павел и старшая Елена, Аленушка, названная так в честь Асиной мамы.

— Свою идею инженер должен воплощать. Верно? Он ее до завода должен довести, до конвейера.

— Верно, — привычно соглашалась Ася. Она готовила завтрак на утро и краем глаза посматривала на мужа, сидевшего на белой кухонной табуретке совсем по-домашнему, в майке и в трусах, чего в обычное время ему не разрешалось: девочка в доме совсем взрослая. Но тут уж Ася прав не качала, муж заявился домой мрачный, «хоря» отпарковал под окнами, а не в гараж, и, что это значило, Ася понять не могла, терялась в догадках.

У них был черный «хорьх» тридцать шестого года выпуска, личное достижение Горкина, воплощенный в реальном металле грамотный инженерный замысел конструктора, к тому же обеспеченный уменьем и смекалкой дерзкого самодельщика. На машине весь наружный декор, все было родное — фары, подфарники, ручки дверей и багажника, облицовка радиатора, зато внутри специалист мог видеть уникальное сочетание стопятнадцатисильного восьмицилиндрового мотора и коробки передач от грузовика ГАЗ-53; передней подвески от «Волги»; заднего моста от беспородной иномарки без названия; гидроусилителей тормозов собственной конструкции и так дальше с миру по нитке, с бору по сосенке, но с большим пониманием дела.

Алексей Митрофанович сам окрасил свой автомобиль, отполировал у себя в гараже, сиденья обил мягким серым сукном, деревянные накладки на двери ошкурил, покрыл морилкой под орех, все болтики в салоне, все ручечки, крючочечки поставил хромированные, коврик напольный подобрал в тон, так что Штирлицу было на чем ездить: Горкин согласился было помочь «Мосфильму», но потом рассказывали, что в один из съемочных дней он поинтересовался будто бы: «А чего это они все по-русски у вас говорят? Немцы — и по-русски… Если уж, как было делать, то перевод нужно титрами давать…» Так или иначе, но грубое сочетание кинематографической условности с выверенной подлинностью атрибутов оскорбило Горкина. «У меня авто настоящий», — сказал он и укатил. Так ли, нет ли все было на самом деле, сказать трудно. Некоторые посчитали, что тогда просто вместо машины Горкина на заглавную роль выбрали менее заслуженный автомобиль, и Горкин не смог перенести такой жестокой несправедливости. Обиделся.

А вообще он отличался веселым нравом. Был смешлив. Выезжая со двора в тихий свой замоскворецкий переулок, опускал боковое стекло и, когда оказывался на траверзе милицейской будки-стакана, где за стеклом сидел знакомый регулировщик Фролов, высовывая наружу руку с поднятым кверху большим пальцем, орал:

— Машинка во, моторчик танковый! Да, старлей?!

«Хорь» был красив, но прожорлив, что сказывалось на семейном бюджете. Ася мужа не попрекала, он говорил:

— Я ездить буду, пока бензин не дойдет до пяти рублей за литр и пока скорость на Москве не ограничат до пяти километров в час.

— А как ограничат? — его спрашивали.

— А как ограничат, буду ездить по воскресеньям.

Во дворе его дома стоял гараж, сооруженный из кирпичных блоков по его личному проекту не за один и не за два года. Работы в гараже еще продолжались, да они и не могли никогда закончиться, потому что Горкин размахнулся широко и решительно. Его гараж был не просто стоянкой для автомобиля, но — сложным инженерным сооружением, глядя на которое сосед, полковник Михальский, говорил: «Бомбой тебя, Горкин, водородной не возьмешь!»

За железными двустворчатыми воротами стоял сам автомобиль и вдоль стен — канистры, банки с краской, баллоны для сварки, сварочный аппарат, компрессор… Ниже размещалась смотровая яма с бетонированными откосами и дном, покрытым метлахской плиткой. Узкая лесенка из ямы вела вниз (в минус первый этаж), где Алексей Митрофанович устроил себе мастерскую. Там располагался латаный-перелатаный слесарный верстак с тисками и сверлильным небольшим станком, по стене был развешан боевой, много раз бывавший в употреблении шоферский и слесарный инструмент, тянулись стеллажи с ящиками, ящичками, с коробками и банками из-под импортного пива, в которых хранилась всякая мелкая всячина — болты, болтики, шпонки, шайбы, гаечки, метчики, которые могли пригодиться, понадобиться если и не самому доценту, то таким же хламежникам, любителям автостарины, которые частенько захаживали к нему.

У противоположной стены располагался развалюха диван, Горкин собственноручно привел его в порядок, надежно перетянул, подклеил, накрыл лысеющей лосиной шкурой, а сверху, над бывшим кухонным столом, всегда накрытым газетой, повесил выброшенный Асей старый абажур, предварительно приведя его в приличный вид по своему вкусу. Абажур он обтянул яркой материей, и потому, когда включался верхний свет, интерьер минус первого этажа приобретал элементы домашнего уюта.

Здесь Горкин принимал заводских гостей, здесь беседовал на автомобильные темы, мог расписать пульку, все не спеша, с разговорами, с разговорчиками, не боясь, что рядом спят дети. Здесь он готовился к лекциям, чертил, раздумывал в одиночестве, какую конструкцию приспособить под задний мост своего «хоря» или, что было не менее проблематично, у кого занять десятку до получки, короче, это был, как он выражался, его интимный уголок, его территория, земля обетованная, куда ни дети, ни Ася просто так, без веской причины не допускались.

— Я имею право на одиночество! — кричал он,

— Кто против, — отвечала Ася, — имей.

Она уважала мужа и ждала от него многого. Рано или поздно он должен был доказать свое, и вот ради этого большого будущего Ася терпела, мирилась с автомобильными дружками, заводскими инструментальщиками, шоферюгами с соседней автобазы; был там один дядя Веня Бензовоз, всегда в резиновых сапожищах, входил в дом — ни здрасте, ни до свидания, первым делом скидывал на пол промасленную свою размахайку и, не вымыв рук, тяжело садился за стол. Хлебал дядя Веня с присвистом, заедал круто посоленной краюшкой обдирного и еще горчицей норовил ее намазать. «Очень интересный мужик», — уважительно говорил Алексей о дяде Вене. Приходил слесарь Толя-Вася, Анатолий Васильевич, шустрый мастеровой человек с ЗИЛа, не дурак выпить, приносил детали, сработанные по мужниным чертежам. Сразу же у них начинался спор. Толя-Вася выхватывал из нагрудного кармана штангель. «Чего? — орал истошным голосом. — Глаза разуй, бляха муха! Смотри, мерь, все в ажуре, начальник!» — «Не в ажуре, — отвечал Алексей, покрываясь красными пятнами, — я какую точность обработки просил?» И они уходили спорить в гараж.

Под стать им был чудик по фамилии Цигайло, тоже автомобильный человек. Прозвище к нему прилепилось — Бортмеханик, он когда-то в авиации служил и говорил стишками: «Расцветают васильки, едут в отпуск штабники!» Или вдруг орал во весь голос: «Солнце жарит и палит, едет в отпуск замполит, и, беря с него пример, едет в отпуск инженер!»

Ася не выдержала, спросила:

— Это вы о чем?

— График отпусков авиационного полка! — доложил Бортмеханик, беря тяжелую черную лапу под козырек.

Раз в год, а иногда чаще, уведомив телеграммой на художественном бланке, приезжал из Вильнюса Якубонис с сыном Рудольфом. У Якубонисов был шикарный «мерс» тринадцатого года выпуска, но на ходу и в прекрасном состоянии, им даже бумагу выхлопотали, где значилось, что они являются владельцами автомобиля, который на основании заключения экспертов внесен в список памятников науки и техники. Вообще друзей хламежников, следопытов автомотостарины Ася привечала, выделяла из всех прочих. Это были люди автомобильные, одержимые, крепко чокнутые. Шоферня. Алексей говорил: «Колумбы больших дорог и автомобильных свалок». Один там восстанавливал ЗИС-101, Юра Козельский, мучился, части искал, особенно ему родные зисовские фонари задние нужны были. Леша предлагал такие же от «линкольна», они там как-то подходили, если слегка кронштейны подпилить, Юра решил уже попробовать, но потом отказался. Принес обратно.

— А чего они вам не подходят? — участливо спросила Ася, уж больно ей этот Юра нравился. — Чего эти-то не устраивают?

— Другие они.

— Но ведь похожи.

— У ЗИСа сиреневые были с красными огнями. Я хорошо помню, знаете, в детстве на снегу отсветы…

Наверное, воспоминания у него дорогие с теми огнями связаны, чувствуя, как замирает сердце, решила Ася. Может, родителей он вспоминает, папу, маму. Порядочный человек, сразу и видно. Милый такой. Ленке бы мужа подобного, да уж где там. Одни гитаристы ходят, метут тротуар под окнами, козлы.

Ложась спать, она легонько тронула мужа.

— Леш, а что, от ЗИСа стопервого задние фонари дефицит? Достать трудно очень?

— Чего трудно? Все трудно… Можно. Вставать рано. Спи, Ась, спи.

Ася хорошо понимала мужа, и то, что в этот вечер он не поставил машину в гараж, ее беспокоило, но она не торопила время, знала, Алексей объяснит причину. И точно.

— Вот что, — сказал он, доев гречневую кашу, — я хочу к Толе-Васе слетать на Башиловку.

— Чего вдруг на ночь-то глядя, — засомневалась Ася и, закрыв кран, повернулась к мужу. — Ты ж сам говорил, завтра новый мотор обсуждают.

— Это так. Но тут без тебя, пока ты за Павлом во двор бегала, Станислав Антонович звонил.

— Чего он? Случилось что?

— У меня парень знакомый был, ты его видела, Яковлев Виталик, помнишь? Ну заходил ко мне, бывал, тощенький такой. «Москвич» у него четыреста первый. Славику про кометы рассказывал.

— У него загородный номер?

— Он самый, Яковлев. В Апрелевке сарай имел, опыты там проводил, все собирался такой, значит, двигатель сделать, чтоб угарный газ дожигать. Какой-то хитрый принцип выдвигал. С большим приветом, но головастый, в моторах понимал несомненно, всю физику чувствовал, как там что.

— А где работал?

— Сначала на АЗЛК, потом на ЗИЛе, потом в институт ушел, там его не поняли, по договору с автокомбинатом работал. У него изобретение было, и он главному инженеру в Лихоборах доказывал, что большая экономия горючего может получиться, если, значит, его предложению следовать. Пробовать предлагал, ну, пробовали. От него жена ушла, я тебе не говорил?

— Рыжая такая! — охнула Ася, вспоминая нескладную жену Яковлева, их обоих нескладных, его — чужая мать обревется, глядючи, и ее — конопатую, с дурным запахом изо рта. — На каждый товар свой купец… К кому ушла?

— К кому, к кому! К принцу португальскому. Бортмеханик говорил, он их хорошо знал, Витасик ее любил. Кто там поймет, за что жен любят. Ну и ушла.

— От стерва!

— Он простудился и помер от гриппа, ну а теперь с его изобретательским наследством возня. Налетело воронье. Тут как тут…

Горкин специально выделил изобретательское наследство голосом, это был его термин, часто им употребляемый. У кого-кого, а у доцента Горкина такое наследство имелось, и Асе следовало лишний раз задуматься над тем, что с годами все, чем занимался ее муж, все, к чему прикасались его умные руки, может приобрести огромное значение для благодарного человечества.

— Чего ж не поделили? — скромно поинтересовалась Ася.

— А шут их знает! Вот уж и старика подключили. Станислав Антонович просит встретиться с одним, побеседовать. Я не совсем в курсе, а с другой стороны, я его уважал, Яковлева. Крепко уважал. И день завтра, как специально, плотно складывается, с утра, дизель будем обсуждать, зиловский, выступить хочу, потом в НАМИ заскочить собирался…

— А может, его… — высказала предположение Ася, бледнея, — не сам он? Помогли как-нибудь.

— Ну это вряд ли.

— Вряд ли, не вряд ли, нет человека. Кто в наше время от простуды…

— Грипп у него был, сердце не выдержало. Слабое.

Асе хотелось, чтоб муж согласился с ее страшным предположением. Яковлев умер насильственной смертью: кто-то хотел завладеть его изобретениями, и вот Леша тоже должен остерегаться — кругом завистники. Она любила все страшное, про следователей, шпионов. И представила, как на следующий день, в обед, она со своей сослуживицей Акимовой в диетзале говорит печально: «У мужа одного, из их компании, тоже доцента — отравили». — «Кто?» — «А ты думаешь, за их изобретениями не гоняются? Следствие идет».

Акимова пожмет плечами. У нее всегда свои мысли.

Леша собрался уезжать, взял портфель с чертежами.

— Ты не очень-то спорь завтра, знаешь, опять обиды пойдут. Людей не раздражай, не все же понимают, — предупредила Ася.

— Ладно, поехал я, — сказал Горкин, поднимаясь, — заеду, договорюсь как что. Дань уважения. И общую линию надо выработать на завтра. Спорить не стану. Дизель — такая вещь, он получается лет через двадцать после того, как над ним работать начали. Раньше не пойдет. — Леша одевался, застегивал сорочку и рассуждал о недостатках дизеля, на Асе проверяя свои взгляды. — Дизель тяжелее. Металла на него больше. При низких температурах запуск у него плохой, более мощные нужны пусковые устройства, стартеры, подогреватели, ведь тут только начни… — Жена кивала, и он, влезая в брюки, оступаясь на месте, ободренный ее вниманием и заинтересованностью, продолжал, точно объяснял своим студентам: — Максимальное число оборотов у него меньше, чем у карбюраторного. Потому оно и получается, при той же мощности — больше крутящий момент. Громоздкая трансмиссия. — Ася умно поджимала губы. — Конструкция вся много тяжелей. Изящества нет.

Ася не совсем ясно понимала, что такое трансмиссия, но знала, муж прав, а потому заключила со вздохом:

— Не думают…

Он вышел. Она услышала, как внизу под окнами мягко хлопнула дверца их машины, ровно заурчал мотор, муж дал ему чуть прогреться, да он и не остывший был. Она откинула занавеску, увидела сверху, как Леша выруливает со двора, медленно лавируя между дворовыми машинами, которые не имели гаражей, а потому ночевали жалкие под открытым небом, мимо трансформаторной будки, мимо детской песочницы, из которой старушки из семнадцатого дома брали песок для своих кошек — будто им его привезли! Леша притормозил в воротах. Кирпичный свод окрасился густо-красным. Повернул голову налево, взглянул, как там, нет ли помехи, можно ли выезжать. Выскочил указатель поворота, желтый флажок, каких теперь совсем не делают, замигал, замигал, два цвета смешались, красный с желтым, но ненадолго. Леша выехал, ворота стояли пустыми, только у самой земли точно осталось какое-то движение (память движения), пыль не улеглась, поднимался теплый воздух, сохранивший еще жаркий запах мотора. Ася подумала о старшем, о Славике, каково-то ему предстоит, разыскивая по гаражам да по ремзонам в автохозяйствах будущего разные части, они ж тогда совсем редкостными станут и, наверно, больших денег потребуют. Трудно ему придется содержать на ходу отцовскую машину. Это Юра Козельский со своим «Зисом» ее на такой лирический лад настроил. Отсветами на снегу.

Ася вытерла стол, хотела телевизор включить, — он у них на кухне стоял, — но оказалось, уже поздно. Еще один день отлетел. Она пошла, взглянула на детей, легла и сразу как отключилась, как шнур из розетки выдернули, и покатило ее по асфальту, по широкой дороге, обсаженной высокими деревьями, будто всей семьей они едут в воскресенье за город. Она приоткрыла глаза, когда Леша укладывался рядом, одной рукой тянул на себя одеяло. Она нащупала его горячее плечо, поцеловала. Леша тихо засмеялся, погладил ее как ребенка. Сквозь сон она услышала его шепот.

— Ась, — шептал он, — Яковлев тоже дизеля не любил. А уж Виталик толк в этом деле знал.

— Спи, — она сказала, и снова замелькала, понеслась ей навстречу ровная дорога, асфальт с белой разметкой в зеленом, веселом лесу.

3

— Мы на грядущий век работаем. Вперед заглядывай! Вперед! Мне то, что завтра, мне то неинтересно, — говорил Игорь. — Идея нужна стоящая. Не по мелочи. Наше дело стратегия. Ищи поворот.

Тогда я только начал заниматься своей темой, а потому слушал начальника со всем вниманием, четко приняв для себя, что надежность как обобщающий показатель качества требует к себе деликатного подхода и раз, подобно всякой системе управления, имеет «вход» и «выход», то надо брать всякую входящую информацию, тем более от руководителя.

— Меня интересуют две подсистемы — «эксплуатация» и «ремонт», на выходе которых, — начал было я, — будем снимать данные о надежности автомобиля и его агрегатов. Если все наши данные как-то отбирать, сортировать, оценивать и оперативно передавать конструкторам, система станет замкнутой, возникнет надежная обратная связь: конструктор будет получать возможность управлять надежностью, находя новые решения, повышающие качества отдельных деталей, или давая необходимые указания службам эксплуатации.

— Умный ты очень, — вздохнул Игорь. — Тебе б в Ижевск! Ты себе автомобильного человека, на которого работаем, представляешь? Парня того, который в ватнике, в брюках, заправленных в сапоги с отогнутыми голенищами, на педаль давит? Чем его заинтересуешь? Во что он поверит? Поворот нужен, все сразу, влево, вправо, я не знаю, но все сразу.

И вот, кажется, определился поворот!

— Новое топливо, представляешь? Да если даже эту идею сейчас начать разматывать, незамедлительно, это на грядущий век работа: объемы вселенские. А смотри, уже склоки: наши, ваши, интриги, анонимки плетут… Вот так оно, новое, дорогу себе пробивает, кто-то тихой сапой примазывается, кто-то следом бежит трусцой, на подножку вскакнуть хочет…

Тогда он тоже хотел, чтобы я понял, и санкционировал мою поездку на испытательный полигон. И вот мы едем в Дмитров — заводской испытатель грузовых машин Манучер Иноземцев, я и фотограф Николай Николаевич Добровольский, несомненно автомобильный человек.

В это время в Горьком, в старинном особняке над волжским откосом, была развернута его выставка — тридцать лет работы. В двух просторных залах под белой богатой лепниной по стенам висели его фотографии и все — про автомобили!

— У меня тридцать тысяч негативов, — говорил Николай Николаевич и заглядывал в глаза, какое впечатление произвела эта цифра. — Я портретов, натюрмортов не снимаю. Только автомобили. У меня на каждом снимке хоть один вдалеке, а будет. Я им душу запродал.

В ранней юности Добровольский мечтал быть путешественником, тогда мода такая возникла физкультурно-спортивная, ходить пешком из Москвы в Нижний Новгород, из Москвы — во Владивосток, газеты широко освещали опыт и методику подобных предприятий. Были свои высокие достижения и рекорды, и Николай Николаевич со временем собирался непременно совершить что-нибудь такое же, двинуть вниз по Волге, или, наоборот, сначала отправиться на север и уже оттуда, с берегов холодного полярного моря, идти вниз до жаркой Астрахани, или, что еще интересней, — до Кушки. Шутка была офицерская: «Меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют». Так вот он в Кушку целился.

Однажды у него дома ночевал один знаменитый скороход, путешественник, я его фамилию забыл, но Добровольский настаивал, что был он очень знаменит, я его должен знать, и вспоминал о нем с торжественной улыбкой, как вспоминают о кумирах молодости.

— Атлет был. Нет слов! Храпел, как богатырь.

Николай Николаевич был в те поры репортером, служил в газете «Динамовец начеку», потом пошел на автомобильный завод, ему хотелось участвовать в автопробегах по таежным мшистым хлябям и раскаленным пустыням. И вот был у него друг, конструктор Виталий Андреевич Грачев. Он мне про него рассказывал, и так выходило, что если есть на белом свете гений по конструкторской части, то это — Грачев. И то, что Алексей Митрофанович Горкин потом ссылался в самые ответственные моменты на опыт Виталия Андреевича, не показалось мне чем-то неожиданным. Все было закономерно, но сначала по порядку.

Мы ехали на Дмитровский испытательный автополигон. За рулем сидел Манучер Иноземцев, мы с Николаем Николаевичем устроились сзади. Сидели, слушали и слегка вроде подремывали, потому что проснулись затемно, а теперь вставало уже яркое солнечное утро… В машине становилось жарко. Глаза слепли. Вдоль дороги не на что было смотреть сквозь сонные веки — тянулись леса. Обдавая реактивным грохотом, неслись навстречу грузовики с поклажей и порожние. Выстрелами промелькивали легковые встречные. Манучер Иноземцев рассказывал между тем, что родился в Персии. Мы дремали, слушали. Его отец работал шофером в советском посольстве и однажды в городе Тегеране на шумном восточном базаре в пестроте красок, дивных запахов и звоне медных тазов встретился с персидской красавицей Коброй-ханум. Она стояла тоненькая, яркоглазая, смотрела на советского шофера. Легкий ветер трепал край ее белой одежды.

Дальше все было, как в сказке: Иноземцев ни слова не знал по-персидски, Кобра-ханум не знала по-русски, но они стали встречаться, сначала там же, на базаре, потом полюбили друг друга, она взяла его за руку своей маленькой твердой рукой, повела домой. У нее были родители и братья. Все отнеслись к ситуации с пониманием. Сидели на ковре, ели плов. Повернули головы, когда он вошел. Подвинулись. Иноземцев сел. Тут ведь какая разница, перс ты или русский, а когда дочка приходит и говорит, что любит, и приводит своего Петю, Васю или как там его, нового родственника, надо думать и думать. Минута ответственная.

Короче, Кобра-ханум оставила родительский дом, приняла советское гражданство, уехала в столицу первого пролетарского государства, а потом — на Волгу, в город Горький, где ее муж и оба сына — Манучер и Аман — стали работать на автозаводе.

— Имя мое Манучер, — рассказывал Иноземцев, — по-персидски значит «талисман». У них там таких имен, Петя, Коля, как у нас, нет. У них каждое имя — предмет или понятие. К примеру, можно назвать ребенка… автомобилем.

— Девочку так не назовешь, — засомневался Николай Николаевич, чуть приоткрывая глаза.

— Девочку, конечно, — не сразу согласился Манучер, — но для девочек другие есть имена. Девочка может быть — Дорогой, Березкой, плохо разве? Дальней дорогой… Искристой дорогой… — И вдруг засмеялся ослепительно белозубо. — Девочка Полуторкой может быть.

— Искристой дорогой, — хмыкнул Николай Николаевич, — Полуторкой… Шутник вы, дяденька.

Перед отъездом он говорил мне, что Манучер Иноземцев отличается «автомобильным» складом ума, подлинный шоферюга, в суждениях нетороплив, побеседовать с ним одно удовольствие, — интересно и поучительно, но прежде всего следует обратить внимание, как он водит свою старенькую «Победу» цвета «кофе с молоком». (Очень для «Побед» когда-то распространенный цвет.)

Ровесники манучеровского автомобиля, такие же «Победы», давным-давно пошли в металлолом. Остались музейные экспонаты да редкие реликтовые экземпляры, громыхающие по дорогам слабым напоминанием того радостного автомобильного племени «Побед», родившихся сразу после Победы сорок пятого года. Как они были прекрасны! Сколько надежд будоражили у юного Яковлева, про которого я еще ничего не знал! У них в детском саду учили хором: «Где танки ковали в военную пору, машину собрали быструю, скорую». Шаг на месте! Ручки в стороны! И… все хором: «Упругие шины у нашей машины, кузов машины — окраски мышиной». Опять шаг на месте, и дальше совсем динамичное, перекликающееся с песенным, довоенным, — «когда нажмут водители стартеры…»: «В машину влезает умелый шофер, шофер нажимает ногой на стартер, и вмиг оживает послушный мотор».

Пришло время, машины его детства вымерли, уступив трассу. Они были разобраны на запчасти, машины его детства, — «эмки», «Победы», «Волги»… Разрезаны автогеном. Они догнивали на ржавых автомобильных кладбищах, когда он начал первые опыты. Их шины служили кранцами, чтоб мягко было швартоваться речным тихоходным баржам, или валялись присыпанные землей в придорожных оврагах. Их хромированные олени, сиявшие на жарких капотах, хранятся в тихих сервантах, — он одного такого увидел среди хрустальных рюмок и расстроился. Погрустнел. Для него вообще были характерны резкие переходы. «Веди себя прилично, — сказала жена. Они были в гостях. — Веди себя прилично, я настаиваю». А он не мог прилично, он думал, куда же девались машины, за которые не жалко было, кажется, и душу отдать. Машины, о которых с сердечным замиранием мечтали и грезили теперешние лысые дяди с инфарктами и одышками, а тогда быстрые мальчики, его ровесники в первых болоньевых плащах с белыми шарфиками?

Только старушка Манучера и не думала стареть. Хозяин ей мотор заменил. Сердечко. Всю ходовую часть перебрал, отладил, лонжероны сделал из легированной стали, чтоб ржа не ела. Ну, конечно, веселенькие чехлы постелил — приличную женщину прокатить не стыдно.

— Под фрау катишь? — смеялся Николай Николаевич, на что Манучер с той же интонацией отвечал:

— Я мужик авто-мото…

За рулем он сидел куль кулем, то есть спокойно. Руки у него безвольно расслаблены, во всей широкоплечей жилистой фигуре проглядывает кошачья мягкость, позволяющая в любое мгновение собраться и сразу же отреагировать лучшим образом на любую дорожную непредвиденность. Он профессионал. В его манере не замечалось блеска многоопытных частников, для которых езда, в общем-то, радость, отвлечение от основной работы, отдых и спорт. Он работал. И манера его работы внешне была неприметна. «Мое дело рулить», — говорит он. И рулит, точно выдерживая свой курс, без азарта и без напряжения. Стрелка на спидометре застыла на отметке «90» и не дрогнет.

Мы едем в Дмитров.

— Смирная у тебя машинка, — говорит Николай Николаевич.

— Проверенный аппарат. Не первый год вдвоем.

— Легко бегает. Клапана постукивают.

— Распредвал. Отлажу. Чего ей, дурехе, не бегать.

Я присмотрелся к тому, как ведет Манучер свой автомобиль, и скоро понял: за рулем виртуоз. На забитом шоссе гремели навстречу тяжелые самосвалы, дымили межгородские автобусы, лихачили молодые солдаты — Манучер ехал себе и ехал, вроде бы никого не обгонял, в левый ряд не лез, а все получалось, он впереди. Догадавшись, что меня занимает, Николай Николаевич рассказал историю, годную для застольного «кавказского» тоста: четыре человека — двадцатилетний, тридцатилетний, сорокалетний и пятидесятилетний — после кораблекрушения попали на необитаемый остров в безбрежном океане, слепящем, как асфальтовое шоссе. Попали на остров, и у них бинокль — и все. Двадцатилетний смотрит, видит вдалеке на таком же острове — прекрасная девица, тоже, наверное, попала в результате кораблекрушения. Он сказал: «Ребята, я поплыл!» И в воду — бух! Тридцатилетний прикинул расстояние. «Эх, — говорит, — потонет парень. Надоть плот строить, Кон-Тики». Построил и поплыл. «Чудаки, — сорокалетний заметил, — чего суетиться? Сама приплывет». А мужичок пятидесяти годов взял оптический инструмент, посмотрел, поглядел на соседний остров, на красавицу, под развесистой пальмой она стояла, надо думать, и говорит: «Ну посмотрел, и довольно. С меня хватит». Мы помолчали.

— Это как понимать? — поинтересовался Манучер. — Они что, автомобилисты?

— А пусть и так. Это без разницы. На необитаемый остров они попадают в одних плавках после кораблекрушения, — уточнил Николай Николаевич, — это аналогия: когда ты за рулем, ты, Манучер, сочетаешь в себе нетерпение двадцатилетнего, энергию тридцатилетнего, расчетливость сорока лет, ну, и мудрость, хочу сказать, которая появляется в пятьдесят.

— Какая уж мудрость!

— На трассе ты, конечно, король! И это не просто так, тут насобачиться надо.

— Манучер Сергеевич, объясните, как это у вас получается? — спросил я, и эта просьба была Иноземцеву приятна. Он улыбнулся, блеснув золотым зубом, сказал:

— Это опыт.

Интонация его голоса предполагала, что слушателям ясно, опыт — не божий дар, дело наживное, приобрести его может каждый, хотя это совсем не так просто:

— Мне рассказывали, когда Ботвинник играл со Смысловым, — продолжал он, — то вот там… Это не вы мне, Николай Николаевич, и рассказывали? Ну, в общем, кто-то травил из шоферни, не важно. Суть в том, что Ботвинник думает на пять ходов вперед. Я так не умею. Ни в шахматы, ни в шашки. Сядут, бывало, ребята в гараже, не тяну. Дуб. Зато на трассе я думаю за три автомобиля, не считая своего. Свой я веду само собой. Даю пример: вон, глядите, впереди дурачок хочет левый поворот делать и начал перестраиваться, а назад не смотрит, не глядит и, что там творится, не соображает, а зря. Сейчас ему самосвальщик врежет и будет прав. Хотя, может, и не врежет. Обойдется. Мы же тем временем, что бы у них там ни вышло, будем держаться с краю и проскочим, пока они разбираются. Для себя я всю эту обстановку не формулирую, но вы спросили — я сказал.

Николай Николаевич обернулся ко мне, со значением прикрыл глаза, кивнул, я, мол, обещал, теперь набирайтесь ума-разума, еще не то услышите.

Так вот с разговорами мы ехали и ехали и наконец приехали на Дмитровский автополигон, и, как оказалось, приезд наш пришелся на неудачный день. Накануне тихим утром, когда низко по росной земле стлался туман, на скоростном кольце голубой «форд» — его сравнивали с нашими грузовиками того же класса — сбил лося. Манучер увидел темное пятно на асфальте. След лосиной крови. Притормозил. Сказал:

— Лося жалко. «Форд» — леший с ним, он железный, его отрихтовать, отлудить если хорошо, то он как новенький, а лось — живое существо. Я лосей люблю. Красивое животное. Едешь, они иногда к шоссе выходят, нюхают воздух. Они на пловчих похожи. Идут словно баттерфляем.

Манучер дал полный газ. Ударило ветром. Добровольский закрыл окно и посчитал, что необходимо объяснить мне, почему кольцо называется скоростным, а то я не пойму. Тут можно держать ту максимальную скорость, на которую рассчитывается автомобиль, говорил он. Таких дорог у нас не строят или строят, но мало. По мнению Манучера, это тема для серьезного разговора. Он сидел за рулем, некоторое время молчал, всем своим видом показывая, что не может смириться с нелепой смертью лося, выскочившего под колеса злополучного «форда», а тут вдруг начал спорить с воображаемым дорожным начальником, от которого многое зависело.

— Ну вот, — сказал Манучер, многозначительно щурясь, — вы хотите, чтоб автомобиль строили для дороги? Пожалуйста вам. Какой хотите? Чтоб по деревьям лазал? Можем и такой. Грачеву закажем — будет.

— С лапами, Манучер, с лапами, — оживился Николай Николаевич.

— И что нам нужно?

— Время, — поспешно сказал я, потому что большой дорожный начальник был лицом воображаемым и надо было поддержать разговор.

— Нет, — обиделся Манучер, — дело не во времени! Главное — деньги. Кажется, мы рубль бережем: плохая дорога дешевле. Однако разве мы не знаем, что на плохую дорогу дай дорогой автомобиль. Металла на него много, ремонта на него много… Логично?

— Логично.

— Ну, ты, Манучер, философ! Профессор, понимаешь, кислых щей и сочинитель ваксы.

— Мы строим автомобиль для дороги, он у нас в любых погодных условиях ходит и география любая, а надо строить дороги для автомобиля, вот тогда будет порядочек, Николай Николаевич. Другой будет подход. Там еще проблема выхлопных газов, топливо качественное нужно давать, а то воздух жжем. Хотя, конечно, воздуха нам пока хватает. Страна большая. Моря кругом, леса — источник кислорода. Да и ученые, если что, придумают такую электростанцию, вместо электричества будет кислород гнать.

Чуть погодя без всякого вступления он продолжал:

— Я хотел быть летчиком. Я с детства мужик оригинальный, тянет меня на скорость. Я когда в армии служил, у нас капитан, командир батальона, все говорил:

«Манучер, персидский твой бог, не газуй ты так, это тебе танк, а не «шевролет», это боевая машина, броня, маневр, а ты из нее рекорд давишь, угробишься…» Не прав капитан — пока живу!

Мы съехали на «булыгу», двадцатый век для нас кончился. Мы ехали по пыльному почтовому тракту. И словно станционный смотритель глядел на нас из-под руки. Шарахались в сторону испуганные куры. Летели в колодец, разматывая цепь, со страху выпущенные ведра. «Победу» цвета «кофе с молоком» трясло, как ямщицкую телегу. Тренькали стекла, скрипели рессоры. «Ох, мама моя дорогая», — причитал Добровольский. Лязгали зубы. Здорово доставалось нашим предкам. А ведь ничего, ездили и не предполагали, что такая езда войдет в программу самых жестких автоиспытаний, ибо для автомобиля нет ничего страшней.

Грузовики-иностранцы, как правило, таких дорог не выдерживают. Летит у них вся крепежка, пружины, и, в общем, любопытно смотреть, как наши ЗИЛы и «газоны», не такие красивые, не такие яркие, дают фору пижонам-иностранцам. Мы вспомнили, как на ЗИЛ пожаловал Генри Форд-младший. Он хотел подряд на строительство КамАЗа получить, там большие финансовые интересы возникали. Форда встретили в Шереметьеве, повезли на завод. Водили три часа по зиловской территории. Увидел он линию окраски и сушки кабин, спросил своего вице-президента, почему у них такого нет? Тот ему вежливо: нет патента. Заинтересовался. А потом похвастался, что у них ресурс грузовика 150 тысяч пробега без капитального ремонта. Директор Бородин Павел Дмитриевич отвечает: «А у нас сто восемьдесят тысяч». Семидесятый год. Форд не поверил, предлагает пари. Ударили по рукам. Решили сравнить два грузовика, американский и наш. Но Бородин одно условие попросил исполнить, а именно, чтоб машины испытывались на русских дорогах. Форд руки поднял: «Сдаюсь».

— Вот так, — заключил Николай Николаевич. — Автомобиль, он не для того делается, чтоб на месте стоять. Он ездить должóн, поклажу возить из пункта А в пункт Б.

— Я легковых машин не уважаю, — сказал Манучер, — целый день ее крутишь — никакого впечатления. Я грузовик.

Мне пояснили, что испытателей легковых автомобилей называют легковиками, а те, кто испытывает грузовые, — те грузовики. Манучер — грузовик.

Принято считать, что в легковики на красивую жизнь идут люди перспективные. Молодые. Длинноногие. Любители галстуков и одеколонов. Манучер ничего этого терпеть не может. На легковых ездят институтские заочники или те, кто собирается пойти учиться, а там — в начальники. Сыны заводского руководства тоже идут в легковики, у легковиков душистая работа. Их девушки любят. То, се, трали-вали, чем плохо? «Милые гражданочки, не хотите ли провести нежный вечер в компании автогонщиков?»

— Ну это ты зря, — сказал Добровольский. — Несерьезно.

— Зря не зря, просто так не скажем. У нас работа — грязь да тяжесть. К нам на испытания идут самые забубенные, барбосы, которые эту работу ни на что не променяют. Мы — ямщики!

— Ты патриот, — с уважением подтвердил Добровольский.

Жить мы тогда устроились в гостинице. Днем у нас были испытания, вечером выпадало свободное время, и Николай Николаевич, с ногами сев на койку, рассказывал, как на его памяти испытывали автомобили без разных полигонов. Какие были конструкции, какие люди.

И вот в один из таких тихих вечеров, когда медленно меркло в гостиничном окне, за леса садилось солнце и все никак не могло сесть, то плющилось, разливаясь красным конфетным золотом, то будто выпрыгивало над верхушками деревьев, а со двора доносились умиротворенные голоса шоферов, только что отужинавших в гостиничной столовке и теперь медленно соображавших, как оно лучше убить время: ехать ли в Дмитров к девочкам, тут рядом колхоз есть и то же самое, — Николай Николаевич начал рассказывать нам о своем друге Грачеве. (Запомним эту фамилию.)

— У него, — начал он, обхватывая себя руками, — легкий автомобиль развивал скорость сто десять километров, брал подъем до сорока трех градусов, перелазил, понимаешь, через бревно в тридцать семь сантиметров диаметром и поднимался по лестнице волжского откоса. Сколько там, двести семьдесят три ступеньки, да? Так вот он снизу вверх, и сам за рулем, Виталий Андреевич!

— Хват! Я про это слышал, — сказал Манучер. — Другого мнения нет — это он мог.

Грачев занимался автомобилями повышенной проходимости. Первые наши вездеходы, амфибии, крепкие внедорожные машины — все это Грачев. И чего он только не делал на своем конструкторском веку! Автомобили, броневики, аэросани, малые танки. На фронт ездил свои машины испытывать в боевых условиях, не просто так. Вот где за ошибку расплачиваться приходилось!

— В сорок втором году, смею вам подчеркнуть, полигона этого не было, — торжественно звенящим голосом говорил Добровольский, — на Юго-Западном фронте чуть что зазевался, немец тебе как в борт врежет хорошим калибром, очень годидзе для начала разговора. Вот она, надежность, с чего начинается. На своей шкуре все проверяли. И ведь что скажу: для грачевских конструкций характерно рекордное соотношение грузоподъемности к собственному весу.

Манучер посчитал долгом непонятно хмыкнуть. Его щека, бритая до синевы, дрогнула. Добровольский насторожился, замолчал.

— Так оно и не так, — сразу же беря инициативу в свои руки, начал Манучер, — оно надо посмотреть в каждом конкретном случае! Мы говорим — автомобиль, давайте, какие у него характеристики, так?

— Ты о чем? — встрепенулся Николай Николаевич, еще не понимая, что начинается бесконечный колесный (гаражный) спор, когда спорщики совершенно непримиримы, каждый жестко стоит на своем, отстаивая мнение, которое еще не выяснил, может, выяснит по ходу спора, а может, и нет, но это не главное. Главное — надо ввязаться в бой. А грузовик — такое поле сражения, — тут тебе мотор, двигатель, блок цилиндров, пальцы в шатунах гремят, то оно не тянет, то фрикцион буксует, смазки нет, не фурычит, не идет, кривошипно-шатунный механизм, одно слово, коленвал, а кардан, а дифференциал, а коробка передач, тут тебе первичный вал, вторичный вал, шестерни, входящие в зацепление с зубчатыми колесами, а сами колеса, рессоры летят к матери, как что, дороги, пыль да туман, дороги, во где дороги! резина, сколько она ходит резина, неходкая резина, душу из нее вон, а должна? Дивный спор, игра, я — тебе, ты — мне. «Ты, конечно, Манучер, ас. Ас, не скажи…» — «Николай Николаевич, да кто ж у нас энциклопедия, живая память…» — «Ах, Манучер!» — «Ну, Николай Николаевич!»

И вдруг удовлетворенный Манучер замолкает. Николай Николаевич, воспользовавшись случаем, выходит на прямую, вспоминает довоенные испытания ГАЗ-21 (колесная формула шесть на четыре) в июле тридцать седьмого года. Под Горьким, на Молитовских песках. Виталий Андреевич сам за руль и машину с откоса — вниз. По газам! Она у него вся аж подпрыгнула, и в этот момент оторвалась фара.

— А я с бочку устроился, снимаю. И как эта фара отлетела, она круглая, покатилась, я аппарат кинул, «лейку» свою, закричал. Подумал, голова у Грачева оторвалась, ведь такие кульбиты выделывал!

— Он, понятно, настоящим был испытателем, — солидно согласился Манучер, уже остывший после теоретического спора.

— Да, Виталий Андреевич, бывало, главный на испытаниях, а за руль садился. Все дела в сторону. Когда на максимальный угол машину надо поднять — он сам. Есть шофера этого не выдерживают. За рулем сидишь, впечатление, будто опрокидываешься. Небо перед глазами, дороги нет. Он скажет: «Ладно, слезай, слабак». Сигарету выплюнет, сам — за руль, и — по газам!

— Он грузовик, — подтвердил Манучер.

И чтоб я понял суровую душу настоящего грузовика, тогда же они решили свести меня с Колей Борисовым, которого Манучер считал самым своим перспективным учеником и гордился. Манучер у него был наставником. Где-то это даже было записано.

Утром нас познакомили. Коля оказался невысоким парнем в стареньком шевиотовом пиджачке, на котором все пуговицы были разные и одна военная, с шинели. У него были тяжелые руки и серьезное юное лицо. На нежной, почти девичьей щеке родинка. Борисову шел двадцать пятый год, но он уже считался шофером-испытателем самого высокого, седьмого разряда. На полигоне его уважали с тех пор, как он вместе с опытным водителем Пагиревым на двух грузовиках через тайгу и таежные хляби прошел без дорог до Владивостока. Весь путь первым пришлось идти Николаю, потому что пожилой Пагирев жалел машину. Много лет до того тот работал обычным линейным шофером, автобус водил с пассажирами, бензовоз, таскал кирпичи, бочки, ящики, персональщика возил, хозяина, и многолетний шоферский опыт приучил жалеть технику. Беречь. Холмик увидел, колдобинку — объедь. Перед подъемом — скорость переключи. Так оно ей легче. Да и как иначе? Для эксплуатационника это важно.

— Шофер — он язычник, — объяснял мне Добровольский, — он машину свою за живое существо держит. Больно ей сделать боится. И перед ней заискивает, подхалимничает, а то как не повезет? Станет посреди пути.

Но перед шофером-испытателем другие задачи. Манучер говорил, что испытатель жалеть автомобиля не должен. Он про испытателей рассказывал, сплевывал на сторону. «Дрожанье рук…» Когда требовалась превосходная степень, добавлял: «Дрожанье рук, дрожанье ног…» Это уже вроде как бы с похмелья человек, опустошен, не в себе или, напротив, с большой радости. На полную катушку Манучер выдавал в исключительных случаях: «Дрожанье рук, дрожанье ног, судьбы дрожанье!» Это он однажды услышал, всех слов не запомнил, но ритм потряс его бесхитростную шоферскую душу. «Дрожанье рук, дрожанье ног, судьбы дрожанье…» Тут ему слышался отзвук времени, большой автомобильный смысл. А вообще к стихам он не так чтоб очень. Нет у него этого. Мимо как-то прошло. Он любит полонез Огинского. Брат Аман друга приводит, играет парень на аккордеоне. Красиво. Нравится ему, как Валя Леонтьева ведет телепередачу «От всей души». Несколько раз Манучер плакал. Честное слово! «Судьбы дрожанье», — заключает он.

Нет, испытателю жалеть автомобиль никак не полагается.

— Как ты его проверять будешь, как надежность выяснишь, если в тебе жалость? Противоречие! Иду на подъем, мотор как организм, ему тяжело, задыхается, а я ж не зверь, рука сама, сама тянется, но нет! Нет, нет, нет… Зубы сжал вот так вот — и еще ему по газам. Иначе ничего не выяснишь, никакой ясности не будет.

Когда-то давно Манучер тоже имел жалость к автомобилям, а вот Колька Борисов родился испытателем! Он сидит за рулем, выражение лица у него равнодушное. Жалости в нем никакой! Иногда Манучеру кажется, что он зарезать может. Ну разбойник — одно слово.

— Барбос, — говорит Манучер с восторгом. — Дрожанье рук!

Испытатель Борисов держится прямо. Не сутулится. Походка летящая. Очень следит за своей внешностью, и разные пуговицы — для шика. Он специально ездил в Дмитров — брал у Манучера машину, — купил себе черные индийские полуботинки, совершенно не гнущиеся, на что Манучер сказал:

— Теперь ты, Коля, джаз-эстрадный парень.

И Борисов долго смеялся, мотал головой.

— Вы скажете, Манучер Сергеевич, это даже смешно, мы ж с вами их загодя видели. Вы мне и присоветовали…

Коля, несмотря на малый рост, нравится девушкам. Как-то вечером привез одну в синем платье с красной каймой, в белых лакировках на подкашивающихся каблуках и, держа за локоть, вполне независимо прошел к гостинице. Шоферюги у крыльца, обсуждавшие, куда девать вечер, расступились. Манучер шею сломал, высматривая сверху, проведет или нет. Провел!

— Ну, Николай, значит, такое дело, — окончательно приняв решение, начал он. — Ты садись. Тут вот ученый, проблемами надежности занимается, имеет желание с тобой побеседовать. — Манучер говорил спокойно, без улыбки, так, что Николай должен был сразу понять, что Манучеру беседовать с учеными — дело привычное, а теперь и ему пора привыкать, и ничего в этом страшного нет. — Я рассказывал, что жалость в тебе отсутствует. Ты это подробно объясни.

— Чего я объясню? — встрепенулся Борисов.

— А то и объяснишь. Про работу расскажи.

— На словах ничего не ясно будет, надо на трассу выходить.

— Выходи на трассу, — разрешил Манучер. И ранним утром, позевывая и поеживаясь, — солнце только-только выкатывалось над очертаниями пологого холма и шоссе, не успевшее остыть за ночь, сияло холодным слюдяным блеском, — мы с Колей выехали на трассу.

— Не хвались на трассе, хвались на матрасе! — отечески напутствовал нас Манучер, выходя в гостиничный коридор в полосатых коричневых с белым пижамных штанах на тугой резинке.

Пробеги до Владивостока по бездорожью бывают нечасто. Обычная работа Борисова — гарантийные испытания, сравнительные испытания, проверка нового электрооборудования. Как-то было у него задание при скорости в 80 километров сорвать протектор сначала у передних, потом у задних баллонов. Испытывалась новая модель резины. Его грузовик набирал скорость, резко выходил на бровку, где кончается асфальт и начинается обочина. Асфальтовая кромка режет резину лучше наждака, и удержать машину с мгновенно срезанным протектором на шоссе почти невозможно. В последний момент, когда уже ясно — летишь в кювет, надо откинуться назад, упереться ногами в пол, застланный резиновым ковриком. И еще надо успеть сжать зубы, а то запросто выбьет или язык откусишь. В какое-то мгновение возникает ощущение невесомости, машина выскальзывает из рук, точно мокрый кусок мыла. И кажется — все! Конец. Надо себя перебороть. «Как?» Он плечами пожимает: «Не знаю…»

Следом за грузовиком Николая шел «газик» с заводскими представителями. Представители подъезжали, когда он уже вылезал из кабины, стоял, постукивая ногой по баллону. В придорожном лесу пели птицы, с шоссе неслышимые, ветер от проезжающих машин рвал волосы. «Ну как, живой-здоровый?» — спрашивали сверху. «Живой». — «Ну, давай выезжай задом, и начнем по новой. Закончим, пока не жарко». И снова новенький грузовик с надписью «проба» на обоих номерах задом вылезал из кювета, набирал скорость, подкатывал ближе и ближе к кромке.

— Страшно? — спросил я.

— Не без того, — достойно признался Борисов. — Страх надо перебарывать. — Подумав, он сказал, не отрываясь от дороги — все-таки я был ученым из института и со мной следовало беседовать серьезно: — Вы с Манучером Сергеевичем поговорите на эту тему. Вот ему приходилось! Он испытатель со стажем. Он вам свою автобиографию рассказывал?

— Рассказывал, — ответил я и проникся вдруг уважением к самому себе, — рассказывал, как же. Он мне даже тайну одну обещал открыть.

Это я, пожалуй, насчет тайны зря ввернул. Николай прореагировал гораздо энергичнее, чем можно было ожидать.

— Ты смотри, — сказал он, — а я и не знаю. Мне он не говорил.

И, вернувшись с трассы, перво-наперво поспешил к Манучеру.

Манучер сидел у себя в комнате в белой шелковой майке, чертил на оранжевой миллиметровке диаграмму, изредка в задумчивости почесывая карандашом волосатую грудь. Он выслушал Колю. Угостил меня «Беломором», протянув открытую пачку, а Коле не протянул, потому что нечего ему, молодой еще, и, закурив, сказал, сразу ставя все на свое место:

— Вы себя первым делом успокойте. Какие тайны? Я говорил? Ну хорошо, допустим. Что мы с вами, в средние века живем? Пиковая дама у нас. Тройка, семерка, туз… Я вам про Ботвинника рассказывал, как он думает на пять ходов вперед? Рассказывал. Никакая это не тайна, это все дело в опыте. Опыт нужно накачивать, ну и, конечно, чтоб голова на плечах…

— Я понимаю, — сказал Коля серьезно и подвинул Манучеру пепельницу.

Потом я уехал, они — остались. Кончалось лето. Шли испытания. И вот, отправляясь на встречу с доцентом Горкиным, которую устроил для меня Станислав Антонович, прикрывая рукой надсадно хрипящий будильник, я не думал, что возвращаюсь к первым своим встречам в Москве, в Дмитрове и дальше, в первые дни творения неведомого автомобильного мира, к давно отшумевшему когда-то нескончаемому спору под тележный скрип, под серый дождичек осенний, под второй перезвон всенощного бдения, — народится ли на Руси сословие автомобильных людей, чудо такое, сколько времени понадобится? Век? Два? Или чужестранцев будем звать в свой гараж? Опять Лефорта и Брюса? На дальних проселках в моторном реве вставало начало. Сизый автомобильный дым ложился на придорожные мокрые травы. Мелкой дрожью дрожали створки капотов, жаркое марево туманило взгляд. Там было прошлое и будущее. И то — самое главное, что могло определить и выверить отношение ко всему тому, что мой заведующий позже назовет — мечтами на тему грядущего века.

4

Обсуждали новый грузовик. Он еще не прошел приемных испытаний, а потому не был поставлен в производство, существовал в нескольких опытных образцах, шли заводские испытания на безопасность конструкции в условиях горной местности с жарким климатом и на Крайнем Севере.

Я опоздал. Я стоял в пустом коридоре, наполненном сквозняками, до меня долетал характерный голос доцента Горкина. Надо было решаться, входить или не входить. Я решил обождать.

— Позвольте со вступления? Тише, товарищи! Тише… Конечно, я не дизелист, мне по карбюраторным аппаратам ловчей, но как человек, имеющий некоторое отношение к двигателям внутреннего сгорания… — доносилось из-за двери.

— Давайте без скромности.

— Что значит — без скромности? Без скромности, значит — без совести?

— Без лишней скромности, Алексей Митрофанович.

— Лишней не лишней, это, согласитесь, трудно понять. А в такой инженерной конструкции, как автомобиль, все должно быть ясно. Механизм должен быть красивым, иначе он работать не станет. Просто не станет, и все. Красота конструкции — понятие объективное. У Емели, как вы знаете, печка поехала, но он напрямую был связан с силами инфернальными, ему щучье веленье помогало. Так вот, я к тому подхожу, что, если дорогой докладчик подтвердит нам торжественно, что у них на их уважаемой фирме имеются подобные прямые контакты, я обеими руками за их модель, а коль нет, то позвольте высказать ряд замечаний…

Я вошел, не обратив на себя внимания, если не считать нескольких повернувшихся было в мою сторону голов, сел с краю.

Алексей Митрофанович Горкин оказался грузным, высоким мужчиной, одетым подчеркнуто небрежно, как, видимо, испокон одеваются люди, занятые ремеслом, — металлом, деревом, тестом, кожей… — знающие свою настоящую непростую цену, а потому не спешащие привлекать к себе внимания, когда оно по одежке. Это не для нас. На нем был узкий импортный пиджачок, не сходящийся на пузе, короткие мятые брючки, в которых ловчей всего «бегать от долгов», растоптанные башмаки непонятного цвета, но, сразу видно, удобные, очень по времени, как раз на осенне-весеннюю грязь.

Он, сутулясь, стоял у доски, на которой висели схемы и чертежи, не спеша достал очки, надел, поправил заушины, по-детски почмокал губами и наконец изрек, как отрезал:

— Посмотрим компоновку. Меня все это не убеждает. Некрасиво. Знаю, скажете у «катерпиллера» так, у «камминса»… Но позвольте, там допуски другие, другой металл, другое литье. Кто у вас двигатель делать будет? Ярцево? Так я понимаю? Новый завод, в чистом поле сооруженный, и вы такую культуру на сборке двигателей обеспечите там, на новом предприятии, традиций своих не имеющих и квалификации? Что мы, действительно, всё на чудо да на чудо надеемся! Вам те же материалы, что «катерпиллеру» и «камминсу» дадут? Получите вы их?

— А вы, собственно, Алексей Митрофанович, против чего возражаете?

— Я?

— Вы.

— А я не возражаю, я настаиваю, что реальности надо в глаза смотреть. Дизель — сложная вещь, в производстве тяжел и в эксплуатации не сахар, но это уже другой разговор.

При этих словах началось то, к чему Алексей Митрофанович по всей видимости привык, был подготовлен самой судьбой, а потому только расправил плечи и глубже вобрал воздух. Легкий шум зала между тем перешел в волнение, и теперь Горкин стоял готовый к бою насмерть, как тот неизвестный солдат, поднимающийся из своего не в полный рост отрытого окопа навстречу жарко и чадно дымящему танку. Волосы слиплись у него на лбу, руки дрожали.

— Ваш грузовик по плохим дорогам не пойдет, а хорошие превратит в плохие. Понимаю, увеличить грузоподъемность — вещь показушная. «Мы делаем шаг по пути…» Да никакого шага по пути мы не делаем! Мы нарушаем долговременную структуру! Есть нормы предельных осевых нагрузок, надо ли их превышать? А ну, как карьерный БелАЗ пойдет по асфальту городскому? Он его мигом в мелкие трещины расшибет, мы этого сначала, может, и не заметим даже, но потом-то, потом за голову схватимся, когда асфальт из-под велосипеда вываливаться начнет. Надо равномерно распределять давление на кору дороги.

И по тому, как сидевшие в зале реагировали на слова непримиримого доцента, становилось ясно, речь идет о вещах наболевших. Он не просто так спорил. Он требовал ясности. Садился на место. Вскакивал, тыкал пальцем. «А это вот? А это?..» Ему отвечали. Выступали следующие докладчики, читали по бумажке, затем своими словами ссылались на Горкина: мимо пройти было уже невозможно, кивали в его сторону уважительно или, напротив, не скрывая своего отрицательного отношения. Горкин сопел, утирая лоб, лицо его багровело, он кричал с места. Его успокаивали. Призывали к порядку. Он сразу же и подчинялся. «Да, да, да…» Кивал. Покорно складывая руки на коленях. А потом снова срывался и шел в штопор.

Самый разгар страстей пришелся к перерыву. Зал разделился по крайней мере надвое, но тут объявили перерыв, двери отворились, все повалили в пустой коридор, сразу наполнив его шарканьем шагов, разгоряченным дыханием, шумом голосов, суетой.

— Только дизель! — настаивал человек с пухлым портфелем. — Прирост потребления топлива за пятилетку измеряется десятью миллионами тонн. Вот и предлагаю эти десять миллионов с обычным ежегодным потреблением сложить. Что получается? Реки и моря. Океан!

— Топливо надо экономить, а металл что? Металл не надо? Комплексно надо смотреть, Марат Иваныч. Комплексно!

Марат Иваныч плюнул и, волоча свой портфель, пошел на лестницу курить. Оттуда уже валил дым и слышались возбужденные голоса.

— Есть триединое целое: водитель — автомобиль — дорога. Но автомобили производит у нас одно ведомство, дороги строит другое. Вот существовало Министерство автомобильного транспорта и шоссейных дорог, генеральный заказчик Минавтопрома…

— И Лихачев Иван Алексеевич за рулем.

— О! Было дело, а ныне?

— Я и говорю, все должно быть завязано.

Тут же рядом сообщалось с потираньем рук доверительно и непонятно:

— Ну, взяли мы по скольку там пришлось.

— И как?

— Скверно, разумеется. Скверно. Синее пламя в ночи.

Еще где-то рассуждали об эргономике, законах наилучших сочетаний в системе человек — машина — среда, и выходило там, что кабину надо делать не просто удобной, но комфортабельной. Работа водителя автопоезда на дальних трассах одна из самых тяжелых, второе место после сборщика на конвейере держит по данным ЮНЕСКО, ну а мы?

— Мы привыкли, понимаешь, что наш чудо-богатырь — штыком. Хрена! И воевать и работать легче, когда все удобно, продумано и тебя уважают. Тогда потерь нет, и производительность тогда.

— Я считаю, — настаивал дядечка в рубашке с расстегнутым воротом и рукой, рукой отмахивал: — Каждой дороге — свой автомобиль! Многоместные автобусы, мощные трайлеры — для междугородных магистралей. Там их место. А на городские улицы давай нам небольшие, бездымные, маневренные машины. Я видеть не могу, меня всего аж трясет, когда у нас КамАЗы по Бульварному кольцу чешут. Они как киты в ручье.

Рядом, ни на кого не обращая внимания, ко всем спиной, у окна две дамы рассматривали на свет, натягивали на кулак тонкие чулки, вынутые из прозрачного экзотического конверта.

— Я когда в Болгарии жила, — говорила одна мягко, облокачиваясь о подоконник, — сразу как три пары заделаю, потом носишь, поедут не поедут, не думаешь..

— Эти не поедут, — отвечала подруга и спрашивала явно риторически: — Как думаешь, Соня, на ноге хорошо смотреться будут? — И вся была в нетерпении, как скаковая лошадка перед стартом, и ноги ее двигались под серой мягкой юбкой. Ей не до автомобилей было. Какие там грузовики! Какие долгосрочные проблемы!

Какой-то веселый дядечка, явно командированный, кивнул в их сторону и весело прошептал, наклонившись ко мне:

— Сто раз говорено, баб у технические вузы принимать низя!

Я увидел Горкина, подошел, он сразу догадался, что я от Станислава Антоновича, оставил своих собеседников, уже плотно обступивших его, взял меня под руку, задвинул в угол.

— А собственно, что вас интересует? — спросил для начала, пристально рассматривая мой галстук и явно не одобряя его, и так, и эдак щурился, будто хотел сказать: «Однако носят люди… Стыд!»

Я объяснил, что пришло письмо. Сначала — одно, потом — другое. Он слушал, насупясь, покачивая тяжелым подбородком, ему с первых слов сразу все было понятным, я зря тратил время. Но он меня не перебивал, не торопил, стоял, тяжело переступая с ноги на ногу.

— Конечно, Виталий Афанасьевич был человеком глубокоодаренным (Виталий Афанасьевич — это Яковлев, я первый раз услышал его отчество). Он был настоящим инженером. Знаете, от бога, — вздохнул Горкин. — Нам его не хватает. А то, что ему нафталин да марганцовку приписывают, так это с чужих слов. Пустой звон по бочке. Плюньте. Слышали, говорил, а может, он шутя это все говорил, в порядке бреда или еще как? Откуда мы знаем? Игнорируйте. Его форкамерный двигатель в свое время интересовал. Такая конструкция. Он ядовитые окислы азота собирался на нет свести, а СО дожигать, сделать воздух городов чистым. Ну да, он вроде даже модель построил, коллегам показывал, оптимально у него все выходило, я справки наведу, так что вы в курсе окажетесь, однако время дайте. Это мы все выясним.

Говорил он неторопливо, но, поскольку был знаменит, его отрывали: то по плечу похлопывали дружески, то издали ему кивали, и он отвечал, то руку пожимали, проходя мимо, потом вдруг подлетел к нам мужичонка неопределенных лет, верткий, с рыжими ресницами, сунул Алексею Митрофановичу в бок:

— Ну что, отец, шебутишь?

— Шебучу.

— Ну и давай шебути. Простите, где я вас, мил человек, мог видеть? — неожиданно обратился он ко мне. — Вы, случаем, не из отдела надежности?

Когда человек показывает такую осведомленность, это скорей всего несерьезно. И я, не моргнув, отвечал: «Вы ошиблись». Это его обескуражило, но ненадолго.

— Фамилия Кузяев вам знакома?

— Нет, — беззаботно отвечал я, ибо рыжий человек не показался мне. И он ушел, поняв, что контакта не возникает: у нас с доцентом Горкиным деловой разговор, а потому мешать нам не стоит.

— Булыков Яковлева знал. Вы из этого исходите. Линию стройте. Мог украсть? — не знаю. Они вместе учились, кто там у кого мог идею свистнуть, сказать невозможно, но Яковлев — трудяга, а этот — на инженерном нашем поприще пуп рвать не станет. Трое их было в институте дружков — Виталька, Олег Булыков и девушка одна какая-то, подружка их, как звали — забыл. Поинтересуйтесь, раз у вас такой интерес. Яковлев про нее рассказывал, он вообще студенчество свое, альму матер, часто вспоминал, это ведь для одних, которые порхают, — обязаловка, для других — пора золотая, невозвратная, незабываемая. Он часто разговор на прошлое переводил. Может, тогда уж идея у него возникла, потом он ее только развивал, как-то там дорабатывал и, значит, двигал, как мог. Тоже не знаю. Я вам, все обстоятельства выяснив, смогу быть полезен, а сейчас я пас, польза от меня минимальная. Надо его сокурсников, сослуживцев искать, расспрашивать. — Перерыв кончился. — Вы на обсуждение не останетесь? — спросил он. — Тогда до встречи. Зовут.

Я спустился вниз. В вестибюле у щита с прикнопленными листками объявлений о готовящейся экскурсии во Владимир — Суздаль, о том, что по пятницам на втором этаже начинает работать приемный пункт химчистки, о том, что кто-то утерял ключи и просит нашедшего позвонить по телефону, стоял тот самый с рыжими ресницами, увидев меня, шагнул навстречу.

— И все-таки, товарищ дорогой, где ж я вас видел?

— Не знаю, — твердо сказал я, намереваясь проскользнуть мимо.

— Нет, нет, вы постойте. Сейчас мы вас вычислим. Гляжу, лицо знакомое. Я, как тот швейцар в Монте-Карло, прожив на белом свете сорок четыре календарных года, помню в лицо всех, с кем когда-либо встречался. Так, так…

Я стоял, разглядывая объявления за его спиной, а он вычислял меня.

— А не мог ли я… на Московском автомобильном… вспомнил! У Кузяева? Ну, у отца нашего Игоря. Будем знакомы — Яхневич Аркадий Федорович, враг воды сырой.

Он крепко пожал мою руку, при этом на лице его, густо усыпанном веснушками, изобразилась улыбка, скорей выжидательная, чем приветливая. А вычислил он меня правильно, можно было поговорить, поинтересоваться, как Игорь, но я спешил и еще не предполагал, что встреча с Аркадием Федоровичем произошла совсем не случайно.

Он метнулся в сторону, где, облокотившись о полированный прилавок, дремали, тихо переговариваясь, два ветерана-гардеробщика. Он предполагал, что я последую за ним, но мой плащ лежал у меня в машине на заднем сиденье, я как можно приветливей попрощался, поднял руку: «До скорой встречи, Аркадий Федорович», — и вышел на улицу, и уже выруливая со служебной стоянки, увидел его сквозь двойную стеклянную стену. Он стоял в вестибюле, над ним тревожно зеленым светились настенные электронные часы.

Вполне вероятно, он мог меня видеть на ЗИЛе, почему нет, подумал я. Откуда-то он знал Игорева отца, который водил меня по главному конвейеру. Потом приехал сам Игорь, шел за нами следом, спотыкаясь на каждом шагу, и восхищался, задирая голову, как в планетарии. Очень его занимали движущиеся гуськом серебристые автомобильные двигатели над защитными сетками, он наблюдал, как плыли, покачиваясь на конвейерных цепях, из корпуса в корпус, посверкивая стеклами, автомобильные кабины, тянулись колеса, чтоб в заданную минуту оказаться на месте и скатиться на пол к той позиции, где они будут установлены на ступицы… Что виделось ему в этом размеренном движении на главной сборке, не знаю, но его на лирику потянуло.

— Вот оно, мальчишки, современный Вавилон! — говорил он. — Весь этот ритм потрясает человека и уводит, уводит из реального мира в мир железа и железных законов.

Визжали электрические гайковерты. Хлопали дверцы новеньких, только что скатившихся на пол грузовиков, зеленых, бело-голубых.

— Уходим в мир Жюль Верна и Кафки, вот о чем подумать интересно: сухая цифра, современный человек, нет, просто человек и конвейер. Его ритм неукоснительный, безжалостно рациональный, стирающий всякую индивидуальность, отменяющий душу, психику живую, неповторимость, которая ему не нужна, ты тут проблему видишь?

— Вижу, — отвечал я.

— Конечно, испытания нужно проводить на крупном предприятии. У них. А то мы у себя в научном далеке, — говорил Игорь. — Ни бельмеса ты не видишь! Не видит он!

Степан Петрович, отец Игоря, не обращал внимания на наши пререкания. Шел себе впереди и на правах хозяина направлял наше внимание то влево, то вправо. В конце концов ему и безразлично было, о чем мы там говорили. Но Игоря Степаныча заносило, ему требовалась субординация. Масштаб. Расстановка каждого по местам, конвейер его на это настраивал, что ли, он задирался. Он был главным, это должны были понять про него, а там, убедившись, что поняли, он ушел бы в тень сам — тихо, смирно. Это журналистское качество в нем играло. Вторая его ипостась. Наверное, он в наш бюллетень собирался писать о том, как собирают автомобили. Как они рождаются словно из ничего. Из пустоты. В дымных сумерках, пронизанных ослепительными кляксами электросварки, в одном месте — кабина, в другом — мотор, в третьем — рама уже с отверстиями для всех сосудистых хитросплетений — электрических, бензиновых, тормозных; с прокладками для крепежных болтов, с буксирными рогатыми крюками, со всем, что было рассчитано до рождения и возникло потом по законам неумолимой эволюции в процессе автомобильного отбора, на дорогах, в пути, где тоже беспощадно выживает сильнейший.

— Колесный мир — свой мир, — бубнил Игорь. Ему широкие обобщения требовались. Мир был оркестрован токарным скрежетом, слесарным скрипом, напоен теплотой и липкостью машинного масла. В походке Игоря появлялось что-то шаркающее. Он медленно загорался. Его захлестывала иная стихия.

С ним случалось такое не каждый раз. Но иногда ему можно было простить, когда тема неожиданно открывала скрытый с первого взгляда смысл, и логика вещей трудно вела к открытию этого смысла. Тогда ему нужно было загореться. Поплевать на руки. Начать копать. Докопаться. Додуматься. Понять. И поставить точку. И остыть. Ему многое можно было простить. Ладно.

Вернувшись с обсуждения, я застал Игоря за рабочим столом. Мой Кузяев перебирал картонные карточки, при этом делал быстрые пометки в своем блокноте. Он занимался судьбой изобретения инженера Яковлева, шел своим путем: уже съездил на филиал, побывал у Булыкова, уже побеседовал с его сотрудниками, уже на каждого завел картонную карточку, выписал туда фамилию, имя, отчество; образование — что, когда, где кончил; национальность; внешние данные — на тот случай, если соберется писать статью — ох уж этот наш бюллетень! — и материал потребует деталей; а ниже — бисерным почерком ответы на одни и те же вопросы, которые он ровным голосом предлагал своим собеседникам. Такая у него была метода, открывавшая неожиданные возможности: сколько людей — столько мнений, у каждого — свое отношение, характер, темперамент — вот тебе уже начало спора! И ты как верховный судия в буклях до пояса, в бархатном камзоле, обсыпанном табачным пеплом, не спеша вершишь нелицеприятный суд, мелкими шажками в тяжелых тупоносых башмаках с латунными пряжками добираясь до истины.

— Ну, узрел что-нибудь? — встретил он меня, не поднимая головы.

— Пока ясности мало, — отвечал я осторожно.

Он окинул меня холодным начальственным взглядом, вздохнул с натягом, покряхтел, как Виктор Александрович, заместитель директора. «У него был пример для подражания», — с раздражением подумал я.

— Полдня мотаешься неизвестно где… Слушай сюда. Изобретение Яковлева — это не просто двадцать тысяч вознаграждения, два рубля — рублями, остальное — мелочью, это свое место в науке. Памятник от благодарного человечества и все прочее с полной раскладкой по меню. Свалка уже идет, понимаешь? Глаза уже горят. Уже слетаются и клювами, клювами стучат, воронье, каждый урвать хочет свой кусок.

— Он форкамерными двигателями занимался, идея была угарный газ дожигать.

— Чего? Слышал звон… Эх ты, Алеша, Петин брат… Он предполагал использовать водород в качестве топлива!

И, поднявшись со своего рабочего кресла, Игорь Степаныч поведал мне, что в единице веса водород содержит почти в три раза больше тепловой энергии, чем все известные ископаемые топлива. Какой тут уголь! Какая нефть! Водород легко смешивается с воздухом атмосферы, прекрасно горит, при этом процессе образуются пары дистиллированной воды.

— Чисто, красиво. Ни копоти, ни дыма — вода. Водичка капает на землю, крапит дорожный асфальт — и пусть себе. Когда человечество начнет широко использовать водород в качестве топлива, а это целесообразно и на транспорте, и в промышленности, и в коммунальном хозяйстве, всецело решится важнейшая проблема современности. Если не основная. Я в новую мировую войну не шибко верю как-то. В башке не укладывается. Задача стоит — сберечь окружающую среду, это и мы и они в равной степени понимаем. И вот поэтому — водород.

— За чем же дело встало?

— У Яковлева? Он, видишь ли, добавлял к основному топливу водород, не то чтобы газ в бензин пузырил, а топливную аппаратуру разрабатывал. И там у него энергоаккумулирующие вещества — гидриды главную роль играли. С ними он все это и делал. Опыты строил. Хитро глядел, что ты!

Было совершенно ясно, про гидриды мой Игорь услышал первый раз в жизни, до этого слыхом не слыхал, толком про них ничего не знает, так же как и я, но уже весь в гидридах, в гидридных проблемах, в открытии Яковлева, будет о них говорить в буфете и дома, поскольку видит себя среди немногих, просветленным и решительным, а потому имеющим полное право выговаривать нетерпеливым тоном, морща свой аккуратный носик, оседланный тяжелыми очками:

— Прежде всего надо преодолеть стойкое наше предубеждение по поводу опасности применения водорода в качестве топлива. Вот тема золотая, к сожалению, не для нас, но я Саньке в отдел ее отдавать не хочу. Жалко. Нам ведь всем с молодых ногтей про взрыв да про взрыв гремучего газа талдычат, помарки забивают.

Встрепенувшись, он поведал про ситуацию, повторяющуюся в истории. Вспомнил, будто сам видел, поэт, когда построили Николаевскую железную дорогу, на первый рейс пассажиров совсем не нашлось. Солдат гвардейских пригнали, семеновцев да преображенцев. Ать, два — и по вагонам! Страшно было, а ну как паровоз с рельсов сойдет или, хуже того, котел у него лопнет к шутам и кипятком, брызгами летящими обварит до живого мяса? И так всегда.

— Разве потом не нашлось специалистов, профессоров да академиков, не просто колхозников из полеводческой бригады, посчитавших, что взрыв бензина в автомобильном баке — вещь очень даже реальная, оно так по их формулам выходило, и вот — настояли, чтоб впереди каждого автомобиля, было время, шел человек, размахивал красным флагом. Сегодняшние разговоры об опасности водородного взрыва эту как раз ситуацию один к одному и напоминают, — закончил Игорь Степаныч, посмотрел на меня весело, сразу растеряв всю свою начальственность. — Чувствуешь, голуба, какой расклад?

Я не чувствовал, но мне было ясно — времени зря он не терял.

При всей разнице характеров нас с моим заведующим роднило одно качество. (Или свойство?) Как-то мы выяснили про себя раз и навсегда, что ни он, ни я ни диктаторами, ни директорами солидного учреждения быть не можем. Нам заказаны должности — циркового шталмейстера, дирижера военного оркестра, судебного исполнителя… Мы оба жалостливы и не способны командовать. Мне — не нравится. А у него — не получается. «Ты боишься ответственности», — сказал Кузяев.

Помню, в армии наш старшина, прохаживаясь руки за спину, учил перед строем; «Кто умеет командовать, тот умеет подчиняться!» Если исходить из этой четкой сентенции, со мной все ясно: ни подчиняться, ни командовать я не умею.

— Ты взбрыкиваешь, — подумав, определяет Игорь. Но он тоже не умеет командовать, он суетится, поэтому мучается, переживает, борется в себе — он начальником должен быть, но все равно — кому дано? — победить своей натуры не может. Бывало, начнет строго, серьезно, как положено, решив дома, что хватит миндальничать, — нельзя коллектив распускать! — а потом заулыбается, всю его серьезность как смыло, он со всеми друг, приятель, ему интересно: «Алка, ты чего, старуха, хмурая?», «Генка, давай потреплемся!» — сам готов все сделать, сбегать, проверить, подписать, ну разве можно такому начальнику подчиняться? Да мы ж ему на голову… Он — слово, ему — десять. Он — десять, ему — сто!

— Руководить, — он вздыхает, — это как нравиться женщинам. Я лично никогда не нравился. Во мне тайны нет.

— Я думал, тебя такие глупости и не интересуют.

— Сейчас верно — меньше, а раньше чего уж, интересовали, — стыдливо признается он.

И это его неожиданное откровение заставляет меня задуматься. Я задумываюсь и понимаю, что мое тихое желание оставаться в рядовых предопределено. Не вчера и не сегодня. У меня точная дата. Раннее утро. Я иду на экзамен в четвертом классе. Во дворе нашего московского дома на Сретенском бульваре гулкая тишина. Мои шаги далеко слышно. Дворничиха тетя Поля из резиновой черной кишки поливает деревья. Брызги летят у нее из-под руки. Встает солнце. Верхние этажи освещены, ярко горят окна, а внизу темно и зябко. Тогда в четвертом классе экзамены были письменные и устные. Правильно, между прочим. И вот я иду на экзамен и все знаю. Мне бы самый трудный билет! Я готов!

Потом у меня будет много экзаменов — в школе, в полковой школе, в университете, права шоферские я получал, три раза ездил на Подкопаевский, но всего я уже никогда не знал. Мне не хватало времени. Последней ночи перед экзаменом не хватало. Я ленился. Мне было неинтересно, скучно или какие-то другие причины находились, вступали в действие, но вот выдалось мне одно такое утро, когда я все знал, и, может быть потому, вся моя жизнь приобрела иное направление.

Мама выгладила мне рубашку с длинными рукавами, как у взрослого. Рубашка висела на спинке стула у моей кровати и была еще теплая, когда я ее надевал. На мне шелковый красный галстук, тоже выглаженный, и маленького чернильного пятнышка на одном хвосте почти не заметно. У меня в рукавах запонки, как у папы. Я причесан, приглажен щеткой, во мне клокочет нетерпение, я нахожусь в состоянии абсолютной готовности. Ни с чем не сравнимое чувство, которого я уже никогда больше не испытаю. Но, пережив его однажды, я не хочу командовать. Мне понятен римский диктатор Сулла, который уверял, что тот, кто вырастит и попробует огурцы со своего огорода, тот уже никогда не захочет быть диктатором. (Это он удалился в провинцию от многотрудных государственных дел, был стар и болен. Все римляне были больны: они ели на свинцовой посуде и пили воду, подававшуюся по водопроводу, который сработали их рабы из свинцовых труб.) И совсем не в ответственности дело, это Игорь не прав, нам с Суллой не хочется вдруг или вновь оказаться на уровне, где слишком многое зависит от случая, от удачи, от того, как на тебя посмотрят, как ты посмотришь, от спортивного счастья, — это, если относиться к жизни с молодецким восторгом, допуская прессинг по всему полю; или от стечения совсем не зависящих от нас обстоятельств, если быть угрюмым пессимистом. Зачем? «Мою лопату от меня никто не отымет», — сказал мне мой шеф в мокром рудничном забое на большой-пребольшой глубине от поверхности, где мы присутствовали на испытаниях подземного автопогрузчика. Вся обстановка на него подействовала: мы оба в касках, сверху течет, ночь кромешная, только огни шахтерских ламп лучисто расплываются вдали… А накануне по институту распространились слухи, что Игоря забирают в министерство на очень высокий пост. Я спросил его: так ли это? Он ответил. Мне тогда показалось, я подумал, что у него тоже было свое утро, когда он первый раз понял, как это здорово все знать.

Однажды мы разоткровенничались. Представился случай. Устраивали легкий институтский сабантуй, среднее между банкетом и просто встречей в нерабочее время, разумеется, в складчину.

Тогда заместителем директора был у нас некто Виктор Александрович, большой специалист по таким вопросам. Он говорил, что коллектив надо сплачивать. Само собой, сплачивание предполагало присутствие горячительных напитков, коих Виктор Александрович был большой любитель. Кончил он плохо, но об этом чуть позже. Он считал, что просто так, без этого самого никакой откровенности не бывает, зато когда это самое, то все по корешам и коллектив сплачивается. У него несколько дружков было, последователей и пропагандистов его метода, так что, бывало, Виктор Александрович нетвердой походкой ходил по институтским коридорам с утра тепленький, громким голосом делал замечания уборщицам, чтоб содержали свои участки в санитарном состоянии, махал руками, гонял электриков, если обнаруживал, что где-нибудь в туалете не горит лампа, короче — генерировал энергичную деятельность.

Когда вышло постановление о борьбе с пьянством, он как-то серьезного значения этому не придал, решил — очередная кампания и продолжал все по-старому, уединялся куда-то с дружками, а затем принимался за работу.

Совершенно неожиданно на совещание к нам в институт приехал наш министр. Виктор Александрович сидел за столом президиума и тихо похрапывал, время от времени голова падала ему на грудь, и тогда в задних рядах слышалось его ровное дыхание. Виктора Александровича попытались разбудить. Вначале ничего из этого не получилось, а когда приложили чуть больше усилий, выяснилось, что он крепко пьян. Его уволили в тот же день, потом ребята встречали его в метро — он превратился в тихого, скромного служащего, в его манерах не было уже ни тени начальственности; а тогда — приближался Новый год, к Виктору Александровичу пришли с предложением, он его всецело одобрил, сам создал инициативную группу, коллектив надо было сплачивать, а потому со всех собрали деньги, по скольку там постановили, и началась суета.

Женщин отпустили на полдня приодеться. Столовую украсили гирляндами и елочными ветками. К вечеру наши дамы ходили нарядные, говорили и двигались шумно, стучали каблуками по лестницам вверх, вниз. Никто не работал. Часов в шесть сели за стол. Мы с Игорем устроились рядом, а напротив оказался Виктор Александрович, заместитель директора по общим вопросам. На какое-то время замедлив садиться, Виктор Александрович поднял над головой обе руки и, сцепив пальцы замком, приветствовал общество. Общество отвечало веселым оживлением. После чего Виктор Александрович, человек грузный, одинаково широкий в бедрах и в плечах, сел, положив на край стола перед собой пачку «Винстона», снял очки с затемненными стеклами, произнес:

— Рассаживайтесь, рассаживайтесь.

Нарастал шум и гомон:

— Мария Федоровна, да куда ж вы? Сюда, к нам, вот я и место вам держу.

— Селедушка — мечта! Плач Ярославны. Нежность…

— Зима есть зима, — усаживаясь, рассудительно объяснял младшим товарищам, окружившим его, заведующий техническим отделом Иван Филимонович, в прошлом военный летчик и ас. — Лето есть лето: море, бабы и папиросы…

Суета вилочно-тарелочная началась. Кто-то обносил всех винегретом, кто-то тянулся через стол за солеными грибками, приговаривая при этом остроумное: «Не долго мучалась старушка в преступных опытных руках». В общем, веселье разгоралось так, как оно и должно в подобных застольях.

Приближался Новый год. Желали друг другу счастья, желали, чтоб наш институт, который несмотря ни на что набирает и набирает авторитет, интересные темы разрабатывал, давал четкие рекомендации производству. И слава его гремела в автомобильном мире. Виктор Александрович достойно наклонял крепкую лобастую голову на квадратной шее, как будто все это к нему именно и относилось, шумно, с возней обнимал машинистку Нину, вроде бы случайно оказавшуюся рядом, но вот ведь — кстати и с руки. Наши электрики включили музыку, они японский сногсшибательный магнитофон принесли. Фотограф Леня, единственный, кто привел с собой жену, — такой уж он был оригинал, ну что тут попишешь, ему разрешали: художник, — залез на стул, кричал: «Тиха! Качумовский! Тиха украинская ночь. Я петь буду!» Виктор Александрович улыбался всем жаркой улыбкой, показывая тяжелое зубное золото, и вот уже в середине вечера, ближе к концу, когда они со вторым, Арнольдом Суреновичем, замом по науке, перемигнулись, пора-де уходить, он как-то рассеянно потянулся за одной бутылкой, за второй, безошибочно выбрав, которые были не начаты, а потом, вроде даже чего-то напевая под нос, одним жестом снял их под стол, твердо поставил себе под стул. Свидетели этой сцены кто отвернулся, кто сделал вид, что ровным счетом ничего не заметил, и только мой Игорь Степаныч засопел. Лицо его покрылось пепельно-алыми пятнами, губы сжались. Он посмотрел на шефа строго, но тот на его взгляд никак не отреагировал, кому-то через стол посылал приветствие, делая махательное движение пухлой ладонью. Визжала Нина. Леня со стула пел старинный романс про темно-вишневую шаль, ему уже начинали подпевать нестройно, магнитофон наигрывал что-то танцевальное, кто-то танцевал, из-за ограниченности пространства топчась на месте. И вдруг Игорь Кузяев, откинувшись, вытянул ноги, зашаркал, держась руками за край стола, жилы на его шее напряглись. Раздался дробный звук покатившихся бутылок. Виктор Александрович вздрогнул, рыпнулся под стол, но поздно.

Их глаза встретились. Мой Игорь Степаныч достойно выдержал взгляд начальства и хоть бы хны, сидел, закусывал, бледный, как Пьеро. Виктор Александрович опустил взгляд.

Потом мы шли по улице. Было темно, мокро. Сыпал колючий зимний дождь. То переставал, то запускал с новой силой. Мы шли оба нараспашку, проваливаясь в лужи, сначала по бульварам, потом почему-то оказались возле ГУМа, в проезде Сапунова, сдавленные мокрыми домами, машинами, толпой. Навстречу несли обвязанные веревками елки, подарки в картонных размокших коробках, свертки. Сигналили, мигали огнями машины. У тротуаров криво стояли грузовые троллейбусы с распахнутыми дверями, выгружали цветные телевизоры. Текло с карнизов, с проводов. Я рассказывал Игорю, как шел на экзамен в четвертом классе. Он меня понимал. Мы целовались, укрепляя совпадение наших чувств.

— Я знаю, тебе можно верить, — говорил Игорь. — Ты — мужик, ты работать любишь. Это самое главное, работать… — И рассказывал мне случай из своей жизни, историю про быка Ваську. Рос у них в деревне такой сверх всякой меры озорной бык. Сладу с ним не было. Всех пугал. И шел как-то Игорь по улице с младшими братишками, с сестренкой к крестной, а Васька этот тут как тут. Стоит, голову пригнул, глаз прищурил, присматривается и рог выставил, выжидает.

— Впору убежать — страшно, а ну как в живот-то пырнет, а? Ему что. А ребята ко мне льнут, прижались: старший брат. И я пошел, веришь, Генка. Сам думаю: я свою жизнь тебе, стерва, запросто так не отдам, драться буду и к ребятам не допущу! Жизни меня лишай, не пройдешь! И мы с ним друг на дружку уставились. Глаза у него кровавые, точно гипертонические, слеза в них никотиновая, мутная висит, ноздри дрожат. Ему меня раздавить — да что мне плюнуть. Тьфу, и все. И нет меня. — И мой шеф плюнул и продолжал: — А я иду, ребяток прикрываю, они за мной. И ты знаешь, отвернулся, паразит, дорогу уступил!

Мы никогда потом не вспоминали этот мокрый вечер, наши откровения под дождем. Быка Ваську. Экзамены в четвертом классе. На следующий день пришли к себе в отдел, все, как обычно, привет, привет, но теперь между нами возникло понимание, была близость и, может быть, уважение.

— Значит, так, — говорил Игорь, перебирая картонные карточки, исписанные его торопливым почерком, — тут все сотрудники Булыкова — Кауров, Луцык, Фертиков, Яхневич, Горбунова… Со всеми побеседовал. Люди как люди, есть с придурью, есть ничего себе. Про Яковлева только Горбунова знает и Булыков.

Молодой доктор, «гражданин при науке», произвел на Кузяева весьма сложное впечатление. Строгий. Сухой. С одной стороны, он ему даже понравился: волевой, собранный, но вывести его на чистую воду не представляет особого труда. Во-первых, тема о перспективах применения водорода в качестве автомобильного топлива вставляется в план его лаборатории сразу после смерти Яковлева. Раз. Тогда же Булыков защищает докторскую диссертацию, там есть подглавка, выяснилось, вроде бы как раз на эту самую тему. Два.

— Интересно…

— Ободрал как липку! Знаешь, Геннадий, я с ним час разговаривал, может, полтора, а спроси меня, какого цвета у него глаза — не отвечу! Все куда-то в сторону смотрит. Неспокойно ему. Всякое воровство — воровство, и, даже когда его плагиатом называют, от этого не легче! Мнется, жмется, спрашивает: «В чем, собственно, меня обвиняют на этот раз?» Обвиняют! Я — мы не обвиняем, к нам, видите, письма пришли. Я как член партбюро. «Понятно». Когда дело до денег дошло, которыми он по своему усмотрению распорядился, совсем с лица спал, даже жалко. Насчет изобретения плечами пожимает, мы, говорит, с Людой Виталика хорошо знали. С Людмилой Ивановной. Очень даже. Из себя — весь иностранец фон барон Лихтенштейн, на белых подошвах чавкает, хрустит, одорантами пахнет. «Позвольте. Разрешите. Булыков слушает». Аппарат телефонический у него — закачаешься! Кнопочный, с памятью на сто номеров. Нажимаешь, он сам соединяет, напоминает, отключает, что тебе надо. Мечта! Мой дядя Филя в одна тысяча каком-то там году в город ездил, патефон электрический первый раз увидел, радиолу, ручку крутить не нужно, само играет без завода, ну и тете нашей, Евдокии Леонтьевне, в таких же тонах, как я тебе рассказывает. «Эх, — говорит, — Дуня, лучше твоёва поет!» В общем, я Булыкова прижал. Задергался. Ты пока с его сотрудниками познакомься, погляди, погляди, кто чем дышит, я отметил, а он лично полседьмого к нам пожалует. Мы договорились. Теперь думаю, он ведь не знает, где я сижу. Они же, из филиала, почти к нам и не ездят. Ты уж будь на месте, никуда не уходи, поприсутствуй при беседе двух джентльменов. '

Игорь протянул мне стопку картонных карточек, я ушел к себе, оставив его в нетерпеливом ожидании предстоящей встречи.


Значит, их было пять. Пять участников и свидетелей. Булыков Шестой. Нужно начинать по порядку, смотреть, вычислять, что же там произошло. Кауров, Луцык, Фертиков, Яхневич, Горбунова…

Смеркалось, но было достаточно светло. По железной крыше внизу, тихо погромыхивая, расхаживали голуби. Наглая, жесткошерстная кошка, устроившись на карнизе, у самого окна, пристально смотрела на них желтым глазом. Ухо у нее подрагивало от напряжения. Совсем внизу, правыми колесами въехав на тротуар, стояла моя машина, сверху — чистая, умытая, новенькая, неясно почему выкатившаяся из потока, который как по дну ущелья шумно растекался по улице, стиснутой нависшими каменными плоскостями домов с мокрой лепниной карнизов и ржавым железом водосточных труб.

Сумерки густели постепенно. Меркло. Глуше становилось к вечеру и туманней.

Если смотреть сверху, как бежит и убегает внизу уставшее к концу дня автомобильное племя, всякой твари по паре — автобусы, троллейбусы, вон автомобильный кран, покачивая стрелой, проехал, — это умиротворяет, укрепляет сон, вполне заменяет телевизор и вроде аутогенной тренировки настраивает на философский лад: все хорошо, все в порядке, я частица потока, за тонкой скорлупой внизу такие же люди, это только кажется со стороны, что все они в своих кабинах удачливые и сильные, быстрые и решительные. На самом деле такие же они, как я, и у них такие же, как у меня, заботы и трудности. Все в порядке. Моя правая рука тяжелеет, наполняется теплом. Мое сердце бьется ровно, спокойно… Мигают желтые, белые огни, еще не яркие в вечерних сумерках, стекаются к повороту. Скрежещут тормоза, шлепает пыльная резина. Я ловлю себя на том, что хорошо бы затеряться в этом мигающем потоке. Нырнуть. Исчезнуть. Стать безымянным, — что в имени моем? — стать просто номером, участником движения, чтобы вынырнуть в другом конце города, в другом ущелье, стиснутом другими домами. Грохочет трамвай по заснеженной Мясницкой, ощущение такое, точно можно вскочить на подножку и уехать в 23-й год, чтоб самому увидеть, как оно там было. И возникнут перед тобой лица, запахи, шубы, шинели, шляпки, и проедет навстречу черный лакированный автомобиль из гаража ВСНХ с усатым серьезным шофером за рулем.

Меркнет в кабинете товарища Урываева. Профессор Брилинг стоит у окна.

Он говорит об анонимности человека за рулем. Это не так просто, это надо осознать. Отвергнуть сразу или принять. Снежный ветер несется за трамваем, крутит по ухабистой мостовой. Сапожник дядя Гриша возится у себя под лестницей. Стучит машинка в приемной. А на углу Фуркасовского переулка в зеркальной витрине за жарко начищенным медным поручнем объявление, зеленым пр золоту:

Русско-германское общество воздушных сообщений «Дерулюфт».
Воздушная линия Москва — Кенигсберг. Обслуживается самолетами типа «Фоккер-Ф-111» с закрытыми шестиместными пассажирскими каютами. Расписание — вторник, четверг, пятница. Полеты в обоих направлениях.

Вылет в 8 часов утра с аэродрома Ходынское поле. Прибытие в Кенигсберг к отходу берлинского экспресса.


Двадцать третий год. Мороз. Дворник краснолицый в холщовом переднике поверх овчинного тулупа деревянной лопатой соскребает снег с тротуара и скидывает на заледенелую мостовую, затоптанную, заезженную, так что снег не белый, а серый от золы и желтый от обильных отходов гужевого транспорта.

Проехал трамвай. На крыше мотается веревка, съезжает набок. Прошли две фифочки с красными носиками, обе в белых фетровых ботиках. Дворник глядит им вслед, опершись на лопату. Что творят? Николай Романович отходит от окна.

— Это надо принять или остановить, — говорит он. — Остановить и не начинать вовсе. Пусть тогда — лошадь!

— Отец родной, Николай Романович, ну ведь так же нельзя. Помилуйте, профессор вы наш дорогой. Оно бы хорошо в рай, да грехи не позволяют. Что вы предлагаете?

— Широкую автомобилизацию всей жизни! И только так. В России проблема механического транспорта до сего времени продолжает оставаться неразрешенной оттого и главным образом оттого, что ее не удается связать с интересами широких кругов населения.

— А я о чем? — пробует вмешаться Урываев и встает из-за стола. — А я про что талдычу? Трудности кругом! Лошадь, она ж против мотора не попрет. Никак. А средств завод автомобильный, если строить его, как вы же и советуете, требует огромных. Где взять?

— Не поняли вы меня! — сердился профессор Брилинг, свежий, красивый в шоферской кожаной куртке с вечным пером в кармане. —Завод — то особый разговор, я сейчас — о другом. Вплоть до минувшей войны проблема механического транспорта продолжала пребывать у нас в зачаточном состоянии. И не потому только, что автомобилей было мало, в какой-то момент их вдруг стало много: понакупались на золото везде, где было можно, и союзники давали в кредит, надеясь, что после победоносного окончания войны с ними расплатятся. Но к автомобилю нужен шофер, нужен механик, слесарь, нужна дорога. А этого ничего и не было. Проблема техническая не была завязана социально. Так-то! Затраченные колоссальные средства ушли не на нужды, на которые предназначались. Страна оказалась обладательницей многих тысяч единиц механического транспорта, купленных за границей, при полной, я подчеркиваю, полной неподготовленности населения к таким прогрессивным средствам передвижения, как автомобиль. Все это повело к дальнейшему разрушению и исчезновению сохранившегося после войны подвижного состава.

— Разруха! Это разруха. Тут ведь как оно, сами знаете, Николай Романович. Мы к савраске привыкшие. Оно ясно, зубами супонь не затянешь, а голыми руками разве автомобиль получается? Будем потихоньку покупать, свои автозаводы государственные на ноги ставить в Москве да вот в Ярославле, а там силы нарастим, глядишь, и свои конструкции предложим. Разруха… Начнем автомобили делать. Вы, Николай Романович, мужик сурьезный, но многого не учитываете или понимаете, но не до конца. Не с автомобиля надо начинать.

— А я говорю, с автомобиля! С него, голубчик. Только он хозяйство может поднять. И поднимет. Время бы не пропустить!

— Я говорю, я говорю… Ты не говори, ты формулируй, что предлагаешь! — взорвался Урываев.

— Не страшно отставать на год, на два, на двадцать лет, страшно отставать навсегда! Мы крестьянская страна, верно, у нас в четырнадцатом году перед империалистической войной по регистрационным цифрам тридцать два миллиона лошадей было, это третья часть всех лошадей планеты! Сейчас — порядка двадцати миллионов, такое стадо держим приличное, и ведь авторитетные голоса раздаются, может, обойдемся без мотора? Может, так-то оно проще? Привыкшие все. Опять же дорог нет, на всю Расею тридцать пять моторных и паровых катков, десять тракторов да двадцать три камнедробилки, вот и чини дороги, прокладывай от финских хладных скал до туркестанских песков.

— Без дороги автомобиль не пойдет.

— Без дороги и без человека, для которого мотор не только армейская специальность, а каждодневное дело! Нужен не просто шофер-отец, но шофер-внук, для которого с самого начала все это не в диковинку. Он рос в среде, где автомобиль как лошадь. Отец, дед…

— Это мы у Плеханова читали, пролетарий-отец да пролетарий-внук, однако и то понимай, что у нас слабое звено оказалось, а не в Германии, у немца, не во Франции, у француза, самые, понимаешь, автомобильные державы, а в хвосте. Тут твой Плеханов малость не разобрался. Ты чай пить будешь?

Урываев позвонил. Вошел курьер, демобилизованный красноармеец Егоров, в дверях поправил гимнастерку, пальцем обсунул ремень, собрал все складочки за спину, взял руки по швам.

— Ты вот что, Федя, — ласково обратился к нему Урываев, — сделай нам пару чая. Профессору, значит, послаще, а мне — покрепче.

Урываев подмигнул, Егоров улыбнулся во весь рот и исчез, сделав налево кругом.

— Николай Романович, я тебя поддержу. В Военно-транспортном управлении РККА ребята головастые, поймут, в Наркомпуть в Центральное управление местного транспорта вместе съездим, сдвинем колесо с мертвой точки, чтоб, значит, единое мнение было по вопросу. У всех одно. Никто не отрицает, нужна широкая агитация за автомобиль, но ведь и другие надо задачи решать. Государственно зри, в корень.

— Надо привлечь к работе тысячи энтузиастов. Если мы хотим стать автомобильной страной, а мы обязаны стать автомобильной, мы должны четко понимать, что тут нельзя свернуть в сторону, что движение имеет только одно направление, и не влево, чтоб отдохнуть, и не вправо, чтоб поразмыслить под кустиком, свернуть не можно. Только — вперед! Это как крокодил идет с распахнутой пастью.

— Идет и плачет.

— Может, и плачет, но идет. Ни остановиться, ни свернуть он не может. Новое дело надо начинать широко и смело, а не то чтобы исподтишка. Как бы оно не промахнуться. Пятак жалеючи по-крестьянски, будто машина из пирогов сделана, калачом заперта, блином прикрыта.

По Мясницкой гремят трамваи, вверх — к Красным воротам, и вниз — к Лубянской площади. Пахнет жареным тестом из пышечной «Поляков и Константин», там над дверью подтаивает снег и, спрятанная в стеклянный белый шар, горит неяркая электрическая лампочка, а на углу Фуркасовского в витрине зеленым по золоту сообщается о регулярных полетах в Кенигсберг.

— Садись, Николай Романович, будем пить чай.

— Человек за рулем анонимен. Он проехал, и я не увидел его лица. Он одно целое со своей машиной. На это время понадобится, чтоб осознать двуединство нерасторжимое: человек — машина. А у нас жеребенок с паровозом наперегонки бегает, мы в турбине душу хотим увидеть. Нет у нее души! Коэффициент полезного действия у нее есть. Из этого исходить надо.

— Осознаем.

Двадцать третий год. ВТУ РККА, ЦУМТ НКПС, ЦУГАЗ, Автотрест, автомобили, автомобили, автомобильные проблемы… Там начало, или раньше надо заглядывать?


Итого, их пять. Кауров, Луцык, Фертиков, Яхневич, Горбунова.

Яхневич? Это какой же Яхневич, вдруг озадачило меня. Не тот ли это Яхневич, бодрый тип с рыжими ресницами, который полез знакомиться, когда я стоял с доцентом Горкиным и мы разговаривали о Яковлеве? Да я ж ведь его знаю! Мы виделись. Именно так получается в современном научно-исследовательском учреждении: сотрудники встречаются в коридорах, как прохожие на улицах! То ли знакомы, то ли незнакомы. Лицо знакомое! А с какой, спрашивается, стати ему так срочно понадобилось со мной побеседовать? Что-то тут не так! Слишком много получалось совпадений, и с самого начала сюжет выстраивался: два письма, оба в общем-то об одном. Вместе учились. Умер. Украли. Концы в воду… Какая-то догадка у меня забрезжила. Не так тут что-то! «Ну да, конечно, — говорил потом' Игорь, — ты у нас ясновидец. Ты у нас понял. А я не понял. И честно говорю — не понял. Ну и что?»

Было полседьмого. Я вошел к Игорю. Он ходил по своему кабинету весь в нетерпении. Кивнул: «Садись». Позвонил вниз дежурной вахтерше, предупредил со всей серьезностью, что к нему должен подойти товарищ, профессор самых главных наук, ему надо вежливо сказать, что его ждут в 423-й комнате на четвертом этаже.

— А то, понимаешь, сидят там и будто немые, спроси — не ответят, и это у нас, где с утра до вечера слоняется по коридорам разный народ. Бу-лы-ков его фамилия, — он в трубку крикнул. — Да, да. Не ба, а бу. Бу!

— Ну я и говорю «бу». Тут записано, Булыков, — ответили ему.

— Спасибо. Записано у нее. Потом окажется, «Иванов» записано и никто не спрашивал. Работнички кругом.

Я его успокоил:

— Позвонит твой Олег Николаевич снизу, если что. Никуда не денется.

И так мы ждем до полвосьмого. Сидим, не зажигая света. Курим, беседуем ни о чем. Ровно час.

Булыков не пришел.

5

У старшего Горбунова было две мечты, и обе сбылись. Он нечасто рассказывал, но в семье знали, что в конце войны, зимой стоял их автобат в Прибалтике на берегу тихой реки Даугавы.

Собрались как-то товарищи в увольнительную, «додж — три четверти» им дали туда и назад, и поехали они весело, все вместе, в город Даугавпилс.

Там на площади сделали построение, сверили часы и разошлись по двое, по трое в разные стороны.

Вообще-то Горбунов хотел на море, но фактически по здоровью не прошел, служил водителем всю войну на «пятом-зисé».

И вот в том Даугавпилсе, в маленьком ресторанчике, куда зашел он вместе с одним шоферюгой, Митькой Козловым, на полукруглую эстраду, голым плечом раздвинув занавес, вышла женщина с тяжелым аккордеоном на ремнях. Она встряхнула головой, отбросив назад мягкие янтарные волосы, заиграла:

Я иду не по нашей земле,
Просыпается хмурое утро.
Вспоминаешь ли ты обо мне,
Дорогая моя, златокудрая…
Иван Горбунов, отодвинув от себя кружку с пивом, стал слушать. За соседним столиком офицеры-летчики, летуны, подпевали нестройно:

Здесь идут проливные дожди,
Их мелодия с детства знакома.
Дорогая, далекая, жди.
Не отдай мое счастье другому…
А за окнами в самом деле лил холодный дождь, потоками растекаясь по стеклам. Горбунов во все глаза глядел на женщину с серебряным аккордеоном, и в глазах его и в мозгу прыгали по клавишам ее сильные пальцы.

— Стелла! — кричали летчики. — Браво! Бис! Стелла! — Они подходили к эстраде, на их гимнастерках сияли ордена, все мальчишки с тяжелыми пистолетами на оттянутых поясах, и она в длинном бархатном платье с голыми плечами, гордо наклонившись, улыбалась лейтенантам, и было в ее улыбке что-то царственное, и материнское, и бесконечно женское, беззащитное.

— Да, — сказал Казаков, — барышня будет первый сорт.

А Иван Горбунов ничего не сказал. Водитель Горбунов знал, что, если вернется с войны живым, выпишет мать из деревни, поставит свой дом, свою семью и родится у него дочь, то он ее непременно назовет Стеллой.

Стелла Горбунова к музыке никаких способностей не показала. Она мечтала связать свою жизнь с биологией. Два раза поступала на биофак. Не поступила. Закончила лесотехнический институт, говорила: «Лес ведь тоже биология, причем прямая», — и работать устроилась в подмосковном лесничестве, станция Снегири.

Младшую дочь назвали Людой, Людмилой. Горбунов хотел сына, и тут он своей жене предоставил полное право распоряжаться по своему усмотрению. Жене это имя нравилось — Людочка, Мила, Люся… Но когда подошло время младшей выбирать профессию, Иван Горбунов уже определил свое решение.

У них в автобате служила майор автотракторной службы Горюнович Валентина Петровна. Однажды стоял Горбунов в карауле, часовым в автопарке, ходил с карабином взад-вперед, вдруг глядит, какой-то солдатик в кабину залез и вот рулем вертит, люфт выбирает.

— А ну! — крикнул Горбунов. — Трах, тах, тах, мать твою, вылазь, кому говорят!

Из кабины выпрыгнула Валентина Петровна. Лицо горит. Глаза злые.

— Я, товарищ боец, не трах, тах, тах, мать твою, а майор автотракторной службы Горюнович.

— Виноват, товарищ майор! Обознался.

Так вот и познакомились.

Майор оказалась женщиной решительной и знающим специалистом, чего личный состав водителей никак не ожидал, поскольку принято считать женский пол не способным к технике. Разумеется, ротные знатоки начали проверку. В каждой роте свой Левша, каждый с вывертом:

— Товарищ майор, чего-то у меня компрессии нет, полагаю, синусоиду из графика выбивает к шутам, если оно начертить.

— Товарищ майор! У меня не фурычит, ума не приложу.

— Товарищ майор автотракторной службы, а у меня не тянет, глохнет на малых оборотах.

Она выслушает, скажет:

— Открой капот. Заводи. — Послушает, наклонив голову, потом прикажет: свечу во втором цилиндре подверни, ремень натяни, бензонасос не трогай, из трамблера что прилепил туда вынь, и больше мне таких шарад не задавайте. Два наряда вне очереди. И вам — два наряда. Старшине скажите, за то, что глупые опыты проводили на боевых машинах, что уставом категорически запрещено!

Скоро майора стали уважать и побаиваться: строгий командир. И за глаза называли автотракторной Коломбиной, так вот почему-то выдумали водители. Поди пойми! Откуда Коломбина — неясность в данном вопросе. Песня была, может, поэтому:

В недалекой глухой деревушке
Коломбина с родными жила.
До семнадцати лет не гуляла,
А потом себе друга нашла.
— Видали? — она возмущалась. — Они мне загадки загадывают! Ребусы! Да я адъюнктом у Чудакова в Академии моторизации и механизации Красной Армии служила, когда вы еще небось и осоавиахимовских ускоренных курсов не кончали! Разберусь, но совет мой — не ковыряйтесь в моторах, умельцы! Не знаете — спросите, на то он и инженер рядом. И на свой взгляд заради бога ничего не усовершенствуйте. Машина рассчитана, ее не просто так делали.

Некоторые, кто посмелей, поддакивали:

— Машина, она, товарищ майор, так точно, как женщина, — любит ласку, чистоту да смазку.

Она только глазом блеснет.

— Ни машины, ни женщины умельцев не любят! — «Умелец» — это у нее вроде ругательства было. И уж кого так обзовет, хуже не надо! — Не калечьте вы мне технику! — кричит. — Что проку в ваших ковыряниях, когда после этого все вдесятеро прежнего ломается. И бензина-то вы жрете сверх всякой меры, и запчастей на вас не напасешься.

А ведь военное время водительскую душу при всем при том тешило. Чего уж… Сколько по обочинам, по дорогам разбитых машин натыкано! Иномарки и наши стоят. На сиденьях снег. Легковушки, бронетранспортеры, тягачи… Отвалил в сторону, тормози, трофейничай на всю железку. Однажды в пустом «опеле», залитом кровью, Иван Горбунов нашел генеральскую фуражку. Ну это так, неглавное. Главное — любые детали снимай. А потом, глядишь, одно заменил, другое подделал — шибче всех поехал. Самому приятно, и друзья — со всем нашим уважением. Однако тут нужна осторожность: просто водители плохо знают технику, на которой ездят, это Горбунов давно понял. Это все разговоры, мол, инженеры думали, думали, головы ломали, а тут наш-от паренек такое отчубучил, сварил, сварганил, — так сами водители не верят. Только разве на душе теплей, вроде опять нас хвалят. Ум, ведь он, сказано, с придурью должен быть.

Ей слово «деталь» не нравилось.

— Немецкое слово, — сердилась, — «ди тайль», а по-русски надо говорить — «часть».

— «Кучер» — тоже немецкое слово, а какой русский не любит быстрой езды? — ей капитан возражал. — Zum Teil[2] — это только так, Валентина Петровна.

— После войны разберемся.

Вот и весь разговор, но именно она, майор Горюнович, была главной причиной того, что Иван Горбунов с некоторых пор заимел высокое понятие о инженерном звании. И, случалось, вспыхнет среди водителей спор, кто главней для народного хозяйства, кто первейшую роль играет в нашем обществе, водитель или инженер, сердился: «Кто главней? Кто главней? Да никто не главней! Работы разные…» И майора своего вспоминал с большим уважением.

Когда младшая дочь закончила школу и встал вопрос, что дальше делать, куда идти, в институт или учеником продавца в Первомайский универмаг, как настойчиво советовала школьная подруга Ритуся, Иван Горбунов, чувствуя ответственность минуты, подсел к дочке, большой черствой ладонью погладил девичье плечо. Испугавшись мягкости ее кожи, сглатывая комок и явно ощущая, как его душа, пропахшая бензином, падает в воздушную яму, сказал, но так, чтоб никаких жалостливых ноток в его голосе не чувствовалось, не надо этого:

— Теперь, Люся, мой тебе совет… Как папа… Как твой отец, значит, в Высшее техническое училище пойдешь, в Бауманское. Там у меня фронтовой друг, наш помпотех, в профессорах. Профессором работает. Вот телефон, держи. Позвонишь, она тебе все расскажет, Валентина Петровна. Скажешь, я — Ванина дочка. Горбунова.

И стала Люся Горбунова студенткой конструкторско-механического факультета, одна девушка в группе. Потом, на третьем курсе, еще одна появилась, тоже Люся, Люся Кораблева, синий чулок из Ленинграда. «Я по гусеничным машинам пойду, — говорила. — Хочу танки строить. У меня задумка есть». Она была отличницей и на Горбунову смотрела снисходительно: «Тебе, чтоб инженером стать, прежде всего надо вот эти клипсики, бантики поснимать и поведение свое в корне пересмотреть. Так нельзя! Или ты думаешь, никто не знает, что тебе Виталька Яковлев гидравлику делал?» Кораблева по распределению уехала в Харьков. Больше о ней Людмила Ивановна не слышала, спрашивала ребят, все пожимали плечами, наверное, вышла она замуж и переменила фамилию.

Самой колоритной фигурой у них в группе был, конечно, Яковлев. Зимой и летом в байковом лыжном костюме, в китайских кедах на шерстяной носок, он являл собой тот тип студента, для которого учеба одновременно игра и весьма серьезное дело. Он все предметы изучал с равным стараньем, считая одни интересными, другие полезными для общего развития. Ничего лишнего.

Познакомились они в чертежке. До этого она его видела, но как-то он не запомнился. Просто мальчик из их группы. Еще один.

Это зимой случилось. Утро выдалось зябкое. Она чертила эпюру, первое задание по начертательной геометрии, а за спиной сопел Витасик и тоже чертил, чертил, старался вовсю. Время от времени он выходил в коридор, там на лестнице курил сигареты «Памир» и возвращался, близко проходя мимо, обдавая табачным перегаром.

У нее ничего не получалось. Она нервничала. Скалывала лист, накалывала новый. Кнопки ломались. Снова чертила рамку, штамп, заглядывая в задание, определяла свои точки, где они у нее лежат, по оси абсцисс, по оси ординат, и снова у нее все путалось, мусолилось. Ничего не выходило! У нее была плохая графика.

Часа через полтора Витасик наклонился к ней, посмотрел внимательно, она глаза на него подняла: что надо?

— Ты торопишься, — сказал он. — Я за тобой наблюдал.

— А тебе какое дело? — сказала она, окинув его ледяным взглядом. — За собой наблюдай.

— Я помочь хочу.

— Себе помогай.

Он, кажется, не обратил внимания, что она сказала и как, совсем не обиделся, стянул лист со своего стола.

— Смотри.

Она взглянула. Это было ее задание! Ее точки. Все вычерчено аккуратно, четко. Все готово, только фамилию подписать.

— Спасибо.

Домой они возвращались вместе. Ехали трамваем до «Бауманской», она, счастливая, держала в руке свернутый в тугую трубку чертеж, первое свое задание. Как гора с плеч! А рядом, ухватившись за поручень, стоял Яковлев и рассказывал ей про циркуляцию мощности — эффект, наблюдаемый при эксплуатации колесных машин.

Булыков появился позже. Он первый семестр был вообще незаметным, тихим, держался всегда в тени, точно присматривался и про себя решал, стоит ли возникать. И возник совершенно неожиданно, но на курсовом уровне, выступив на комсомольском собрании с такой, помнится, подготовленной речью, что все тут же решили, чего искать — вот он наш вождь. И стал Олег общественным руководителем, двинул по этой линии. Дальше — больше, сразу весь в делах, походочка торопливая, мелкими шажками, всегда чистенький, деловой, бочком, бочком — и в дамках.

Как-то он увязался провожать ее, она согласилась из любопытства, чтоб вблизи рассмотреть, что за человек такой Булыков Олег. Оказалось, ничего. Умный парень. Шиллера по-немецки читал. Так вот и получилось само собой, что стали ходить они втроем, три дружка: Люся Горбунова, Витасик Яковлев и Олежек Булыков.

— Воли нет, — говорил Булыков, — просто борются два желания. В конце концов одно побеждает. Я всегда был безвольным. Не знаю, как вы. Но мне очень хотелось, чтоб все было красиво.

— Экстремальные условия хороши в теоретических построениях, в жизни они не годятся, — умно отвечал Яковлев, а она слушала, понимала: это все из-за нее. Она — главная в их маленькой компании: у Яковлева с Булыковым ничего общего не просматривалось — совсем разные люди, и она тихо гордилась своей над ними женской властью, но не командовала, всегда по серединке шла, взяв под руки обоих своих кавалеров.

Они бродили по Яузе, по Рубцовской набережной, по тихим переулкам от Слободского дворца к Лефортовскому, прыгали на горбатых яузских мостиках веселые, как котята, жевали горячие пирожки в Измайлове. Смеялись. Иногда приходили к ней домой. Но редко. Она стеснялась отца, его темных рук, будто налитых свинцовой тяжестью, крупных, выпуклых ногтей, несмываемых следов машинного масла, стеснялась, как он ходит, раскидывая ноги, как сидит за столом, широко расставив локти, и ест, тяжело орудуя ложкой, стеснялась его какой-то, непонятной тогда, виноватой улыбки, которая появлялась на его лице, когда он знакомился с ее мальчиками, и того, что он у нее просто шофер, работает на автозаводе, а не где-нибудь в конструкторском бюро главным инженером проекта — ГИПом или — начальником главка в министерстве, как отец Булыкова. Тут виноваты были мама с бабушкой Линой, они обе считали отца не парой. «И в дом взяли, и жить-то по-человечески научили, культуру показали, — причитала бабушка Лина, — а все равно колхозник, деревня деревней». Бабушка была совсем старенькой, что с нее взять. Но мама тоже часто вздыхала по тому же поводу, она бухгалтером работала в ЦДРИ, каждый день встречалась с артистами, с режиссерами, много знала про их жизнь, непохожую, другую. Сравнивала.

— Эх, Ваня, Ваня, — выговаривала печальным голосом, — да если б не война, разве я б за тебя вышла? О чем разговор… Все мои молодые люди в Восточной Пруссии лежат. Кавалеры мои.

Мама, суетливая, беспокойная, жила в своем выдуманном мире. Все из себя чего-то строила. Пересыпала нафталином ощипанную свою черно-бурую лису, которая будто бы все дорожала и дорожала год от года. Шила, перешивала платья, засиживаясь за полночь у своего ножного «зингера», и, когда подруги-сослуживицы спрашивали, кто это так хорошо ей сшил, отвечала, тряхнув крашеными кудельками, нимало не смущаясь: «А, это все Нина Петровна». Будто была у нее своя портниха, какая-то Нина Петровна, которая киношников обшивает и писательских жен.

Отец относился к маме, ко всем ее причудам серьезно. Он видел в ней что-то, чего другие не видели, ценил, любил ее за то никому неведомое, что искал и, как надо думать, нашел именно у нее.

— Ты маму слушайся. Мама женщина умная, — говорил. — Она, может, не такая, как все, верно, но это ее собственное личное право, и мы тут грубо вмешиваться не должны.

С годами она поняла, что отец был очень и очень непростым человеком и все то, самое главное, что было у них дома, шло от него, от его неторопливой манеры говорить, рассуждать, принимать решение.

Он любил приводить домой друзей. Друзья долго, старательно вытирали ноги в передней, притихшие садились за стол, пряча руки под скатерть, мама наряжалась, выходила вся из себя, вся задумчивая, рассеянная, сидела с отцовскими друзьями. А они не сразу смелели, и начинались бесконечные разговоры, то легко, как но асфальту, то медленно, трудно, будто по проселку, по ухабам, по грязи — про километраж к концу месяца, про пережог горючего, про то, что ОРУД ГАИ права большие заимел, как что — водитель виноват, только что уши не колют, а так — все; про дальние межобластные рейсы, про то, как водителю в пути у нас буквально негде ни голову на ночь приклонить, ни, извините, пожрать; про этилированный бензин, от которого случаются отравления и первое ощущение тогда возникает, будто волос в рот попал, путается на нёбе, а потом — слепнешь.

Отец и друзей себе выбирал похожих на себя. Все они были неторопливые, обстоятельные, легкомысленных не уважали. Если хотели про кого сказать, что человек несерьезный, говорили — таксист. Поминали Лихачева Ивана Алексеевича, называли хозяином и выясняли во всех подробностях, как его в свое время с директоров сняли; уважали Липгарта Андрея Александровича — голова! — вот кто в автомобильных делах крепко шурупит; Чудаков — была им известна и такая фамилия, и про Грачева Виталия Александровича говорили, фронтовой его вездеход ГАЗ-61, на котором маршал Жуков ездил, предпочитая всем иномаркам, хвалили. Ходкая была машинка, все четыре — ведущие.

Иногда отец брал баян, поставив на колени, вздыхал, стряхивал пыль, отнекивался: «Да уж чего играть-то?.. Давно в руки не брал…» И после долгих уговоров, обведя всех рассеянным взглядом, начинал «Раскинулось море широко» или «На позицию девушка». Дядя Леша, отцов друг, просил — «шоферскую», и тогда совсем не сразу, опять же поломавшись, отец играл грустную песню про Чуйский тракт, про то, как служили в тех дальних краях два шофера — Коля на тяжелом АМО и Рая — на быстром «форде», и как они поспорили, кто кого перегонит, и там:

На повороте машины сравнялись,
Коля Раи лицо увидал,
Увидал ее, крикнул ей: «Рая!»
И на миг позабыл про штурвал.
Тяжелая АМО, срывая камни, летела под откос, и в последних словах бесхитростной шоферской песни, которую потом Людмила Ивановна Горбунова ни разу не слышала ни по радио, ни в застолье, пелось:

На могилу поставили фары,
Перед ними — разбитый штурвал.
Мама, к тому времени заметно растеряв свою спесь, печально вздыхала, бабушка, присмиревшая, тихая, маленькая, как мышка, сидела в уголке, бабушкино лицо казалось печальным.

Став инженером, проработав несколько лет, узнав какие-то серьезные вещи о Лихачеве, академике Чудакове, конструкторах Фиттермане, Липгарте, Грачеве, Людмила Ивановна ловила себя на том, что в общем-то при всей своей наивности отцовские оценки оказались правильными и зря она стеснялась вспомнить вслух то, что запомнила с детства. Это как в кругосветном путешествии: отплываешь за истиной, а потом возвращаешься туда, откуда начал.

Лихачев был хозяином. Липгарт — выдающимся автомобильным конструктором. Может быть, даже самым знаменитым из всех. По крайней мере, его-то знали повсюду, и в каждой автобазе, в гаражных дымных сумерках, в подсобках, пропахших бензином и пыльной резиной, вспоминали его имя с уважением. О Грачеве она слышала меньше, он внедорожными машинами занимался, его слава на фронтовых дорогах начиналась. А когда первый раз увидела Бориса Михайловича Фиттермана, быстрого, с длинным, носатым лицом, знаменитого конструктора, который, по его же словам, конструировал все в диапазоне от тяжелого артиллерийского тягача до предметов домашнего обихода, вроде машинки для завивки ресниц, то не могла отделаться от ощущения, что давно знает его.

Он выступал тогда перед ними, студентами, и говорил, что автомобиль совершил революцию не только индустриальную, — если б так! — став самым массовым предметом машинного производства за всю историю техники от каменного топора до наших дней, автомобиль потребовал прецизионной точности, какая в доавтомобильные времена никому и не снилась. Да и не нужна была в пути на ямских пыльных дорогах, по булыжнику уездных партикулярных городов, сонно дремавших под самоварный дым по палисадам, в сиреневых, в черемуховых кущах, за прудом, подернутым тяжелой зеленой ряской, на столичных плац-парадах под флейту, под барабан, — зачем? Заменяемость деталей, точное соответствие эталону — не названные еще проблемы. Неведомые, ждущие часа своего. Люда Горбунова старалась представить себе доавтомобильные времена и не могла. Все равно у нее получалось, что Максим Максимович ездил на автобусе, а Печорин — на такси. И Ларины, отправляясь с бородатым форейтором из деревни в Москву, только до станции, до какого-то там пункта добирались конным обозом, а там дальше, конечно, были автомобили. Стояли, ждали на площади. Дымили, и сизый дым растекался по колдобинам. Весь скарб перегружали. Ругались возчики в подшитых валенках; мужики-носильщики, подставив плечо, поднимали тяжелые, завернутые в рогожу сундуки; лаяли собаки, путались в ногах; гудели моторы, и дамы в широких робронах наводили на всю эту кутерьму лорнеты. Смотрели сквозь ветровое стекло, по которому ходили вверх-вниз щетки, смахивая колючий снег. Светофоров тогда не было, а регулировщики были. Это непременно! Это она точно себе представляла, как стоит на перекрестке регулировщик с поднятым жезлом и «алмазной пылью серебрится его бобровый воротник…». Ее историческому чувству как-то особенно льстило, что прошлое для нее было неотделимо от настоящего. Она ясно представляла себе те колеистые дороги с полосатыми верстами вместо километровых столбов, сугробы по обочинам, лица, руки, глаза тех людей, игру линий, сочетание колеров, блеск и виртуозность автомобильного дизайна онегинской поры. А почему так, объяснить не могла.

Яковлев смеялся: «Ну и фантазерка же ты, Люська. У тебя фантазия, я тебе скажу, выше всякой меры!» И став серьезным, рассуждал о том, что автомобиль не просто потребовал новой точности в металлообработке, новых дорог, нового понимания времени, бережного к себе отношения, но — многомиллионной армии грамотных людей, оторвав их от земли, от крестьянства, от привычной жизни на земле. Он это понимал.

Отец, бывало, закидывал голову в своем московском дворе и, опустив на асфальт авоську с магазинной картошкой, вздыхал, что давно дождичка хорошего не было, а сейчас для яровых, чтоб они в рост пошли, самый бы раз. Печалился в жару — опять же потому, что хлебам тяжело — горят, и жаловался в мороз — яблони померзнут.

— Да что они в Москве, твои хлеба? — сердилась мама, глядя на него испепеляюще. — Из Алма-Аты яблоки привозят! Там тепло.

Отец пожимал плечами, смотрел на нее грустно, как на ребенка, который ничего еще не понимает.

Конечно, сейчас Людмила Ивановна Горбунова выбрала бы себе другую профессию. Иногда ей казалось именно так. Она бы в конструкторы и вообще в инженеры — ни ногой! Интересно, но не женское дело. Пошла бы в искусствоведы, в редакторы, школьные экскурсии водила бы по тихим музейным залам, чем плохо?

— Я предполагаю, — умничал Фертиков, снимая очки и умно щуря глаз, — что женское первородство продавать за чечевичную похлебку эфемерного продвижения по служебной лестнице смешно. Женщина — это женщина, и этим все сказано!

— А вы обеспечить семью своим заработком можете? — набрасывалась на него Вера Львовна Луцык, злая баба с завитой головой на худой нервной шее. — Вы все требуете, требуете, требований от вас вагон, а отдачи — тьфу!

— Ну зачем так про всех мужчин, — успокаивал ее Фертиков. — Так нельзя.

Он все время умничал, умно поджимал губы, умно говорил — мда… снимал и надевал очки, барабанил по столу бледными пальцами, при этом движения его были преисполнены величественной медлительности.

— Да… — он говорил, закатывая глаза, — давайте прикинем, синьоры, что мы имеем на данный момент… — Или уточнял со вздохом, но так же глубокомысленно: — Настоящей стены, синьоры, обычной головой не пробьешь. — Он был глуп на всю катушку, и Булыков это отлично понимал, но ничего с ним сделать не мог. Та же Вера Львовна знала точно: у Фертикова могущественные покровители. А сам Фертиков бубнил себе под нос, когда сердился на начальство: — Давай, давай, посмотрим, чей козырь больше. — Грозился.

Ей рассказывали: при старом заведующем Игнату Анатольевичу было много обещано. Он лучезарные планы строил, то что называется, подметки рвал. Но пришел Булыков, завел свои порядки, быстро прибрал зама к рукам. «Он мою точку зрения знать не хочет!» — жаловался Фертиков. Лаборатория занялась новыми проблемами, докторская диссертация, над которой работал Игнат Анатольевич, оказалась в подвешенном состоянии.

— Моя работа в подвешенном состоянии. Ни да, ни нет не говорит, своими делами занят и про нас, грешников, Людмила Ивановна, знать не желает, — сокрушался он (но это уже года два прошло, как она оказалась у Булыкова). Сначала Фертиков осторожничал, помалкивал, смотрел косо, полагал, что она обо всем докладывает Олегу Николаевичу, другу студенческой юности. Потом понял, хватило ума, не все так просто в их отношениях.

Она у Олега случайно оказалась. Встретились в гостях.

— Ты где? — спросил он.

— У Харитонова.

— Зачем тебе сдался Харитонов? Слушай, мать, переходи ко мне! Мне лабораторию дали, такие специалисты, как ты, нужны. Ты ведь любила всякие перспективные анализы, исследования на завтрашний день. Работа не конструкторская, скорее исследовательская. Экономика, новые материалы, новые виды топлива, структуры взаимосвязей разных видов транспорта… Ты нам очень пригодишься. Нам красивые женщины нужны. Без красоты нет движения.

— Вы что, необъятное объять пытаетесь?

— Вроде того. Приходи, сама посмотришь. Мы тебя сразу — старшим научным, у тебя степень есть. В ВАКе не утвердили? Утвердят. Ты ведь, насколько я помню, об усталости металла в рессорных конструкциях работу писала? Нам это надо.

На неделе она зашла к Булыкову в лабораторию, он все помнил, от своих слов не отказался, повел к институтскому начальству, представил как самую думающую женщину.

— Она у нас самая думающая на курсе была. Защитилась прекрасно. Кандидат технических наук, — говорил Олег, представляя ее директору, сидевшему в душном накуренном кабинете, застланном тяжелым ковром.

Директор кивал. Поднялся, пожал руку, сказал:

— В добрый час.

Олег проводил ее до метро. Они шли, вспоминали свое студенчество, улыбались, потом у самого турникета в толчее поцеловались по-дружески.

— Ты давай не исчезай! — крикнул Олег, элегантный, четкий. — Пиши заявление. Привет домашним.

Он знал, что она развелась, живет одна с ребенком и передавать приветы в общем-то ей некому, так что это его пожелание прозвучало без смысловой нагрузки. В их отношениях были свои тайны, своя сложная дипломатия.

Все переменилось на четвертом курсе в начале лета. Начиналась сессия. Дни стояли солнечные, яркие. Пух с деревьев падал на застывшую поверхность Яузы. Тяжелая пчела билась в оконное стекло, моторно гудела на одной ноте. Уходя в даль, подернутую чадной дымкой, на сколько виднелось, сияли крыши, окна. Маячили трубы ТЭЦ. Густая зелень поднималась в далеких дворах. Она спешила. На месте не стоялось, а Яковлев, взяв ее горячими, цепкими пальцами выше локтя, потребовал вдруг: «Да или нет? Ты скажи. Я ждать не могу. Сколько ж можно, пойми…» — «Что «сколько можно»? Ты о чем?» — она спросила, будто не догадываясь. Попыталась освободить руку.

Он посмотрел странно. Ей неловко сделалось, но она спешила, до экзамена оставалось два дня, а у нее — начать и кончить. «Чао! — она ему крикнула. Он остался стоять, смешной недотепа, ну кто ж так с девушками в любви объясняется. — Витасик, я тебя люблю и обожаю. Звони! Целую! — И еще раз: — Чао!»

А что она должна была сказать, если никаких чувств к нему не испытывала. С ним можно было дружить, ходить в кино, сидеть рядом на лекциях. И все. И хватит. Глупости какие…

Олег все обставил иначе. Так получилось, что она зашла к нему домой, и он начал объясняться на балконе, прижав ее к острой балконной решетке. Она его слов не слышала, она высматривала, как бы ей вырваться. «Люблю, люблю, люблю», — шептал он, целовал ее щеки, глаза, волосы, губы ее искал, она вырывалась, отпихивала его локтями. За тюлевой занавеской, чуть колышимой ветром, по комнате ходила его мама с пластмассовой колотушкой от мух, высматривала, куда бы ударить. «Я женюсь», — шептал он, расстегивая пуговки на ее платье. Одну, вторую… «Ты с ума сошел!» — «Я тебя люблю, ты красивая». Вот он весь Булыков! Кофе он пил, потому что кофе тонизирует, не курил, потому что никотин — яд, любил, потому что она красивая. Она вырывалась, кусала его руки, над ней были его огромные бешеные глаза, а внизу ходил ходуном, то с одной, то с другой стороны нависал двор, залитый асфальтом, закиданный бумажками от мороженого, конфетными пестрыми фантиками, окурками — большой, проходной двор, исчерченный мелом. Внизу играли в классики. Прыгали на одной ножке. Били мячом о стену. Звенели голоса. Тяжело сотрясая землю, прогремела электричка, извиваясь в зелени под мостом через Басманную.

Наконец она все-таки вырвалась, с треском порвав платье. Это ж надо как уцепился! Проскочила мимо его мамы. «Вы куда, Милочка?» Выбежала на улицу, ослепшую от солнца, наполненную звенящей июньской духотой. Схватила кстати подвернувшееся такси, поехала домой злая, гордая, с пылающим лицом, рукой придерживая разорванную бретельку и там еще — лоскут под мышкой. И не обидно было, что платье выбрасывать, не перешьешь. Ну и пусть! Даже интересно. Дикарь! Сумасшедший. И немедленно все — рассказать Ритусику, ей тоже один молодой человек руки выворачивал. Совсем голову теряют. Взяли моду…

Дома ждала Люся Кораблева, нетерпеливо прохаживалась по комнате, встряхивая короткой своей стрижкой. Они к экзаменам решили вместе готовиться. Но Кораблевой она ничего не сказала. Переоделась. Вымыла лицо под краном.

«В технике, в конструкторском ремесле все завязано! — сообщила Кораблева. — Ты понимаешь, чем определяется калибр танковой пушки? — и, не дожидаясь ответа, сама же разъяснила, сверкая глазами. — Шириной железнодорожной колеи! Этого-то конструкторы «тигра» в свое время и не учли, вот он у них нетранспортабельный и получился. Его чтоб по железной дороге доставить, встречные поезда надо было останавливать, мостовые строения раздвигать. И все потому, что ширина корпуса определяется диаметром погона танковой башни, а погон в свою очередь лимитируется величиной отката пушки, откат же — прямая функция от калибра. Думать надо! Ну олухи… Им пушку восьмидесятивосьмимиллиметровую длиной в пятьдесят шесть калибров на свое изделие поставить захотелось. Ну и ну…» — «Кто о чем! Ты все о своем. Сдался тебе этот «тигр», неженское дело. Платье бы лучше подшила, нитка вон торчит». — «Что значит женское, неженское? — обиделась Кораблева. — Да будет известно, в наше время вооруженные силы любой страны отождествляются с нацией, подобно армиям античности». — «Античности… В античные времена не было женщин-инженеров! Кто придумал, что женщина должна идти в технический вуз? — Ее злость душила. — Разве в этом равноправие: я тоже могу быть инженером-конструктором? Наивная эмансипация!»

— Женщина должна быть украшением, ее обязанность кружить мужчинам голову, пока молода, а там она — жена, мать, мама, говорит Луцык. Женщина должна сидеть дома, кормить мужа, обед ему готовить — первое, второе, третье, воспитывать детей, а то что получается? Что мы видим? Муж некормленый, ребенок неухоженный, растет на улице, никто не работает: ни она, ни муж, ни руководительница в детском саду — у всех свои заботы, все дерганые, и каждый полагает, что ему мало платят, а вы говорите, производительность труда. Баба — дома, вот будет производительность труда…

«Я бабой не хочу быть, — должна была б фыркнуть Кораблева. И отвернуться, и дернуть острым плечом. — Подумаешь, мужа кормить. Очень надо…» — «Ничего-то ты не знаешь. Я тебе ничего не скажу», — злорадно думала Люда Горбунова, с гордым сожалением глядя на подругу. Но вслух ничего не сказала — хватило ума. Они сели заниматься. Бабушка Лина к вечеру испекла пирожков с изюмом. «Труженицы вы мои, — говорила и скрюченными пальцами ощупывала пирожки, как ощупывают новорожденных котят, — труженицы».

Так и потеряла она сразу обоих своих друзей, Витасика и Олега. Их трио распалось. На практику разъехались в разные места, вернувшись, встречались реже. Да и главное — не было прежней беззаботности, простоты. Все кончилось. Но и сожаления не было. Почему оба ее приятеля требовали от нее не просто дружбы, но, видишь ли, любви? Вынь им да положь! Разве это справедливо? Разве не может быть дружбы между мужчиной и женщиной? Просто дружбы? Она ведь не требует от них ничего! Так или приблизительно так думала она и мучилась, не зная, как ответить себе, какую линию поведения выбрать. Надо было как-то определиться. А ныне Олег Булыков заведует лабораторией. Завлаб. Солидный мужчина. На людях она его — только по имени-отчеству, он тоже — только Людмила Ивановна, на «вы», и никак не иначе, все вполне корректно, но есть секрет, она знает: как образовалась тогда трещина в их отношениях, так и существует по сей день, вот что любопытно, и никакое это не злопамятство — природа, выше которой надо стать. Легче, проще, выше, веселей — завет Станиславского. Выполняй.

— Я классная машинистка, — вслух размышляет Луцык. — Мне руки целовали. Я по двадцать страничек за вечер запросто. Очень мне надо здесь на ставке младшего научного! Ничего не пойму. У меня дома «рейнметалл», я себя работой обеспечу. Как-нибудь, будьте спокойны, это я вам, мои дорогие, обещаю. Я слов на ветер не бросаю. Раньше при Суворове мне позволяли печатать на работе. А теперь не смей нарушать! Дисциплина.

Игнат Анатольевич засопел одобрительно, снял очки.

— Вы сегодня по-боевому настроены?

— Я всегда по-боевому! Он что, с детства был так строг и принципиален, ох, ох, ох, наш начальник? Не помните? Что делать, Людмила Ивановна, что делать, меняются времена, меняются люди. Вы к монахам заходили?

«К монахам» — магазин. Название. Придумал Яхневич. «А, — сказал однажды очень в сердцах, — я пошел к монахам. Врежу сейчас кефира у тети Кати в розлив!» И прижилось.

— Нет, не заходила.

— Надо посмотреть, котлеты привезли?

— Посмотрим.

— «Посмотрим», поздно будет. Вам хорошо, у вас папа c девочкой сидит, хоть мужчина, а все равно покормит, спать уложит. Все глаз. А мой растет как трава в чистом поле. Да, Людмила Ивановна, дети — это всегда заботы. Маленькие дети — маленькие заботы, большие дети — большие заботы. Значит, договорились, если у вас кто есть на примете, я возьму работу, за грамотность ручаюсь. Диссертацию, реферат. Имейте в виду. И вас, Игнат Анатольевич, это тоже касается.

— И меня. Понял.

Раньше, при Суворове, Игнат Анатольевич сидел в одной комнате с заведующим, на дверях обе их фамилии значились — Суворов, Фертиков. Но Булыков выселил зама, Игнат Анатольевич от такого вероломства оправиться не мог, это как-то сразу зачеркивало все его прошлое и ставило в один ряд со всеми прочими, чего душа его вынести не могла.

— Людмила Ивановна, почему вы сегодня мрачны? — не обращая внимания на Фертикова, спрашивает Луцык. — Кто он, блондин? Брюнет — чемпион вашего сердца? Помалкивает? Ничего определенного не говорит? Другой и обещает и не женится. Это не все. Поделитесь, я — могила.

Вера Львовна делает вид, что ей очень интересно, кто там у Горбуновой — блондин, брюнет, она морщит тонкий арийский нос, дрожат чуть подкрашенные веки, с такой поделись — и завтра пол-Москвы будет знать, да и нет никаких тайн, кто поверит: Людмила Ивановна женщина одинокая.

— Друзья мои, — говорит дядя Толя Кауров, заглядывая из коридора, — хочу передать пламенный привет. Вера Львовна, для меня новостей нет? Ну и слава богу. Целую вас. — И он мягко прикрывает дверь. Смешной дядечка и, наверное, добрый. Всегда в одном и том же костюме неопределенного цвета, при одном и том же глаженом галстуке. Пусть хоть сорок градусов жара, пот с тебя ручьями, но на Каурове галстук. Это, как он объясняет, административная привычка: работал на крупном предприятии, руководил важным подразделением, там к девяти уже положено было по местам сидеть; когда входит начальник — вставать и носить галстук. Долго ли привыкнуть? Перед Кауровым вставали, но что-то не сложилось, он ушел на тихое место. В зарплате потерял.

— Между прочим, свободный мужчина. — Вера Львовна вскидывает ресницы. — Чем не жених, я бы на вашем месте… ам — и съела. Почему нет?

— А чего он до сих пор не женат? — оживившись, любопытствует Фертиков. — В его-то годы… Боюсь холостяков — причуды, выверты. Даже странно, согласитесь, если он десять лет алименты платит и до сих пор второй раз не женился. Характер у него нескладный. Знаете, в тихом омуте…

— У вас больно подходящий характер! Алименты как, по уговору платите?

— Да вы что? — Игнат Анатольевич всплеснул руками. — Господь с вами, я — алименты?

— На чем летаете, юноша? На «Ил-25» или на «Ил-33»? И туда же — характер, характер…

«Ил» — это «исполнительный лист». 25 и 33 — проценты, которые отчисляют от зарплаты на одного или на двух детей. В ведомости машина проставляет коротко — «Ил», что и породило невеселую шутку, кто на чем летает.

— Или вы на геликоптере, на дирижабле летаете со своим характером?

«Значит, и у меня плохой характер, иначе как так получилось, что я осталась одна? — думает Людмила Ивановна, встает, из графина поливает фиалки на окне, смотрит на мокрые крыши. — Был муж, и нет мужа. Ну это ладно, сама виновата. Была любовь, кончилась. Не потому ли Булыков и пригласил к себе? Почему не пригреть одинокую женщину? Еще не старую к тому же. Она благодарна будет. Наверное, пообломала ее жизнь, показала разные варианты, покладистой сделала. И она не потому ли так легко согласилась на его предложение? Все еще о чем-то мечтала? Хотела начать сначала? Попытаться, по крайней мере. Вот уж и морщинки возле глаз, и кожа на руках выдает: стирать приходится — выпусти ребенка во двор, только порошки и выручают, а картошку чистить, а стекла мыть… Какие уж тут кремы помогут? Ничего не помогает! Разве можно любить женщину с такими руками?»

— Не надо пошлостей! Я вас прошу, Вера Львовна, — говорит Игнат Анатольевич дрожащим голосом, они там о чем-то спорят, и у них получается, что в плане недоучтены два показателя, рекомендованные ученым советом.

Спор прерывает приехавший откуда-то с совещания Яхневич. Он вваливается шумный, беспардонный, целует Веру Львовну в завитой затылок.

— Ну подлец! — Она охает и поддает Аркадию по спине ласково, но с таким звуком, будто выбивает ковер.

— Я не подлец, я — пионер, — говорит Яхневич, здоровается с Игнатом Анатольевичем за руку, разъясняет: — Я пионер, даю пример. Верочка Львовна, вы еще чай не ставили? Полцарства за стакан! Новости слыхали? — Он неудобно боком сел на стул у стены, вытянул ноги. — У нас член партбюро И. Эс. Кузяев сигнал расследует. Вчера весь вечер сидел у шефа, сегодня, сказано, с нами будет беседу проводить.

— Кузяев? Так, — Вера Львовна взглянула на себя в обломок зеркала, прикрепленного к углу шкафа, в котором хранилась лабораторная документация, порхающим движением поправила волосы. В зеркале плоско отразились деревья во дворе, фонарный столб, мусорные баки у подъезда. — Неужели Игорь Степанович на филиал приехал? Я с ним работала…

— Жалобу проверяет.

Луцык с Фертиковым переглянулись.

— Боже мой! Опять. Да что ж это за такое?

— Сексуально получается.

— В каком смысле «сексуально»?

— Оставьте, Игнат Анатольевич, это у него присказка такая, слово-паразит.

— Наказывать будут.

— Ой-ей-ей, Людмила Ивановна, пятая жалоба на моей памяти. Вы человек новый. Пятая!

— Пятая, шестая, а хоть и не считайте, нашего опять к директору вызвали. И сейчас там. Пошел. И Кузяев весьма, весьма решительно настроен. Нервы помотает.

— Между прочим, — переходя на шепот, сказала Вера Львовна, — во многом он сам виноват. Нельзя коллектив против себя настраивать. Ведь его ж из своих никто поддерживать не станет. Вы станете?

— Я? Лично? — Игнат Анатольевич пожал плечами. — Я не знаю.

— Вы вечно в своем репертуаре!

— Я посмотрю, я хотел сказать…

— И я посмотрю. Сидит у себя букой, ни разу не улыбнулся, не спросил, как дома, как то, как это, знаете, нужно: человеку приятно. Почему не поинтересоваться? Всех против себя настроил. Работа, работа и замечания по любому поводу. «Я попрошу вас», «Я буду настаивать». Хорош гусь, извините.

— Претензии.

— Это да. Чего другого, а этого у нас хватает.

— И вы так считаете, Аркадий? И как вы настроены?

— Я настроен сексуально.

— Тьфу! Шуточки ваши.

— Мне его жалко. На этот раз знаете, в чем его обвиняют? В плагиате. Ну, то есть в воровстве. Гоп-стоп, Зоя! Это, конечно, надо еще доказать, однако, простите меня, отмыться не так просто. То ли у тебя шубу украли, то ли ты украл.

— А я, знаете, ничуть не удивлюсь, — снова взглянув на дверь, сказала Луцык, — если все подтвердится: нет дыма без огня. Уберут его от нас, попомните мои слова. Аркадий, разве с Суворовым так было?

— Нет, с Суворовым было не так. Сложно получается. Я не про то, что в приказе отпечатают про нас, по мне, пусть, это, как тетя говорила, — надо посмотреть, а вот в дирекции уже не рады, что ему лабораторию дали. А зря. Специалист он толковый.

— Думать надо было! И не из варягов брать, а из своих. Чем им Игнат Анатольевич не подходил?

— Оставьте. В самом деле, при чем тут я? Им видней. Пусть себе, — заскромничал Игнат Анатольевич, заерзал.

— Ладно, девочки, — Яхневич вскочил, одернул пиджак, поправил пробор, обеими руками пригладив свои волосы цвета медной трансформаторной проволоки, — вы тут чай заваривайте, я в буфет двину, конфеток возьму.

— Ой, Аркадий, постойте, возьмите на мою долю венгерскую ватрушку, если будут, а если нет — так что-нибудь на свое усмотрение. — Луцык торопливо полезла в кошелек за мелочью.

— Ладно, сидите. Принесу.

И он ушел. Потом пили чай, обсуждали, каково сейчас Булыкову. В обеденный перерыв заскочили «к монахам», купили котлет, — там всегда кулинария отличалась, — а затем появился Игорь Степанович Кузяев и произвел на Людмилу Ивановну странное впечатление. Она себе знаменитого Кузяева совсем иначе представляла. Не таким. И особенно обескуражила ее копеечная шариковая ручка, твердо зажатая в руке, так что пальцы побелели. Он писал, сняв тяжелые очки, низко наклонив голову, при этом совсем по-детски шевелил губами, будто почмокивал. Его интересовало все о Яковлеве.

— Значит, вы знали его? — третий раз спрашивал он, строго щурил глаз.

— Да, я училась с ним в одной группе, — терпеливо отвечала она.

— Вы знали о его изобретении?

— Нет.

Не сразу, но она поняла, Кузяев И. Эс. не на шутку подозревает Булыкова в том, что тот присвоил себе какое-то изобретение Яковлева. Какое изобретение? Гиперболоид инженера Гарина. Полная чушь! Но все с серьезным видом, с постукиванием пальцами по столу. Изобретение.

Если бы Игорь Кузяев был человеком гуманитарным, далеким от проблем технических, от инженерии вообще, но чего-то нахватался, слышал, помнил, она бы это сразу поняла и, почувствовав какую-то к нему высокомерную жалость — коварное чувство! — попыталась бы объяснить спокойно, доходчиво, что вряд ли в сарае Витасик Яковлев мог делать что-то серьезное. Он там просто со своей машиной возился, чинил, красил, так надо понимать, ну и соседям автомобильным рассказывал всякое разное автомобильное. Бывальщину плел дорожную. А изобретение? Что изобретение? В наше время пока оно не реализовано, пока не заинтересовало серьезное предприятие, завод, технологический институт со своей производственной базой, не отсчитано, не проверено, его нет, оно не существует! Игорь Кузяев знал это не хуже ее, но держался другого мнения.

— Если наука — огромное дерево, то никто не может сказать, на какой его ветке вырастет золотое яблоко, — мрачно надувая губы, возразил он и вздохнул. И ей стало тревожно. Интересно устроено ныне: человек не знает какого-то стихотворения — его считают невеждой, ату! а не знает азов, самых элементарных принципов, на основе которых — вглубь уж куда там! — устроено все, что окружает его, формирует жизнь — и ничего! Образованный. Сидит, задает вопросы. Вот оно высокое наше гуманитарное образование. Ее журналистский значок на лацкане его пиджака смущал.

— Вы понимаете, — сказала она, все еще не в силах освободиться, встряхнуться от ощущения несерьезности. — Яковлев был конструктором. Если ему и принадлежала какая-то, как вы говорите, все в корне меняющая идея, то она была конструкторская. Он новую конструкцию предлагал, так? Какую-то деталь. Какой-то узел, свое решение, а мы, наша лаборатория, занимается экономикой, организацией, научно обоснованной структурой автомобильного транспорта, вообще транспортных перевозок. Мы никак не могли вставить в перспективный план рассмотрение какой-то реальной конструкции. Вы понимаете?

Кузяев ничего не понимал, бдительно щурил близорукий глаз, смотрел боком, но не на нее, а куда-то в сторону, стеснялся, и это приятно: не очень, значит, еще постарела — и укрепляло в чувстве — нет, не жалости, какой-то снисходительной симпатии к нему, такому вроде бы серьезному, взрослому и, наверное, совсем не приспособленному к жизни, пребывающему в своих наивных эмпиреях.

Он ей не верил. Она видела. Она была заодно с Булыковым, похитившим открытие. Вот уж завернулась история! Кино!

— Хорошо, вы разбирайтесь. Что я могу сказать? «Группа товарищей» — не совсем точный адресат. Я этого письма в глаза не видела и не подписывала. Чем занимался Яковлев, не знаю.

— А как вы относитесь к водороду? — спросил он.

— Так же, как к кислороду, — она пожала плечами. Что за разговор на засыпку? Все с недомолвками. Подтекст. Да знал бы он, что после дипломной защиты она видела Яковлева всего два раза: в ресторане, куда они собирались всем курсом отметить десятилетие выпуска, потом — на улице. На Кировской. Возле метро. Она торопилась куда-то, а он стоял у стены, — она обшарпанные брючки увидела и портфель с ручкой, обмотанной красной изоляционной лентой, — рядом стояла высокая худая женщина в светлом платье со многими оборками на груди и на бедрах. Укорачивало это ее как-то, что ли? Хитрости кругом. Ох девки, что с собой делают! В обеих руках та держала по авоське, как выяснилось — собирались за город. В Апрелевку. «Познакомься, Люся, это моя жена. — И жене: — А это Люся Горбунова, я тебе рассказывал».

Что он ей рассказывал? Улыбнулась: «Люся Горбунова». — «Света. Очень приятно».

Жена Яковлева перехватила обе сумки в одну руку, протянула горячую мокрую ладошку. «Ты где?» — спросил Яковлев. «А ты где?» Он сказал: «На АЗЛК», — и они расстались. «Пока». «До встречи». «Звони».

На каменных ступеньках у метро суетились люди. Начинался вечерний пик. Рядом, медленно вписываясь в поворот, скрежетал трамвай. У тротуара, за резкой чертой, где кончался солнцепек и начиналась тень, стояли машины одна к одной, все с распахнутыми дверями. А потом, она уже кандидатскую защитила, на новом месте работала, позвонили Булыкову, сказали: Витасик умер, и они вдвоем поехали на кладбище. Света ее узнала. Поцеловались. Была весна, много воды, пахло сырой землей и опавшим, тающим снегом. У могилы кто-то говорил прощальное слово. Она попросила у Булыкова сигаретку, стояла в сторонке, курила, привалившись к мокрой оградке, рядом стояла незнакомая женщина с сумкой, из которой хвостом вверх торчала рыба как подтверждение того, что жизнь торжествует и надо жить.

На поминки они не поехали. Нет, никаких разговоров о том, что у Яковлева было изобретение, она не слышала.

— Может, был коридорный разговор между делом, ни к чему не обязывающий? — допытывался Кузяев.

— Нет, — ответила она искренне. Он, кажется, не поверил.

Вечером до метро шли втроем — она, Аркадий и дядя Толя Кауров в мятой шляпе, с облезлым портфелем.

— Дядя Толя, — тормошил Яхневич, — вы бы себе еще одну пару брюк завели.

— Стоит ли? Камердинера придется держать. Лишние траты.

— Товарищ Кузяев напишет в «Четыре колеса» про вас заметку, что вы непривлекательный вид имеете. И опубликует.

— Не напишет… Заметки не пишут и не сочиняют, ваша ошибочка, — грустно отвечал дядя Толя, — их составляют. И еще обращу внимание на одну неточность: заметки не публикуют и не печатают, а — помещают.

— Знаток вы, однако.

Вечер выдался дымный, солнечный. В конце улицы желтым холодным заревом растекался закат. Глаза слепли. Кауров шел, заложив портфель за спину.

— А почему вы сегодня не на «Запорожце»?

— Суриком прокрашиваю. Двери снял, колеса. Все снял.

— Вечный вопрос: стоит ли консервную банку готовить к танковой атаке?

— Не скажите. Это для него сексуально. Он будет благодарен.

Они шли, разговаривали о всякой всячине, как обычно: вон девушка прошла, это ж надо, что молодежь носит ныне! С лотка продавали мороженую смородину, — обсудили, сохраняются ли в ней витамины. Дядя Толя вспомнил, как работал у них один мужичонка, тихий чиновник, его десять лет увольняли, никак уволить не могли, только приказ заготовят — он на бюллетень. Поболеет, поболеет, выйдет. Потом опять на бюллетень. Совершенно непотопляемый! Как-то устроили у них праздничный вечер с концертом, цыган пригласили. Сидит в креслице серый, незаметный. К нему, тряся юбками, подскакивает цыганка, монистами звенит, ножку задирает, вроде сесть ему на колени хочет, золотым зубом посверкивает. «Дарагой, для тебя паю!» И мужичок готов.

— Хорошая смерть… Жалко? Почему? Вспомните, как у Чехова человек помер? Чихнул, понимаете ли, на лысину. Крапивное семя, оно ведь что тогда, что сейчас.

— Это уж точно, — поспешно согласился Аркадий и зорко глянул на дядю Долю. Тот только крякнул, всей ладонью провел по лицу.

— Мне Булыкова жалко, — сказал Яхневич.

— Жалко? И мне жалко, — сказал дядя Толя, пошевелил портфелем. — Что значит жалко? В данном нашем случае в острие угла я бы предложил ставить деловые интересы и рассматривать по совокупности. Я вот размышляю…

— Об этом, пожалуй, в другом месте лучше размышлять, — оборвал Яхневич, и тон его замечания показался странным, равно как и поспешная готовность всегда медлительного дяди Толи сразу же перевести разговор на другую тему.

— Я размышляю… Самая мокрая погода. Мокрень. Дома — мокрые, птицы — мокрые…

И все. И весь разговор.

Она пришла домой, сняла плащ, переобулась, из передней услышала, как папа строго выговаривает внучке. Совсем дед.

— Человек должен кушать. Белки, жиры… Если он не кушает, он совсем не растет. И даже может раньше времени умереть.

Зачем это он про смерть? Ребенку не надо, подумала и, входя в кухню, строго посмотрела на деда. Но ничего не сказала. Сразу домашние дела начались — постирать, завтрак приготовить, Ленке ранец вымыть, она в него краску пролила. Откуда краска?

Папа к себе не поехал — поздно, сел у телевизора, широко расставив ноги. Ленка забралась к нему на колени, теребила его, а он сидел напряженный, сосредоточенный, смотрел про строительство на селе, лицо его в голубых кинескопных отсветах напоминало каменное лицо сфинкса, иссеченное жаркими ветрами.

После смерти мамы он здорово постарел. В один год превратился в шаркающего старичка, и цель у него появилась, именуемая «семейным обменом». Он на много лет вперед начал заглядывать, когда Леночка вырастет, станет девушкой и возникнет перед ней жилищный вопрос — где жить? А потому вынашивал идею: внучку к себе прописать, для чего какие-то там сложные маневры следовало предпринять, и таким образом у Леночки получалась бы своя площадь.

— Время пролетит, не заметишь, — говорил строго, — у ней своя жизнь складываться начнет. Не мешай.

Она эти разговоры пресекала. Но отец настойчиво возвращался к своему, говорил о семейном обмене, рассуждал, и скоро так получилось, что это стало каким-то навязчивым термином, выражающим целую систему и последовательность сто раз обговоренных действий, — семейный обмен.

— Вы у себя живите, я — у себя, все по-старому. А как что, там — решайте.

— Прекрати! — Она сердилась. — Я тебя прошу.

Он замолкал, поднимал на нее выцветшие глаза, угловатый старик, высохший, притихший. Она боялась, что перед сном он придет к ней на кухню, опять начнет про обмен, но вечером нежданно-негаданно, без звонка нагрянула подруга Ритуся. Она потискала Ленку, подарила платочек. Прослезилась. «На, детка, на». Отца поцеловала в небритую щеку.

— Иван Иванович, я просто в вас влюблена!

— Стрекоза, — отвечал отец, — стрекоза…

— Неужели! — смеялась Ритуся. — Вылитая как есть.

Вдвоем они сели пить чай. Папа отказался. Ритуся «Невский» пирог привезла. Разрезала, слизывая крем с пальцев, приговаривала: «Свежайший. Свежесть!» — и чмокала, как ребенок. И как-то так само получилось, что она ей про Яковлева начала рассказывать, про то, что Игорь Степанович Кузяев, доктор технических наук, приезжал к ним на работу, речь идет о важном открытии, которое многое может изменить в жизни людей.

— И что он действительно все это сам? Один совершил? — вскидывая ресницы, охнула Ритуся. — Лично придумал? Да?

— Не знаю, — она сказала и вдруг поверила. С ней так это случилось. Темно было за окном, будто совсем ночь, дуло в приоткрытую форточку, но не сильно, горела настольная лампа, мягким светом заливая половину стола, накрытого пестрой скатеркой, и высвечивая белую дверцу кухонного холодильника. — Говорят, он важный шаг сделал, — добавила она торжественно.

Ей вдруг захотелось, чтоб это непременно было так. И в жизни огромного города, остывающего сейчас в вечерних, густеющих сумерках, в городе, раскинувшемся от самого центра до непоименованных окраин бесконечным нагромождением крыш, стен, труб, горящих и гаснущих по одному, реже — по два огней, про которые поется, что они и счастливые и ясные, московские огни, ей захотелось, чтоб в этом городе, затихающем к ночи, в его привычной спешке, в его эскалаторных тоннельных сквозняках, в его автомобильном шуршанье на полупустых улицах, в его троллейбусах, катящих сейчас по неведомым маршрутам мимо спящих новостроек с неведомыми кинотеатрами, где она никогда не была и, наверное, уже никогда не будет, магазинами, телефонными узлами, отражающими свои огни на мокром асфальте, — в его судьбе под вечерним ветром всюду, всегда — ныне, присно и во веки веков было бы ее участие. Ее человеческая роль. Она ж не просто так на свете жила! Она знала Яковлева, Великого изобретателя, изменившего лицо этого города. А тут еще Ритуся, точно пугаясь, сказала:

— А он ведь за тобой ухаживал. Я помню.

Помолчали. Тихо посапывал чайник. Загудели трубы (запели): соседи сверху открыли кран.

— Что на свете происходит — ума не приложу, — вздохнула Ритуся. — Мальчишки наши к пятидесяти годам взрослеют. А до этого — все дети, детки при папе да при маме. И ничего-то у них нет, только — ветер в голове. Песня пионерская про качели. Вот так. Только солнце, только ветер, только ветер в голове. Неужели! Раньше девушке много легче было: к ней купец сватался, крестьянин, мещанин, дворянин или там из духовного звания человек, которому брак разрешался, так она знала, на что идет. А теперь полная неясность! Ученый он или кто? Может, аферист! — Она дернула плечиками. — У нас вчера австрийские сапоги давали, приличный товар. Не шик, но вполне. Я тебе не взяла: колодка узкая, в подъеме жмут. Сто сорок рэ. Сапоги! Так ведь это же — месячная зарплата специалиста с высшим образованием. У меня товаровед меньше получает. Пять лет учился! Ладно, не к тому! Сапоги за сто сорок, согласись, — предмет роскоши. А то? Но ведь очередь-то универмаг наш три раза обмотала. Как пончики хватали. Кто? Зачем? С каким туалетом их носить? Полная неясность! В аул повезут, на молочную ферму, в яранге оденут — кто скажет?

— И что?

— А ничего! Все необыкновенного чего-то хотят, а если просто выглядит, что наш «Скороход» или там «Парижская коммуна» пекут, того и даром не надо. У них там производительность, они бы, дай им волю, весь мир обули бы, если б желающие нашлись в их обувке ходить. Люся, дуры мы с тобой, дуры… Ох, не говори… Ведь человека же, как сапоги, выбирали. Ну, чтоб он из себя, во-первых, рослым был, волос вьющийся. Не хуже, чем у подружки. Неужели! То-то и оно. А что жизнь жить, что не на один сезон речь, то ведь как-то за экраном. Вот бы за Яковлева тебе в свое время… «Поживется — слюбится», — то не просто так, не зря говорили. Не слова. Опыт поколений. Зато была бы семья. Он открытия бы свои делал, академик, знаменитый, ты при нем жена. Или? На юг бы ездили отдыхать, к морю с детьми. А то, скажи, плохо?

— Не надо об этом, — она сказала.

У Ритуси совсем нескладно получилось. Замуж вышла рано. С мужем развелись — пил, сама виновата: избаловала. Славик, Славик… Видный парень. Затем был у нее один, инженер из Баку. Лалаев. Жили. И не поймешь, то ли муж, то ли не муж. Одела, обула. У него жена в Баку была, но он с женой разводиться хотел. Потом он московскую прописку получил, в «Пекине» отмечали, квартиру кооперативную построил в Коломенском, уехал, телевизор забрал, но иногда наведывался. Ритуся с ним в кино ходила, к Галечке он привязан был, в зоопарк водил, возился как с дочкой. Потом подруги Ритусю с разными мужчинами знакомили, все без толку. Впустую. Она понимала, сама виновата: «Балую я их».

— Все у тебя еще будет.

— Девочка растет, приведу какого-нибудь, а у него на уме — вино да кино, и на лбу про то не написано.

— Волков бояться — в лес не ходить.

— Так-то оно так, а сердце ноет. Ребят надо было рожать.

Они выпили еще по чашке. Ритуся рассказала, тут на нее глаз положили. Надо будет познакомить. Показать все ж таки. Герман Степанович — спортивный тренер по тройному прыжку. Мастер спорта. Не заслуженный, просто. У них там свои интриги. Разведенный. Мужчина ничего, вполне культурный, одет прилично, выбрит, но претензии, претензии. Всем недоволен. Повел в ресторан на Останкинскую башню. «Марго, мы ж с вами не дети. Я вас Марго буду называть? Молчание знак согласия…» Все критикует. Недоволен. В окно смотрит или вилку рассматривает, в руках вертит. «Мы ж с вами понимаем, это все — маде ин Кривой Рог!»

— Ну все ему, решительно все не нравится! Корчит из себя…

— Это не самое главное, что он из себя корчит, — рассудительно заметила Людмила Ивановна.

— Неужели! Это-то мы понимаем, — молвила Ритуся. — Но как Галочка его встретит? И потом, присмотреться надо, что за человек, чем он дышит. Я, знаешь, к тебе его приведу показать, а? Зайдем, вроде мне по делу, или рядом окажемся?

— Обязательно.

— Не скажи, мужчинам в наше время много легче. Век такой. Технический.

Они еще поговорили и расстались в двенадцатом часу, спохватившись, что завтра рано вставать. Она пошла проводить Ритусю до метро. В воротах дуло, как в трубе. Вернулась озябшая. Леночка давно спала, скинула с себя одеяло, лежала калачиком. И отец спал. На подушке в блеклом фонарном свете, отраженном от потолка, нечетко выступал отцовский профиль и рядом черная, свинцом налитая рука, будто не имеющая никакого отношения к этому птичьему профилю, тяжелая, разлапистая, с блеклой наколкой — эмблемой автомобильных войск между большим и указательным пальцами: два крыла — символ скорости, передний мост и рулевая колонка с рулевым колесом…

Людмила Ивановна постелила себе на кухне. Там у нее диванчик стоял гостевой. Тикали часы. Включался холодильник, стрекотал, снова выключался. Засыпая, она думала о Витасике, верила, что он сделал великое открытие, которое все изменит, все перевернет. И ждать недолго. Главное, он сделал. И Витасик вспоминался легко, просто в лыжном своем костюме первокурсником то в чертежке, то на лекции по аналитической геометрии.

Он жил у себя в Апрелевке с бабкой Аглаей. Аглая, прямая, острая, гордо несла маленькую, аккуратно прибранную голову, говорила тихим голосом, любила кошек и крепкий кофе. Покойного мужа она считала большим человеком и часто вспоминала его, держа на коленях какого-нибудь приблудшего апрелевского кота.

— Мой дед вообще-то был шофером, — говорил Витасик, — но это не главное, главное, кем он только не был. Это особая история про нашего дедушку Афанасия Ильича, богатой биографии человек. И ловкач.

— Самородок, — поправляла Аглая.

Бабку свою Витасик любил нежно. Она его вырастила, когда он остался один, без родителей. Его мать умерла при родах, а отец утонул. Пошел с друзьями на озеро в воскресенье и утонул.

Как-то, смеясь, он рассказал, что на первом курсе, когда помогал ей по черчению, то неделю кряду опаздывал на последнюю электричку и ночевал на вокзале. Но не на Киевском, а ехал на Комсомольскую площадь и спал ночь — на Ярославском, ночь — на Казанском, а то милиция поднимала бесцеремонно. «Товарищ, товарищ, вы куда едете?» Ему стыдно было студенческий показывать. Студент! Она же, надо сказать, все это мимо ушей пропустила: подумаешь, ночь не спал человек! Разве это заслуга в двадцать лет. И забыла. А сейчас вспоминала, и все это было подтверждением его откровенности с ней, его устремленности к великой идее. Он тогда уже стремился. Спешил. Он знал. И она знала. Она не просто так. Она что-то да значила в его судьбе, Люся Горбунова. Он ее любил.

6

Конечно, с самого начала, если бы все не носило такого скоропалительного, скороспешного характера, следовало позвонить Кузяеву-старшему, встретиться, сесть втроем — Степан Петрович, Игорь Степанович и я, — разложить все на составляющие: вот Яковлев, вот Булыков, что и как могло у них быть. Степан Петрович человек многоопытный, да и само его присутствие благотворно действовало на сына: Игорь отца уважал и очень при нем старался. К тому же была у нас одна любопытная встреча, она мне теперь покоя не давала, будто напрямую связанная с изобретателем Яковлевым. О нем шла речь, но забылось как-то…

Утром, едва я подумал, что мы начали не совсем так, как надо, и пора звонить Степану Петровичу, других ниточек нет, ко мне вошел Игорь, сказал:

— Зовут к Самому.

— Звонил?

— Юлю прислал.

Юля была секретаршей нашего директора и его заместителя Арнольда Суреновича. Одна на двоих. И приемная у них была общая. Директора называли просто — директор, а зама по науке называли — Сам. Тут разные догадки строились, почему так, но единого мнения не выработалось.

— Ну что, мои юные друзья, — встретил нас Арнольд Суренович, снимая очки и кладя их перед собой. — Чем вы заняты? Над чем трудитесь, молодые, задорные?

Игорь начал рассказывать. Сам слушал, кивая аккуратно вылепленной головой, увенчанной жестким серебряным ежиком, и, косясь на меня, нет-нет да и приговаривал:

— Очень хорошо… Очень… — Затем он остановил Игоря усталым взмахом ладони, чуть поднятой от стола. — Я понимаю, помыслы ваши чисты, как ризы первосвященников. Но объясните мне, старому человеку, почему, когда мои сотрудники прекрасны и молоды, они охотней всего изучают непорядки в яслях, детсадах, затем уже — в школах и на приемных экзаменах в вузы? Вам неясно? Мне тоже неясно. Но я думаю: почему так? Почему, когда мои сотрудники разводятся, меняют квартиры, устраивают быт подросшим детям, мне говорят, что по общественной линии они исследуют глубокие коммунальные темы. Как прекрасно это погружение в жизнь!

Мы стояли перед его столом, еще не понимая, к чему он клонит.

— Да, да, да… Мон шер Кузяев, вы машину не собираетесь покупать? Нет. Пока нет. Вас понял. Но в очереди стоите? Хорошо. А вы, Геннадий Сергеевич, скоро будете менять свой «ролс-ройс»? Не знаете еще… Легкомысленно с вашей стороны, согласитесь. Насчет автосервиса как у вас дела? Есть некоторые затруднения. Это естественно. Так, так… Друзья мои, что у вас там происходит? Вы все побросали, занимаетесь судьбой неясного открытия, точно мы «За рулем» — журнал ДОСААФ. Нас не читают четыре миллиона подписчиков. Мы издаем информационный бюллетень для людей, не объединенных профессионально, но сплоченных возвышенными чувствами, которые порождают и культивируют ваши редкие математическо-лирические выступления, мой друг Геннадий Сергеевич, и ваши строго научные рекомендации в сфере автомобилизации нашей жизни, уважаемый Игорь Степаныч. — Сам поднялся, упер ладони в край стола, наклонился к нам. — Но прежде всего мы — НИИ, а потому все материалы — сюда! И немедленно. Я хочу посмотреть, стоит ли продолжать с такой энергией. Обсудим. Претензии до времени — при себе.

Игорь попытался объяснить, что ситуация заслуживает пристального отношения. Она не просто так. Она большая. Ведь — это ж человек работает, жизнь отдает. Приходит ловчила на готовенькое, и все коврижки — ему, а тот, кто начинал, кто вынес на своих плечах главную тяжесть, забыт! Да это, если хорошо разобраться, научная сенсация!

«Сенсацию» Арнольд Суренович пропустил, сморгнул только, не сделав стойки, — он устал от сенсаций, давно устал, — но, когда Игорь опять же с жаром начал любимое свое о нелицеприятном судне, промолчать уже ну никак не мог. Это Игорь, конечно, подставился.

— Друг мой, — произнес Сам, грузно выступая из-за стола и выпроваживая нас к двери, — да известно вам будет, что нелицеприятного суда не бывает и не может быть априорно. Всякий суд, увы, лицеприятен, а посему отдает предпочтение знатному — перед незнатным, мужчине — перед женщиной, духовной особе — перед светской, не доверяет иностранцам, поведение коих неизвестно, а также — людям, тайно портящим межевые знаки, и явно прелюбодеям, к которым мы с вами, к счастию или к сожалению, не относимся. Я полагаю, судебные традиции незыблемы, как седые букли на парике вашего судии. А потому не суди превратно пришельца, сироту; и у вдовы не бери одежды в залог…

С этими словами он заглянул в приемную, кивнул Юле, чтоб принесла стакан крепкого чаю, а через час, точно обо всем забыв, вызвал меня одного, вручил ворох бумаг в большом голубом конверте и приказал разобраться к завтрему, чтоб без промедления ехать в Свердловск на двадцать дней. В командировку.

— Вам как, двадцати дней хватит? — хитро спросил он, взглянув на меня и, словно вспомнив что-то, нажал кнопку переговорного устройства «Эхо». Из динамика раздался голос. Юли:

— Я слушаю, Арнольд Суренович.

— Это прелестно, что вы слушаете. А позвонили ли вы еще раз нашему другу полковнику Ванову в МУР насчет графической экспертизы?

— Я звоню, Арнольд Суренович, его на месте нет.

— Хорошо. Продолжайте поиск.

Игорь расстроился. После обеда подловил Самого в коридоре, еще раз попытался объяснить, что видится ему в сложившейся ситуации, какие могут быть последствия, если не принять самых энергичных мер. Арнольд Суренович вроде бы смягчился. Потер лоб, пообещал вернуться к предлагаемой теме после того, как подготовит ответ по экспертизе — для Минавтопрома делали, — а уже позже внимательно познакомится с обоими письмами. Что-то они ему ну никак не внушают доверия. «Впрочем, чего не бывает на белом свете, чего не бывает…» — вздохнул он, дружески похлопав Игоря по плечу, и скрылся.

— А как насчет командировки? — скромно поинтересовался я. — Ехать мне или подождать?

— Съезди. Чего ж не съездить? — пряча взгляд, медленно произнес Игорь. — Тем более, это его личный замысел. Он с ним носится. Но почто он тебя так, аж на двадцать дней, ума не приложу! Тут ведь он по стопам учителя своего Евгения Алексеевича Чудакова идет, тот тоже, начав с автомобиля, перешел на проблемы машиноведения вообще, институт академический возглавлял. Ему большой диапазон видится: у нас производство в сотнях тысяч, в миллионах штук, а там какой-нибудь блюминг или шагающий экскаватор в единичном экземпляре строится и существует. У нас потребитель в период езды по буграм да по болотам обратную связь осуществляет, выражая свои претензии, мы поправки вносим, рекомендации производству даем, а там вся надежность уже от конструктора зависит еще на листе, еж твою!

— Ты-то меня не убеждай, друг мой, — говорю я и ветреным вечером, возвращаясь домой, замечаю, что все крутятся у меня разные мысли, относящиеся исключительно к проблеме «чистого выхлопа», и щемит сердце. Я наполнен торжественной грустью и не должен расплескать ее, я Кузяева-старшего вспоминаю, как мы неторопливо идем вдоль главного конвейера, оба собой довольные, Игорь торопливо поспевает за нами, капризничает. Потом, вдруг оживившись, ввертывает из Уэллса, из «Войны миров», про механические загребущие руки жестоких инопланетян. А вокруг буднично — понедельник, начало трудовой недели, — работает большая сборка. Вся в движении, в обсчитанном ритме. Гремит металлом о металл, слепит электросваркой, отраженной от белого облицовочного кафеля, но это в стороне, это, собственно, к сборке касательства не имеет, визжит электрическими гайковертами так, чтоб сразу прикрепить к ступице колесо, стучит деревянными кьянками по капотам, чтоб хорошо закрывались. Хлопают автомобильные дверцы. Ревут, взревывают автомобильные моторы, как это только получается, что все оживает в заданном месте! — и в дневном электрическом свете далеко на конце линии поднимается лиловатый выхлопной дым.

Мимо нас, мягко похрустывая новой резиной, проехал зеленый высокий грузовик. Я лицо человека вижу за рулем. Отрешенное лицо. Все в себе. Он не смотрит на меня, пешехода, идущего по земле. Он рулит. Судьба машины в его руках. Он там, высоко, вознесенный надо мной, весь в своей ответственной работе. Не такой, как я. Я уважение к нему чувствую, как всякий прохожий зевака к тому, кто при деле — роет посреди улицы за дощатым забором котлован, в грязной спецовке протягивает кабель в уличный телефонный колодец. Мне нестерпимо за руль хочется. Чтоб так же, как он.

Степан Петрович потирает руки, рассказывает свою биографию. Ему торжественно, а потому он свою роль в огромном процессе хочет почувствовать. Естественное человеческое желание, возникающее в общении с огромным миром машин и механизмов. «Спроси меня: Степан, ты чей будешь? Я скажу, что я и весь мой корень крестьянского звания», — говорит он. Я вспоминаю подробности его рассказа, собираясь в командировку, укладывая приготовленные женой вещи — рубашки, носовые платки… Тогда он рассказывал еще об одной встрече. А именно о том, я помню, как участвовал он в показательном, демонстрационном пробеге, новые машины по автохозяйствам возили, опытные водители делились приемами своей работы, показывали с руки, как хирурги, толковали об особенностях конструкции грузовых автомобилей московской марки, и вот встретился Степан Петрович с одним человеком.

На вид было тому парню лет тридцать пять, может, сорок, но не больше. Худощавый, подвижный, из примет еще что? Взгляд быстрый и руки! Руки у него были как у мастерового, имеющего каждодневно дело с железом, с металлом вообще, с нефтепродуктами — все в заусенцах, с темной несмываемой каймой под ногтями, а сказали — инженер. Вот так! Сначала разговор у них пошел об экономических показателях бензинового двигателя. Слово за слово. Почувствовали интерес друг к другу. Тогда широкое мнение существовало, что нефти кругом — хоть залейся, бензин дешевле газированной воды стоил: четыре копейки литр. Было времечко, по крайней мере автомобильному человеку есть что вспомнить. А тот инженер начал доказывать, что двигатель у ЗИЛов неэкономичный. Неловкость возникла. «С прицепом надо ездить! С прицепом!» — огрызнулся Степан Петрович, а про себя подумал, рисковый малый, в данной ситуации один против общего мнения идет. Для этого смелость нужна. И неясно было, зачем бензин так уж экономить: дешевый продукт, в будущем тем более — геологи не дремлют, новые месторождения открывают, нефтяные моря под ногами. Но решительный инженер категорически настаивал на том, что бензиновый двигатель с грузовиков вообще надо снимать, на дизель переходить, а там — он вон куда глядел! — на сжиженный газ, на электричество. Свое здоровье надо беречь и ресурсы природные. Поговорили, разошлись. А поскольку начались потом обсуждения, совещания, то две недели, каждый день, они встречались, и разговоры у них первое время шли с криком до хрипу. Потом общую точку нашли, стало спокойней, инженер разъяснял свое мнение, и так он незаметно, скромно выглядел, что как-то не верилось в серьезность его слов. Мы ведь человека зачастую по одежке принимаем, не буквально так, как он одет, в какой костюм, а по голосу, по манере держаться, говорить, смотреть на собеседника. Он неказистый, серенький был, тот инженер. Пройдет — и не заметишь. «Вот какие академики при автомобильном деле сидят! — кричал Степан Петрович. — Что они там не видят, да?» — а потом эти мысли, самому же довольно-таки стыдными показавшиеся, он отбросил. В науке истина отнюдь не общим голосованием определяется, ежели б так, то мы б до сих пор считали, что земля плоская. Кто-то первым должен быть. Вперед смотреть и видеть перспективы раньше других, а в каком он костюме, это не самое главное. «Я его зауважал, — сказал Степан Петрович. — Крепко зауважал!» И еще он тем автомобильную душу старшего Кузяева разбередил, что кое-какими своими замыслами с ним поделился, уже воплощенными в металл. У него новые топливные конструкции оказались, хоть сейчас на автомобиль ставь! Но две недели прошли, промелькнули, они расстались, а со временем стал Степан Петрович вспоминать того пария чаще и чаще, хотя бы потому, что все его пророчества стали сбываться! «Я его часто вспоминаю, — говорил он, из-под руки глядя, как там, на сборке. — Скажу откровенно, это был настоящий специалист с большой буквы. Ведь это ж подвиг, настолько вперед заглядывать. Не профессор, не доктор наук, фактически никто, а ему больше всех надо. Лезет вперед. Давай, давай! Брючки на нем обтрепанные, курточка, как у практиканта. И такая правильность взглядов! Как в воду глядел!»

Я вспоминал наш разговор с Кузяевым. А что, если? — думалось мне, и не было времени проверить, я спешил, и не хотелось проверять, я себя на упорном нежелании поймал. Можно было позвонить Степану Петровичу, чего проще, но я не звонил. Мне хотелось, чтоб все совпало не потому, что геометрическая правильность является символом порядка и мудрости, плодом высокого разума, а потому, что я знал фамилию того инженера, твердо стоявшего на своем. Я верил, что это был он, и в этом пересечении судеб была неожиданность, сообщавшая действию напряжение и скрытый до поры смысл.

7

Итак, я еду в Свердловск.

Мы едем в Свердловск. Нас четверо, а потом будет пятеро. Я, два лаборанта, которых я толком не знаю, а потому тревожусь, что у них на уме и как они поведут себя, наш фотограф Леня, который в будущем непременно намерен стать фотохудожником, а сейчас взять с собой в командировку жену: у нее то ли отпуск начинается, то ли отгул, или, может быть, даже у нее работа такая, что она совсем даже не обязана каждодневно сидеть на рабочем месте, я еще толком не выяснил. Не вдавался в выяснения. Не до того. Но ей тоже надо доставать бронь на билет за наличный расчет и уговаривать секретаршу, ведающую этими ответственными документами. Секретарша смотрит бдительно, а я весь на винте. «Перестань, мать, все у тебя мысли греховные. Жена она, я тебе говорю. Могу паспорт принести, — предлагаю я. — Честное слово, жена. Я — за. Она ему в работе будет помогать».

Лаборанты тем временем отстранились от дел, слоняются но институту, обсуждают со знающими людьми, как оно в Свердловске насчет того, другого и как следует одеваться. Шеф делает мне замечание:

— Смотри за своими людьми.

— Слушаюсь, начальник.

Но он вполне серьезно. На сборы дано два дня. Это только-только, тем более что наш зам по науке наметил для нас большую программу, он уже звонил на Уралмаш, там его многое интересует, и он собирается в день отъезда поговорить со мной подробно, вручить собственной рукой составленный план, где по пунктам — первое, второе и так далее, что надлежит сделать.

— Вы существуете не для того чтобы, а затем, — говорит он и делает паузу, — затем, дабы работа ваша имела общественную пользу. И уж коль скоро занимаетесь вы надежностью, получаете удовольствие от хитроумных проблем, ломанья головы и общения с интересными людьми, то будьте так любезны, информируйте меня по интересующему вопросу. Сведения о всех отказах и неисправностях, возникающих в процессе эксплуатации, фиксируются и регулярно поступают на завод-изготовитель. Меня интересует, как фиксируются, в какой форме, насколько регулярно.

— Мы проводим такую работу на участках дефектовки на нескольких ремонтных заводах в Москве, — сказал Игорь, мрачно поглядывая исподлобья.

— Это совсем, совсем другое, Игорь Степаныч.

— Та же тема!

— Не уверен. В данном случае нас интересует завод индивидуального машиностроения. Посмотрим, как у них, а затем вернемся к нашим заботам. К массовому, поточному производству.

— Я связи не вижу, — не сдавался Игорь. — Режьте меня, не вижу! Не улавливаю.

— Исследования показывают, что достаточный ресурс грузового автомобиля — триста тысяч километров пробега. Первая категория эксплуатации. После этого проводят капитальный ремонт, который восстанавливает ресурс на восемьдесят процентов, то есть еще на двести сорок тысяч километров. После суммарного пробега триста плюс двести сорок тысяч дальнейшее повышение ресурса считается нерентабельным. Почему? Давайте выяснять.

— А чего выяснять? Суммарный ресурс в пятьсот сорок тысяч определяет общий срок службы автомобиля в десять-одиннадцать лет, при достаточно высокой интенсивности эксплуатации со среднегодовым пробегом в пятьдесят тысяч.

— Это на бумаге. Все чисто, все гладко на бумаге, она терпит. Но за эти десять-одиннадцать лет неизбежны коррозионные разрушения штампованных деталей кабины и оперения, усталостные разрушения рамы и трансмиссии. И почему мы не принимаем во внимание моральное старение автомобиля? За эти годы, конечно, уже новые модели появляются, более экономичные, более производительные, и, значит, потери наши от эксплуатации старых машин усугубляются. Но как? В каких величинах они могут быть выражены? Ведь мы ж за миллионные пробеги боремся.

— Мы настаиваем, что увеличение суммарного ресурса свыше пятисот сорока тысяч без повышения среднегодового пробега приведет к чрезвычайному росту расхода запасных частей. Вы знаете.

— Они настаивают! — усмехнулся Сам и снял очки. — Вы меня уморите. Мы настаиваем, все настаивают… Вы мне цифру дайте! Хочу знать, сколько перемалывается впустую металла, сколько сгорает бензина зря, сколько труда человеческого тратится за просто так!

— При чем тут цифра? Это целевые представления.

— В повседневных буднях, мой друг, иногда идешь вразрез с целевыми представлениями, поскольку они в краткосрочной перспективе вообще неосуществимы. Курить вредно. Вы — курите. Я иногда. Видите как: знаем, а курим.

— Тогда придайте нашим рекомендациям силу закона!

— Я подумаю над вашим предложением, но все-таки сначала мне нужна цифра.

— Да какие ж тут цифры, Арнольд Суренович. — Игорь встал и вытянулся так, что у него хрустнуло в пояснице, — мы ж выясняли и выяснили, что после пробега в триста-четыреста тысяч запчастей для дальнейшей эксплуатации грузовика ЗИЛ-130 требуется в семнадцать раз больше, чем при пробеге первых ста тысяч!

— А я имею данные, что в целом по стране на производство запчастей тратится сорок процентов металла, идущего на все новое автомобилестроение, при том, что запчастей не хватает. Хорошо ли это, друзья мои? — Мы хором соглашаемся, что плохо. — А раз так, — продолжает Сам, — то мы должны знать, как обстоит дело с этими показателями у тех, кто производит уникальные машины в одном, в двух экземплярах или малыми сериями. Они ведь тоже как-то их ремонтируют, и у них есть свои показатели надежности.

На этом разговор окончен. Мы выходим в приемную, где Юля, расстелив на своем столе поверх стекла газету, ножницами срезает стебли цветов, перед тем как воткнуть их в узкую хрустальную вазу, грустно стоящую перед ней.

— Юля, ты сегодня похожа на Изабеллу, — говорит Игорь.

— Это на какую еще Изабеллу? — недоверчиво щурится Юля, отрываясь от своего многотрудного занятия.

— На королеву Испании. Дыши спокойней.

Игорь идет насупленный, опустив голову. Командировка, по его мнению, приспела совсем не ко времени. Зачем это, когда есть дела поважней.

— Знаешь, — говорит он, — я статью Яковлева разыскал.

— Да ну! И как?

— Интересно, но понять трудно. Конечно, он великим замахом начал, большое дело намеревался совершить, а вот совершил, нет ли — только гадать можно. То ли он конструкцию придумал, как сжимать газ до объема автомобильного бака, то ли еще хитрей что-то там возникало. Он упоминает некий турбодетандер, посредством которого можно получать водород прямо из воздуха, работа тезисная: ни схем, ни чертежей.

— И он его на автомобиль предлагает?

— Так точно. Причем энергии сгорающего газа хватает на собственное движение и на работу турбодетандера.

— С теплотехниками поговори.

— Это один вариант, а второй — гидраты, то, что я в самом начале выяснил и что Булыков к себе в отчет тянул.

— Ты смотри, — довольно легкомысленно замечаю я, и, наверное, меня можно простить: я весь в предстоящей поездке и не знаю, что меня ожидает дома, куда я попаду только вечером, после того как побываю в бухгалтерии, получу командировочные, затем — у инструментальщиков, они нам тарируют приборы, и заведующий лабораторией веселый человек Николай Александрович заставит меня присесть и выслушать очередную историю из жизни бременского палача: у него такая серия — «Печали и радости из жизни бременского палача…». Раньше он про Василия Ивановича, про верного ординарца Петьку рассказывал, а теперь цитирует многозначительно:

— Вам порезать или кусочком?

— Не смешно, — говорю я.

— «Вам порезать или кусочком?» — не смешно? — удивляется Николай Александрович и разъясняет: — Это клиента к нему привели…

— А клиент?

— А клиент голову приподнимает над плахой, шепчет: «Я от Льва Михайловича».

— Черный юмор.

— Да ну тебя, — обижается Николай Александрович и больше меня не задерживает.

Затем я еду выбивать фотопленку, завхоз кружит со мной в темных подвальных катакомбах, отпирает, запирает замки, в сотый раз интересуется, кто подписал заявку, я отвечаю. Завхоз явно хочет отметить, он у нас такой, он смотрит на меня грустным взглядом, у него уж в закуточке все готово: на электроплитке кипит кастрюля эмалированная, пахнет капустой, варится борщ флотский с грудинкой, уже готов. Завхоз вздыхает, наконец, поняв, что с меня ничего не взять, выдает мне пленку в круглых жестяных кассетах, я расписываюсь и приезжаю домой в восьмом часу.

— А я знаю, — говорит жена, отрывая взгляд от вязанья, она сидит под торшером у телевизора, вяжет и смотрит соревнование, баскетбол, — у вас там, видно, весело будет, Элла не зря собралась. — И вздыхает. (Элла — так точно, жена фотографа Лени.) — Элла знает, что делает. Она семью бережет.

Моя жена нельзя сказать ревнива, но иногда возникают такие моменты, когда она настаивает, что не любит лжи.

— Я не люблю лжи, — говорит она, печально снизу вверх покачивает головой и смотрит так грустно, что сразу чувствуешь себя вконец провравшимся. — Делайте там, что хотите. Двадцать дней. Вы много успеете… Да, тут тебе приятель какой-то звонит, телефон оборвал.

И словно в подтверждение ее слов раздается заливистый звонок, я снимаю трубку.

— Геннадий? Геннадия мне, — резко требует незнакомый голос.

— Слушаю.

— Генка, ты, да? Я сейчас приеду, я рядом. Слышишь, да? Мне срочно, Генка. Очень важно. Это я, Акоемов. Рядом я, понял…

Акоемов? Какой Акоемов? Не сразу вспоминается таксист, друг из Апрелевки. Возникает коренастая его фигура в синтетической куртке на молниях, мокрые половицы в сарае, дождь, весна, электричка…

— Давай, — говорю я. — Ждем. Приезжай.

И он приезжает через пятнадцать минут. Звонит в дверь долгим непрерывным звонком, большим пальцем утопив кнопку. Вваливается в прихожую. Лицо его искажено нетерпением, куртка расстегнута.

— Вот, — говорит он и лезет за пазуху, — вот, на пробу надо сдавать! Исследование пусть делают!

И он достает из-за пазухи две бутылки.

— Это что? — спрашивает жена.

— Горючее, — доверительно шепчет Акоемов. — Горючее, — и оборачивается ко мне. — От него осталось, от Виталика. Я нашел, понял. Канистра была от него. Гляжу, плещется. Из багажника достал. Там ведь в старом «Москвиче» багажник как раз за задним сиденьем. Заглянул — горючее. На вот, понюхай. Пусть анализ снимут. Я же говорил, как не беньзин!

За окном совсем черным-черно. Во дворах за темными деревьями полоской огней светится наш переулок, к нему тылами примыкает большой универсальный магазин, и небо над ним пыльно-малиновое узкой полосой по контуру. Во дворе на детской площадке прогуливают собак. Слышно, как в соседнем подъезде хлопает дверь.

Мне надо принимать решение, может быть, самое ответственное в моей жизни. Это — мой долг перед человеком, которого уже нет, и перед делом, важность которого я понимаю. И совсем необязательно быть специалистом. Татьяна, присмиревшая, смотрит на меня. Я ей рассказывал про Яковлева. Теперь она видит, что это не просто так. Мне хочется, чтоб она поверила, что мы причастны к чуду. Что вот оно, рядом. И я решаю жестко и, как мне кажется, мудро: одну бутылку — в сейф. Самому. С запиской. Завтра утром. Уж он-то сделает все, что от него зависит. В лепешку расшибется. Вторую — я не могу оставить себе: мало ли что может случиться со мной. Глаза жены становятся круглыми. Да и терять двадцать дней нельзя, а потому вторую — Игорю Кузяеву! Я звоню ему. Договариваюсь, что еду, чтоб ждал, и, обжигая пальцы, укладываю на кусок хлеба недоеденную котлету, скатываюсь вниз по лестнице, левой рукой застегивая плащ, внизу чуть не сбивая с ног соседку. Я хочу быть при большом деле. Я хочу верить, что я его делаю!

— Что-нибудь случилось? — кричит соседка вдогонку. — Геннадий Сергеевич, что с Таней?

— Да нет, ничего.

Игорь встречает меня спокойно. Ссаживает с колен сына. «Возьми его!» — кричит жене, и мы уединяемся. Я рассказываю все, как было, подробно, боясь пропустить что-либо важное, лицо его серьезнеет.

— Интересно, — говорит он, когда я замолкаю. — Есть такая абракадабра, когда физики с лириками спорят: если бы Менделеев не открыл своего периодического закона, то его бы кто-нибудь другой открыл через год, через три года, через десять или сколько-то там лет, а вот если бы Лев Николаевич Толстой не написал «Войны и мира», то никто другой никогда этого бы не написал. Чушь! Непонимание основных законов творчества. Жизни. Души человеческой, всех ее лабиринтов, по которым с фонарем не пройдешь. Да если б Менделеев не открыл своего закона, другой его открыл иначе как-то. Он бы, тот, другой, мог допустить ошибку, пойти по ложному пути, напутать что-то, преподнести полуправду, новый флагистон сочинить и повести всех нас за собой своим авторитетом, так что ошибка и не сразу сказалась бы и выяснилась. А может быть, принятый закон тоже не окончательный, он один из вариантов более общего, неоткрытого закона, который только будет открыт, потому что кому-то не поверили, или украли, как у нашего Яковлева, или не приняли к сведению, посчитали, что ошибся? Так и тут. Ведь человечество только-только к той многотрудной истине подходит, что каждый человек, кого ни возьми, неповторим, роман ли он пишет, закон ли открывает, гайку ли завинчивает, закручивает в поте лица. Это еще настолько не общепризнано, Генка, что поэты стихи пишут, а мы декламируем, не боясь показаться тривиальными: как так нет незаменимых?! Каждый человек — незаменим! Мы спорить готовы, а чего спорить? В самом деле каждый незаменим. Вот оно, поточно-массовое производство, конвейер и конвейерный ритм…

— Не понял, — честно признался я. — При чем тут конвейер?

Игорь откинулся в кресле, закурил, подвинул к себе пепельницу и, закинув ногу на ногу, покачивая тапочком, поведал мне довольно любопытную историю. Он ее скомкал. Но она была к месту.

Один Игорев приятель работал в газете специальным корреспондентом, тоже не просто так, с головой был парень, где-то они встретились, на юге, кажется, в санатории у берега моря, и тот специальный корреспондент рассказал, что замыслили они однажды провести любопытный опыт. Идея пришла в Литературном музее, когда кто-то из их редакции работал с письмами как раз Толстого и обратил внимание, что письма в Ясную Поляну в начале века шли по нашим меркам очень даже быстро. Он даты с почтовых штемпелей списал, заготовили они сколько-то там писем и отправили из Ясной Поляны в те самые города, куда писал Лев Николаевич, чтоб потом сравнить, как работает современная почта: лучше или хуже старой. Тогда ни самолетов, ни автомобилей не было. И что же оказалось? Оказалось, что если письмо из Ясной Поляны в Москву шло сутки, то теперь — двое, трое, в Ленинград, в прошлом Петербург, — двое суток, теперь — пять, в Ригу — тогда четыре, теперь — шесть и так далее. И вот собрали газетные люди всю эту информацию и добились приема у министра связи, чтоб послушать его объяснения и преподнести читателям в начале подписной кампании фельетон. Они там ожидали, министр начнет говорить, что профессия почтальона менее уважаемой стала, надо каждому почтальону в сельской местности мотоцикл, в городе — машину и форму красивую пошить, обязать газеты, чтоб очерки о лучших почтальонах публиковали с портретами, поднимая престижность нелегкого этого труда. Они ко всему были готовы. Министр выслушал их вполне спокойно. Кивал и на карту поглядывал. Вызвал референта, попросил уточнить цифры: сколько почтовых отправлений оформляла Тула в будний день в 1910 году и сколько сейчас, тоже в будний день, потому что в' праздничные все поздравительные открытки друг другу через улицу пишут, чего раньше не было. Визиты отдавали и общались как-то в устной форме. Никому бы в голову не пришло соседу писать, не принято было, да и почтовый тариф что-то значил, имел какую-то реальную стоимость. Референт вышел, министр начал рассказывать корреспондентам, какие задачи решает его министерство, с какими трудностями сталкивается, а те от нетерпения сгорают, переглядываются. Но вот довольно скоро референт возвращается, имея на руках ответ на заданный вопрос.

— Я, разумеется, точных цифр не запомнил, — говорил Игорь, — но меня суть дела интересовала, и в этом смысле все точно. Так вот, если в тысяча девятьсот десятом году Тула перерабатывала три тысячи писем в день, то в наше время — три миллиона, то есть в тысячу раз больше! И если было в Туле сорок почтальонов, то теперь, чтоб выполнить тот же объем работ, их должно быть в тысячу раз больше, то есть — сорок тысяч! Есть над чем подумать? Сорок тысяч почтальонов!

— Задача изменилась. Жизнь другие ритмы имеет.

— То-то и оно! Ведь нам же кажется, что мы первые, что наши бабушки с дедушками ничего и не знали, — мы их научим! Мы привыкли считать автомобили прошлого какими-то громыхающими колымагами. Поди растолкуй современному человеку, жителю городскому, что работали они бесшумно. Моторы у них были классные, вручную все делалось, ни меди, ни бронзы не жалели. Проехал по ночному переулку авто, и Блок его неслышный проезд сравнивал с полетом совы: шины, как крылья, прошуршали — и все. Я «руссо-балт» в музее увидел, отцу говорю: «Они ж лучше нас!» Он только усмехнулся кривенько, потом говорит: «Им спешить некуда было. Сколько они в год производили? Десять штук? Сто? А у нас, на ЗИЛе, — двести тысяч грузовиков — план (в каждом восемь тонн веса, переработай столько металла), да запасные части при этом, да продукция по кооперации, да холодильники, да то, другое, третье. Вот и выходит — задачка изменилась. Разные задачки: один, два или поток идет. Один дом, одну дорогу, одну пару ботинок, автомобиль один — это легко сработать. Есть свои трудности, но можно. В одном экземпляре, ради бога. Можем. А когда миллионы нужно делать, каждому давай, другие сложности возникают. Вот конвейер и появился».

Мы часто говорили о конвейере. Не о том, как человечество нашло решение, как возникло поточное массовое производство. Нам было ясно, что, разделив весь процесс на операции, иллюзия возникла — все прекрасно! И вроде никакой квалификации не надо и производительность: бери парня из деревни конопатого, он всю жизнь одну и ту же втулку будет в паз вставлять или проводок к проводку подсоединять на свое место, и лады. И прекрасно-то как! Но не тут-то было! Конвейер, который человека до придатка к себе низвел, заставил его же цену почувствовать. Цену его живых рук, цену его живой мысли. И то, что нет постоянных решений, это конвейер с такой очевидностью показал, настаивали мы и удивлялись полному совпадению наших взглядов. Вот его выстроили, отлаженный, четкий, со своим ритмом, тысячи служб на него заналадили, чтоб в данную точку на сборку с точностью до секунды свой размер, свой цвет, — синий, красный, голубой — иначе встанет. А появилась новая идея, и все, с таким трудом собранное, закачалось. Летит к черту. Снова все начинай! Ну не совсем на пустом месте, но вроде с нуля. Кто сомнение внес, идею подал? Кто виноват? Человек живой, обыкновенный, чтоб не сказать, жалкий, со своими реалиями: брючки на нем мятые, шаркающая походка, портфельная ручка обмотана красной изоляционной лентой… Он с главным конвейером рядом — муравей, движущаяся точка, солнце бьет ему в спину (дневной свет), когда он идет от распахнутых выездных ворот, и острые солнечные лучи веником, как в утреннем лесу, пронизывают лиловатый выхлопной дым, стелющийся над рифленым цеховым настилом. Мы чуда от человека ждем. Поняли. Технически обосновали — от него. Оно, наверное, просто, если чушки чугунные лепить с одной целью, чтоб давай, давай и глаза на лоб. А когда умная машина идет, в ней одной сколько всего завязано! Она конструктора грамотного требует — дай; ей умелого сборщика надо, чтоб он гаечки завинчивал, а не просто кувалдой вбивал, — и так сойдет, это кроме автоматических линий, специальных станков, литейных машин, ковочного, штамповочного оборудования; ей художник требуется, потому что у каждой фирмы своя модельная политика. Некрасивую сделаешь — не возьмут. Не нужна. А как такого художника воспитать, чтоб он линию чувствовал и бешеный ритм завтрашних слепящих дорог, и инженера такого? Как им молодые мозги поставить, мыслить их научить, чтоб они дело свое на уровне делали; не просто сидели на рабочих местах, позевывая с девяти до семнадцати? Все завязано. Все! Может, музыка нужна? И симфонии, и книги для того пишут, и картины в тяжелых рамах висят, и какой-то человек, не обращая внимания на то, что соседи, колотят в стену, играет на трубе, пытаясь выразить мысль, которая ему не дает покоя, и кто-то другой ее подхватит? Соль, ре, си-бемоль, фа-диез… Риторическая фигура в музыке барокко. А не будет всего этого, и машины не будет. Не получится. Не возникнет на пустом месте в лопухах. Вот и стал он, автомобиль, выразителем человеческой стоимости, уменья, рабочей квалификации. Самая массовая машина века, скорлупка из металла и синтетики, иллюзия твоей защищенности, определившая цену времени. Скорости и ускорению. Автомобиль, а не самолет, не ракета… Сыплет холодный дождь, а в кабине тепло, и на ум приходят разные мысли. Ровно гудит мотор. Отмахивают вверх-вниз щетки стеклоочистителя, и желто светится под рулем круг спидометра. Все движется. Совершает движение Вселенная, плывут по своим спиралям согласно законам незыблемой небесной механики планеты, кометы и галактики, и равный среди равных, по таким же законам, живой, вместе со своим автомобилем движешься ты, и тебе торжественно. Мы свой век автомобильным должны называть. И будем называть.

— Ну сколько самолетов в год выпускается на грешной земле всеми авиационными заводами? Сто тысяч? Двести? Нет, друг мой. Меньше. Много меньше. То-то и оно, — говорит Игорь, расхаживая по комнате. — Мы ведь каждую минуту не думаем о том, что каждый шестой житель в индустриально развитой стране прямо или косвенно связан с производством да обслуживанием автомобилей. Нам задуматься надо. Каждый шестой!

— Дарю название для очередной статьи в «Четыре колеса»! Оцени — «Каждый шестой»! Неплохо, верно?

— Не понял.

— Заголовок предлагаю.

— Годится. Вот из-за того, что каждый шестой занят автомобильным делом, коренные перемены в общепринятых, сложившихся технологиях производства и в конструкциях автомобиля весьма затруднительны. Это означало бы резкое перераспределение занятости в смежных с автомобилестроением отраслях. Все вылизано. Мы живем во времена автомобильного декаданса. Изысками удивляем. Я это понимаю, сижу, не высовываюсь. А он встал. Уважаю! Ведь тут как: я заводской инженер, сначала у меня улыбка, а потом: а вдруг, если? И мурашки по спине, и восторг, я же понимаю, о чем речь!

— Игорь, я тебя очень прошу. Я уезжаю. И на двадцать дней.

— Геннадий Сергеевич, дыши спокойней, поезжай себе. Меня это заинтересовало, сейчас всех своих и наших соберу, на ноги поставлю, ты ж меня знаешь.

— Знаю, — сказал я.

— Мне кажется, он заслуживает большого уважения, — сказал Игорь.

Голос моего начальника прозвучал тихо и торжественно.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЗЕЛЕНАЯ СТРЕЛА УДАЧИ

1

Хроника семейства Кузяевых начинается в стародавние времена, когда все Кузяевы были людьми крестьянского сословия и плотно населяли собой Чубаровскую волость Боровского уезда досточтимой в истории славной Калужской губернии. Ныне области.

Деревня Сухоносово, откуда произрастает стойкий кузяевский корень, лежит в ста километрах от столицы, если ехать, не сворачивая, по асфальту бывшей Старо-Калужской дороги, в те места, где «российское воинство под предводительством фельдмаршала Кутузова, укрепясь, спасло Россию и Европу», — как написано на чугунном памятнике, возникающем вдруг на возвышении среди сухоносовских, озимых полей, голубых овсов, стелющихся под ветром, и березовых, насквозь солнечных перелесков. Есть на памятнике и другая надпись. Любознательный краевед, с трудом разбирая старую орфографию, узнает, что «сей памятник воздвигнут на иждивение крестьян села Тарутина, получивших от графа С. П. Румянцева безмездную свободу». Тарутино и Сухоносово лежат рядом — соседи.

В старинных документах значится, что упомянутый граф Румянцев в воспоминание славных событий 1812 года уволил 745 душ крестьян и дворовых в звание свободных хлебопашцев, а те за эту свободу обязались заплатить за бывшего своего владельца его долг Санкт-Петербургскому опекунскому совету в размере, или, как тогда выражались, — в количестве 60 тысяч 600 рублей ассигнациями. Все происходило баш на баш, и благородные воспоминания событий — ложь, но только начальство принято было благодарить вслух, о всех его деяниях говорить с уважением, про себя же при этом думать разрешалось как тебе угодно, ради бога, кому интересно, тем более что графский долг выплачивали двадцать один год и «без всякого со стороны бывшего владельца вспомоществования».

Двоюродный дедушка Михаил Егорович, тряся седой головой, рассказывал Игорю Кузяеву в пионерском лагере в Малаховке в родительский день, когда Игорь был пионером — его не отправили к дяде в деревню, — что Кузяевы ходили на заработки в Москву, занимались гужевым промыслом, а в военное время — воевали.

Игорь морщил лоб. На соседней даче заводили патефон — знаменитый в те поры тенор Вадим Козин щемящим голосом просил отворить калитку, отворить и войти в тихий сад, словно тень… На мачте на ветру бился красный флаг. Родители кормили своих клубникой из промокших кульков. За лесом, за соснами в железном скрежете проносилась, мелькая на солнце, зеленая электричка. Про историю Игорю было неинтересно. Он весь стремился в будущее. В пробег. В полет. Чтоб выше всех, быстрее всех, дальше всех. Он видел себя в гремящем вагонном тамбуре, наполненном солнечным ветром. Вперед! Вперед! «Не забудь потемне-э-э-е наки-и-дку…» — пел соседский патефон. Игорь мечтал стать ворошиловским стрелком, орденоносцем, инженером-автомобилестроителем — вот ведь единым махом и не выговоришь — «автомоби-ле-строителем» и работать на автомобильном заводе имени Сталина, как папа. Строить грузовики ЗИС-5. Дедушку слушал он вполуха.

Когда-то давным-давно кузяевские старики ходили с Суворовым через Альпы, служили в драгунах и кавалергардах по конной части, в крепостной тяжелой артиллерии, в егерях, в гренадерах, а если имена тех Кузяевых не сохранились, то это, по мнению дедушки, произошло исключительно по недоразумению.

Много войн на памяти Кузяевых, и эта хроника, чтоб дойти до наших дней, должна начаться с войны, с морского похода и сражения, развернувшегося далеко от родной калужской земли.


Утром 2 октября 1904 года русская эскадра, разделившись на четыре эшелона, начала сниматься с либавского рейда.

В два часа пополудни последний корабль вышел в море и занял свое место в походном ордере. Накануне был шторм. Балтийское море, еще не успокоившись, катило навстречу крупную свинцовую зыбь. Низкое серое небо поливало мелким дождем броневые палубы, башни, надстройки. Ветер трепал мокрые брезенты на мостиках и рострах. Эскадра шла вперед, имея ход в десять узлов. Путь предстоял неблизкий: вокруг Африки на Дальний Восток, чтобы отомстить коварному врагу за «Варяга» и «Корейца» и прийти на помощь доблестным защитникам Порт-Артура.

На мачтах флагманского броненосца то и дело поднимались сигнальные флаги. Адмирал нервничал.

Он вообще был человеком нервным и вспыльчивым, являя собой тот тип военачальника, который в случае успеха считается большим оригиналом, а в случае поражения-самодуром. Герой турецкой войны, георгиевский кавалер адмирал Зиновий Рожественский был высок ростом, красив и резок. Среди других он отличался несомненной честностью и строевой подтянутостью, что импонировало государю. «Есть! Так точно! Будет исполнено!» Как, в сущности, мало нужно, чтоб считаться талантливым флотоводцем!

Его величеству хотелось видеть в хмуром, бородатом адмирале командующего суворовского типа. Интеллигенты надоели. Реформы, рефлексы, предложения, особое мнение на каждый случай — это все не то. На кровавое дело надо посылать человека пусть грубого, неотесанного, но несомненно храброго. И деятельного. Именно таким и видели в свете контр-адмирала Рожественского, уже в походе получившего второго орла на погон и почетный чин генерал-адъютанта, чтоб по возвращении с победой иметь счастье состоять при священной особе государя императора.

Однако на эскадре верховное мнение не разделяли. С первого же дня командующий напугал.

Широко расставив ноги, монументальный, он стоял на мостике флагманского «Князя Суворова» и, лихо сдвинув на затылок походную фуражку, страшным образом материл своих флагманов и командиров, что, само по себе, может, и оригинально, но как-то недостойно. При нижних чинах к тому же.

Свежий ветер трепал его черные с проседью волосы, он сжимал огромные кулаки, и голос его гремел как труба иерихонская.

Машинный квартирмейстер, по-пехотному — младший унтер-офицер, Петр Кузяев, герой этой хроники, считал своего командующего нехорошим человеком.

Много позже, всякий раз, когда речь заходила о Рожественском, он извинялся, прикладывал руку в груди: «Я, конечно, кто, а он как возвышался… Командующий! Но фулюган. Одно слово, Иван Алексеевич, гопник!» Это он директору Ивану Алексеевичу Лихачеву рассказывал о своей службе и как особо запомнившийся пример приводил случай с флагманским доктором. Доктор тот пароль тихим голосом произнес ночью на ревельском рейде. Часовой еще раз крикнул: «Кто идет?» — и клацнул затвором. Зато случившийся рядом адмирал выхватил из брючного кармана браунинг и выстрелил, и, выкатывая белые глаза, заорал: «В башку целься! В башку ему!»

С одной стороны, все так: устав — дело святое, но зачем в игрушки-то играть, не дети. И баб рядом нет. В ерунде героем прослыть.

— Гопник, — соглашался Лихачев и вспоминал случай из своей биографии, когда он командовал отрядом красногвардейцев и у них один винтовку дома забыл, жену навещал. Но это когда было… А тогда, в октябре 1904 года, эскадра шла по Немецкому морю, черный угольный дым низко стлался по волнам. Грозный адмирал нервничал.

Русский агент, обосновавшийся в Скандинавии, засыпал Главный морской штаб шифровками, из которых следовало, что японские миноносцы при попустительстве Англии проникли в Немецкое море и, базируясь на английские порты, могут внезапно атаковать эскадру, а посему следует принять все меры предосторожности.

Первый раз боевую тревогу сыграли в датских водах у мыса Скаген: с эскадренного броненосца «Наварин» донесли, что видят два воздушных шара.

Темнело. На палубах и срезах убрали вельботы, шлюпбалки, сняли тентовые и леерные стойки, чтоб артиллеристам лучше было целиться. Погасили ходовые огни. Но сигнал «Ожидать атаки миноносцев сзади!» последовал только на следующий вечер, через сутки тревожного ожидания, когда отставшая от эскадры плавучая мастерская «Камчатка» донесла телеграфом, что ее атакуют японцы.

По всей эскадре барабанщики ударили дробь — атаку, затрубили горнисты, и тысячи матросских ног загрохотали по железным трапам и палубам. «Миноносцы! Миноносцы! Японские миноносцы!» Это было страшно, жутко до мистики. Дух перехватывало. Откуда им взяться в этих водах у берегов Европы? А с другой стороны, разве не с атаки миноносцев началась гибель 1-й Тихоокеанской эскадры? Тогда без объявления войны японцы ворвались на рейд Порт-Артура…

Около полуночи впереди флагманского корабля прямо по курсу взвились три ракеты. Проходили Доггер-Банку, отмель в Немецком море. Рожественский немедленно открыл боевое освещение и дал залп всей своей минной артиллерией.

В слепящем голубом свете прожекторов запрыгали маленькие, юркие кораблики, несомненно, японские. Вон они куда забрались! Вот ведь заварили кашу.

Следом за флагманским начали стрельбу остальные корабли. «Миноносцы! Миноносцы!..» Их было много. Целая флотилия широким фронтом шла на адмирала. Он скинул фуражку, орлиным взглядом впиваясь в картину боя. Он не вздрогнул, когда началась стрельба, и не изменился в лице, когда рядом в боевой рубке кто-то охнул: «Мина! Мина, ваше превосходительство! Кажется, «Бородино» потопили…»

Весьма вероятно, что он был храбрым человеком. Но, увы, как этого мало, чтоб командовать эскадрой, распоряжаться судьбами тысяч людей. До конца своей жизни он верил, что был атакован японскими миноносцами, и переубедить его не представлялось возможным даже после того, как была создана международная комиссия по выяснению причин и компенсации убытков тульского инцидента, — так назвали этот ночной бой, когда русская эскадра со всего хода врезалась в рыболовную флотилию, приписанную к Тульскому порту, приняв мирные траулеры, ведшие ночной промысел селедки, за вражеские миноносцы.

В ту международную комиссию комиссаром от России откомандировали адмирала Дубасова, тоже решительного мужчину, считавшегося наверху, в кругах, близких к государю, как и Рожественский, грубоватым, но бесхитростным малым, настоящим воином без либерального миндальничанья. Эту фамилию надо запомнить. Дубасов.

Эскадра спускалась к южным широтам. Давно был пройден Ла-Манш, и дуврские белые утесы проплыли с левого борта, прошли штормовой Бискайский залив. На этот раз он был тих и ласков к русским морякам.

Показались испанские берега. Ветер приносил на корабли запах сухой травы и мокрого пыльного камня. Было тихо, покойно, и, если бы не приступы ярости, вдруг нападавшие на адмирала, и не дымы английских крейсеров, следовавших по пятам, плавание могло показаться безмятежным.

Английские крейсеры вели себя дерзко. Шли фронтом то впереди, то сзади в двух-трех кабельтовых. Когда эскадра догружалась углем, обычно скрывались где-нибудь в соседней бухте. Сначала их было четыре, потом добавилось еще шесть, и тогда их действия приняли совершенно возмутительный характер. Они охватывали русские корабли полукругом и вроде бы конвоировали. Рожественский скрипел зубами и матерился в душу, в бога, в двенадцать апостолов поименно большим боцманским загибом. Команда спала не раздеваясь. Орудия были заряжены и по ночам, ночь за полночь играли учебные тревоги. Боевую, пожарную, водяную… Адмирал не спал.

Наконец на траверзе зеленых Канарских островов, возникших в дымной синеве, как видение детства, как сказка, английские крейсеры ушли за горизонт, и только изредка вдали появлялись их тонкие мачты.

Слепило солнце, плескало южное море, 2-я Тихоокеанская эскадра двумя колоннами пересекала экватор, справа — «Князь Суворов», за ним броненосцы «Имп. Александр III», «Бородино», «Орел», «Ослябя», слева — плавмастерская «Камчатка», за ней транспорты «Анадырь», «Метеор», «Корея», «Малайя»… В хвосте строем клина шли, разрезая острыми форштевнями морскую гладь, крейсеры «Дмитрий Донской», «Адмирал Нахимов» и «Аврора», больше всех пострадавшая на Доггер-Банке. В ту ночь своими же снарядами на «Авроре» пробили дымовые трубы и фальшборт, тяжело ранив комендора и священника, кинувшегося по боевому расписанию крестом и божьим именем вдохновлять команду на борьбу с миноносцами антихриста.

Священник вскоре умер от потери крови, а раненого комендора отправили на белое госпитальное судно «Орел», которое, отстав от эскадры на целую милю, следовало во всем своем белом великолепии, с другой жизнью — с санитарами, с докторами, с градусниками и сестрами милосердия в шуршащих крахмальных платьях.

На редких стоянках отчаянные офицеры пытались крутить амуры. Но за сестрами был строгий глаз. Больше получалось разговоров да пересудов в кают-компаниях. «Вот Елизавета Ивановна женщина бесподобная». — «Ах, оставьте, самая прелестная баронесса…» Несомненный успех имел только сам адмирал.

По воскресеньям, а иногда и в будни на виду всей эскадры на флагманский броненосец адмиральским катером с двумя красавцами багровыми, — ленточки в зубы, чтоб бескозырка не слетела, и ветер треплет синий воротник, — прибывала старшая сестра милосердия мадам Сиверс, по мнению Кузяева, женщина из себя видная и в статях. Она обедала у Рожественского. В рефрижераторном отделении студили шампанское.

Пройдя экватор и тропик Козерога, обогнули мыс Доброй Надежды, взяли курс на Мадагаскар. Там, в бухте Носси-Бэ, была назначена встреча с отрядом контр-адмирала Фалькерзама.

Носси-Бэ в переводе на русский значит «Большой Остров». Здесь город Хелльвиль, голубые горы, похожие на паруса, пальмы и запахи, каких на Руси у нас не бывает даже в самое разнотравье в июне, на сенокос.

Только-только отслужили рождество. Дома мели метели, вовсю трещали рождественские лютые морозы, гудели церковные колокола, и в тихих лесах с лохматых елок крупчаткой осыпался сухой снег. На реках рубили проруби, ставили снежные кресты. А здесь, в Носси-Бэ, пылала несусветная жара, летали яркие птицы и бабочки с блюдце величиной. Худые черные люди в узких лодках подплывали к самому борту броненосца, закидывали вверх курчавые головы, предлагали бананы, ананасы и другие неведомые фрукты, названия которым не знали даже господа офицеры.

Мадагаскар поразил Кузяева. Стоянку в Носси-Бэ он запомнил на всю жизнь. Да и как было не запомнить!

Первые три дня грузились углем. Свистали боцманские дудки. Палило солнце. По сходням поднимались потные матросы, взвалив на спину мешки с антрацитом. И лица и тела были в черной пыли. Уголь хрустел на зубах и под ногами в кубриках и коридорах. «Ходи веселей! — орало обалдевшее начальство. — Давай шевелись!» На флагманском корабле оркестр играл гвардейские марши, и раскаленные медные трубы сверкали как на пожаре.

Наконец уголь загрузили. Сделали большую приборку. Все помещения окатили забортной водой, отдраили, отлопатили, корабли стояли готовые к дальнейшему плаванию, но адмирал решил дать короткий отдых.

Однажды тихим утром машинный квартирмейстер Петр Кузяев сошел на берег. В белой форменке с синим воротником, в белых брюках, он спрыгнул на стенку, и ему показалось, что земля упруго качнулась под ногой. Плескало море. Вокруг застыла сонная тропическая тишина.

Вдоль самого берега стояли навесы с угольными брикетами. Пахло разогретым антрацитом. Рядом помещалась таможня, и два таможенных чиновника под тентом лениво пили воду со льдом.

Кузяев поправил бескозырку в белом чехле и неторопливо двинулся в город по аллее, усаженной косматыми пальмами, мимо белой губернаторской виллы, застывшей в зеленой тени, мимо кабачка «Кафе де Пари», где уже сидели офицеры с эскадры, все в белых кителях, в пробковых шлемах, и шумно разговаривали.

В тот же вечер он писал письмо в Калужскую губернию в деревню Сухоносово, пытаясь передать все свои впечатления.

«Добрый день или вечер. Здравствуйте, дорогие родители: отец Платон Андреевич и мамочка Аграфена Кондратьевна. Низкий поклон из далекой стороны.

Здравствуйте, братья, Илья Платонович, Иван Платонович и Сергей, здравствуйте, сестры, Аннушка, Пелагея и Василиса Платоновна с детками и супругом Василием. Привет и слова сердечные всем сродственникам Кузяевым, в первую голову Петру Егоровичу, Михаилу Егоровичу и Васятке, как они там, дорогие наши, живут в Москве…» Далее Петр Платонович перечислял других своих родственников, чтоб ни у кого не было обиды. Эту часть письма пропускаем. Затем: «А земля здесь, на Мадагаскаре, чистый чернозем. Чего ни воткнешь, все тебе растет. Бананы да ананасы едим, как репу. Картошки мало и дорога, а капусты, к примеру, вовсе и нету. Квашеной не знают. Тоскуем по щам. Капусту заготовлял наш кронштадтский морской госпиталь, так вся вспухла от жары. Пять бочек за борт, одна — в дело. У вас сейчас морозы, лежит снег, а здесь теплынь. Скот ходит нагульный, а роги разлетом, считай, в сажень, чудно. Много трудов кладем в походе на подлого неприятеля с верой в победу, да и как оставить отечество в поругании, сами небось понимаете, чего натворили япошки…»

Последняя фраза наверняка написана для Платона Андреевича, большого патриота, воспитывавшего сына в высоких мыслях. Все Кузяевы, что служили в драгунах и кавалергардах по конной части за веру, царя и отечество, живот свой не щадили, и Петру Платоновичу наверняка хотелось показаться отцу.

Уже пал Порт-Артур, это знали и в Носси-Бэ, и в Сухоносове. Задача 2-й Тихоокеанской эскадры усложнялась. Остатки русского флота на Востоке были затоплены на артурском рейде, и нельзя уже было надеяться ни на чью помощь. Только на самих себя, да еще с таким адмиралом. Может, Петр Платонович искренне верил в победу, кто скажет теперь. Наверное, так. Но только в Носси-Бэ вся эскадра писала письма. Писал сам адмирал, несколько строк из его письма приведем чуть позже, писали старшие офицеры и младшие. Пожелтевшие страницы тех писем ныне хранятся в архивах. За окном проносятся машины. По весенним лужам, пришептывая, катит троллейбус. Надо приложить усилие, чтоб перебраться в тот давно прошедший день с его давно прошедшими тревогами…

«Говорят, что мы скоро уходим во Владивосток. Неправда. Идти туда после падения Артура, — пишет жене капитан I ранга Семенов, командир броненосца «Бородино», — идти в том составе, что мы имеем, бессмысленно: да мы, я в этом уверен, и не пойдем, даже соединившись с 3-м отрядом. После сдачи Мукдена, что принесли нам французские телеграммы, идти мы не можем; этого не должно быть, в противном случае это будет роковая ошибка».

«Адмирал, кажется, скоро совсем спятит, — пишет другой офицер, лейтенант Владимирский, — по ночам ему все чудится, что атакуют миноносцы, а в обращении с подчиненными дошел до того, что одного капитана II ранга схватил за шиворот. Вероятно, скоро начнет кусаться».

Писали, не таясь: впереди была смерть со славою или без, и плевать, если письма вздумают перлюстрировать для высшего начальства. Горе стране, вот так вот запросто, без жалости и без сожаления, пославшей своих сыновей на верную гибель! Дома должны были знать всю правду. Всю целиком!

«Дорогой отец, если даст Бог и мне удастся еще с Вами увидеться…» Выцветшие чернила и бумага, от времени ломкая на сгибах… Это тоже из Носси-Бэ. «…я Вам порасскажу много такого, что Вы, вероятно, даже при самой пылкой фантазии себе представить не можете… Адмирал продолжает самодурствовать. Мы все уже давно разочаровались в нем и путного ничего от него не ждем. Это продукт современного режима, да еще сильно раздутый рекламой. Карьера его чисто случайного характера. Может быть, он хороший придворный, но как флотоводцу — грош ему цена». Это пишет младший минный офицер лейтенант Вырубов. Где могила того лейтенанта, на каком дне, нам неизвестно. Жить бы ему и жить молодому.

Прощались с родителями, с женами, с детьми, но внешне все шло по раз и навсегда заведенному флотскому порядку, а в душу, в нее ж не заглянешь, и каждое утро, едва легкий туман открывал берега гавани Носси-Бэ, за пять минут до восьми на мачтах «Князя Суворова» взвивался сигнал: вахтенным начальникам приготовиться к подъему флага. Со всех кораблей в утренней тишине на все голоса неслось: «Караул! Горнисты! Барабанщики! Наверх! Команде наверх повахтенно… Во фронт стоять… Дать звонок в кают-компанию!»

Сыпались матросские каблуки, команды выстраивались на шкафутах повахтенно, господа офицеры — на правых шканцах, караул, горнисты и барабанщики — на левых. «Смир-на!.. Слушай… На кра-ул! На флаг!» И ровно в восемь мгновение в мгновение на всех русских кораблях раздавалось: «Смир-на! Флаг поднять!» Кормовые флаги с синим андреевским крестом медленно ползли вверх.

Белые флаги с синим крестом… Белый цвет — символ незапятнанной чести, синий крест — символ веры и долга. Команды стояли смирно. Винтовки вскидывались на караул. Все снимали фуражки, матросы и офицеры. Горнисты играли «Поход», унтер-офицеры свистали в дудки, а баковые вахтенные отбивали восемь склянок. Бом, бом, бом…

Черные туземцы и таможенные чиновники с восторгом смотрели с берега. На балконе белой губернаторской виллы поднимали жалюзи, и сонный губернатор в мятой пижаме выкидывал из-под одеяла босые ноги, торопливо надевал очки. Да и как было не заглядеться на такую картину! Синее море. Синее небо. Эскадра на рейде, и бравые матросы на палубах — артиллеристы, минеры, сигнальщики и офицеры при кортиках, при белых перчатках, выбритые, надушенные, подтянутые красавчики стоят один к одному с фуражками на согнутой руке. Мощь! Сила! И броненосцы новейшие, не только старье разное по закуткам смели. Русский флот вышел в мировой океан, и людей нашли, одели, обули, научили морскому делу, и офицеров своих воспитали, слава богу, с петровских времен по крохам собирали, школили. И вышколили. Но кому, кому в руки вложила Россия судьбу этого флота? Кто должен был вести его в бой? Кто? И — за что?

Французские газеты сообщали о беспорядках в Питере, о стачках в Москве, писали, что Россия накануне революции, а господин адмирал, с утра появившись перед своим штабом, шаркая, в лаковых штиблетах уходил к себе и в покойном кресле у открытого иллюминатора дожидался обеда и того времени, когда к нему поднимется мадам Сиверс, или, сняв сюртук, опускался за письменный стол у себя в салоне и, чувствуя легкое покалывание совести, писал жене: «…что за безобразия творятся у вас в Петербурге и в весях Европейской России. Миндальничанье во время войны до добра не доведет. Это именно пора, в которую следует держать все в кулаках и кулаки сами — в полной готовности к действию, а у вас все головы потеряли и бобы разводят. Теперь именно надо войском все задушить и всем вольностям конец положить: запретить стачки самые благонамеренные и душить без милосердия главарей».

Легкий ветер шевелил черную бороду адмирала. Играло море. В гостиной денщик, обутый в мягкие шлепанцы, неслышно накрывал к обеду. Расставлял хрусталь, раскладывал столовое серебро с вензелями Кронштадтского морского собрания, бликующее солнечными зайчиками.

2

Дома на другой стороне совсем как корабли. Они идут строем кильватера, потом вдруг разворачиваются уступом, все сразу. Но это только ранним утром, когда еще туманно и ветром срывает дым с труб районной котельной, и он стелется над крышами. Утреннее неяркое солнце зажигается в стеклах окон-иллюминаторов. Ржавые следы дождей на балконных ограждениях совсем как следы океанских штормов. Мне видится эскадра, брезенты на рострах, трепещущие флаги, жирный антрацитовый дым, падающий на гребни волн. И весь наш институт превращается в корабль. Гремят торопливые шаги по лестницам-трапам, доносятся чьи-то голоса, обрывки каких-то команд, но это наверху, а внизу, в трюмах, идет своя машинная жизнь, гудят на испытательных стендах моторы, дрожат коллекторы, и в орудийные башни подаются наверх снаряды, тускло поблескивающие за стеклами лифтов.

Меня приводит в себя неожиданный звонок. Тревога! Тревога! Ровно десять утра, меня вызывают по начальству, но не к Игорю Степановичу, — он бы и сам мог зайти, — и не к Виктору Александровичу, которого еще не уволили и который давно грозится побеседовать со мной, посмотреть, чем занимаются «наши теоретики». Меня вызывают к Самому, который, как я знаю, имеет ряд конструктивных предложений, относящихся к моей работе.

— Рад вас видеть в добром здоровье, — говорит Сам, поднимаясь над столом. — Присаживайтесь. Прошу, мой молодой, мой юный друг. Как вы спали? Между прочим, вы прекрасно выглядите.

Сам грузно делает шаг мне навстречу, его тяжелое тело имеет вполне цилиндрическую форму, темный костюм, пошитый хорошим портным, придает ему архитектурную законченность.

В кабинете пахнет типографской краской, табаком. На стене портрет Ленина, на столе фотография маленькой девочки с веселыми глазами, младшей внучки. Гудит вентилятор.

— Начнем с того, что надежность — обобщающий показатель качества, — начинает он. — Долговечность и безотказность, ремонтоспособность и сохраняемость — это все хорошо… — Я понимаю, он познакомился с моим отчетом. — Все хорошо, но, голубчик, Геннадий Сергеевич, поддержите нас тяжелой артиллерией, дайте анализ обобщающего вашего показателя на примере Московского автомобильного завода имени Лихачева. Заслуженное предприятие, традиции там, история, одним словом, есть куда заглянуть, любопытно. А то ведь одна теория.

— Но я никогда не работал на заводе, — возражаю я, может быть, не так смело, как мне хотелось, но возражаю. — Это тема другого отдела.

— Помилуйте, и прекрасно! Дивно и лучисто, потому что свежий взгляд всегда предпочтительней закоснелого, нехорошего, плохого, погрязшего в рутине. У меня нет надежд, что кто-то, кроме вас, сможет это сделать в нужном ключе. Кардинал Ришелье, например…

— В месяц я не уложусь.

— Вот видите, уже деловой разговор! Дадим два месяца. Соберите материал — Иерихон, твердыня Ханаана, должен пасть. Вы Игоря Степановича попросите, все Кузяевы на ЗИЛе работают, их там династия. Помогут. Большая сила.

Сам смотрит на меня тепло, ласково, и что бы он еще сказал, неизвестно, в кабинет заглядывает секретарша Юля.

— Арнольд Суренович, вас к директору!

— Хорошо. Весьма хорошо… Геннадий Сергеевич, мы договорились, посмотрите, как там обстояло с этим показателем.

Кабинет директора рядом, в той же приемной, следующая дверь. Арнольд Суренович — человек дисциплинированный, хорошо знающий нетерпеливый характер нашего верховного руководителя. Он кладет руку на мое плечо и незамедлительно, но совершенно без суеты выходит из кабинета. На прощание он говорит несколько ободряющих фраз, в частности, о династии Кузяевых — мне помогут! — и на этом теряет темп, потому что вновь возникает Юля, уже вся встревоженная, жаркая, щеки горят.

— Арнольд Суренович! Ну, вас же ждут!

— Да, да… — он вельможно расправляет плечи. — Передайте товарищу директору, — говорит он, — что я уже в пути.

Я возвращаюсь к себе, закуриваю и, вынув из двери ключ, чтоб никто случаем не побеспокоил, начинаю размышлять о том, что же можно почерпнуть мне на Московском автомобильном, где, к слову, я никогда раньше не был, и дома напротив совсем как корабли.

Сам любил повторять, что наука проверяется практикой. Делом. Ремеслом. Мечтой и историей. Это наивный взгляд, что мы первые и до нас никто ничего не делал. Тоже ведь умные люди жили, грамотные инженеры, специалисты. Негоже про них забывать. Сам хотел (намеревался) подкрепить мои выводы реальным опытом, установить тесную связь с предприятием, и про Кузяевых он не просто так вспомнил.

Месяц — срок оптимальный. Это не много и не мало, это только-только, чтоб познакомиться с заводом, и, когда длинноногие мальчики из технического отдела говорят, что кто-то за вечер взял да и написал столько-то там страниц сразу в отчет и хорошо получилось, я не верю. Вероятно, такое, в общем-то, возможно, почему нет, но у меня не получалось. Мне надо начинать издали, не скорохватом. Я должен согласовать, обсудить, прикинуть так и эдак, я — копуха, а поэтому вечером еду в Ленинскую библиотеку, долго ищу место на стоянке, чтоб отпарковаться, и по широкой мраморной лестнице под бронзовыми сияющими люстрами поднимаюсь в свой второй научный зал, где библиограф Сонечка, старинная моя знакомая — мы уже много лет друг друга знаем, — быстренько начинает подбирать мне материалы по истории Московского автомобильного имени Лихачева.

За то время, пока она подбирает, я успеваю спуститься по лестнице, как по трапу, в подвальный этаж в библиотечную столовую (в кают-компанию), пропахшую диетической пищей — разопрелой манной кашей и протертыми супами, быстро поужинать, после этого из темной курилки, где в густом табачном дыму натужно, как в шахте, воет вентилятор, я звоню домой, чтоб сказать жене: «Я сегодня поздно. Я в библиотеке».

— Тебе весело? — спрашивает она зловеще.

— Очень остроумно! Я тебе говорю — я в библиотеке! Срочное дело. — И тут я вспоминаю, вечером мы куда-то собирались. Не то в кино, не то в гости.

Рушатся планы. Большие, маленькие. А как было у тех матросов и офицеров со Второй эскадры? Как они сообщали своим женам, что у них срочные дела? Они уходили в море, и впереди было сражение и, может быть, смерть, но в смерть не верилось. Хотелось жить, хотелось вернуться со славой…

Жена замолкает. Наверное, до нее доносится гул вентилятора, и легко решить (она подозрительная), что я звоню с улицы, стою в телефонной будке с разбитым стеклом, рядом присмиревшие, чтоб их слышно не было, мои дружки и этот Кузяев, конечно. А мимо в вечерних огнях как жизнь проносится автотранспорт. Нам весело. Нам бодро. Нас где-то ждут. На хате. И потому мы спешим. Жена не верит в срочные дела и вешает трубку.

Я поднялся наверх, прошел вдоль бесконечного генерального каталога. Под ногами скрипели рассохшиеся дубовые паркетины. Потом до самого закрытия сидел не вставая. Горела лампа под стеклянным зеленым колпаком. Тихо, как волны, накатывающиеся на песчаный берег, шуршали страницы. В зале кто-то глухо кашлял. По ковровой дорожке справа от меня раздавались время от времени приглушенные шаги.

В тот первый вечер я прочитал, что завод заложили какие-то Рябушинские, московские купцы, ухари и «спортсмэны». Кто-то из Рябушинских грозился задавить революцию «костлявой рукой голода». Вспомнил. И еще вспомнил детство, кинотеатр «Новости дня» на Пушкинской площади. Моя строгая бабушка, когда я просил у нее еще рубль, говорила возмущенно: «Да что я тебе, Рябушинский, что ли!» Первый заводской директор, инженер Бондарев, ездил на автомобиле марки «Протос», но предпочитал лошадку. Возил его и Рябушинских шофер по фамилии Кузяев, который был одновременно и директорским кучером. «Родственник моего Игоря Степановича», — понимаю я, но кто он ему — дед, прадед, — не задумываюсь. Может, просто однофамилец. Скорей всего.

Потом будет второй вечер тоже в библиотеке и подшивка заводской многотиражки «Вагранка» за 29-й год, и там под фотографией лобастого паренька в темной косоворотке с двумя белыми пуговками на шее я прочитаю: «Секретарь комсомольской ячейки отдела шасси — лучший молодой ударник Степа Кузяев. На смотре молодых ударников ему присуждена первая премия».

«Отец Игоря, Степан Петрович», — определяю я, но к отчету по вопросам надежности это не имеет прямого отношения. Это для Игоря сюжет, пусть пишет роман: дед миллионщиков возил, а отец — лучший ударник.

— Игорь, — говорю я, — ты знаешь историю своей семьи?

— А то!

— Нет, в самом деле.

— Ну, не так чтоб досконально, но знаю.

— Давай разбираться, — предлагаю я.

— Давай, — соглашается он.

Пока все спокойно, или, по крайней мере, привычно, так точнее. Я собираю материалы, Игорь беседует с Арнольдом Суреновичем о высокой инженерной политике, выясняет в деталях, что же от нас требуется, что еще вставлять в годовой отчет. И все хорошо, «вполне нормальненько», — говорит Игорь, но в какой-то момент время накрывает нас и несет в историю. Море возникает. Темные силуэты кораблей на слепящем рейде, белая полоса прибоя у дальних островов. Синее небо, синее море, серьезные офицеры, расторопные матросы.

— Это отца надо спрашивать, — говорит Игорь. — Он вспомнит. Ты давай к нему двигай. Я его предупрежу.

— Договорились. Значит, завтра?

— Хоккей!

Третий день. Я вхожу в кабинет заместителя генерального директора производственного объединения «АвтоЗИЛ». Вхожу в обычный современный кабинет крупного заводского руководителя, по стенам — деревянные панели, полированные до блеска, у окна боком, так, чтоб свет падал слева, — широкий письменный стол, рядом — диспетчерский пульт с белыми, красными пластмассовыми клавишами, с цветными лампочками. На стене — в тяжелой дубовой раме портрет Ивана Алексеевича Лихачева, он в полувоенном френче с отложным воротником.

Степан Петрович поднимается из-за стола.

— Здравствуйте, Геннадий, какими судьбами?

На фотографии в «Вагранке» — это он! Тут никаких сомнений. Но мне хочется большего. Совсем несбыточного. Я ныряю. Как в прорубь зимой. (Никогда не нырял!) Сердце вот-вот выскочит, оно уже в горле. Я закрываю глаза и прыгаю вниз. Проще сказать, сигаю солдатиком. А с набережной смотрят любопытные москвичи и гости столицы. Все в шубах.

— Извините, Степан Петрович, ваш папа, я не знаю, я в некотором затруднении, случайно не был шофером… у Рябушинского?

Надо отметить реакцию присутствующих. Оживленный гул. (В кабинете еще несколько товарищей.) Я спросил, и все они с любопытством посмотрели на меня, потом — на Степана Петровича. Вот чудак, подумали все разом, неужели отец Степана Петровича, вполне реальный человек, Петром звали, раз сын Петрович, возил какого-то там Рябушинского!

Для всех этих молодых инженеров, окончивших советские наши втузы, мой вопрос показался курьезным. Глупости какие! Рябушинский. Кареты. Цыганский хор у Яра. Керосиновые заляпанные фонари над булыжной тускло светящейся московской мостовой — откуда? Зеленая тень Садовых. Цокот копыт по Неглинной, и тихие безмятежные чаепития в Дорогомилове, в Сокольниках до жемчужного пота в субботние банные вечера. Кино! Поди проверь! Литература. Художественная. И ты туда же, друг Геннадий Сергеевич, поманили вымыслы да выверты.

Но Степан Петрович кивнул.

— Да, — сказал глухо. — Мой отец Петр Платонович возил Рябушинских. Было такое, — и засмеялся. — И скрыл бы, да вот не могу. Я подробностей, правда, уж не знаю, многое порастерялось, надо наших стариков кузяевских порасспрошать. Но факт такой совершенно точно имел в нашей семье свое место.

…Через час, проехав вдоль всего завода, мы вышли из машины на огромном пустыре, где начиналось тогда строительство нового автосборочного корпуса.

День переваливал на вторую половину, и в жаркой послеобеденной тишине ветер гнал к нам красную кирпичную пыль. Пахло соляркой, горелыми электродами, известью. Вдалеке, в самом конце пустыря, развороченного землеройными механизмами, над заводским забором возникал, будто в тумане, ступенчатый контур города — дома, разные по высоте, по-разному освещенные плоскости стен, крыши, частокол телевизионных антенн. То ли попали мы на пересменок, то ли день на стройке выдался выходной, мне запомнилось безлюдье. Безлюдье и абсолютная тишина, хотя как раз тишины быть-то и не могло: рядом работал завод, готовые грузовики шли на сбыт и козловые краны безмятежные, будто на пристани, грузили их на железнодорожные платформы, поднимая за шкирку, как щенят.

Возле полуразрушенного кирпичного дома, одиноко торчавшего посреди пустыря, в пыли и в жаре валялись разбитые стекла. Стекла должны были блестеть на солнце и чуть позванивать. Иначе не запомнились бы. А дом был будто с военной фотографии, и, может, поэтому новый мой знакомый вспомнил войну и того человека, о котором все порывался рассказать еще в машине.

— …Заспорил я с ним, Геннадий Сергеевич. Эдакий московский гусь приехал! Столичная эдакая штучка. Штукарь! Слово за слово, он кулаком по столу, я кулаком. Матерей вспомнили. Но я-то главней! У меня-то полномочия! Вроде как мандат. Время военное. «Молчать! Извольте выполнить все, что вам приказано!» Тут он понял, взрослый человек, что я мальчишка, мне приказывать нравится. Чувствовать власть. Первый раз я в таком качестве, дорвался. А я подумал: ничего, дело сделаем, победителей не судят, соберемся друзьями, и я при всех свою ошибку признаю, скажу, он был прав. Но вот не так получилось! Утром сирена воет, душу скребет. Воздушная тревога. В самый раз! Налетели «юнкерсы», штук их сорок. Бомбы рвутся, зенитки грохают, ад кромешный, и, верите, скажу вам, у меня сердце екнуло: его лицо вспомнилось, обиженное. Вдруг с ним что? Ведь он же по большому счету прав был! И так мне стыдно стало за вчерашнее, за свое мальчишество. Такая, понимаете ли, опасность, жизнь на кону, а я в игрушки играю: приехал начальник. Гимнастерка на мне коверкотовая, галифе из синего бостона, костюм по тем временам руководящий…

Я вежливо наклонил голову. Я понял, мне рассказывают сокровенное.

— В два часа, как дали отбой, диспетчер их горьковский сообщает, что накрыли его бомбой. Из укрытия вышел! Я подумал, что он в обиде на меня смерть искал, и простить себе не могу. Вот до сих пор как вспомню… Нельзя в такие штучки играть!

— Ну, знаете ли, это не от вас зависело…

— При чем тут — от меня или не от меня? Я о другом. Вот завод перед нами, и это не железки, не мертвые камни, проблемы надежности и еще полторы тысячи иных проблем, то да се, завод — судьба, косточки у него живые, жилочки, с них-то и начинать. Завод — люди.

— Зачем же вину на себя…

— Дорого нам жизненный опыт достается! Ох, дорого, Геннадий Сергеевич. Вот к чему я веду. Кровью за него плачено, потом полито, слезами солеными, криком до хрипу…

Я попробовал высказать свое мнение, говорил что-то вполне разумное, молодое, энергичное, но все мои слова шли мимо, не запоминаясь, как ветер, гнавший кирпичную пыль, как тишина, которой не было, как все те горячие запахи застывшей стройки, посреди которой мы стояли на груде серого щебня, будто на постаменте. Издали точь-в-точь скульптурная группа.

Кузяев снял черную тяжелую кепку, большой разлапистой рукой пригладил седой чуб. Я спросил его, почему он носит такой головной убор, жарко летом, да и ничего себе аэродромчик!

— Привык, — ответил он, разглядывая свою кепку. — Раньше как-то не принято было, чтоб рабочий человек в шляпе. С какой стати? Не буржуйство даже, нет, а не носили. Привычка — вторая натура, до нас сказано. Да и Лихачев Иван Алексеевич, директор наш, бывало, только кепи признавал. А вот мой Игорь Степанович, третье поколение кузяевское, тот, видишь, в шляпе. Не может иначе. Весьма элегантно. Так? Вы с ним, к слову, побеседуйте насчет окружающей среды и того, с каким знаком в нашу жизнь автомобиль вошел, с плюсом или минусом, — все знает!

Мы стояли в центре Шестого двора. Все это разрытое пространство называлось Шестым двором, хотя ни Первого, ни Второго, ни Десятого дворов на заводе нет и никогда не было.

Есть разные предположения о том, как и почему возникло это название. Каждый отстаивает свое. Кузяев считает, что все пошло с легкой руки Ивана Алексеевича Лихачева, поскольку в родной его деревне Озерёнцы на Тульщине, где мерили все пудами, саженями да дюжинами, Шестым двором именовали самую глухую даль за туманной и белой по утрам околицей. Будто на краю света за тридевять земель лежал тот затерянный Шестой двор.

— Это ж черт те знает как далеко было. Мы сюда на это, ну, на пикник, хаживали. Гармошку берем, комсомолок своих и — «Чемберлен, старый хрен, нам грозит, паразит…» Сколько Чемберлену было-то? Вот. А теперь сам старый хрен. А?

Когда-то здесь была роща. Шумели на ветру корабельные сосны. Потом была заводская свалка. На Шестой двор свозили металлолом, стружку, битые кирпичи. Казалось, заводские корпуса не дойдут до этих рубежей, да и нужен он на заводе, в большом сложном хозяйстве, вроде как чулан, чуланчик, если «свалка» в эпоху НТР неподходящее слово. Но когда стало заводу тесно, со всех сторон окружила его Большая Москва, так что никуда не двинешься, вспомнили про Шестой двор. Вот он — он!

— Как считаешь, Сеня, — Кузяев обернулся к шоферу, — старые мы с тобой птицы, пора нам улетать. На юг. На пензию…

— Да ведь это как посмотреть, — заволновался шофер, до того на моей памяти не проронивший ни слова. Он сидел в машине, свесив ноги на сторону. — Это сын в первый класс пошел, ну и перед отцом, Степан Петрович, утром на кухне выступает, вроде как опытом делится, как оно трудно палочки, крючки рисовать, и папа на это отвечает по-стариковски.

— А чего тут ответишь, Семен Ильич?

— Ну! А тот нашелся. Не учи говорит, отца орфографии, что ты знаешь, я давно забыл. И все! Точка. Ты — знаешь, я — забыл.

— Лихо с одной стороны.

— С двух! И смысл глубокий. У каждого времени, Степан Петрович, свой взгляд. Свои заботы.

— Ну если так, а только старый конь борозды хоть и не испортит, но пашет-то неглубоко.

— А глубокая та вспашка и не нужна! Вот по методу Мальцева выходит…

— Выходит хорошо, входит плохо.

— Неубедительно.

Семен Ильич снял очки. На правой руке у него на каждом пальце по букве — «С-Е-Н-Я» а на левой — «К-А-Т-Я», это он за хозяйкой своей ухаживал, в далекие тридцатые годы, жил за Серпуховской заставой на валу большой мастер живых картин, кулачный боец Федор Кириллович Чичков. Он Семену Ильичу еще и цыганку обещал на грудь положить. Цыганку и малый мужской набор: бутылку, рюмку, колоду карт и надпись: «Вот что нас губит!» Но большую цену ломил за работу.

— Нет, старые мы с тобой птицы, и нечего хорохориться. Вот построим корпус, и на пензию! Шабаш. На пензию… Пусть дети работают.

— Слова.

— Нет, Сеня, отнюдь. Ты меня знаешь. Не первый год, а?

— Вот потому и возражаю. Сказки это. Сказки Венского леса.

Справа на краю котлована стоял желтый экскаватор, от него, как круги по воде, так же осязаемо плыли в разогретом воздухе запахи горячего металла и дизельного топлива.

— Деревенские мы. Ведь вот уж сколько лет прошло, а на землю смотрю не как на грунт. Грунт что? Земля в сфере инженерной деятельности. Земная поверхность даже… А я на грунт — как на пашню, как на зябь. Гляжу, и мысль сразу: чего здесь вырасти может? Или вот жара, а я думаю: не ко времени. Как бы не засушило. У меня мысль возникает порой, на пенсию уйду, сразу к себе в Комарёво подамся. Или в Сухоносово.

— Ой, Степан Петрович, вам бы себя послушать! Вы, как чем недовольны, так сразу и вспоминаете, что деревенский. Давно это было! Ну какой из вас сельский житель! — возмутился Семен Ильич. Он не знал, почему разговор принял такое направление, какие были на то причины и обстоятельства. — Ну, на рыбалку там, ну, в охотничье хозяйство на кабанов, пострелять их в свободное от работы время, а жить-то в сельской местности отвыкли ведь…

— Кто где родился, тот там и пригодился. Построим корпус — и до свиданьица!

Семен Ильич хмыкнул, вытер пот со лба, оттянув рубашку, подул себе на грудь. «Парниковый эффект», — пояснил, имея в виду и жару, и пыль, и раскаленное бесцветное небо.

— Я таких погод не помню. И в деревне вас не представляю.

— А ты Рябушинских помнишь?

— «Вечорку» смотрели? Опять небось про историю сообщают. Тут вот писали, что жара такая последний раз была при Дмитрии Донском по летописям. А Рябушинский что?

— Завод наш начинал. Батька мой у них шоферил.

— Поди ж ты! — Семен Ильич всплеснул руками. — Я ж вашего Петра Платоновича преотлично помню. А Рябушинские, они потом сбежали? В Париж?

— Нет, в Ленинград.

— Шутите?

— Смеюсь, как же. Там их только и ждали. В Ленинграде. На Выборгской стороне, а?

— Фамилия знакомая. Богатый небось был. Ясно, богатый.

— Побогаче нас.

— А вот это как посмотреть… — Семен Ильич многозначительно покачал головой. — На деньги не все купишь.

Еще не так давно большая кузяевская семья — Игорь и две его сестры, а потом их мужья и дети жили вместе, в родительской квартире. Потом разъехались, получили свое жилье, и только в праздники собираются все вместе — «свои и наши».

В тот вечер жена Степана Петровича уехала на дачу, Игорь хотел заехать, но еще утром предупредил, что пойдет в университет культуры, — уровень свой повышает, нет слов, — там у него лекция по экономике. В квартире было пусто, тихо.

Мы пили чай с пряниками и пастилой. Это Степан Петрович успел заскочить внизу в булочную. Он снял с серванта две хрустальные вазочки, разложил все аккуратным манером и пальцем, пальцем еще потыкал уже на столе, чтоб все лежало ровно, не из кульков же гостя угощать, в самом деле. Включил телевизор, но только изображение. Без звука. Включил по инерции.

Мы сидели в большой комнате. Ветер шевелил тюлевую занавеску на приоткрытой балконной двери, и неровный кинескопный свет дрожал на стене, крашенной «под шелк».

Это уже совсем другое время. Черные лимузины ЗИМ у ярко освещенного подъезда гостиницы «Москва», оперетта «Трембита», стихи Щипачева на школьных вечерах: «Любовь не вздохи на скамейке и не прогулки при луне…» — и вот стены «под шелк». Моя мать искала хорошего мастера, чтоб так отделать одну из наших комнат в огромной коммунальной квартире на Кировской в бывшем доме страхового общества «Россия». Мы ездили с ней куда-то в Останкино. Ни телебашни, ни многоэтажных домов там еще не было. Помню, мастер жил в бараке. Он вышел к нам в длинный общественный коридор, пропахший горелым маслом и жареной рыбой, в домашних сатиновых шароварах и разговаривал лениво, снисходительно. Мама заискивала. «Я буду очень благодарна… Наверное, мы скоро получим отдельную квартиру на Песчаной, мужу дадут… У них в министерстве… Но ведь пока… Хочется, чтоб дома было прилично». И поправляла черную шляпку, которую купила по случаю в Доме моделей, чем очень гордилась.

— Крашено под шелк, — сказал я.

— Мне такая отделка нравится, — сказал Кузяев, улыбкой награждая мою осведомленность.

— Старомодно, пожалуй, но капитально.

— Нарядно, — не согласился он.

В комнате висели две картины, две репродукции в рамках из картона под бронзу, на одной расположились на привале три перовских охотника, на второй — катил в устрашающем неистовстве девятый вал.

Мое внимание привлекла фотография. Чуть ниже она висела, под картинами. Там был мокрый перрон, пассажирский вагон, какой можно увидеть теперь только в кино или вот на фотографиях, на ступеньках застыл проводник в фуражке и с флажком, а ниже стояли четверо улыбающихся парней и девушка в белом пуховом берете, сдвинутом набок. Она тоже смотрела в объектив, как парни и проводник с флажком, и тоже улыбалась, но улыбка у нее была растерянная, грустная.

Я спросил, кто это такие и по какому случаю сделан снимок, но Степан Петрович не расслышал моего вопроса.

В дубовом кузяевском буфете на самой нижней полке за сервизной супницей, купленной в сорок шестом году и потому именуемой «репарационной» (к слову, ею никогда не пользовались), лежал старый кожаный портфель, Степан Петрович когда-то бегал с ним в техникум. В портфеле лежат газетные вырезки, грамоты, красные орденские коробки, перехваченные аптекарскими резинками. Номер «Вагранки» с фотографией паренька в темной косоворотке тоже был там.

Старый портфель лег передо мной на плюшевую скатерть, и в шелесте пожелтевших страниц, в беззвучном мелькании кинокадров программы «Время» рядом в голубой кинескопной глубине, в шуршании автомобильных шин за приоткрытой балконной дверью пожилой человек Степан Петрович Кузяев начал рассказывать свою жизнь. В тот тихий вечер я первый раз поймал себя на том, что, если писать книгу, — и поверил вдруг, что напишу такую книгу, — нельзя менять ни одного факта и ни одной даты. Да и как можно что-то менять! Как можно сочинять человека! Его судьбу. Жизнь. Ведь биография каждого из нас — сколько раз я говорил об этом друзьям! — зависит от невыдуманных мелочей, на которые порой не обращаешь внимания. От имени, как оно звучит. От цвета глаз. От названия улицы, на которой жил. И все гороскопы не просто пустая блажь наивная, тут еще нужно очень и очень разобраться, заявлял я в запальчивости. Кто знает, как влияют фазы луны на формирование спиралей ДНК, носительницы нашей наследственности? Ведь влияет же луна на океанские приливы и отливы… Стоит ли удивляться, что у людей, родившихся в одно время года, есть общие черты характера? В апреле — одни, в августе — другие… Может, это от климата зависит, может, от солнечных бурь или иных космических событий, периодически повторяющихся?

Внизу возле лифта целовались молодые люди и не слышали моих шагов. Я вежливо кашлянул и бочком, бочком протиснулся мимо. Мой «жигуленок» стоял у подъезда под фонарем и лоснился, в темноте похожий на маленького слоненка, наигравшегося за день и прикорнувшего отдохнуть.

Я выехал на Автозаводскую. Слева осталась станция метро, давно уже закрытая. Там над табачными киосками горели ночные огни и расплывались в лужах возле автоматов для продажи газированной воды. Затем слева же потянулись стеклянные корпуса автозавода, я проехал мимо памятника Лихачеву у второй проходной, обогнал караван поливальных машин. Меня обдало тугой струей, пришлось включить дворники.

Нет, я не собирался ничего сочинять! Теоретическую базу окончательно я подвел, въезжая на Автозаводский мост. На траверзе горящего в ночи прозрачного насквозь универсама я понял, что вот она открывается, великая истина: мне и в самом деле становится очевидно, что каждый человек неповторим и писать можно лишь о том, что имело место на самом деле. Только так. И пусть сами события, факты и фактики говорят за себя. И мне было легко в ту ночь. Крылато мне было, и творческая моя жизнь представлялась в повседневном стрекоте пишущей машинки и славе читательских конференций, открывалась передо мной, залитая асфальтом, гладко укатанная троллейбусами, автобусами, расчерченная белой дорожной разметкой на три полосы — налево, направо и прямо под знак: «Начало главной дороги».

Попробуй придумай такое, рассуждал я, сам удивляясь своей удаче: отец возил Рябушинского, а сын стал заместителем генерального директора, и не где-нибудь, а на том же заводе! Скажут: натянуто, наивная символика какая-то, скажут, и улыбочки будут кислые, вот ведь фантазер какой, зачем ему это понадобилось. Но что, если сама жизнь строит сюжет. Катит по Москве первой гильдии купец Рябушинский, откинулся на мягкие подушки сиденья. Мелькают лужи, фонари. Ночь. А за рулем — дядечка в кожаной шоферской куртке с усами вразлет. Катит автомобиль, и оба седока не знают, участниками каких событий сделает их жизнь.

У Серпуховской заставы, где жил когда-то кулачный боец Чичков, пришлось долго ждать зеленой стрелки, чтоб повернуть на Мытную. Ночной регулировщик, прислонившись к своему желтому мотоциклу, с интересом наблюдал за моим долготерпением. Не было ни встречных, ни попутных. Я подумал о девушке в белом берете с фотографии. Кто она такая?

Наконец стрелка зажглась. Притормаживая, я проехал трамвайные пути, у наглухо закрытого Даниловского рынка включил ближний свет: Мытная лежала передо мной темная до конца, только где-то далеко-далеко мигали зеленые огоньки неприкаянного запоздавшего троллейбуса.

Было тихо, ветрено, я рулил себе и рулил и представлял, как утром, явившись в институт, в полукруглом холле на четвертом этаже встречу старичка Марусина, внештатного нашего консультанта по всем историческим вопросам.

В холле собирались посетители нашего информационного бюллетеня. Положительные герои, сутяги-правдоискатели, кого там только не было! Полярные капитаны, отставные матадоры, штурманы ГВФ, жокеи, пенсионеры-краеведы, ездившие на своих «Жигулях» и «Запорожцах» по местам боевой, трудовой и революционной славы, а потому интересовавшиеся общими вопросами автомобильного транспорта, которые успешно освещало наше скромное издание. Сиживал там и Марусин, маленький, сухонький старичок в шевиотовом костюмчике, бывший доцент педагогического института. Он курил «Приму», положив мятую красную пачку перед собой на стол.

«Доброе утро, — скажет он, вежливым кивком предлагая мне сесть рядом. — Над чем трудитесь? Чем порадуете в ближайшее время научную общественность и годовых подписчиков уважаемого вашего печатного органа?» Я церемонно поклонюсь. «Творческий застой». — «Ай-яй-яй… Какая невосполнимая потеря для родной автомобильной науки». Но если Марусин, как обычно, спросит, чем в данный момент мог бы быть полезен, нужно ответить, решил я: нужна машина времени… «Машина времени? Господи, какие пустяки… И это всего лишь… — обрадуется старичок и заерзает, задергается весь в лукавом восторге и в нестерпимом желании показать, что он ценит юмор и оценил шутку. — Смею спросить, с какого момента желаете начать круиз?»

На Смоленской у светофора слева от меня остановился таксист, наклонившись на сиденье, опустил стекло. «Парень, — попросил, — закурить дашь?» Я протянул ему сигарету. На мокром асфальте расплывались белые огни подфарников. От Бородинского моста снизу из темноты летел холодный ветер, и бетонная глыба гостиницы «Белград» казалась ледяной.

Я думал о завтрашнем дне, о том, с какого года начнется мое путешествие в историю. «С девятьсот пятого», — скажу я старичку Марусину. «С девятьсот пятого… — Он вскинет на меня серьезный взгляд. — С девятьсот пятого», — повторит так, будто внизу у институтского подъезда среди других автомобилей стоит внешне нечто подобное, но по существу совершенно иное — агрегат, именуемый машиной времени, и теперь он прикидывает, отправиться ли ему вместе со мной незамедлительно или сначала все-таки забежать на Центральный рынок купить творога и еще — в кулинарию.

Наверное, это и называется смятением. В тот вечер я находился в смятении, а то с чего бы гнать мне мой автомобиль, мой зеленый BA3-2101 по ночной Москве, думать взрослому человеку о разных фантастических аппаратах, как мальчишке, и сочинять разговор со старичком Марусиным, который давно уже принял легкое снотворное, и спал в своей теплой постельке, и видел тихие сны. И голос Степана Петровича звучал издалека. Он несколько раз повторил:

— А батя мой был матросом…

3

Сразу после пасхи, в начале фоминой недели в Москву приехал отставной студент Дмитрий Дмитриевич Бондарев, Митя.

В узкой поношенной железнодорожной шинельке, в суконном теплом картузике, с пледом через плечо он прошел вдоль поезда, мимо пыльных вагонов, мимо пышущего жаром локомотива, сгибаясь под тяжестью двух тяжелых чемоданов, остановился у выхода в город. Его никто не встречал.

Был яркий весенний день. На привокзальной площади, сколько хватало глаз, колыхалась и шумела голосистая толпа. Кричали извозчики — зазывали седоков. Торговки торговали теплыми сайками, квасом, котлетами, цветами. Букетиками из лиловых подснежников, перевязанными суровой ниткой. «Фиялки! Фиялки! Купите фиялки!..» На солнце горели церковные купола, окна, лужи — все казалось золотым, ярким, звонким, так что смотреть невыносимо, и смешно, и радостно.

Митя с улыбкой оглянулся по сторонам, вытянул из кармана плоский черепаховый портсигар. Подскочивший носильщик, локтем утирая пот, поинтересовался услужливо, не угодно ли будет барину поднесть чемоданчики. Митя отказался.

Его никто не встречал, хотя несомненно должны были встретить. Перед отъездом была отбита телеграмма и получен ответ, его ждут. То есть даже очень некрасиво получалось.

Солнце медленно скатывалось к вечеру, но ничего вечернего ни в освещении, ни в настроении толпы еще не чувствовалось. В московском воздухе пахло свежим хлебом и лошадьми. Солнечно было. Бодро.

Митя стоял, прислонившись к фонарному столбу, курил папироску. Папироска была дешевенькая, 6 копеек — 20 штук, называлась «Трезвон», ну да Митя в те поры был непривередлив. Большим джентльменом и ценителем комфорта он станет позже, а тогда, накурившись, он купит у разносчика пирожок с ливером (господи, бог ты мой!), потом еще один — с капустой (час от часу не легче!) и снова закурит, это уже от нечего делать, потому что хуже того нет: ждать и догонять.

Он ждал. Он был уверен, его встретят.

«Фиялки! Фиялки! Фиялки!» — кричали рядом.

Конечно, его должны встретить, а то бы он сразу же нанял извозчика и доехал бы до Тверской заставы, где в меблированных комнатах «Смоленск» — плата за проживание от 75 копеек посуточно — проживал великий человек, будущая гордость России, авиатор, спортсмен и красавец Кирюшка Мансуров.

Время тянулось медленно. Солнце грело плечи и спину, а ноги и руки стыли. Прошло часа полтора, никак не меньше, прежде чем странный звук заставил Митю насторожиться и вытянуть шею, вглядываясь в даль.

Сквозь людские голоса, весеннее звонкое шлепанье и кляпанье, сквозь мокрое цоканье копыт вдруг донесся до него шум работающего автомобильного мотора, и этот шум, сразу же внеся в уличную жизнь четкое и упорядоченное начало, приближался.

Со стороны Москвы-реки, с раскисшей набережной яростно катил к вокзалу ярко-красный автомобиль.

Кирюшка в прорезиненном параплюе, в шлеме и в перчатках с крагами сидел за шофера и, крепко вцепившись в деревянный руль, гнал к вокзалу. Толпа шарахалась в стороны. Где-то грохнулся оземь тяжелый ящик, заржала лошадь, засвистал было городовой, но все это не имело уже никакого значения. Автомобиль шикарно подкатывал к ступенькам у главных вокзальных дверей.

— Митька! — издали заорал Кирюшка. — Здорово, сибирский житель, паровозная твоя душа!

Он спрыгнул на мостовую и, широко раскинув руки, путаясь в параплюе, кинулся к Мите.

Обнялись, расцеловались.

— Ну ты хорош, Кирюшка, я уж тут решительно замерз, и путейный жандарм смотрит, чего стою. Того и гляди, чемоданы начнет проверять.

— Пускай его! Главное, встретили!

— Лучше поздно…

— Какой поздно? Зато прогресс! В двадцатом веке живем! Вот познакомься — господа инженеры, — энергичным жестом Кирюшка указал на двух молодых людей, восседавших на заднем сиденье красного автомобиля. — Потеснитесь, ребята. А чемоданищи у тебя тяжеленные. Золото, что ли, привез? Давай залазь.

Митя грохнулся на жесткую скамейку, обтянутую холодной кожей. Ребята потеснились и поулыбались для начала знакомства, как того требует приличие. «Небось Мансуров наговорил им про меня с три короба», — подумал Митя и, откинувшись, поправил свой картуз, чтоб не слетел при автомобильной-то езде.

— Нам повезло, что мы застали вас на месте, — проговорил один из инженеров.

— У нас авто не заводился. Я предлагал взять лихача, но Мансуров ваш уперся и ни в какую… — добавил второй и поправил новенькую инженерную фуражку с синим бархатным околышем и двумя скрещенными молоточками над лакированным козырьком.

Оба инженера выглядели до неприличия молодо. Одного звали Василием Ивановичем Строгановым, Базилем, другого — Сергеем Осиповичем Макаровским. Но в первый момент Митя ни имен, ни фамилий, ничего не запомнил.

Мансуров, взобравшись на шоферское место, нажал на акселератор, мотор принял обороты, загудел, и авто, рывком взяв с места, подпрыгивая, покатился.

Описали по площади широкую дугу, и дугой же поплыли купола, окна, весенние лужи. Со всех сторон ударили московские ветры. Запомнилась скорость, тряска, запах газолина, и черная старушка на углу стояла, крестилась, старая: что еще за наваждение такое, антихристов снаряд катит!

Выскочили на Садовую. Набрали скорость и через каких-нибудь полчаса ехали уже по Тверской, обгоняя желтые с красным трамваи и рессорных лихачей на дутых шинах. На дутиках. У заставы свернули на Брестскую, а там было рукой подать до меблированных комнат, именуемых «Смоленск».

Ворота стояли настежь. Не сбавляя скорости, Кирюшка круто повернул и, ворвавшись во двор, осадил машину возле экипажного сарая.

— Приехали, ваше благородие! Вылазьте.

— Ты настоящий шофер, Кирилл! Я такой езды не видывал, вот тебе честное слово! Когда только ты выучился?

— Выучился, Митрич, выучился. Нужда научит. Зайца сельтерскую заставили разливать, косой боялся: шипит. Так били промеж ушей, и вот, превозмог! И еще теперь спички зажигает.

К автомобилю между тем подскочили два дерзких лакея. Рожи мятые. Подхватили чемоданы, понесли. «Кирюша, куда это они?» — «Ничего, разберемся». И от всей этой скорости, вдруг обрушившейся на него, Митя совершенно растерялся.

Жил Мансуров в третьем этаже. В его аккуратном номере у окна, завешанного густым тюлем, в зеленой кадке стоял фикус. На стене — ковер с русалкой. Возле печки на полу — березовые дрова. На случай, если станет холодно.

Старик половой принес самовар и еще блюдо с теплыми калачами, с маслом. «Благодарю, любезный, нам нужно быстро», — распоряжался Мансуров. Надо было отметить встречу. Друзья не виделись год с лишним, а это в молодые годы — срок.

Крикнули «ура!». Затем, утолив первый голод, не сговариваясь, оба инженера — уж как им хотелось выглядеть солидно! — но поснимали-таки черные свои пиджаки, расстегнули воротнички. Разговор начался о самом главном.

Заговорили о войне, о судьбах России, и, между прочим, сказано было, что, если б у нас отношение к инженерии и технологиям было иное, мы бы не имели позора Артура и Ляояна!

— Маленькая Япония сильней нас, господа, своей технической, да, да, организованностью. Инженерным подходом к делу!

— Дудки! Духом она нас сильней! Мы не знаем, за что воюем.

— Как же… За концессии по реке Яйлу, пропади она пропадом. Своего леса у нас, вишь, мало. Нам того кедрача подавай.

— Ельника.

— Прав старик Драгомиров: эта война макак с кое-каками — наш позор. Все у нас кое-как, а двадцатый век — век инженерии! Электричество, экспресс, телеграф, телефон… Что еще назвать? Все это меняет уклад жизни, а мы не успеваем, — сказал Макаровский, вздохнув печально. Был он рассудителен и, в отличие от своего коллеги, говорил неторопливо и сдержанно. Зато его коллега Базиль Строганов обладал характером совершенно необузданным. На лекциях он спорил с профессором Бенелюбским, тихим стариком в ермолке, не слишком талантливым механиком, но, в общем-то, милым человеком, и пытался на старости лет наставить его на путь истинный, предлагая по-новому считать многопролетные балки, но при этом в весьма решительных выражениях. «Ой, боюсь!» — охал профессор, пробуя свести все к шутке. Но Строганов крыл дальше. Его тогда чуть не исключили. Обошлось как-то.

Широкоплечий, с крепким затылком, стриженный под бокс, Базиль сидел, навалившись на стол, и в его татарских глазах полыхала всеразрушающая решительность. Он рвался в бой. Он знал про Бондарева, что Митя большое дело затевает.

К слову, инженер Василий Иванович Строганов был удивительно похож на писателя Куприна. Через десять лет, когда он станет знаменитым инженером, будет служить в Питере, на Невском его остановит цирковой человек, лукавый клоун Жакомино. Жакомино поклонится жене Строганова, а его ударит дружески по плечу: «Саша, так нельзя… Я тебя давно не видел…» Строганов попытается объяснить, что его зовут Васей, а не Сашей, это Куприн — Саша, но бывалый Жакомино подмигнет хитро и скажет шепотом: «А дамочка первым сортом. Прима! Но ничего, ничего… Я — могила!»

Но это через десять лет случится, а тогда в «Смоленске» спор разгорится не на шутку.

— Вспомните меня! Дойдет наша Вторая эскадра до японских вод, — кричал Кирюшка, — и тогда посмотрим, чья взяла! Мы — великая страна!

— Я сомневаюсь в успехе, — сказал Макаровский сухо.

— А я вообще желаю, чтоб мы проиграли эту войну! — пугаясь своей смелости, воскликнул Строганов. — Посудите, господа, что может принести победа? Усиление реакции? Триумф самодержавия? Чем хуже, тем лучше!

— Ну, знаешь ли! — возмутился Кирюшка, закусывая солянкой по-бородински. — Тебя послушаешь…

— Вас всех тянет на эмоции, на романтику, а я инженер, я ищу в явлениях рациональное начало. Меня вашими красивенькими словечками не купишь! Мне дело подавай. Что даст победа? Давайте прикинем.

— Мы не победим, — кисло улыбнулся Макаровский, и черные усики над его тонкой губой дернулись брезгливо. — Эта война проиграна, но неужели там, в верхах, не сделают выводов? Еще как сделают! Будьте покойны. Трон закачается.

— Да не почешутся они. Им и так хорошо.

— Однако отношение к технике как к таковой и к инженерам должно измениться, — уверенно сказал Митя Бондарев. — Инженер у нас образованный лакей. Кушать подано — вот и вся его роль. Я знаю поручика по инженерной части, у нас же в Харькове кончил курс, сейчас служит во флоте, так он писал мне: их с доктором хоть и пускают в кают-компанию, но именуют «березовыми офицерами». Они второй класс. А первый — господа аристократы, те чумазым делом заниматься не желают. Так вот это отношение должно перемениться.

— Сто лет!

— Нет, Базиль, жизнь заставит изменить эти взгляды гораздо скорей. Только индустрия спасет нацию. Митька прав.

— Вот проиграем мы эту войну…

— Да как же тебе не стыдно, Базиль, ты ж русский человек!..

— Ребята, не устраивайте себе мозговую грыжу, — отмахнулся Мансуров. — Тут сидит перед нами наш гость Дмитрий Дмитриевич Бондарев. Спросите меня, почему он приехал в первопрестольную?

— Кирюша, зачем, право… — застеснялся Бондарев. Он еще не привык к вниманию.

— Нет, нет, задайте мне этот вопрос, — настаивал великий спортсмен, — задайте, и я вам отвечу. Одолжите меня вниманием. Он приехал… чтоб встретиться… с господином…

— Нагелем! — хором ответили инженеры.

Расхохотались. Захлопали в ладоши. Браво! Кирюшка ни капельки не смутился, только хмыкнул. Он не умел хранить тайн. Он давным-давно проболтался и сам забыл, когда и как, а господин Нагель был настолько знаменитой личностью, что одно только его имя, пусть вскользь упомянутое, не могло кануть бесследно.

Андрей Платонович Нагель, петербургский житель, издавал и редактировал журналы «Автомобиль», «Аэроавтомобильная жизнь», «Спорт» и «Двигатель». Он был членом технического комитета Императорского русского автомобильного клуба и членом правления того же клуба. Впрочем, есть мнение, что это чуть позже, году в седьмом, ввели его в тот комитет. Но уже тогда, когда Мансуров встречал в «Смоленске» Митю Бондарева, Андрей Платонович считался почетным пионером автомобилизма в России с 1897 года.

Он закончил юридический факультет Петербургского университета, работал в министерстве путей сообщения, почти сделал карьеру, но однажды в серый дождливый день, сидя у себя в присутствии, он вдруг понял, что жизнь проходит, бросил все к чертовой матери, псу под хвост — нате, давитесь! — и с должности столоначальника сел за руль автомобиля, чтоб стать профессиональным автомобилистом-гонщиком, шофером и путешественником.

Беспокойная натура Андрея Платоновича требовала непрерывного движения, смены впечатлений, быстроты реакции. Все это дал ему автомобиль, самобеглый экипаж с двигателем внутреннего сгорания. Но бывший столоначальник, юрист-расстрига был не просто экстравагантным спортсменом, сторонником автомобилизации необъятных российских пространств, Андрей Платонович одним из первых понял, что надо спешить. Нельзя терять ни минуты. Автомобиль — не просто светское баловство, но необходимость и знамение времени. «На савраске далеко не уедешь!» — гудел он своим глухим баритоном, и душа Мити Бондарева стыла в сладком восторге.

За три года до встречи в «Смоленске» Митю исключили из харьковской техноложки за участие в студенческих беспорядках. Он перевелся в Томский политехнический, но и там курса не закончил. Уволился в отпуск по семейным обстоятельствам и устроился помощником машиниста на железную дорогу. Тогда-то на каком-то из неведомых перегонов в жаркой паровозной будке ночью, а может быть, холодным синим утром, когда в окне белый пар клочьями летел под откос на мокрую зелень насыпи, зародилась у него идея создания новой дисциплины, которая может быть названа инженерной композицией, или искусством проектирования сложных машин и заводов. На этом они и сошлись с Нагелем. Оба понимали — самое главное сейчас дать ход русской промышленности. Индустрии. Машиноделанью. Создать свои машины.

— Машину нужно рисовать, я так понимаю, — говорил Митя, шагая по вытертой ковровой дорожке от фикуса до белой двери, за которой слышались звуки обычной гостиничной жизни. — Есть законы частностей, и есть законы целого. Это как в медицине, чем дальше вы отходите от общего представления об организме до отдельных его органов, а затем — до клеток, молекул и атомов, тем дальше вы уходите от живого к неживому, от чувства, от слова, от сложного прекрасного букета только к цинку, только к железу, к магнию, к элементам, растворенным в нашей крови, теряется понимание целого. Тут ведь не просто сложение частностей. Завод — не десять или двадцать мастерских, собранных вместе. Вижу прямую аналогию с искусством. Есть законы цвета, и есть законы картины в целом. А в музыке? Возьмем отдельный звук. Его можно препарировать сколько угодно. Но как бы глубоко вы ни изучили его, это не поможет и не упростит вашу задачу в написании оперы или симфонии. Или концерт вы сочиняете для фортепьяно с оркестром. В силу вступают другие законы. Законы складывания. Но не сложения!

— Любопытно, — согласился Строганов. — Завод — организм, это я понимаю, и машина — организм… Но Россия, мужицкая наша страна… Мы ведь деревенские. Оно, конечно, хорошо, но нам попроще чего. Без придури.

— Так-то все так, — заключил Макаровский, поправляя и без того аккуратный свой пробор. — При чем здесь автомобиль и уважаемый господин Нагель? Автомобиль — суровая реальность, а ваши мечты на нашей дикой почве иллюзорны.

— Автомобиль — оптимальная машина! В данный момент. Она потребует энергичных усилий, — продолжал Митя, одарив Макаровского снисходительным взглядом. — Она потребует оптимизма и большого творческого здоровья. Всего того, чего как раз нам не хватает! Автомобиль как точка приложения примет в себя массу составляющих. Металлургия, химия, электротехника… При Петре Первом такой точкой оказался флот, сегодня — автомобиль. Каждое время имеет такую индустриальную точку. Ее пропустить нельзя.

Так говорил Митя Бондарев, отставной студент, помощник паровозного машиниста Виндаво-Рыбинской железной дороги и автор журнала «Автомобиль».

Его первую статью об инженерной композиции Андрей Платонович печатать не стал. Но зачитал ее вслух своим сотрудникам и вызвал юношу к себе на Литейный, 36, оплатив дорогу за счет непредвиденных редакционных расходов. О чем уж они там говорили, вряд ли когда-нибудь удастся восстановить, но службу на железной дороге Митя оставил и опять же за счет щедрого Нагеля оказался в Бельгии на заводе «Фондю», где работал знаменитый инженер Жюльен Поттера, конструктор автомобилей. Это имя было хорошо известно и Строганову и Макаровскому.

— Если Жюльена пригласят к нам, здорово будет… Жюльен — голова!

— Так ведь кто пригласит? Кому строить русскую промышленность? Что надо, будут покупать у иностранцев…

— Господа! Господа, я не уполномочен, — сказал Митя, сдерживая радостную улыбку, — но есть предположение, что Русско-Балтийский вагонный завод в Риге собирается приступить к производству автомобилей.

— Ура! — сказал Мансуров и замахал руками, чтоб другие не начали кричать: все-таки они были не дома. Но где уж тут…

— Ура!

— Еще рано!

— Рано, поздно, но есть надежды, лед тронулся. Правление Руссо-Балта ассигнует большие суммы, — сказал Митя Бондарев.

Это было весной девятьсот пятого года в меблированных комнатах «Смоленск».

Далеко за Тверской заставой в дыму садилось желтое солнце. К ночи холодало. Из открытой форточки тянуло ледяной сыростью. «Ура!» — кричал Кирюшка Мансуров. «Ура!» — кричал инженер Строганов. Кричали от избытка молодой энергии и инженерного своего восторга, очень уж им хотелось, чтоб начали производить в родном отечестве свои автомобили, чтоб дело пошло. Стронулось. Наконец-то! И еще оттого кричали, что в душе, в самой середке, и верилось и не верилось, что так будет, так должно быть.

— Ну, наконец-то!

— Браво! Браво!

— Лед тронулся! И вот посмотрите…

— Вы не представляете себе всех последствий автомобилизации! Россия станет другой страной…


Между тем русская эскадра входила в Южно-Китайское море. Крепкий ветер поднимал тяжелую волну, черный дым из труб эскадренных броненосцев гнало в сторону, прижимало к воде. На мачтах флагманского «Князя Суворова» метались сигнальные флаги. Адмирал давал очередную взбучку.

Впереди была Цусима. Но слова этого еще никто на Руси не знал. Ни Кузяевы, ни Строгановы, ни Бондаревы… Никто. Оно еще не прозвучало во всем своем безумном ужасе. Но оно приближалось.

Цусима… Цусима… Цусима…

Старший Бондарев, тоже Дмитрий Дмитриевич, справный казак и кавалер, «Георгий» у него был и медаль за храбрость, полученная при форсировании Дуная, видел сына человеком военным. Да и как иначе.

В девяносто седьмом году в ночь на светлый день Дмитрия пресвятого князя Донского приснился ему вещий сон: возник перед ним чалый жеребец дивных статей, тонконогий англичанин, и на том на жеребце, наклонясь к луке, сидел бравый есаул. Алый башлык. Грудь в крестах. «Справа по три! Сабли — вон!»

По соннику лошадь — ко лжи. Но то в обычные дни, а в ангельские должно иначе, здраво рассудил Бондарев и обомлел, признав в том есауле своего Митьку! И все, с кем беседовал он в то утро и позже, соглашались, что сон сей вещий есть: не иначе, быть Митьке атаманцем, служить в Питере в конвое государя, те как раз в алых башлыках. И пошел, пошел!.. Только снег из-под копыт за царским возком. Хорошо бы так! Почет да и дело казацкое. Но сын определился в студенты. Это как понимать — стюдент, — маневр такой. Обидно…

— Ну, кем ты будешь, выучившись-то? — кричал Бондарев-старший, расхаживая по своему куреню. — Кем, скажи, отцеотступник! Перекати-поле… Прокляну!

— Инженером, папаня.

— Тоже дело для казака! Занятие определил. Чего гутаришь без смысла… Мань, послухай! Господи, помяни царя Давида и всю кротость его… Ласково те вопрос — зачем? — Отец щурил глаз. Золотая серьга посверкивала в ухе. — Растолкуй!

У них в станице не было еще своих инженеров. Агрономы были. Воспитанники Петровской академии. Уважали: ученые люди. Был доктор. Нужный человек. А инженер кто таков? Не казак, нет. Казак при сабле. Казак при пике… Готовьсь к атаке! Готовьсь к атаке… На конь! Казак!

Отец не одобрял этого пути. Но — отец деньги на учебу посылал регулярно. И гостинцы готовил с оказией сынку в Харьков. Все у серьезных людей выспрашивал, кто такие инженеры, чем занимаются в гражданской жизни и какой им определен оклад жалованья. Начал уж сердцем отходить, как ударил второй гром. Вот оно!

Пришел казак на побывку, Митьки Ланшина сын, и рисовал, какая жизнь в городах, какие там беспорядки чинят стюденты от себялюбия, как идут против царя, устоев, и приводил, как в той когорте родной станичник Бондарева Дмитрия Дмитриевича сынок! Так-то вот в городах учатся… Казак, сын казака против царя! Куда больше? Но своя кровь. Молодо-зелено. Конь вон о четырех ногах, да и тот… «Митя, Митя… В какую ж ты компанию попал», — только и сказал. И простил блудного сына. Развел руками: «Каково накрошишь, таково и расхлебаешь. Чего уж тут, сам виноват».

Но прощеный сын вдруг объявил о женитьбе и жену взял… хохлушку! Что хуже, выбирай? Это ж как тот басурманин, которому во сне кисель приснился, да ложки не было, а с ложкой лег — не видел киселя! Кисель бар, ложка ёк, ложка бар, кисель ёк! Но за жену особо ругать было нельзя: в свое время Дмитрий Дмитриевич-старший женился на турчанке. Привез из похода. Ничего, жизнь прожил. Но ведь то — с сиротой, а тут родственники будут. Понаедут, песни спивать начнут. Хохлы. Не дело…

Сидели ввечеру на лавочке. Весенний ветер вышибал слезу. Грачи устраивались спать, рассаживались по деревьям. Солнце падало за Дон.


Эскадра шла к Цусиме. Но про Цусиму и слова еще сказано не было. Где она Цусима, японское место, кто знал…

Эх, Митя, Митя, женитьбу тебе отец не простил! На инженера можно поучиться год там или два и бросить, если что не так, и вернуться на землю в казацкое лоно, а жена на всю жизнь. На хохлушке женился… Казак…

4

Первые трамваи появились в Москве накануне нового, двадцатого века. Века электричества, клепаной стали, новых скоростей, новых возможностей и равного комфорта для всех. Трамвай и демократия, трамвай и воспитание нового гражданина — темы газетных выступлений. Возникали надежды: трамвай научит нас, русских, бытовой культуре. Господа, трамвай — это не телега… И на банкете, устроенном городской думой в честь открытия первой трамвайной линии, говорилось много слов, поднималось много тостов. Событие требовало того.

Подавали консоме Барятинский, бафер де Педро, шофруа из перепелов, соус провансаль, осетров а-ля Рюс на Генсбергсне… А на десерт фрачные официанты с непроницаемыми лицами, в ногу вынесли на серебряном блюде торт в виде трамвая. Он был с шоколадными колесами, с шоколадной дугой, весь увитый цветами. Ура! — кричали гости и кидали салфетки. Трамвай вкатывался в московскую жизнь торжественно и солидно. Не как-нибудь.

Рельсы первой линии пролегли по булыжнику Малой Дмитровки от Страстного монастыря на Бутырки, и первый лакированный вагон, искря на стыках, посверкивая зеркальными окнами, покатил, покатил прямо в двадцатый век. Но это был паровой трамвай.

— Эко чудесно, — говорили, глядя ему вслед. — Эким фондебобером наяривает!

— Ой, господи, грех-то какой… Сказано в Святом писании, что землю железом опутают, это трамвай! И понизу и поверху потянул, змей!

— Это еще не факт. Это еще нужно подождать, — отвечали.

Так или иначе, но московский трамвай никого не оставил равнодушным. Тем более потянулись над рельсами электрические нити.

Первый всплеск трамвайного бума пришелся на начало нового столетия, когда Москва дала небывалый разворот своим фабрикам, заводам, мануфактурной, оптовой и розничной торговле. Новые отношения требовали нового транспорта. Конь медленно сдавал позиции бездушному электричеству. Приунывшие извозчики смотрели на трамвай как на врага.

— Да чего ты зубами скрипишь, Вань, девку он у тебя, что ли, увел, трамвай?

— Тьфу, срам-то какой! Едут все вместе. Испарение тел… Жмут друг друга, — отвечал Ваня и дергал вожжи.

Московские юмористы вовсю взялись за трамвай. В трамвае толкались, флиртовали, прелюбодействовали, наступали на ноги, били по зубам, делали предложения… Чего только не происходило в трамвае.

До призыва на флот Петр Кузяев был живейным извозчиком. Ванькой. Кроме ванек, были еще лихачи. Но те имели кровных лошадей и экипажи в лучшем виде, за что и цены рвали с седоков — будь здоров! А Кузяевы ездили в Москву на заработки на своих деревенских конях. Без шику.

Отец, Платон Андреевич, тоже был извозчиком. Но гужевым. Возил грузы по Рязанскому тракту и по Владимирскому и однажды на Вороньей улице во время страшного пожара, опустошившего Рогожскую заставу, сдвинул воз в триста пудов. Толпа ахнула!

Рогожская сторона лежала за Яузой, в сонном отдалении от шумного центра. Здесь жили купцы-старообрядцы, патриоты древлепреправославной веры. Не курили, не пили, боже упаси! В баню шествовали со своими медными тазами, чтоб не пользоваться общими банными шайками, те были — «никонианские». Грех какой! Но кроме купцов жили в Рогожской люди, профессия которых была ездить по дорогам. Может, из-за них главная улица слободы называлась Тележной. В торговые дни всю ее заставляли телегами, кибитками, дрожками, на столбах развешивали сбрую, хомуты, дуги, расписанные лазоревыми да золотыми цветами. С утра гудели на Тележной продавцы, покупатели. Трактиры, пивные, полпивные, штофные лавочки, портерные, питейные дома — все битком. Народу — не протолкнешься. Тут же жулье шмыгает. Карманники и по возам. «Имел бы я златые горы…»

Платон Андреевич Кузяев снимал квартиру на постоялом дворе в конце Тележной на углу Сенной. Жил там народ обстоятельный, все гужевики, а хозяева — староверы. Самого звали Иринарх Капитонович. Имя такое получил в святом крещении, и принимала его мать Пульхерия, крепчайший столп древлего благочестия, гордость Рогожского богадельного дома.

В дорогу собирались без суеты. С ночи кормили лошадей сухим овинным овсом, проверяли поклажу, увязывали возы. За стол садились затемно.

Помолившись, ели щи с солониной. Затем картофель жареный. С салом. Затем — гречневую кашу с говядиной. Не спеша. Затем за гречневой ели пшенную с медом. Отпускали кушак. Ложку облизывали с чмоком. Вообще во всем была округлость движений. Мягко вытирали волосатый рот, икали в лапу. Лишних слов не говорили. Гужевой промысел приучал мужчину к молчаливой обстоятельности.

Сколько верст прошагал Платон Андреевич один рядом со своим возом! Метет пурга, слепит, а он идет себе в валенках, голову пригнул, воротник поднял, и хоть бы хны ему. На усах, на бороде иней. Лес при дороге весь в снегу. Вдали красный морозный закат, горит окно невидимой еще деревни, а он на воз не сядет. Ни, ни… Бережет лошадь. Своя… Идет, хрупает валенками.

Скрипит под полозьями снег, звякает застуженный колокольчик. По этому колокольчику, заслышав издали, выходит на крыльцо хозяйка постоялого двора, закрывает свечу от ветра, кланяется.

А уж там одна девка щи ставит, другая — постель стелит. Бегают босые по вымытому полу. «Милости просим, сокол ясный… Заждались…»

Встречались Платону Андреевичу в его странствиях и лихие люди. Выскакивали из леса с дубьем. Глазами сверкали. «Поберегись, дядя!» Тогда брался Кузяев за рычаги. Силы был значительной, и случая такого не представилось, чтоб не довез он товара во Владимир ли, в Нижний ли Новгород на ярмарку к Макарию или в южные сытые земли на Воронеж, до Киева и до Одессы… И неведомо ему было, степенному, что по этим же трактам, только найдя новое словечко — «трасса», родной его внук поведет машину, именуемую автомобилем.

Гужевые извозчики считались в крестьянстве людьми состоятельными. Но кончили строительство Нижегородской железной дороги, поставили вокзал. На топкие яузские берега упал паровозный дым, и опустела Рогожская сторона. Гужевой промысел захирел. Какое там никонианство? Какой грех? Диавол, дыша сатанинской яростью, смотрел на мир желтыми паровозными огнями. Теперь на Тележной улице держались только ваньки живейные. А это разве извозчик в сравнении с тем, что было? Кишка тонкая, душа хлипкая…

Сын Платона Андреевича Петр Платонович пошел в живейные. Гужевых он не застал, а в лихачи не вытянул.

Лихачи, те все больше селились на Ямских, на Бронных, в Дорогомилове, ближе к богатому седоку, а на Рогожской, на Тележной улице, на соседней Вороньей и в Хиве жили ваньки. Чуть свет трогали в город на биржу. Их еще называли — иваны. «Эй, иваны, — кричал веселый лихач, — с самого ранья без почина стоите?» Ему отвечали сквозь зубы: «Вались… Эко разъелся, мурло масляное… Поганец».

Извозчичьи биржи находились у вокзалов, в торговых местах, на перекрестках шумных улиц. Стояли, ждали желающих.

— Эх, прокачу, барин! Пожалте, ваше благородие…

— Дамочки, дамочки… Поберегите ножки.

— Господин стюдент, к нам прошу!

Предложения явно превышали спрос. А тут еще трамвай. Грянул по рельсам. Не было печали. Наш трамвай, мой трамвай, кого хочешь выбирай… Быстро-то как слово привязалось! Но «трамвай» — это для бумаги, в разговоре говорили только «транвай», а молодые люди из решительных называли новый вид транспорта коротко, вполне по законам двадцатого века — «трам». Я на траме, вы на траме, мы на траме! Жизнь катилась по рельсам, звякала на стыках, стрелочники открывали стрелки. К Цусиме, к Цусиме, к Цусиме…

5

На работе и дома младший Кузяев носит линялые джинсы и кожаную куртку, прожженную аккумуляторной кислотой. «Кто хипует, тот поймет», — со вздохом говорит отец. Этот его наряд, по мнению Степана Петровича, не способствует повышению авторитета в коллективе и не соответствует общепринятым эстетическим параметрам. «Ну что у тебя за внешний вид, — сердится он. — Ты бы без предвзятого мнения в зеркало и посмотрел бы…» — «А что? Ничего», — говорит Игорь, оглядывая себя и охлопывая.

Пока я по заданию высокого начальства собираю материалы к отчету, Игорь готовится к поездке в Ленинград. Собственно, Ленинград возник в самый последний момент и назван был случайно, так же как позже — Свердловск. Дело в том, что в соседнем отделе друг Игоря и постоянный наш конкурент Евгений Васильевич испытывал некоторое приспособление, построенное по их рекомендациям, и нужна была проверка в многокилометровом пробеге. Гнать до Каракумов и назад никто не собирался, посчитали, что достаточно 700 + 700 километров. Фактор времени тоже играл свою роль, на все про все отпускалось три дня.

От Москвы до Ленинграда — 700 километров, десять часов хорошей езды, если выехать затемно и не гнать как на пожар, а ехать себе, нормально, смотреть на окружающую природу и еще — пообедать в пути в придорожном мотеле не в сухомятку, а с первым, вторым и третьим, как люди.

Друг Игоря в своем отделе занимался приблизительно тем же, чем инженер Яковлев, имя которого еще не прозвучало (идеи витают в воздухе), но не имея, в отличие от Виталия Афанасьевича, никакой плодотворной идеи, крутился на месте, что-то выяснял методом проб и ошибок явно вслепую, и все ему давали советы. Игорь тоже давал, потому его и включили в пробег. Но в последний момент он засомневался: стоит ли ехать, у него множество срочных дел начало определяться, Евгений Васильевич его уговаривал, очень верткий оказался парень, красиво говорил и убедительно. Есть такой дар!

— Ну, Женька, ты даешь! — восхищался Кузяев, и по его глазам было видно, что вся эта затея с пробегом ему не по душе. Тогда-то он и предложил съездить вместо него мне.

— А как же Сам?

— Самого беру на себя. Тебе полезно съездить. Ты там больше моего поймешь, у тебя образование будь здоров. Знаешь, — говорит он, — они там проблемой заняты, как переделать автомобиль с бензина на газ.

— За газ все обеими руками, — говорю я, — а как его сжимать до объема автомобильного бака, Евгений Васильевич додумался?

— А может, лучше из природного газа получать метиловый спирт и использовать в качестве нового горючего его производное — метанол? — показывая осведомленность в проблеме, интересуется Игорь и умно щурит глаз. Доктор технаук!

— В Мосавтолегтрансе получили несколько десятков комплектов импортного газового оборудования для установки на «Волгах», но ставить не решаются… — рассказывает Женька и возмущается. У него под рукой широкие обобщения, и, когда он начинает говорить, вам становится совершенно однозначно и радостно понятно, что повод для каких-то там семисот километров туда и семисот обратно найден удачно. Он златоуст. Он рисует, как машины несутся по городскому асфальту, буксуют на сельских проселках, поливаемые острым осенним дождем, в Антарктиде в снегах ревут автомобильные моторы, и в Африке, где-нибудь в оазисе под пальмой, стоит пыльный грузовичок, а в радиаторе кипит вода. Вода из Конго. — Автомобиль вошел в нашу жизнь так привычно, что мы даже как-то и не слишком задумываемся над тем, что наши четырехколесные друзья, где бы они ни были, — возмущается Евгений Васильевич, — новая мысль! — пожирают воздух, засоряют наши легкие грязью, пропитывают наше сердце ядом, ржавчиной, пыльным маслом…

— Есть вполне авторитетные подсчеты, согласно которым к двумтысячасемидесятому году кислород на Земле практически кончится. Человечеству нечем будет дышать, — для начала знакомства с темой начинает Игорь Кузяев. Это с Женькиных слов! Почему именно в 2070-м году, совсем неясно, но не скажешь, что слишком оптимистично.

— Ну, это все из области прогнозов, — возразил Степан Петрович. — Вон в Сан-Франциско и в Токио из-за автомобильного перенасыщения давным-давно все живое должно было подохнуть, ан, нет! Деревья растут, люди живут, дышат… В свое время и про паровоз говорили, что вот курицы из-за него не несутся и лошади нервными делаются.

— А заболеваемость раком легких? Количество инфарктов в прямой зависимости от количества автомобилей!

— Да ведь никто не знает, от чего рак! Вот и валят на что придется. Вы только подождите говорить, что я старый и в силу этого не чувствую пульса современной жизни! Он, вишь, против автомобилей, а я — за. Нельзя так огульно. Я тоже грязью дышать не хочу.

— Да не против я! Менять нужно энергетику транспорта. Бензин — яд. На дизель надо широко переходить, на газ. Разумно.

— Назад к природе, это лозунг не для нас. Сколько деревьев порубили на книги, на газеты? Жалко? Жалко. Шумели б на ветерку те рощи. Но человек не может без книгопечатания, без литературы. Иначе он червь ползучий, фашист самый натуральный. Мы окружающую среду засоряем, но в панику-то вдаваться не след. Я жил больше, мне есть с чем сравнить. Назад к природе!.. Это не для меня!

— Да никто тебя туда и не тащит назад, — отмахивается Игорь. — Кому ты там нужен в пещере. Но при всем при том нельзя не согласиться, что проблема чистого выхлопа имеет не просто огромное, а, может быть, решающее значение для миллионов людей, для биосферы, для всей окружающей среды в целом.

Степан Петрович разлапистой ладонью прикрывает лицо.

— Как на деревенском пожаре: ему — тащи воду, он мне — тащи сам! Я тебя понимаю, но только придавать этой твоей проблеме первейшее место не согласен! Автомобиль, он еще последнего слова не сказал! Еще есть резерв.


Итак, мы едем в Ленинград и по пути обсуждаем, в чем же сила бензина, почему не заменяют его на что-нибудь. На газ? На сжиженный газ? На спирт? Почему крупнейшие автомобильные фирмы, многомощные индустриальные империи так или иначе, с теми или иными оговорками, экивоками, громогласно и скромно покашливая в кулак, признают себя беспомощными. При современном развитии науки и техники такие признания звучат, по крайней мере, странно. На чем споткнулись? Как же это так? Или похож автомобиль на того сказочного джинна, которого выпустили из бутылки? Он выскочил и несется, несется в резиновых туфлях с загнутыми носами, и пылит по шоссе его седая борода. Это слишком.

Еще темно. Мы выезжаем ровно в шесть. По радио играют гимн. Женька включает приборы контроля, и на белую бумажную ленту ложатся первые кривые — показатели содержания углекислоты и окислов азота в выхлопе еще не прогретого двигателя.

Хочется спать. Сонливость проходит не сразу, а когда проходит, мы уже проезжаем по мосту через канал имени Москвы, внизу под нами дымит белая самоходная баржа, справа остаются крупнопанельные башни района Химки — Ховрино, блестят холодные стекла окон. Начинается будний, серый день. У поста ГАИ криво стоит проштрафившийся автобус с ленинградским номером, и шофер в шляпе, съехавшей на затылок, пытается переубедить пожилого инспектора. Это он зря, решаем мы. Виноват не виноват — молчи. Закон дороги. Не возникай!

Водитель автобуса между тем стоит в распахнутой куртке, в шляпе, разводит руками и со спины ни дать ни взять похож на ямщика.

Как ни странно, но на поверку оказывается, что все мы много о них знаем. Песни поем — «Степь, да степь кругом», «Вот мчится тройка почтовая…», «Ямщик, не гони лошадей…», стишки помним, картинки…

— Вы слышали анекдот про малого, который в Японию на «Запорожце» приехал? Смех… А про корову? Про корову нет? — интересуется Женька, оборачиваясь.

Есть еще песни «Черны вороны, кони мои», «Когда я на почте служил ямщиком»…

— Ну, стоит мужик с коровой, голосует до базара, — начинает он, поняв, что я не прочь послушать про корову. — «А куда буренку-то?» — «Да за веревку привяжем, и лады», — мужик отвечает, только просит быстрей ехать и все спрашивает шефа, как там в зеркале корова. Шеф: ничего, говорит, и ничего. Мужик просит скорости добавить. Под восемьдесят едут уже. «Ну, как там буренка?» Шеф отвечает, нормально, бежит, только язык на сторону вывалила. «Ой, родной, — мужик просит, — добавь газку. Это она нас обгонять намерена, указатель включила».

Женька смеется и крутит головой. А я этот анекдот, по крайней мере, раз сто слыхал да и в лучшем исполнении. Посетители нашего информационного издания чем-чем, а таким материалом снабжают нас своевременно, Я думаю, какие еще есть песни и стихи о ямщиках. Ну конечно! Эпоха целая. «Слышишь ветер в поле… Ваня громко плачет…» А дальше? Там о любви, о душевной тоске что-то. Забыл! Но ведь помнил. А часто ли мы вспоминаем о душе того парня, который, привалив к обочине, встал ногами на передний бампер, свесился в моторное нутро и возится там в спешке, до крови раздирая пальцы, испачканные машинным горелым маслом. Или стоит он сейчас у светофора, ожидая зеленого. Или гонит по трассе, современный гужевой, воспитанник автомобильной школы ДОСААФ, хозяин каких-нибудь двухсот всего-то лошадей, спрятанных под капотом его грузовика. Вот он мчит по бывшему Питерскому тракту, давно переименованному в Ленинградское шоссе, и вопрос возникает такой: похож он на того Кузяева или нет? Что у него там? В душе? Какая степь, какая метель метет, с чего надо начинать, чтоб выяснить?


Андрей Платонович Нагель, маленький лысый господин, говорил про себя, что похож на истертый дорожный чемодан. Дамы улыбались. Энглизированные петербурженки, любительницы автомобильной быстрой езды.

Весь какой-то незаметный, Нагель тем не менее был очень щеголеват и даже лих, но это замечалось не сразу.

От Андрея Платоновича пахло французским «Шипром» и бензином, усы он стриг коротко, по-фельдфебельски, а во всей его маленькой, ладной фигурке было много спокойной решительности, которая так нравится детям и воспитанным женщинам. При этом Андрей Платонович сам монтировал и менял в пути шины, находя это занятие самым приятным в автомобильной езде, потому что оно воспитывает волю и совершенно несгибаемую стойкость.

— Нет, нет, — говорил Нагель, резко отставив в сторону стакан с чаем, — автомобиль решительным образом вступает в свои права! Желание Руссо-Балта заполучить хороший заказ и начать постройку отечественных автомобилей на самом высоком уровне техники продиктовано потребностями времени. Автомобиль перевернет все и поставит на свои места.

Собрались у Цецилии Михайловны на Сретенке, в квартире, заставленной фарфором и бронзами.

Эта Цецилия Михайловна, дама-инженер, красавица с божественной грудью, кончила курс в Базеле и держала у себя дома инженерный салон. Ее супруг, всегда испуганный господин, похожий на встрепанного мокрого зайчонка, был приват-доцентом, его всерьез не принимали. Супруг, затравленный, сидел в уголке, помалкивал.

У Цецилии Михайловны Кошелевой собирался цвет инженерной Москвы. Бывали чопорные электротехники от Вестингауза, технические аристократы, шумные металлурги с «Гужона», механики с «Бромлея», сытые путейцы от фон Мекка. Она была очень хороша собой. На людях умна и воспитанна. Разбиралась в инженерных тонкостях, что, согласитесь, для женщины само по себе редкостный дар, и бредила электричеством. Химией и электричеством, потому что только химия и электричество сделают человека всесильным, а женщину освободят от унижений кухни, экономической зависимости, домашнего хозяйства и самой семьи. Но семьи в пошлом понимании отжившего девятнадцатого века. Детей будут сдавать в коммунальные интернаты, где воспитывать на казенный счет. Всех одинаково, чтоб только способности и такие ценные качества, как трудолюбие, целеустремленность, энергия, возвышали человека.

Одно время Кирюшка Мансуров был страстно, в нее влюблен. Как-то в кабинете приват-доцента среди умных книг и гравюр в модных полированных рамках они разговаривали о возможностях воздухоплавания, и Кирюшка не выдержал.

Горела настольная лампа. За окном стыла ночь. Приват-доцент позевал, позевал, извинился и отправился спать.

— Это так прелестно летать в эфире, — шептала Цецилия Михайловна и крутила на пальце золотое колечко.

Кирюшка поднялся из своего кресла, и вдруг в одно мгновение дама-инженер оказалась на ковре. Запомнились ее бедра, обтянутые тугим шелком. Кресло упало с грохотом. Задело за шнур. Лампа погасла. «Божество, волшебница…» — шептал Мансуров, целуя ее руки, плечи, волосы, пахнущие электричеством, воздухоплаванием и черт те знает чем еще.

Но не такова была Цецилия Михайловна Кошелева, дама-инженер, кончившая курс в Базеле. Она легко отстранила Кирюшку и встала во весь рост.

В окне сияла луна, качался тусклый сретенский фонарь, водянистым светом заливая комнату — потолок, белые печные изразцы. Но не долго. Цецилия Михайловна включила лампу. «Любимая…»

— Оставьте меня, — сказала она строго. — Вы любите во мне тело, — тут она дотронулась до своей божественной груди, похожей на торт, и на облако, и еще на что-то неземное. — Я знаю, что вам надо от меня, Кирилл Михайлович, но я люблю… мужа…

Во втором часу ночи вертлявая горничная, закусив губку, чтоб не засмеяться, подала Кирюшке шляпу и перчатки. «Адью», — сказал он хрипло и положил ей в кармашек три рубля. Гусар! Она сделала книксен.

С той поры хозяйка инженерного салона начала называть Кирюшку «мой друг» и при этом смотрела на него печально и нежно. Ждет второго штурма, но дудки, решил он. С нас хватит! Не по нам эти бастионы.

— Там большой изыск, — рассказывал он Мите Бондареву. — Там таких людей увидишь, Митька, что ни в сказке, ни пером…

— Ну-ну. А Нагель часто там бывает?

— Не знаю. Он ведь в столице проживает. В Москве проездом. Обещал быть непременно. Решается судьба отечества. Или мы выходим на дорогу прогресса, или погрязаем в болоте. Андрей Платонович настаивает, что не будет автомобиля — не будет России. Вот такая вот альтернатива у него.

— Решительно!

— А ты думал.

К Цецилии Михайловне прибыли вчетвером — Мансуров, Бондарев, Макаровский и Строганов — и сразу же потерялись среди блестящих взрослых инженеров. В душистом сигарном дыму. В оживленном гуле голосов. Исчез безукоризненный пробор Макаровского, нетерпеливость Строганова исчезла, а Кирюшка превратился сразу в пай-мальчика. «Здравствуйте, господин Рябушинский… Здравствуйте, ваше превосходительство. Здрасте…» Митя растерялся.

Они оказались в большой комнате с тяжелыми шторами на окнах. В центре над столом, застланном белой камчатой скатертью, парил шелковый абажур, посредством цепочек и противовесов спускаемый и поднимаемый на заданную высоту. Абажур являл собой последнее достижение в индустрии домашнего комфорта. Вокруг стола в вольных позах, нога на ногу, с сигарами и без сидели господа инженеры, удивляя сдержанностью жестов, белизной манишек и твердостью крахмальных манжетов.

Только что у Цецилии Михайловны выступал некий исследователь индийской магии и теософии профессор Эртель, а потом как раз собирались послушать про автомобиль, но Нагель запаздывал.

То, что поведал Эртель, взбудоражило инженеров. Да и как иначе! Профессор объяснял, что в санскритском языке буква «л» имеет двадцать два различных звуковых выражения, и произносил двенадцать. Получалось что-то вроде эль, ель, оль… это ж черт ногу сломит, язык не повернуть. Ну да ладно. Негодование достигло максимума, когда инженеры услышали, что в индийской арифметике не четыре простых действия, а шесть!

— Хорошо, хорошо, господа. Давайте посмотрим. Сложение, вычитание, умножение, деление… А еще?

— Возведение в степень, извлечение корня, но…

— Это, пардон, не простые действия. Их возможно подразделить на элементы…

— Разумеется, здесь что-то не так. Я не беру под сомнение выводы уважаемого профессора, но позвольте посомневаться.

У Эртеля требовали разъяснений. «Михаил Александрович, какие еще два? У индусов? Еще?» Но до подробных разъяснений Эртель не опустился. Он говорил о теософии, об астральных оболочках, которые мог видеть только посвященный, о каких-то летающих блюдцах (это еще что такое?), о жизни до появления на свет, которую, как ни странно, многие помнят. Тут хозяйка подкинула пару вопросов насчет оккультного столоверчения и высвобождения скрытой в атомах энергии. Спор разгорелся не на шутку, но к Эртелю, так же как к господину Кошелеву, всерьез, видимо, никто не относился, страсти начали стихать. Мите показалось, что все закончилось стихами поэта Андрея Белого, пытавшегося поэтическими средствами описать взрыв атомных сил. «Уйти от событий жизни в мир каких-то амеб, — тихо возмущался Кошелев. — Как жаль, что нет с нами Тимирязева! Он-то разложил бы их на все четыре корки!»

Мите запомнились странные строчки. Какие-то все издерганные, страшные. «Сплетаясь в вязи аллегорий, атомный вес, фантомный бес, горюче вспыхнувшие зори и символов дремучий лес…» О чем это? В девятьсот пятом году…

Все сошлись на том, что лес у господина Белого слишком дремучий, и начали скучать. Горничная принесла чай и бутерброды. Митя украдкой рассматривал присутствующих. «Здесь такой изыск, — шептал Кирюшка. — Весь политехнический цвет Москвы».

Наконец явился Нагель. Вошел быстрыми шагами, тонкий, гибкий, поднял руки над головой.

Его встретили улыбками и бодрой оживленностью.

— Милости просим, Андрей Платонович!

— А вот он — я, а вот он — я.

У Нагеля были совершенно сногсшибательные новости. Какой там Эртель! Какой атомный взрыв! Русско-Балтийский вагонный завод в Риге собрался приступать к производству отечественных, наших русских, — наконец-то! — автомобилей! Денег нет, кредиты не отпущены, но есть желание. И понимание важности задачи, а это не так уж мало, господа!

— И пример всему дал ваш московский трамвай, именно он! Разветвленная система усовершенствованных путей сообщения подняла ценность и доходность земельных владений. Стакан чаю, и я ваш раб. Мерси. Спрос определился. Я уж о том и не говорю, что прибыли с трамвая покрыли ряд коммунальных нужд и избавили домовладельцев от новых обложений. Ныне предсказывают уже чрезвычайный интерес к автомобильным линейкам, к автомобильным извозчикам. Будет спрос — будут заказы…

Господа инженеры встретили сообщение Нагеля с удовольствием. Было ясно, что автомобиль на пустом месте создавать невозможно. Металл потребуется, литье потребуется, станочный парк надо под него проектировать и строить. Работы хватит. С химической промышленности надо взять лаки, краски, резину; с электротехники — провода, все самого наивысшего качества, магнето, аккумуляторы… Край непочатый этот автомобиль! И как удачно, как прелестно, что объект такой нашелся, собирающий в себе, как в фокусе, все промышленные направления…

— Нас голыми руками берут. Новых гуннов и аланов не будет. Это теперь — германские паровые машины, ливерпульские да клейтоновские локомобили, молотилки, французские, американские автомобили. Свое надо строить! Свое!

— Автомобиль придется впору русскому деловому человеку. Богатому селянину. Купцу. Этого со счетов нельзя сбрасывать, — рассуждал Нагель. — Автомобиль не только спорт, но и наисовременнейшее транспортное средство, меняющее весь уклад жизни. Представьте Ивана за рулем.

Представили. Оживились.

Митя слушал Андрея Платоновича, и в Митиной душе гремела музыка. Трубы там пели, дрожали серебряные струны, и Жюльен Поттера в мятой кожаной куртке стоял перед глазами, смущенно теребя свою эспаньолку. Он был Митиным ровесником, но уже добыл себе славу выдающегося автомобильного конструктора.

— Спрос будет громадный! И, господа, как свободны будут русские люди, жизнь которых придется на автомобильные годы. Дорогу автомобилю!

— Это как решат наши бюрократы. Не подорвет ли автомобиль единства России? У них ведь вопросы в таких масштабах, — сказал Рябушинский, помешивая ложечкой в стакане. — Куда это еще вывезет.

— В Москве приказывают ногти стричь, так, кхе, кхе, на Камчатке головы рубят. Как с автомобилем получится, никто наперед не скажет, — кивнул купец Алабин, медведеподобный господин с бриллиантовой булавкой в галстуке. — Я слыхал, кхе, кхе, что наши военные произвели в Порт-Артуре испытания…

— Быть не может. Откуда? Вранье все. Враки!

Нагель вскинул голову.

— Я надеюсь, военные тоже внесут свою лепту. Хотя, конечно, испытания, ими проведенные, возмущают чувство справедливости. Все надежды сейчас обращены на Руссо-Балт.

Нагелю было известно, что в Порт-Артуре испробовали автомобиль в условиях полевой службы. Выбрали французскую модель «панар-левассор», а может, даже и не выбирали вовсе, просто подвернулся этот автомобильчик, и начали с его помощью таскать артиллерийские орудия, ничуть не задумываясь, что в каждой пушке три тонны, а в том «левассоре» всего четырнадцать тормозных сил. Он по артурским дорогам еле четырех пассажиров вез. К тому же ни путей, ни персонала не подготовили, — где уж в военных условиях! — но заключение вынесли категорическое: автомобиль — средство ненадежное и на лошадях возить артиллерию удобней во всех отношениях.

Это мнение военных испытателей Нагель сообщил инженерам для улюлюканья. И не ошибся.

— Наши могут…

— Господа, в какой стране живем.

— Вот вам — в Москве ногти стригут…

Выпорхнув из своего кресла, Цецилия Михайловна мягко подошла к Нагелю, с улыбкой благодарила за счастливое известие об инициативе Руссо-Балта. Затем разговор начался общий, стало шумно. Но каждый считал долгом вслед за хозяйкой подойти к Андрею Платоновичу, пожать ему руку, сказать несколько добрых слов или просто улыбнуться. Наконец настала Митина очередь. Нагель раскрыл объятия:

— С приездом, мой друг! Давно ли в первопрестольной?

— Только приехал, — поспешил стоявший рядом Кирюша.

— Что Поттера? Уговорили?

— Он согласен.

Как удачно начинался для Мити тот год! Это же просто страшно подумать, как удачно! Но природа требует равновесия, так же как не терпит пустоты. Радости сменяются горестями по синусоиде или по какому иному более сложному закону, у каждого по-своему. Он об этом тогда не думал, он верил, что мелькнула ему зеленая стрела удачи. Заискрило на горизонте, заискрило, и отныне жизнь засияет воплощенной мечтой. Эх, Митя, Митя, не рано ли?

Нагель спешил в Петербург. Осенью он собирался быть в Москве. За это время Андрей Платонович должен был съездить в Ригу, выхлопотать для Мити должность на Руссо-Балте в новом автомобильном отделе, где будет работать Поттера.

— Русского машиноделанья как такового — нет! Есть у нас разные — Бромлеи, Лильноны, Поле, Листы, Борман и Шведе, Репганы, а русских имен нетути. Все вот ненашенские имена.

— Не печаль… Важно, чтоб капиталы прикладывались внутри страны, а чьи они — без разницы.

— Может, оно и так, а только немцы у нас такой породы, что один с крючком, другой с петелькой. Друг дружку тянут, а русского — ату! Иностранец предприниматель выписывает к себе на завод и техников и мастеров иностранцев, а это не может не влиять на техническую образованность страны.

— Нам теперь встряхнуться. Маленькая победоносная война…

— Кстати, не поступало никаких телеграмм с эскадры? — поинтересовался Нагель.

Ему ответили:

— Плывут.

— Долго им еще плыть!

— Предчувствие у меня, — сказал Кирюшка, — все скоро кончится победой. Япония на грани. У нее ресурсы исчерпаны.

— Вашими бы устами!

— А в газетах есть какие-нибудь сообщения, я сегодняшних газет не видал?

— Нет. Все по-прежнему. Отдыхаем после Мукдена. Окопались. А в Питере бастуют. Вот и все новости.

— Как же это далеко…

— Что далеко?

— Корабли наши.

6

В человеческом смысле у машины нет индивидуальности. У машины нет личности. Она совсем как древний грек — не отвечает за свои действия и хочет только того, что так или иначе требует от нее бог. У машины нет характера. У нее есть тип, модель, год выпуска. И в принципе, если имеется один опытный образец, можно изготовить сколько угодно копий.

Однажды прочитал я рассказ. Фантастический. Рассказ о том, как электронно-счетная самоусовершенствующаяся машина седьмого поколения полюбила другую машину, подобную себе. Приятно ей было, когда рядом шелестит ее избранница, вся такая новенькая, ладная. И работалось легче, когда новенькая неслышно пощелкивала рядом своими контактами. Но возник бог. Зевс, Юпитер или просто Петя, как в данном случае. Он вел себя бесцеремонно по отношению к ней. К Данае, к Европе, к ЭВМ, так ее звали — Эва. И если всякий индивид в своем развитии повторяет историю всего вида, то машина начала с бунта. Там была какая-то любопытная интрига, и кончалось все туманной неясностью, оставляющей тягостное чувство растерянной грусти. Жалко было ту машину, и себя жалко, и хотелось не верить, что такое может быть, нелепость такая: машина машину любит и ревнует, это даже уж не фантастика, абсурд, так я решил было, но вдруг вспомнил… Однажды со мной произошел случай, совершенно не поддающийся законам здравого смысла.

На станции техобслуживания нужно было привести в порядок автомобиль. Приехал на Варшавку. Выехав из дома чуть свет, я оказался там далеко не первым. Кругом стояли такие же частники на ремонт, на кузовные работы, на техобслуживание и еще кто знает на что. И все в суете. Туда, сюда. Ничего не ясно! «Кто на мойку последний?» — «Я на мойку. Был я…» — «Вы за одиннадцать семнадцать! За зеленой!» — «Нет, я раньше! Я за корридой». Коррида — это цвет такой, раздражающий быков. Песок и кровь. «Куда прешь? Инвалид, да? Инвалидам без очереди, а ты?» — «Я — мать-героиня», — говорит бородатый дядя. И не смешно. Утро. Туман. Ревут моторы.

Наконец в синих сумерках очередь приобретает упорядоченное движение. Падает снег. Рядом по Окружной автомобильной дороге, таща за собой белые холсты, проносятся огромные грузовики «Совавтотранса». Светлеет.

И вот, помыв свою машину, я поставил ее на линию ТО.

За стеклянным барьером по этой линии медленно двигались автомобили ВАЗ. Беленькие, красненькие, зелененькие, совсем новые и уже ездившие по дорогам, с потертой эмалью и вмятинами на крыльях. Моторы их урчали, ревели, «троили», и под высокими сводами в бензиновом чаду время тянулось ужасно медленно. На желтом кафельном полу блестели пятна машинного масла и талого снега, принесенного на ногах.

Прошел час. И два часа. И три. Я ждал. И вдруг в этом сложном гуле из тысяч составляющих услышал свой автомобиль!

Это неправдоподобно!

Совершенно этого быть не может. Но это было именно так. Отгонщик только что подкатил на сдачу мою машину.

Увидеть ее я не мог.

Я услышал.

7

Старики рассказывали, в то утро в деревню Сухоносово прибег Кикимора болотная, божий человек Алексей. Про него говорили, родился он от честных родителей в Мещевском уезде, а лет имеет от рождения — триста. Неспроста такое бывает. Нечасто.

Косматый, нечесаный, немытый Кикимора, размазывая слезы и сопли, кричал в голос, что наш русский флот разбит, все корабли потоплены, а доблестный христолюбивый воин адмирал Рожественский, раненный, в крови, взят япошками в плен, было ему, Кикиморе, в ночь такое видение.

На крики сбежалась вся деревня.

Покатавшись по траве, по мокрой проплешине у колодца, пошумев, подергавшись, божий человек Алексей вскочил, крутнулся на месте и на хорошей скорости по холодку, сверкая сивыми пятками, поддал в Тарутино к чайной. К Савельичу. По раннему времени в чайной гостей не ждали. Мальчик Васька, Васята, седьмая вода на киселе, но Кузяев обломком стекла скоблил дощатый стол. Илья Савельевич, сощурив хозяйский глаз, пообещал за старание, как выйдет Ваське возраст, взять в половые. Васька не знал, что с возрастом станет доктором наук, профессором государственного права и проректором университета, поэтому старался.

Было солнечно. Пахло мытым деревом, чесноком, суточными щами. В переднем углу гудел, набирая силу, пятиведерный самовар-туляк. В простенках между окнами висели керосиновые лампы и две картины. Одна божественного, другая светского содержания, купленная хозяином исключительно по военному времени.

На первой был изображен иеромонах Серафим, совершающий молитвенный подвиг в ночное время на камне, а со второй улыбался коренастый солдатик в шинельке, перепоясанной широким ремнем, с Георгиевским крестиком на груди.

Васята как раз смотрел на солдатика, завидовал ему: вот бы с «Георгием» в деревню прийти, — когда дверь отворилась, в залу влетел божий человек и, как застопорил у порога, встал, так со всего роста и чувиснулся на пол, задергался:

— Богородица дева, спаси, помилуй!.. Пресвятая Мария!.. Тóпи японские… Бдите и молитеся, да не внидете в напасть…

Из хозяйской половины в исподней рубахе без порток, босой вышел сам Илья Савельевич Яковлев, зевнул. Подойдя ближе, слегка ткнул божьего человека:

— Ну, чего те? Ну? Дурака-то буде валять… Шатун…

Кикимора забился шибче прежнего, заголосил про морское сражение, про пленного адмирала и побитых без числа. Илья Савельевич переменился в лице.

— Баишь?

— Как бог свят!

— Откуда новость?

— Депеш давали… Господи Иисусе Христе, сыне божий, помилуй нас, грешных…

— Убью!

С быстротой, ему несвойственной, Яковлев кинулся одеваться, сам заложил дрожки, погнал на станцию. Только успел крикнуть толстомясой дочери, выскочившей на крыльцо: «Вот те, Танька, бей япошку, бей… Шапками закидам… Эхма…»

На станции Илья Савельевич водил дружбу с телеграфистом Калашниковым, узнававшим все новости раньше губернатора, человеком ученым. К ученым людям Илья Савельевич имел интерес.

Выяснилось, что известие пришло вчера. Со всего уезда сразу набежали на станцию кликуши да юродивые, тряслись на перроне, грязные, в струпьях, как на паперти.

— Илья Савельевич, работает наш русский телеграф!

— Похоже на то.

— Жертвы большие, однако подробностей еще не давали. Официального мнения нет! Помяните, сдается мне, завоюют нас японцы. Это ж как монгольское нашествие! Не сдюжим, нет…

Они сидели вдвоем друг против друга за шатким столом, накрытым липкой клеенкой, в узкой комнатушке, с неубранной постелью. В буфете заказали водки, холодных котлет. Станционный сторож, отставной солдат, принес в деревянной миске моченых яблок, уже закисших, и квашеной капустки.

Обычно Илья Савельевич пил помалу, по чуть-чуть и в больших компаниях только, а тут в силу таких обстоятельств решился, начал. Думал, будет легче, думал успокоиться. Во 2-й Тихоокеанской эскадре служил сын Афанасий, Афоня, гордость и надежа. Служить ему оставалось всего ничего. Илья Савельевич уж размышлял о сладком покое, мечтал передать хозяйство в молодые руки, чтоб самому в тиши, в сладости радоваться закату жизни, сидеть на вымытом крылечке, щуриться на солнышко, нянчить внучат. Не дал господь, и как, значит, не выпить в таком ракурсе? Скажи, телеграфист, скажи, электрическая твоя душа…

— Это конец. Доигрались. Сомнение меня только одно берет: непонятно, что с Россией будет. Вот вопрос! Вот какая у меня к вам дилемма.

— Не горюй за нее. Квашня. Устоит. Афоньку мово жалко. Сынка…

— Вернется! Он частное лицо. А честь страны не вернется! Пей, отец, заливай горе родительское; плоть и кровь свою топи в вине за то, что царь Афанасия твоего утопил. Он не утопил Афоню, нет… Я верю. А те тысячи, что на дне морском лежат, взывают… Они взывают, Илья Савельевич, к отмщению. Пей, отец! Пей, мать! Плачь, Россия!

Телеграфист Калашников, навалившись слабой грудью на клеенку, говорил о погибели отечества, о всеобщей смуте. Илья Савельевич не слушал, жалел Афоню и пил, хотел почувствовать боль его последнего часа. Сынок… Две слезы медленно катились по корлявым щекам, стекались в одну чугунную на конце носа, Илья Савельевич, хлюпнув, оттопыривал нижнюю губу, но не успевал, слеза срывалась на клеенку. Он утирался, не выпуская вилки, а тут опять уже подкатывались две слезы, съезжались в одну.

— Зверь любит свое дитя, птица, гады ползучие. А страна Россия не любит своих детей! Так вот отдать на погибель Афанасия твоего да кузяевского сына. Кто из ваших еще на флотах служит? Да нет, Афанасий твой придет! Я диалектику знаю, в широком взгляде. Поднимись, россиянин, над своим горем, подумай о горе страны, тебя родившей, тебя научившей… Ее языком ты говоришь, ее глазами смотришь на мир, так за что ж она мордует тебя и топит на дне морском за тридевять земель?

— Ой, горе нам…

Пили, беседовали до вечера, ждали новых известий, но нового ничего не поступило.

В семь часов с грохотом и железным лязгом прошел брянский курьерский. Зазвенели стаканы, вякнула, заныла тоненько мандолина на стене.

— Балуешься?

— Балуюсь, — ответил Калашников.

Илья Савельевич шатко вышел в станционный палисадник, поикал от холода, отвязал мерина, выехал на большак.

Он ехал, плакал, и чудились ему вдали разные звуки, то детский плач, то лягушачий хохот. Судьба смеялась над ним, и родная Афонькина душа плакала рядом холодными слезами.

Не доезжая до Тарутина, он свернул влево, на Сухоносово, чтоб увидеть Кузяевых и, может, поутешаться вместе. У тех тоже небось горевали по своему матросу. И еще он подумал и испугался своей мысли, что если Петруша кузяевский вернется, а Афоня нет, то зачем же так, господи! Господи, не покарай, нечистый мутит, пожалей люди твоя… Родная кровь.

От вечернего ветра в лицо, от легкой дороги, равномерного цоканья копыт Илья Савельевич почти отрезвел и быстро нашел кузяевский дом. Подъехал. Осадил мерина: «Стой, шатун! У…»

К дороге выходила просторная кузяевская изба с сенями, чуланом, высокими воротами и омшаником, все под одной соломенной крышей.

Позади был квадратный двор, с трех остальных сторон покрытый по краям такой же соломенной крышей. Во дворе — свиная закута, конюшня, за двором — сад, огород, конопляник и пасека. Едва угадывался в темноте сарай и рядом взгорок над погребницей, куда Платон Андреевич с рождества загружал лед, и он у него держался все лето.

У Кузяевых не спали. В избе горела керосиновая лампа. Илья Савельевич кнутовищем постучал в окно. Вышел хозяин в сапогах, в картузе.

— Или куда собрался на ночь-то глядя?

— К тебе, Илья Савельевич. Слыхал, побило сынков?

— Слыхал уж.

— Может, фук все. От Кикиморы известие.

— Правда сущая. Со станции еду.

Илья Савельевич заплакал от жалости к себе за страшную свою мысль на вред Кузяевым. Обхватил голову руками. Вышла Аграфена Кондратьевна, хозяйка, начала его успокаивать:

— Ой, батюшка, не ваше это мужеское дело плакать, наше, бабское, слезки-то побереги, соленые они… Рано печаловаться.

— И море солоно, — рыдал Илья Савельевич, и от слез было ему душно.

— Не страдай, не убивайся, Илюшечка Савельевич, ой, как так можно, раньше часу времени плачешь бесцельно, а ить скоко отражений было, скоко кровушки пролито, живехоньки приходили солдатики, не было того, чтоб враз всех и побили. Сохранит Христос, и твой Афоня, и Петенька живыми придут, утри слезки…

— Ой, Графена, ой, не могу… Я ж вашу Аннушку сватать хотел. Вышел срок — за покойника…

С Ильей Савельевичем сделалось плохо. Он за грудь схватился. Его внесли в избу. Уложили на коник — лавку, ближнюю к дверям, стянули сапоги, раздели, накрыли тулупом, но он трясся, как в горячке, стучал зубами и затих только под утро, выпив липового настоя, сваренного Дуней Масленкой.

На следующий день вся губерния знала о морском сражении в далеком Цусимском проливе на рубеже азиатских тех островов, где живут японцы, сидят на рогожах враскоряку и молятся своему царю, которого зовут Микадой. В церквах поминали погибших, пока всех вместе, имен еще не знали. Тем временем вышел приказ призвать запасных. Женатых мужиков отрывали от семьи, от сенокоса. А травы шли в тот год, будто росли не на поле, на кладбище. То-то пропето было тягучих, устяжных песен, то-то выпито с горя, со злости. Старичок Ефимов, тряся куцой бороденкой, барбишкой, рассказывал запасным в Чубарове, у крыльца воинского присутствия, какие такие есть японцы. Как прыгают они по веткам вверх, вниз и зякают по-своему и хвостами, хвостами цепляются, желтыми, в щетине. Шатуны… Бабы крестились. Мужики смотрели исподлобья, дуже квелились. Печалились. Тут еще как раз пошли слухи, что в «Губернских ведомостях» начинают со дня на день печатать имена уроженцев Калужской губернии, погибших, раненых и пропавших без вести в делах с японцами, и нет им числа и счета. Аграфена Кондратьевна в те дни потеряла покой. Все вспоминала она, какой Петруша был ребеночком, какой у него был животик, как он брал грудь, и слезы сами навертывались, и ком подступал к горлу.

Утром собрала она посуду, тряпушкой вытерла стол, переоделась во все чистое, Аннушке наказала, чтоб смотрела по хозяйству, сама, мол, идет в Тарутино к сестре. Аннушка по простоте поверила: «Мам, вы б штиблеты новые обули», — но на самом деле Аграфена Кондратьевна пошла не к сестре, а к Тошке Богдановой.

Та Тошка — девка-простоволоска, колдуница и порчельница, проживала на берегу Истьвы в глухом месте у Трех камней, на топком пятаку.

Под ногами жвыкала вода, желтая жаба смотрела на Аграфену Кондратьевну дурными глазами, страху, а говоря по-калужски — зляки, она натерпелась досыта, пока подошла к Тошкиной избушке, постучала в дверь, закрытую бурой рогожей.

На стук никто не ответил, но у Аграфены Кондратьевны было такое чувство, что Тошка непременно в избе, она поддала дверь плечом и вошла, творя про себя молитву во имя отца и сына и святого духа.

У Тошки было душно, сумрачно, пахло дымом, курятником, паленым пером. Сама в белой нижней рубахе, вся бесстыдная совершенно, сидела за столом, расчесывала волосы, а в ногах у нее, свернувшись, сидела большая белая кошка.

— Доброго здоровья…

— Здравствуй, Груня, — не поднимая головы, отвечала Тошка.

— Здравствуй, голубушка.

— Какое дело ко мне? За Петрушу страдаешь?

— Ой, верно, голубушка, ой, верно. Поворожи, живой ли. Загляни туда, где он есть, сынок наш?.. Век за тебя…

Аграфена Кондратьевна полезла под паневу, достала из кармана в нижней юбке узелок с деньгами, начала развязывать, помогая себе зубами. Наконец развязала, положила на стол рубль.

— Мало, — тихим голосом сказала колдуница. — За рубль куда доедешь? Добавь трафилочку.

Трафилка по-калужски — копейка. Но Аграфена Кондратьевна рассудила по-своему и добавила двугривенный.

Тошка откинула тяжелые волосы, улыбнулась.

— А ить знала — ко мне идешь. Петушок сказал.

И тут Аграфена Кондратьевна увидела, что в ногах у Тошки совсем даже не кошка, а петух, и напала на нее настоящая зляка. У нее отнялись ноги. А колдуница хоть бы что, взяла деньги, посмотрела на Аграфену Кондратьевну беспечально зелеными глазами.

— Так что тебе узнать у нечистой-то силы?

— Живой ли? Как он там, Петрушенька, господи, грех-то какой на душу…

— И все?

— Утешь его. Скажи, отец, мать… Ждут, скажи…

— Скажу.

Колдуница зашла за печь, там раздался железный звук, будто чапельником по сковородке, на этом все смолкло, и Аграфена Кондратьевна без сил опустилась на лавку.

На стене отстукивали ходики. Из окна по полу пролегла светлая дорожка, и над ней сквозняком поднимало пыль.

Аграфена Кондратьевна приготовилась ждать долго: это ж Богдановой-то до Цусимы долететь и назад, дело не быстрое! А белый петух между тем важно прогуливался рядом, склевывал под столом крошки, тряс тяжелым гребнем. Когда он подходил близко, она отмахивалась: «Сгинь, нечистая!» — «Чо, чо, чо? — говорил петух и смотрел круглым, желтым глазом. — Чо?»

Наконец Тошка появилась, лицо мятое, на щеке сажа, не иначе через трубу летала.

— Какой? — охнула Аграфена Кондратьевна. — Живой?

— Мокрый весь.

— Но живой, да?

— Мокрый, тебе говорю. Иди, устала я.

Аграфена Кондратьевна ушла окрыленная. Она решила, Петруша непременно живой. Шла и все поправляла на себе плахту. Легче ей стало.


Вечером у Тошки Богдановой сидел полюбовник Тихон Бусюкин, стыдил ее:

— Ну, ты прямоты дождешься! Осиновый кол тебе в грудя вобьют за колдунство твое! Ей-ей! За ворожейство. В самый раз.

— А я никого не обидела, — отвечала Тошка лениво. — Я не неволю. Сами напрашиваются.

— Откуда ж ты знаешь, что мокрый он? Может, совсем даже сухой! Ну, бабы…

— Ежели побили, то я на дне его видала. На морском лежит. Мокрый. А ежели жив, получится, скажу под дождиком стоял. На часах. Дурак ты, Тихон.

— Ох, дождешься, Тошка, соберутся бабоньки…

— Заладил. На вот лучше, цалуй. Хозяин-то твой совсем плох?

— Совсем… Ох, лебедиха ты моя… белорыбица… Совсем ты меня с жизни сбила… нет мне путя другого…

— Болтай, милай, болтай… Нет ему путя. Как же! Сейчас твой помрет, ты и без гроша.

— Мне ихних хрустов без надобности, — ответил Тихон гордо и потянулся за бутылкой. Чтоб ей налить и себе.

— Оставь, — сказала Тошка, беря его за руку, — выпито, хватит. Ты лучше сообрази, что будет. Афанасий ежели вертается, проверку будут делать, куда подашься? В Сибирь, а? Где тебя, божоный, искать?

— На дне он!

— Ой ли? Мокрый, да. Хорошо бы так. Но прикинь-ка, голова ж тебе дана не только вино в нее опрокидывать, как будет? И я куда денусь?

Тихон запечалился.

— Я тебе совет дам. Ты Илью своего Савельича припугни. Дуже не надо, а так, без греха. Припугни.

— Не смогу, — всхлипнул Тихон. — Это ж грех такой, Тошенька… Грех ведь… Потом век не отмолишь.

— На себя беру. Последний, Тиша, шанец у нас. А нет, так Сибирь…


Илья Савельевич лежал не вставая. Как привезли его тогда от Кузяевых, определилась у него странная болезнь, от которой не было ни лекарства, ни лечения.

Приезжал из Боровска доктор Гринберг, не то немец, не то еврей с тонкими, мягкими, как у младенца, волосами, начесанными на раннюю розовую плешь. Выписал микстуры. Только Илья Савельевич тех микстур не пил. Не верил Гринбергу. Говорил: «Тоже мне лекарь, из-под каменного моста аптекарь».

Узнав, что больной уклоняется от лечения, доктор обиделся и укатил.

По ночам далеко за лесами мигали зарницы, шли стороной короткие летние грозы с яркими ветвистыми молниями, с теплыми дождями. В Тарутине было тихо и душно. Ветер шумел в поветях, и от этого смутного шуршания далекие зарницы казались еще тревожнее. Чудилось азиатское нашествие, будто шли на Калугу рассыпным строем с конным обозом японцы. Ветер пах гарью. По Истьве плыли горелые бревна: то у помещика Кулагина палили имение. Смута. Смута кругом.

Приходил Платон Андреевич: садился на табурет у постели, рассказывал, что объявили в уезде о повсеместном учреждении временных комиссий. Бунтовщиков начинают пороть нещадно, а то совсем народ разгулялся.

— «Указанная выше строгая мера, — читал Платон Андреевич, далеко отставив от себя печатный лист, — вызвана тем, что в некоторых местностях крестьяне, к глубокому огорчению непрестанно заботящегося о них государя императора, наслушавшись наущений злонамеренных людей, врагов российского царя, и поверив лживым их уверениям, будто земли помещиков предоставляются крестьянам… Конечно, нарушителей порядка среди крестьян немного. Громадное большинство сельского населения не верит обманным речам злонамеренных людей, хорошо понимая, что нельзя составить себе состояние посредством грабежа и насилия…»

— Это точно, сейчас не составишь, — говорил Илья Савельевич. — Коли гол как сокол, то грабь не грабь… Возиться с палачами — не торговать калачами…

Он лежал и думал о том, какие страшные настали времена.

В городах работать не хотят, бастуют. Смертоубийство кругом. В Москве великого князя, царского дядю, — бомбой! Господи, сохрани, помилуй… Не желает народ воевать, не желает жить по-старому… Того и гляди, самого вместе с чайной и магазином запалят.

Приезжали на сенокос москвичи, свои же тарутинские, кто ходил в отхожие по фабричной части, говорили — кругом в Москве забастовки да стачки… Стачкуют… Рабочие дружины создаются, и учат рабочих армейскому строю и стрельбе в цель.

На «Бромлее», на заводе «Вейхельга», в мастерских Терещенко забастовщики требуют восьмичасовой работы, а по двенадцать или даже по десять работать наотрез отказываются. Хватит, кричат, с нас пот давить! И когда такое было? Отродясь от зари до зари, иначе хозяин в банкротах, навару никак не будет, вздыхал Илья Савельевич. Никак.

Зять привез из-под Малоярославца травоведа, синего, сухонького мужичонку с трясущимися руками и кривым блудливым глазом.

— Чего лечить можешь, лох?

— Все. Все могу, ваше степенство.

— Баишь небось?

— Лихоманку могу, желтуху, бледнуху, ломовую, трясуху…

— Калякаешь все, не верю, лох.

Лох — это мужик, но есть здесь обидный оттенок. Травовед обиделся.

— Что богатому красть, то нашему лгать. Трава, она естественное произрастание. Чего хочешь, того не купишь, чего не надо, того не продашь…

— А это как понимать?

— Здоровья, говорю, не купишь, болезнь не продашь.

— Лечи, — разрешил Илья Савельевич.

Травовед начал варить свои снадобья. Попросил стакан вина и над тем вином говорил неясные слова. Затем заставил Татьяну снять с деревянного ведра обруч, наскоблил стружек. Обруч надел Илье Савельевичу на шею и все приговаривал: «Аптека, она убавит века… Чистый счет аптекарский — темные ночи осенние…» Стружку травовед поджег, принялся окуривать больного, запел тоненько:

— Тетка бабка, отойди от раба божьего Ильи… Тетка бабка…

Затем Илья Савельевич должен был выпить заговоренное вино и закрыть глазки.

Легче не стало. Травоведу заплатили, сколько просил, и выставили. «Иди, лох, гуляй…» А оставшуюся траву Илья Савельевич велел сжечь.

— Ваше степенство, — кричал травовед с улицы. — Ваше степенство, слышь меня, помрешь, говорю, к матери, ежели будешь так…

Ветер шевелил в открытом окне занавеску. На улице было пыльно. Вовсю светило солнце.

— Ой, папенька, что ж вы с собой деете, — убивалась Татьяна и дрожащей рукой утирала слезы.

— Зря вы, папаша, такое пренебрежение оказываете, — поддакивал зять.

Илья Савельевич смотрел на зятя сквозь. Голоса его не замечал. Думал, радуется небось, паршивец, полагает, ему все. В монастырь отдам! И зачем ты, господи, на все воля твоя, определил Афоне смертный час? Отец копил, дед копил, а для кого?

— Папенька, вы б медку выпили или мака пожуйте, вот он, сон-то, и сморит.

Илья Савельевич велел принести зеркало, взглянул на себя, понял: ждать осталось недолго.

— Эко согнуло. В домовину краше кладут.

Татьяна заплакала.

Дед Ильи Савельевича был прáсолом. Умнющий был человек! Это он говорил: «Возиться с палачами — не торговать калачами». Крупную вел торговлю.

Прасолы не платили ни гильдийских сборов, ни акцизов, что облегчало торговлю, хотя, конечно, ни купеческого почета, ни купеческого гонора у прасолов не было. Дед брал пеньку, сало, масло, битые стекла, тряпье, и все вроде по мелочи, курочка, она по зернышку, а капитал имел. Шестерых сыновей выделил, троим дочерям приданое отладил. Один из его внуков, двоюродный брат Ильи Савельевича, тоже Яковлев, вышел в заводчики и коммерции советники, ворочал многими миллионами, звали его Георгием Николаевичем, и про того Георгия Николаевича в Тарутине рассказывали много удивительного. Он и в заграничные страны ездил, и свои корабли имел, и конторы по многим городам поставил, и запросто беседовал с самим государем. Так-то вот Яковлевых семя взросло!

Илья Савельевич ни отцовского, ни дедовского таланта по коммерческой части не унаследовал, но и по ветру ничего не пустил. Усвоил твердо: проначишь трафилку, проначишь и хруст! Денежки берег, думал, Афанасий приторгует в Боровске Болошевский заводец, уж и о цене не раз справлялся, а вышло — зря…

Утром Васька-Васята принес шайку с водой и расшитый утиральник. Илья Савельевич побрызгал на лицо, потер глаза, махнул: «Пошел вон!» Васька попятился, прижимая шайку к животу, задом отворил дверь, а утиральник оставил, экий растеряха, право, а тоже Кузяев… Сродственничек… Затем дверь тихо приоткрылась, вошел приказчик Тихон, которого Илья Савельевич называл економом.

Последний год Яковлев совсем отошел от дел, ждал сына, а все заботы по чайной, по обоим магазинам и оптовой торговле вел Тихон. Голос у Тихона был рассудительный, неторопливый.

— Бог помощь, Илья Савельевич.

— Здравствуй, батюшка. Как насчет Болошевых? Заводец уж больно хорош. Что сказать?

Глаза у Тихона бегали. Был он весь издерганный, как с похмелья.

— Пьешь небось, Тиша?

— Никак нет! Как можно… В меру если… Знаете…

— Иди, батюшка, иди. В другой раз поговорим.

К вечеру Татьяна привела тарутинского фелшара Кольку Шершнева. Теперь он лечил Илью Савельевича.

Шершнев тяжелыми руками искал пульс, закрыв глаза, считал удары, тихо шевеля мокрыми губами. Ать, две, три, четыре…

— Ну, молодцом! Герой! Скобелев! На пузе вот те крест! Ты еще поживешь больше нашего, ты еще силу имеешь дай бог! — Татьяна между тем накрывала на угол стола, и Колька косил в ее сторону. — Я те завтра лекарствие привезу. Будешь пить и, значит, через неделю в Боровск в трактир подадимся на твой капитал… — Шершнев подошел к столу, из тонкого горластого графина налил рюмку-бухарку, подмигнул Татьяне. — Всякого вам благополучия!

Выпил, закусил студнем. Вилкой его поддевал и пальцами, чтоб на пол не спрыгнул.

— Бывало, мы с твоим папаней гуляли, ой, Тань! В молодые-то годы! Ух! Это он сейчас лежит, больным называется, вздыхает, швед, а тогда… Полштофа выквохчет, это без закуся, а с закусем кто считал! А как свое взял, глаза вытращит, опростается и сидит, как свечка перед киотом. Вот он сам! Ну, а я за него песни пой!

«Дурак, — беззлобно думал Яковлев, глядя на фелшара, — не пил я с тобой и не буду».

На ужин Татьяна покормила отца молочной кашей, как дитятю с ложки.

— Васькя! — крикнул Илья Савельевич. — Васькя, сучий потрох!

— Зачем звали?

— Утиральник возьми, раззява!

Хотел съездить Ваське по уху, не было сил дотянуться.

— Иди…

— Илья Савельевич, — захныкал Васька, — чего Тихон Прокофьевич дерутся…

— Дерутся, значит, надо! Иди, фискал малолетний!

«Зря я на него, — решил Илья Савельевич, чуть остыв. — Тихон запросто кого хошь со света сживет». Ему сделалось жалко Ваську, но никаких мер предпринимать не стал, повернулся к окну, закрыл глаза и как будто впал в забытье. Пришел к нему тихий сон. Снилась ярмарка в Петровском. Карусели. Семечки. Бабий визг. Цыган в красной рубахе продает вороного жеребца. «Купи, отец мой! Глянь, какой конь!» — кричит цыган. Глаза у цыгана блестят и зубы. Цыган — красный. Конь — черный. Толкотня. Солнце. Слепой солдат играет на скрипке, и худой паренек, сын солдата, с картузом обходит слушателей. «Когда войска Наполеона пришли из западных сторон, — играет солдат, — был авангард Багратиона судьбой на гибель обречен…» Бабы плачут, утирают слезы. Мужики смотрят мрачно.

Как же давно это было, жизнь прошла! Сколько ж лет назад? Илью Савельевича, совсем еще маленького, взял с собой отец. Мать противилась. «Не думаешь, Савеля! Все б те играться с малым!..»

Домой в Тарутино возвращались ночью. Ехали лугами. Валко катилась телега. В небесах качались августовские звезды. Илья Савельевич лежал на сене, свернувшись под отцовской поддевкой, притворялся, что спит. Отец целовал мать, шуршал сеном, говорил, тяжело глотая воздух: «Любушка моя, цветик…» Мать пугалась: «Тишь ты, тишь, малый услышит. Дай ровно сяду…»

Телегу вскидывало на колдобинах. У дороги испуганно кричали ночные птицы. Пахло сеном, дегтем. Пахло отцовской поддевкой. Отец целовал мать, прижимал к себе. «Любушка моя, цветик…»

Илью Савельевича душили во сне тихие слезы, будто в одночасье стал маленьким и теперь всю жизнь начинать наново с той ночи. Ему было покойно, тепло. Но вдруг что-то тяжелое грохнуло на лестнице. Кто-то поднимался к нему.

Он открыл глаза. За дверью слышались голоса. Кто там?

Дверь открылась. Он увидел Татьяну и белое пятно, испуганное лицо Тихона.

— Папаня! Папаня! — кричала Татьяна. — Папаня, живой Афоня! Живой! Письмо прислал!

Татьяна подняла лампу над головой. Сквозило, пламя под стеклом заметалось. Тихон стоял, привалившись к стене, держал в руках топор. Видно, так с топором и побежал наверх, как известие пришло. Новость такая!

— Письмо привезли… Живой он… Письмо…

У лестницы стоял испуганный Васька-Васята, со сна ничего не понимал, дрожал от холода.

— Читай! — хотел крикнуть Илья Савельевич, но не крикнул. Из горла вырвался хрип. Он бессильно махнул рукой и заплакал.

8

Что делать, если ребенок желает петь, но у него нет ни голоса, ни слуха? Как объяснить маленькому человеку такую нестерпимую несправедливость жизни? Как сказать ему, что он обделен? Его обошли, но это не страшно.

Как растолковать ему, семилетнему, что талант — аномалия? Редкость. П природа раздает подарки скупо, и лежат они не в пестрых пакетах, как мандарины и шоколадки на елке в Кремлевском Дворце съездов. «Я буду Эдита Пьеха», — заявила моя дочь, и я, тут надо отдать мне должное, не стал вдаваться в дебри генетики и физиологии. Я сказал: «Валяй, Катерина. Я — очень за».

И вот как-то в дождливый осенний вечер, в конце октября, пришлось мне везти дочку к Смоленской площади, где в первом переулке за гастрономом в здании какой-то школы репетировал хор, куда ее взяли исключительно из сострадания и в награду за преданность.

Ехать в тот вечер было трудно. Дождь лил не переставая. Заднее стекло запотело. Что там сзади — не видно. На мокром асфальте плыли уличные фонари. Огни в окнах, огни в витринах. А тут еще конец рабочего дня — поток машин, красный, желтый свет. Светофоры. Рекламы. Нашла время петь! Ну да ладно. Я довез дочку. Она выпрыгнула из машины, и, потянувшись закрыть дверь, я видел, как она бежит по лужам, маленькая девочка в белых колготках, решившая стать певицей. Пусть это будет ее единственным разочарованием, подумал я с нежностью и краем глаза заметил, как сзади к тротуару привалила машина, погасила огни.

Я закурил сигарету, затянулся и начал тихо отчаливать. Вниз по переулку потоком скатывалась дождевая вода, и в темноте поток был черный и густой, как смола. Впереди стоял грузовик, сзади — машина, которая только что погасила огни. Чтобы выехать, мне пришлось чуть подать назад. Я почувствовал легкое касание, понял, что слегка задел за бампер той машины, но не придал этому значения: бампер для того и сделан, чтоб его задевать. Но, отъехав от тротуара, я решил, что случилось что-то страшное. Сзади мигали в четыре фары. Дальним светом. Стой! И жали на сигнал. Уж не задавил ли я кого? Я остановился как вкопанный. Машина, которую я задел, дернулась с места и встала поперек переулка, загораживая дорогу, чтоб я не вздумал убежать. Встала криво. Как-то неловко. Загораживать дорогу тоже можно красиво.

Это был новенький ВАЗ-2103 цвета кислой вишни. Из него выскочил невысокий парень в куртке нараспашку. Его бледное, мокрое лицо нависло надо мной. Обычное, ничем не привлекательное лицо взрослого мальчика из обеспеченной семьи. (Папа — директор магазина, мама — зубной доктор. Вот так, наверное.) Его лицо показалось мне зеленым в качающемся фонарном свете. Оно было страшным. Лицо убийцы. Две руки просунулись в мое окно, задевая за стекло, и цепко впились в мой рукав. Кто учил его этой мертвой, бульдожьей хватке? Кто способствовал? Папа, мама, пережитки капитализма в нашем сознании…

— Гад, — захлебываясь, прохрипел молодой человек, непохожий на человека. — Морду тебе набью! Сволочь! — Он скрипел зубами, парень лет тридцати в модной рубашечке, в модных усах. — Сейчас дам в морду! Гад… Бежать… В морду…

При очевидной разнице весовых категорий в морду не даст, решил я, и вылез под дождь.

В машине, которую я задел, еще не сняли хлорвиниловых заводских чехлов. От нее, как от новой калоши, пахло краской и свежей резиной. Я подошел к переднему бамперу. Присел. На мокрой хромированной поверхности не было ни царапинки. Капли падали вниз. «Дурак», — сказал я тому молодому владельцу, сел и уехал. И было мне гнусно. «Вот она, морда собственника, — думал я. — Трактир бы ему свой. Елисеевский магазин. Маленький заводец мыловаренный или на худой конец — фабричонку. Вот бы тогда попробовали задеть его кровное! Вот тогда бы он себя показал. Он бы не морду, горло бы грыз!»

Вечер был испорчен. Но в семь часов приехал друг Сковородников, побеседовать о том о сем, тема у него была интересная — допустим, комплексная механизация транспортно-складских работ. А что? Долго отряхивался в передней; чертыхался: «Тьфу ты, льет, как из корыта…» Он вошел с мокрыми волосами, вытирая лицо носовым платком.

— Ох и езда сегодня… От Смоленской ехал, у туннеля разбитый «жигуль». Прямо он его, понимаешь, в автобус сунул. Ездит молодежь! В такую-то погоду…

— Вишневый? — спросил я, почему-то пугаясь. Будто что-то зависело от меня. Я не хотел мстить!

— Вроде того. Темный, — ответил Павел, приглаживая волосы. — Совсем новехонький. Еще пленку заводскую не сняли с сидений… И автобус стоит пустой.

9

Армии в строгом уставном, в привычном, общепринятом понимании не было. На мукденском заплеванном вокзале, пропахшем карболкой и мокрым паровозным дымом, в шарканье подошв по мокрому перрону, пьяный солдат бил по лицу полковника.

— У, кровосос народный! Душу вытрясу, ваше высокородие! Умою ручки кровью твоей, гад…

— Да ты чего, братец, ты чего, — лепетал полковник и беспомощно озирался по сторонам.

Рядом шли на погрузку другие солдаты и офицеры в лохматых маньчжурских папахах. Никому ни до кого не было никакого дела. Полковник плакал.

В Иркутске запасные матросы разнесли и разграбили вокзал. То же было во Владивостоке и в Красноярске. Забайкальской железной дорогой управлял стачечный комитет. Кто такой? Что такое? Ничего не понятно! Комитет.

Под Читой среди ночи в дождь солдаты с винтовками наперевес остановили экспресс, идущий в Россию. Из голубых классных вагонов прикладами выгнали под насыпь всех благородных пассажиров, сели на их места, срывали замки с чемоданов, искали выпивку и закуску. Машинисту велено было гнать куда глаза глядят. «Крути гаврилку! Давай ветра, механик!» И ехали, пока не вышли все пары.

Темная, слепая сила вышла из берегов, и теперь остановить ее не было никакой возможности. То, что столетиями сдерживалось под спудом, выплеснулось наружу. Открылись шлюзы… «Гад, ты меня уважаешь? В душу мою загляни в мозолистую, сука!» — кричал тот солдат на мукденском вокзале. Призванные в военную службу ратники второго разряда разбивали на станциях буфеты. Свобода! Свобода народу! Тиранов под откос! Драконы…

Военный пилот, авиатор и воздухоплаватель капитан Мокшин вспоминал, как на одной станции уже за Волгой с поезда сходил его денщик. Капитан вышел на платформу и, прощаясь, расцеловал денщика. «Прощай, друг. Может, свидимся». Толпившимся на перроне солдатам вся эта сцена очень понравилась. «Ваше благородие! Позвольте, мы вас на руках донесем до вашего вагона!» — «Лучше под колеса его!» — послышалось из толпы. «За что? — недоумевал Мокшин. — С какой стати, господа?» Как же нескладно вся кампания, больше — судьба складывалась! До Мукдена Мокшин не доехал: взрывом шального снаряда двуколку перевернуло, руку месяц на перевязи носил, отличиться не успел, рапорт по начальству писал, чтоб в первые цепи, чтоб под огонь… Не помогло. А теперь свои же солдаты убить хотят!

Под колеса, под колеса, под колеса…

Старый мир летел под колеса истории. За семафором вставало в дыму открытое всем ветрам утро русской свободы, и никто не знал, какая будет и какой должна быть эта долгожданная свобода.

— Народ, он силен, как вода, да глуп, как дитя, — вздыхал раненый офицер на нижней полке. — Господи, не дай видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный…

Кузяев слушал офицера, пугался. В жизни творилось что-то неладное, и разобраться не представлялось возможным. Машинный квартирмейстер и георгиевский кавалер Петруша Кузяев, считавшийся лежачим больным, размышлял о жизни. Что ж творится на свете? Во Владивостоке, как загрузили его на носилках в санитарный вагон, так он и не вставал до самой Москвы. Две недели стучали под полом колеса, доносились с перронов голоса ораторов, гул солдатской толпы. Летели паровозные гудки, и безногий офицер на нижней полке рассуждал о русском бунте. С вечера до утра качались перед глазами желтые вагонные фонари. Три фонаря на вагон. Стонали раненые. Сердились доктора. Усталые сестры милосердия подносили воду и лекарства.

Говорили, что в Москве беспорядки, стрельба и пожары. Говорили, бастуют фабричные, побросали работу, а студенты требуют свободы, переворачивают трамваи, рушат телеграфные столбы, и, чем все это кончится, начальству неизвестно. Появилось новое слово — «граждане». Граждане матросы, граждане солдаты, граждане офицеры. Не единожды повторялось со вздохом: «Вся Россия поднялась на дыбы. Сейчас бы нам гражданина Петра Великого, много ли наш суслик может…»

Жизнь катилась в другом направлении. Позади была Цусима, морская служба, учебный отряд, школа машинных квартирмейстеров, котлы, паровые машины тройного расширения…


Петр Кузяев призывался на коронную службу в девяносто восьмом году. Во дворе Чубаровского волостного присутствия новичков построили в две неровные шеренги. «Ванька! Косачев… Люба моя…» Родственники совали лядунки с сивухой, с боровским лиловым первачом; пьяный дядя Сеня Сорокин, служивший кондитером у Филиппова, рвал гармонь: «Ах ты, так-перетак, турок трах-тах-тах вылазь в! на! так-перетак…» — и воинский начальник, торжественный, подтянутый, ходил вдоль строя, комкал за спиной белую перчатку. «Подравняйсь! Подравняйсь, братцы…»

Вокруг вкривь и вкось, как попало стояли распряженные телеги оглоблями в небо, и два солдата с унтер-офицером, из тех, которые должны были сопровождать чубаровскую команду, наблюдали, будто со сторонки, курили в кулак, посматривали со снисходительной грустью.

— Ах, д куды ж вы, миленькие… Ах, д на каку таку погибель люту гонят вас, — завопила черная старуха Абалкина, наипервейшая крикуха и плакальщица.

Мама вытягивала руку, крестила сына и все шептала вещие слова, чтоб был он цел и невредим во пути, во дороге. В чужих краях, в родных, на беседе и в пиру. Аминь!

— Ах, зачем вас гонят на туретчину… За моря, за горы, за сини воды дунайски! — надрывалась Абалкина. И хотя все знали, полное было понимание, что никуда на туретчину никого не гонят, смолкли. Это был ритуал такой, так полагалось провожать в солдаты. Лучше на проводах переплакать, чем на поминах. Мало ли оно что. Неизвестность.

Наконец воинский начальник, решив, что пора, время вышло, решительно поправил фуражку, взял руки по швам.

— Сми-рна! Шагом…

Чубаровская команда тронулась не в ногу и не разом. «Ах вы, Дуни, ах вы, Мани, ах вы, ласточки», — запел было Афонька Яковлев, но его не поддержали.

Все это было как во сне, и вспоминалось легко, сладко. А под вагоном скрежетали колеса, и паровоз пыхал в ночь снопами горячих искр, и по снегу вдоль дороги летело желтое вагонное окно.

Накануне, как сообщили газеты, «сибирским поездом Московско-Курской железной дороги проездом с Дальнего Востока в Петербург через Москву проследовал курьерской скоростью бывший командующий Тихоокеанской эскадрой вице-адмирал Рожественский со своим штабом, возвращаясь из японского плена».

Кончилась карьера бородатого адмирала. На вокзале не было высших чинов, и войск для встречи не выстроили. Не за что, решили, и не до того.

В Москве на Пресне шли уличные бои. Рабочие дружины разоружали городовых, и другой адмирал, назначенный московским генерал-губернатором, принимал в Белом зале генерал-губернаторского дома на Тверской депутацию от городской думы.

На столь важный пост был назначен тоже решительный малый, патриот отечества, адмирал Дубасов. Его с незабвенным петербургским градоначальником Федор Федоровичем Треповым сравнивали. «Один народ дубасил, другой народ трепал». Откашлявшись, адмирал заявил хорошо поставленным командирским голосом, что принял новое назначение, как принимают боевой пост. Именно так по-солдатски — как боевой пост! Может, и в самом деле имел он дипломатические способности и не зря откомандировывался в свое время для разбирательства тульского инцидента. Ну, да это уж невесть и когда было… Будто в другом столетии, столько воды утекло за полгода.

Московский обыватель, какой месяц находившийся в растерянности, на следующий день мог читать в газетах, прислушиваясь к грохоту на улицах, что «твердое, властное слово генерал-адъютанта Дубасова произвело сильное впечатление на всех присутствовавших и вызвало большой подъем духа», но газетному тексту не верил. Не чувствовал ни сильного впечатления, ни большого подъема. Света не было. Водопровод не работал. В Москве по снежным переулкам, клацая подковами по мерзлым булыгам, на рысях пролетали казачьи разъезды. Подвозили артиллерию. И артиллеристы на городских площадях заиндевелыми тесаками срывали крышки со снарядных ящиков.

…Последний раз по всему составу из конца в конец лязгнули буфера и сцепки. Состав дернулся. Раз, другой и затих. Прислушивались. Ждали выстрелов.

— Что там? Что? — спрашивал офицер с нижней полки.

— Да не видно ни хрена, ваше благородь…

Москва встречала неожиданной тишиной, морозом, снежной пылью в вагонное окно. Чадил фонарь. Откуда-то тянуло стылым холодом.

— Сестра, дверь закройте! Сестра…

— Барышня…

Медицинский персонал куда-то исчез. Началось недовольство. Началась ругань. Почему нет выгрузки? Что такое? Ничему, мать их, японцы не выучили! Продали нас…

Но тут по всему составу захлопали двери, заскрежетали под быстрыми шагами переходные площадки. Кузяев увидел, как в вагонный коридор вошли двое штатских в пальто с красными повязками на рукавах. Тот, который шел первым, поднял руку:

— Товарищи, в Москве революция! Состав окружен боевой дружиной, всякое сопротивление бессмысленно. Граждан офицеров просим сдать оружие!

Офицеры, ехавшие в трех классных вагонах, побросали оружие на заснеженный перрон, а рота солдат, размещенная в теплушках (8 лошадей, 40 человек), никаких видимых действий не предприняла. Своих винтовок не бросила, но и не выставила пулеметного рыла, чтоб разогнать гражданских.

Дружинники, собрав оружие, исчезли. А было их всего-то человек двадцать. Никак не больше. И когда те двое шли по вагонному проходу, один остановился над Кузяевым, губы его дрогнули в улыбке.

— Рабочий?

— Трюмный машинист.

— Механик, значит. Сильно тебя, брат?

— Руки, ноги целы.

— Ну и слава богу. Отлежишься, давай к нам, в депо. В самый раз и примем. К риверсу поставим и в боевики определим. Выздоравливай, брат.

Смеркалось. Ветер гнал снежную пыль, заметая пути. Хрипел паровоз, требуя разгрузки. За тонкой вагонной стеной шумели ветры, и на перроне под быстрыми шагами хрустел снег. Кузяев терялся в догадках. Он не представлял, чего ждать и как будет дальше.

— Ваше благородие, чего следует предвидеть?

— Теряюсь, — отвечал безногий офицер.

Наконец появились казаки и эскадрон драгун. Спешились, оцепили состав, кого-то искали, приседали в длинных шинелях, махали руками, трусили вдоль путей, цепляясь шпорами за шпалы. «Заходи слева!.. Станичники, сюды дуй!»

Офицеры из трех классных вагонов плохим строем и не держа ноги прошли в здание вокзала. Поздним вечером в санитарной фуре Кузяева доставили в госпиталь залечивать Цусиму. Здорово ему там досталось, русскому воину.

Его разбитый и полузатопленный крейсер вышел из боя.

С изувеченными надстройками, с сорванными трубами его корабль медленно погружался в море. Был приказ всем наверх.

— Тонем, братва! Полундра!

И, выскочив из горячего машинного отделения с ошпаренной рукой, голый по пояс, Кузяев обомлел, не узнав верхней палубы. Пропала боль. Все пропало! Все остановилось в неожиданной тишине. Отовсюду нависал изломанный, обгоревший металл; по палубному настилу, забрызганному кровью, перебегали рыжие огни. Издали доносилось глухое уханье главных калибров. Уцелевшие матросы разбирали пробковые круги и спасательные жилеты. На мостике, на правом крыле, командир при всех орденах в изодранном парадном мундире благодарил офицеров за службу. Прощался. «Имел счастье, Иван Иваныч, с вами… Имел счастье, Семен Игнатьич, с вами… Имел счастье, Илья Захарыч, с вами… Имел счастье… Имел счастье…»

В ушах звенело от неожиданной тишины. Из трех труб уцелела одна, и над ней с шипеньем поднимался жидкий угольный хвост и бессильно падал по правому борту. На верхнюю палубу выносили раненых. «Чего стоишь? — кричал санитар в окровавленной форменке. — Чего стоишь? Вниз пошел, вниз…» И плакал.

Кузяев, как во сне, пошел вниз. Первым ему достался знакомый кочегар, обваренный паром в самом начале боя, когда разворотило магистральный коллектор. Кочегар визжал по-свинячьи. А они его тащили вдвоем вверх по трапу. И надо было сунуть ему в ухо, чтоб замолчал, и рука не поднималась. По-хорошему просили и матерились сквозь зубы. «Молчи, Федька…» Федька орал. А потом Кузяев велел себе не слушать и не узнавать. И таскал безруких, безногих, безглазых, искореженных японской шимозой, незнакомых, неизвестных, не виданных ни разу. Дали команду — всем за борт! И он прыгнул со среза, но поздно. Еще б чуть-чуть, и затянуло бы его на дно вместе с кораблем в завернувшемся штопоре. Ему повезло — выплыл!

Стеной, насколько хватало глаз, стояло море. Оно поднималось и опускалось, имея в центре живую точку. Кузяева. Петра Платоновича. Машинного квартирмейстера с ошпаренной рукой. Живого человека.

От морской воды рука ныла нестерпимо. А тут еще подошли японцы. Левым бортом дали залп для острастки, и тех, кто барахтался в море, обдало шквалом. Одних легко, других до смерти. Но снова Кузяеву была удача! Его только накрыло волной, и все. Японец дал полный ход, двинулся на Кузяева, чтоб ударить форштевнем, протащить вдоль борта, изрубить винтами. Но и здесь Кузяеву повезло. Живучим родился! Он вцепился в круг, и откатило его волной в сторону.

Японский крейсер, не застопорив машины, не спустив шлюпок, чтоб подобрать русских, развернулся, с его кормы три раза крикнули: «Банзай!» — и ушел, и пропал в волнах. Японцы спешили добить остатки 2-й Тихоокеанской эскадры. Кузяев сам выплыл на берег. Подгребал одной рукой, и ребята подталкивали. А потом был Сахалин и Владивосток. Доктор в морском госпитале прикладывал к его груди ухо и слушал, слушал Кузяева и выражал удивление.

Санитарным поездом его доставили в Москву и там положили в палату, где помещались раненые по нервной части, имеющие попадания в череп и спинной мозг. Нашли у Кузяева вмятину в нервной системе. А рука у него к тому времени совсем зажила.

Русско-японская война закончилась Портсмутским мирным договором. В Москве же война продолжалась, и в той чистой офицерской палате, куда положили Кузяева как георгиевского кавалера, рядом с ним оказались жандармский подполковник, упавший с лестницы, казачий сотник, контуженный камнем в голову, два пехотных поручика Кока и Владя, сподобившиеся на Пресне, и городовой Сущевской части Перфильев Степан Тимофеевич, который о своем ранении рассказывал со слезами.

С Перфильевым вышло совсем неудачно. В турецкую под Плевну ходил — и ничего! А тут в Каретном ряду. От своих же, от православных. Не уберегся. Стоял на участке аккурат напротив дома, в котором проживал их высокопревосходительство большой генерал Акимов. Поставили специально у того дома в связи с беспорядками.

Заложив руки за широкую спину, Перфильев прохаживался по панели, шевелил пальцами в вязаных партикулярных варежках, чтобы не застыли пальцы (кума подарила. «Носи, говорит, Степан Тимофеевич. Носить тебе не переносить»), дышал крупным носом, поглядывал в окна генеральской квартиры. Под фонарем сыпал мелкий снег.

Время было позднее, у генерала давно погасили свет, только внизу, в швейцарской у Филиппыча, мерцал огонек. Как раз туда и собирался Перфильев, обогреться. Но в это время в «Аквариуме» закончился митинг, по Триумфальной к Каретному с песнями двинул внутренний враг.

На душе Перфильева сделалось нехорошо. Муторно сделалось, тускло. «Господа, — гаркнул он строго, — господа, прошу не нарушать! Р-ра-зойдись!» И так это он решительно, так раскатисто начал, что осмелел. От своего голоса осмелел, много ли старому воину надо. К тому же он заметил, как в окне на втором этаже сдвинулась тяжелая портьера с кистями и сам генерал, их высокопревосходительство, испуганно смотрел вниз. Перфильев почувствовал способность к решительным действиям. «Разойдись! Стрелять буду!» Он скинул в карман варежку, ухватился за кобуру, чтоб вытащить револьвер и выстрелить для острастки, но не успел. Народ, митинговавший в «Аквариуме», был вооружен.

Одной пулей Перфильева — в ногу, второй — в голову, еще б немного, и совсем жизни б лишили, но подоспели казачки. Взяли врага в нагайки. Отбили Перфильева, положили в сани — и в больницу, а оттуда — в Лефортово. И самое обидное состояло не в том, что отныне для Степана Тимофеевича Перфильева, не годного к службе, начиналась другая жизнь на пенсионе без приварка. (Этого он еще не почувствовал со всей очевидностью.) Он не мог взять в толк, как же так, почему их высокопревосходительство боевой генерал Акимов, видя все в окно, даже не поинтересовался: как он, Перфильев, уличный постовой, живой ли? Ни швейцара вниз не послал, Филиппыча, ни кухарки, пока он лежал в крови на затоптанном снегу. Ведь за него же человек животом рисковал! Всегда верой… всегда правдой… жена, дети… Перфильев всхлипывал. Офицеры отворачивались. Не могли видеть его слез. Жалели.

Утро в лефортовском госпитале начиналось с того, что старик служитель выносил ночной ушат и желал господам скорейшего выздоровления. Кузяев на всю жизнь запомнил лефортовские утренники. Еще не рассвело, за окнами ночь, в коридоре топят печи, и, как откроют дверь, березовое пламя высвечивает то кусок стены, то кусок казенного одеяла, красный свет ложится пятнами на сонные лица, блестит в глазах, на стеклах. Служитель тем временем вносит железный таз и кувшин с водой. Умывались пр старшинству. Первым подполковник, затем Перфильев (его жалели), затем господа офицеры, и, когда очередь доходила до Кузяева, воды в кувшине оставалось, чтоб ополоснуть глаза, и все.

Затем следовал завтрак и врачебный осмотр. Смотрели раны, назначали процедуры. И только после этого, выставив в коридор наблюдателя (все того же старика служителя), офицеры закуривали, а делать это в палате строго воспрещалось.

Курили, стряхивая пепел в судно, и рассуждали о судьбах России. Говорили о политике, о манифесте, о новом губернаторе и выборах в Думу.

— Нет прежней Москвы! Былого москвича нет, — шумел подполковник, вращая круглыми водянистыми глазами. — Что было, вышло. Ныне московский житель нечто совершенно иное, господа.

— Совершенно верно, — соглашался сотник. — Вы, Аркадий Филаретович, в корень глядите.

— Гляжу и вижу: нет уж той Москвы! А был центр сугубого нашего патриотизма, сугубого очага чисто русского направления мысли, а главным образом — чувств! Все гибнет. Мутят воду обожравшиеся купцы, эта сволочь мордастая Рябушинские, Морозовы… На их денежки все деется. И оружие покупается, и газетенки издаются. Неужто черненький пролетариат по рублю складывается? Как же… Удавятся за гривенник.

— Либералы! Сволочь…

— Царя свалить желают, чтоб самим править.

— Золотые ваши слова, Аркадий Филаретович.

— Вы мне льстите, — рокотал подполковник и рисовал страшные картины, что будет и как, когда царя скинут. У Кузяева леденело в груди. Это ж на что замах, на самого помазанника божьего!.. Господи, сохрани и дай сил!


Сколько времени прошло с тех пор, сколько воды утекло в реках, в морях, в московском водопроводе… Лежал матрос в госпитале, слушал, о чем говорят господа офицеры, и вспоминал.

Флотская служба, Петербург, Васильевский остров. Новобранцев, вымытых, остриженных, переодетых, выстроили на плацу флотского экипажа. Сыпал серый петербургский дождь. Стояли мокрые кирпичные дома. Новобранцы ежились в не пригнанных еще бушлатах, переступали с ноги на ногу, ветер с Невы приносил пароходные гудки, запахи горелого угля, манильского каната, дегтя.

Вышел боцманмат с серебряными лычками (кондриками) на погонах, поправил дудку на груди. Важный боцманмат, грудь вперед, усы закручены, пятки вместе, носочки врозь на ширину ружейного приклада, вот так. «Сми…р…на!»

Мимо по плацу проходили матросские взводы. Каждый со своей песней. И строгий лейтенант вскидывал к козырьку ладонь в белой перчатке, приветствуя строй. «А полторы копейки в день, а куды хочешь, туды день, да и на шило, и на мыло, и чтоб девочкам хватило…» Ать, два… Лейтенант опускал руку, зорким взглядом провожая последнюю шеренгу. Но тут уже подходил новый взвод, и белая ладонь снова вскидывалась к козырьку. «Ах, цумба, цумба, цумба, Мадрид и Лиссабон…» Здорово шли матросы! Рука вперед до пряжки и назад до упора. Кузяевская душа рвалась в восторге туда к ним, чтоб с песней и в ногу, но сколько еще нужно было пройти до того.

Учебный корабль, чугунные кронштадтские мостовые, дробь-атаки, дробь-тревоги, минные учения, артиллерийские учения, новый Либавский порт, балтийские штормы… «Ходи веселей! На начальство гляди смелыми глазами!» Миноносцы, броненосцы, паркетные полы в квартире кавторанга Синельникова, человека недоброго сердца, к которому попал Кузяев на втором году службы в вестовые. Все надо было пройти. И он прошел.

У того кавторанга было две страсти — море и взбалмошная женщина Людмила Павловна. Имя ее на вздохе. Царица Савская.

Сам кавторанг был давно немолод. Бороду и усы подкрашивал венгерской пастой, а на голове носил шиньончик натурального цвета и походку имел нервную.

Говорили, Синельников богат, доходные дома у него в Кинешме и в Оренбурге, а жену он, можно сказать, купил, заплатив долг за ее отца. «Вы меня полюбите, — будто бы сказал ей. — Я постараюсь заслужить ваше чувство». Людмила Павловна, откуда красота ваша?

Первый раз Кузяев увидел ее, когда, одетый во все новое, представившись ее мужу, выходил из его кабинета. Она сидела в гостиной за белым роялем. Ноты ей переворачивал племянник кавторанга, гардемарин Володя, безнадежно влюбленный высокий молодой человек с гладко приглаженными волосами и юным прыщиком над губой.

— О, какой миленький матросик. Подойди ближе. А ты, однако, бука…

Она была во всем белом. В белом платье. В белых открытых туфлях. С тонкой шеи спускалась на грудь белая жемчужная нитка. И духи ее пахли большими белыми цветами. Ее руки стекали вниз на колени. Зеленым и красным вспыхнуло колечко на пальце.

— Ты, наверное, инородец, голубчик? Неужели я такая страшная? Я — чудовище?

Она была прекрасна. Кузяев лишился речи. Кузяев никогда не видел таких женщин. Так близко.

— Людмила, стоит ли тебе смущать его, — строго сказал кавторанг. — Можешь быть свободным, голубчик. Возьми в экипаже свои вещи и возвращайся. Кухарка покажет твою постель.

Что входило в обязанности вестового? Много разного. Он должен был чистить мундир; по весне выносить в холодный каменный двор легкие шубки Людмилы Павловны, хранившие запах тех цветов, и зимние шинели ее мужа и выбивать на солнце. Слюдяным холодным светом горели окна. Каждый день полагалось ваксить башмаки, дышать на кожу — хы, хы — и тереть луком, чтоб глянец был зеркальный, ровный. Мягкой тряпкой Кузяев стирал пыль с книг в кабинете кавторанга, бегал в угловую лавочку за провизией, потому что кухарке Анюте и так хватало работы: гости, родственники, капризы Людмилы Павловны. «У меня сегодня мигрень, что ты там грохочешь, дура?» — «Простите, барыня».

Он любил, когда хозяева уезжали, Анюта уходила к своей главной товарке, служившей на той же должности у контр-адмирала Фризе. В кабинете кавторанга, усевшись на кожаный диван, Кузяев рассматривал тяжелые книги с картинками на плотных листах, переложенные папиросной бумагой.

Чего только не было в тех книгах! И пароходы, и пестрые бабочки, и листья разных растений. Первая книга, которую он прочитал, была о море, о больших парусных кораблях и английском адмирале Нельсоне.

Нельсон удивил Кузяева и внешним своим видом, и флотоводческим талантом. Он о нем думал, спускаясь с кожаным ридикюлем в лавку и натирая полы. И много лет позже вспоминал как старого знакомого. «Вот был в Британии адмирал, я тебе скажу, Иван Алексеевич…» Ну, да не надо вперед забегать.

— Доставались кудри, доставались русы старой ба-а-бушке ча-сать, — пел Кузяев, протирая хозяйские книги. Пел и сам не замечал, что поет.

— Петр, — позвала его как-то Людмила Павловна, — поговори со мной, мне скучно.

— Есть!

Он стоял перед ней в рабочей робе, в мягких домашних шлепанцах.

— Ну, так что ты молчишь?

— Виноват!

— А вот что ты сделаешь, Петр, если я возьму и поцелую тебя? Каприз у меня такой.

— Не могу знать!

Она засмеялась.

— Возьму и съем тебя. А то достанутся кудри старой бабушке чесать. Посмотри на меня. Или я не хороша?

— Есть! То есть так точно!

— Что есть, что так точно? Откуда ты такой взялся, медведь?

— Из Сухоносова…

— Ну, ладно. Иди занимайся своим делом.

Однажды он натирал пол в гостиной. Скрутил ковер, всю мебель сдвинул в угол. Старым веником разбрызгал по полу мастику, дал мастике подсохнуть и принялся растирать жесткой щеткой. Двигал ногой. Раз, два, раз, два… Людмила Павловна вышла из спальни и от нечего делать смотрела на него. Стояла с неприбранной головой, накинув в опашку мужнину летнюю шинель. Вчера поздно вернулись. «Ты вела себя как куртизанка! У тебя манеры куртизанки!» — кричал кавторанг. «Оставьте меня!» — гордо кинула Людмила Павловна и ушла в кабинет и там заснула на диване, накрывшись шинелью. Кузяев чувствовал ее взгляд, стеснялся. Штанины у него были закатаны выше колен, рубаху он скинул и старым полотенцем на ходу утирал жаркий пот с живота, со спины. Здорово работал.

— А ты чего сегодня не поешь? — полюбопытствовала Людмила Павловна. — Я велю мужу, и он прикажет тебе петь.

Кавторанг спал. По всем расчетам выходило, что должен он проснуться к обеду. Никак не раньше. Но тут почему-то он выглянул из спальни. Выглянул и взорвался. Маленький, в синем шелковом халате с кистями на поясе, кинулся по мокрому паркету прямо к Кузяеву, подлетел, сорвал с его плеча полотенце и полотенцем, полотенцем охаживать начал. С правой руки, с левой. На тебе! На!

— Обнаглел! В доме женщины! Ты как одет?

— Виноват!

— Бардак устроил! Иди в портовый бардак! Людмила! Я! Мы! Не позволю! Черт возьми…

Вечером с вещами Кузяев вернулся в экипаж.

В канцелярии дежурный фельдфебель, старый служака, встретил ухмылкой:

— Из-за барыни небось списал?

— Не могу знать!

— А чего тут знать, не ты первый, не ты последний. Их высокородие дюже ревнив. Она молодая, ей подавай да подавай, а в нем уже того пара нет… Ну ладно, иди в роту.

На следующий день Синельников отошел. Понял, погорячился, но в вестовые Кузяева не вернул, а сказал, глядя в пол:

— Ты это, значит, Петр, не держи на меня… Бывает, знаешь, в сердцах. Может, чем помочь могу? Имеешь желание? — рука кавторанга потянулась во внутренний карман к бумажнику.

— Ваше высокородие, имею желание в школу машинных квартирмейстеров! Подсобите.

Синельников остановил руку, подумал и подсобил, и стал Кузяев специалистом по корабельным машинам. С тех пор они больше не виделись. Ребята из экипажа рассказывали, будто ревнивый кавторанг после Кузяева взял к себе вестовым рябого парня, мочившегося по ночам, и тот следил за барыней, за что получал от кавторанга по рублю в месяц наградных. Гуляй, не хочу! Но Людмила Павловна тихо перекупила шпиона, положив ему трешницу. Здорово устроился салажня!

Потом, уже в двадцатые годы, Кузяев узнал от Анюты, бывшей синельниковской кухарки, разбитной бабенки, что самого шлепнули в восемнадцатом году на станции Тихорецкой. Ссадили с поезда, заставили сапоги снять. И стоял он без сапог, босой у кирпичной водокачки, у стены, и пальцы босые поджимал, мучился, что жена видит его грязные ноги, в дороге не мытые. Смерти он не боялся. Чего, чего, а умирать красиво морских офицеров учили. Это они могли. Перед женой ему опозориться стыдно было. Такой вот момент. А Людмила Павловна в самый разгар нэпа вышла вторым браком за крупье из сестрорецкого казино. Белый рояль свезли на Выборгскую сторону в пролетарский клуб, приделали к крышке проушины для висячего замка, чтоб был порядок, и, когда крутили кино, на рояле наяривал тапер. Но это вечерами. А по утрам дети рабочих разучивали на нем гаммы. Больше кухарка ничего не знала.

И опять надо поворачивать колесо назад, возвращаться в лефортовский госпиталь в девятьсот пятый год. Лежал там раненый матрос, вспоминал прожитую жизнь, и сколько бы ему лежать — совершенно неизвестно, если б вдруг в одно прекрасное утро не прикатил в Лефортово друг Афоня.

Афанасий, плечом поддав в белую дверь, вошел в офицерскую палату. «Никак, здеся, а?» — спросил, щурясь от яркого света. Следом за ним поспевала начальница над сестрами милосердия. «Ну, куда же вы… Куда? Вам же русским языком!»

— Земляк! — заорал он. — А я тебя, Петруша, почитай, ищу по всему городу! Да отстаньте вы, мадам, сродственник он мой, вам же сказано! Живой! Живой, господи… Пардон, господа, пардон… Здравия желаем!

Яковлев сразу взялся за дело. Пошел к самому главному доктору. Привратнику сунул полтинник. Подавись, крыса! Кастеляну — двугривенный. На, держи! Не обеднеем. Той самой начальнице над сестрами попробовал положить в кармашек трешницу. Пожалте, кобыла старая, нам не жалко. Начальница обиделась до обморока. «Ах, что вы… Ах, что вы…» Но Афоня ничуть не растерялся, продолжал шуметь, врал, что они с Кузяевым двоюродные братья, и добился-таки своего. Сразу после обеда старик служитель принес одежду.

Афанасий помог одеться, сбегал в кладовую за рундучном и по широкой каменной лестнице под руку вывел Кузяева к подъезду, где стояли легкие санки, и кучер в архалуке, отороченном лисьим мехом, мерз, подобрав вожжи.

Уселись, запахнули медвежью полость.

— На Якиманку, — приказал Яковлев. — Пошел, давай!

— Куда едем-то? — поинтересовался Кузяев.

— А к дяде. Дяденька тут у меня объявился. Из всех Яковлевых самый Яковлев, Георгий Николаевич — первой гильдии купец!

— А ты?

— А я? А я при его особе ныне состою для поручений, — важно сказал Афанасий и спрятал лицо в заячий воротник.

10

Или вот еще история. Сугубо автомобильная. Специально для этой книги. Ее можно пропустить, а можно и прочитать для общей автомобильной подготовки.

Был у меня один знакомый. Наглец и хвастун. Я его не уважал и не ждал от него ничего путного и терялся при встречах с ним, испытывая непонятное чувство тревоги. Но однажды настал такой день, когда многое переменилось.

Как-то, въезжая на площадь Маяковского и намереваясь делать левый поворот на стрелку, чтоб ехать по Садовой, мой коллега зазевался. Рассказывал он что-то сидевшей рядом спутнице или просто отвлекся — неизвестно. В последний момент он попытался взять руля влево и, нажав на все педали, чего делать не надо, передним бампером ударил мирно стоявший впереди новенький «жигуленок», еще без номеров.

Над площадью в жарком чаду шарахнул упругий и совершенно неповторимый звук двух соударяющихся автомобилей. На асфальт посыпались красные и желтые осколки заднего фонаря. Идущие слева и справа машины сбавили ход. Водители завертели головами. Из пострадавшего «жигуленка» выскочил танковый полковник, мужчина высокого роста, совершенно обезумевший от неожиданности. Коллега понял, дела плохи.

Он открыл дверцу. Он встал на непослушные ноги. Асфальт был мягким. Он стоял в самом центре площади. И в самом центре внимания. На него смотрели. Откуда-то уже подходил регулировщик, на его запястье болтался полосатый, черный с белым, жезл. Ну? — глазами промолвил полковник, у него еще не было слов. Ну? И тогда мой коллега открылся в совершенно неожиданном свете. Он развел руками и сказал:

— Какое счастье, товарищ полковник, что вы не на танке!

И речь идет не просто о самообладании или о какой-то натренированной автомобильной находчивости. Это шире. Это — отношение к жизни и к разным жизненным ценностям. Всякое случается на дорогах. Ну, помяли тебе автомобиль, но ведь. как извинились!

11

Сани подкатили к железной кованой ограде, за которой сквозь заснеженные деревья виднелся высокий дом с освещенным зеркальным крыльцом. От ворот к дому вела расчищенная дорожка, усаженная ровными елками.

Из дворницкой на растоптанных ногах выскочил сторож, начал отпирать ворота. Загремел железом. «Давай шевелись, — торопил Афанасий и дергал, дергал рукой в перчатке. — Давай…»

Мягко подкатили к крыльцу, и Кузяев понял, что в этом большом доме его ждут. Появились какие-то люди, без слов подхватили на руки и, тяжело дыша, понесли по лестнице наверх. Там в чистой комнате с круглой железной печью в углу его положили на кровать. На тумбочке подле зажгли электрический ночник. Смеркалось.

Появился доктор. Маленький, худенький человечек с черной бородкой клинышком, в золотом пенсне на черном шнурочке. Доктора звали Василий Васильевич.

— Вот так-так, — сказал он и посмотрел по-птичьи боком, — вот так-так…

Маленький доктор двигался рывками и говорил басом. И это было неожиданно: его голос при такой хлипкой внешности. Он потер руки и приступил к осмотру «Лежите смирно, мой герой, дышите ровно…» Афанасий стоял в дверях.

— Через месяц-другой будешь здоров, — заключил доктор.

— Крепкий у нас народ! — крякнул Афанасий.

— И не говорите! Сутки на пробковом круге пробарахтаться в море — это следует суметь!

Доктор выписал лекарства, велел пить настойку из десяти трав, которую принесла хозяйка дома Надежда Африкановна, тихая женщина, жена того неведомого Георгия Николаевича, из всех Яковлевых самого Яковлева. Дрожащей рукой перекрестила Кузяева и ушла следом за доктором, а Афоня, усевшись напротив на венский стул, начал рассказывать необычную историю своего знакомства со знаменитым дядей.

Вернувшись с Дальнего Востока, он остановился в Москве, накупил гостинцев для отца, для сестры и всех родственников, никого вроде не забыл, и в последний уже день перед самым отъездом двигался по улице Якиманке, держа курс к Москве-реке. На Кремль ему захотелось посмотреть.

Шел он себе тихо, спокойно, когда его обогнал черный лакированный автомобиль. Впереди сидел важный, усатый шофер, а за ним в стеклянном купе пожилой господин, откинувшись на кожаные подушки, курил толстую сигару и щурился.

Авто, сбавив скорость, остановился перед воротами' в железной ограде, повелительно и хрипло крякнул. Тотчас же у ворот засуетился человек. Начал отпирать. Затем, еще раз крякнув, автомобиль вздрогнул, присел на задние колеса и покатил к зеркальному крыльцу.

Афанасий остановился из любопытства. Постоял бы так и пошел, но рядом пропитой мещанин в мятом пиджачке, изжеванный весь, сказал злобно: «Чудит Яковлев… Мильонов ему некуды девать…»

— Какой такой Яковлев? — заволновался Афанасий и дернул мещанина за рукав.

— Че пристал? — возмутился тот с испугом и дыхнул устоявшимся чесночным перегаром. — Мы тя не трогаем, ты нас не трогай…

— Какой Яковлев, спрашиваю? Я тоже, может, ту же фамилию ношу.

— Ну, а я Романов! Повыше твово, отпусти руку-то! Этот Яковлев Георгий Николаевич — наипервейший мильонщик. Пусти, а то ребят крикну!

Афанасий разжал пальцы. О том, что у него есть дядя Георгий Николаевич, московский купец, он знал. Отец говорил и дед. Но никто вроде бы этого родственника в глаза не видывал, и как он выглядит, где проживает, было неизвестно. Афанасий задумался, и в тот осенний вечер вдруг осенило его, словно светлый ангел весь в одеколоне стукнул чистым перстом в лоб. На тебе!

Афанасий как ни в чем не бывало уехал домой в Тарутино. Отец на радостях устроил пропой, каких не видывали. «Сделаем кишку слепую зрячею, эх! Прикрепим к ней лампочку висячую, эх!» — орал Шершнев. А Тихон лез ко всем целоваться и все кричал, что он убивец и по этой причине на зимнего Николу в храмовой праздник при народе полезет в осел, то есть в петлю.

Афанасий тем временем обдумывал свой план. Отмылся, выспался и утром как-то за самоваром, схлебывая чай, невзначай начал намекать Илье Савельевичу, что есть-де у него в Москве дельце, оставшееся еще со службы, и коль выгорит оно, перепадут большие денежки.

Илья Савельевич сначала и слышать ничего не хотел, но, подумав, решил, что коль приступил сын с места внаскок к коммерческим делам, то останавливать его есть ли смысл? Может, в нем купеческий раж взыграл, дедовская кровь! Давай, сказал, сынок, только скорей назад ворочайся. И поехал Афоня в Москву. Там привел себя в надлежащий вид. Волосы напомадил, усы закрутил и, переодевшись во все флотское, с боцманской дудкой на груди, подкатил к знаменитому дому на Якиманке.

В воротах вышла задержка. Сторож не отворял, говорил, не велено, но Афанасий сунул дураку в зубы, просто, ясно, на флотах называлось «дать зубочистку», подъехал к крыльцу.

Старый лакей в позументах смотрел на него с удивлением. Кто такой? Откуда и зачем? «Извольте выйти вон, господин матрос»…

— Доложи хозяину, племянник из Тарутина пожаловал! — сказал Афанасий мрачно и скинул бушлат на руки тому лакею.

Старик встрепенулся, хотел что-то сказать, но Яковлев подошел к зеркалу, плюнул на ладошку, пригладил чуб, чтоб лежал волной.

— Давай двигай, кобел бесхвостый! Недосуг мне.

Лакей поспешил наверх. На каждой ступеньке останавливался, оглядывался, приседая, и делал бритым лицом гримасы. Боязно ему было.

— Давай, давай!

По причине нездоровья, выражавшегося в инфлюэнце, Георгий Николаевич находился дома, сидел у себя в кабинете и читал английского автора Макалея «Историю Англии».

— Из Тарутина? — удивился он. — Племянник, говоришь?

— Матросик. И сердитый жуть!

— Сердитый… Матросик… Из Тарутина… — Георгий Николаевич пожал плечами. — Ладно, зови. Господи, родственников только нам и не хватало…

Указал племяннику, куда сесть. Сразу же отметил про себя, что парень он не робкого десятка и глазищи наглые. Сказал с усмешкой:

— Значит, ты мой племянник? С какой стороны, объясни, только чур не врать.

И Афанасий начал рассказывать про отца, про Тарутино, где все Георгия Николаевича уважают, часто о нем говорят. Вспомнил деда-прасола.

Дядюшка слушал внимательно, не перебивал и вдруг оживился, блеснул слезой, велел жену звать и старшего приказчика Аполлона.

— Мы тарутинские, — шумел. — Мы Калужской губернии Боровского уезда. Вся наша фамилия из тех мест! Не какие-нибудь мы… Не немцы… Яковлевы Россию понимают… Дай я тебя, племяш, обниму. Африкановна, смотри, какой молодец. Люби его…

В тот же вечер Афанасий был представлен гостям как племянник из родных мест, где дед гнул спину в нужде, где отца пороли на конюшнях, чтоб Георгий Николаевич — ведь Гришкой же он был поначалу! — поднялся до таких высот.

— Господа, прошу любить да жаловать! Племянничек наш Афанасий Яковлев, матрос и кавалер. Экий герой, а!

Откуда мог знать Афоня, что прибыл на Якиманку очень кстати. Самое было время вспоминать свои народные корни, искать жилочки от земли. После Цусимы все надежды обратились к народу, к тому духу, который превратил удельное княжество Московское в великое государство. Не поднялся на войну русский народ! А поднялся бы, так от Японии и пыли бы не осталось на лоне вод!

Именитые гости оказывали Афанасию всяческое внимание и лишний раз удивлялись оборотистости Георгия Николаевича. Было ясно, по Москве пойдут разговоры о том, что Яковлев, несмотря на капитал, от родной земли не отрывается, живет ее заветами, весь плоть от плоти российский человек.

Георгий Николаевич пользовался в московских деловых сферах определенной репутацией. Он был богат, и спеси, присущей именитому московскому купечеству, было в нем предостаточно, однако не настолько, чтоб входить в первую десятку или даже в первую сотню семейств, составляющих цвет и гордость купеческой Москвы. Говорили, он масон и больших степеней. Но это не проверено. Чего не скажут…

В молодости он много путешествовал, плавал в Америку и караванным путем через Иран добирался в Индию. Там болел холерой. А может, просто расстройством желудка, иди проверь. Несколько лет жил в Англии и в Англии чуть было не женился, это точно, но вовремя представил себе на миг, как встретят его миссис в Замоскворечье. Вася Рябушинский рассказывал, что на личико была она смазлива, при этом, конечно, политес, то да се, обучена, но отличалась худосочностью корпуленции, и Георгий Николаевич понял, что из-за ее фигуры будет ему определенно конфуз в купечестве и, возможно, убытки в деле. Он попечалился, с горя запил было на британских на тех островах, но одумался и потом всю жизнь мучился, а находясь в плохом расположении, изводил свою Надежду Африкановну, урожденную Крашенинникову, вечными попреками, вспоминая ту англичанку. Она б и дом вела как следует быть, и от пирогов изжоги бы не было, и в великий пост семь недель, начиная с чистого понедельника, трескали бы не одни грибы! Прости, господи, грехи наши… Прости и помилуй.

Афанасию дали комнату во втором этаже, окружили заботой, лаской, все хорошо, но была одна непонятность. К столу не звали. Кормился он вместе с приказчиками и служащими конторы, которая помещалась во флигеле, что стоял на заднем дворе. Такая субординация могла показаться обидной, но по здравому размышлению Афанасий пришел к выводу, что дядя не иначе как имеет намерение познакомить его со своим делом, ввести в курс изнутри, и успокоился.

Главный приказчик Аполлон Сериков был косеньким, волосы расчесывал на прямой пробор, а подбородок брил до синевы, демонстрируя свою аккуратность. Он имел прозвище «Соловей-Разбойник», поскольку у того тоже, как известно, один глаз смотрел на Киев, другой — на Чернигов.

— Милостивый государь, — говорил разбойник, усевшись в Афониной комнате, — дядюшка ваш Георгий Николаевич поручили мне заниматься вами, однако поймите, сударь, беспорядки в Москве, экспроприации кругом, мы в конторе оружие держим, на полицию надежды никакой, и в этом смысле, сударь, вам не повезло, и свозить вас некуда, и показать нечего, так что не обессудьте.

В жарко натопленной конторе сидели служащие, скучно скрипели перьями, скучно стучали на счетах. Афанасий забрел туда от нечего делать. Его не выставили, но и радости особой не показали. «Смотрите, если угодно…» А чего было смотреть, все как везде, если б не одна диковина. Афоня увидел, обомлел. У окна, выходившего в закиданный снегом тихий переулок, стоял на треноге вороненый германский пулемет.

Увидев, что племянник растерялся, служащие захихикали, ощерив прокуренные зубы. «Наш своего просто так не отдаст», — пояснил Аполлон, и был в его словах и еще какой-то скрытый смысл, потому что служащие глядели на Афанасия нагло и без уважения. Потому больше в контору он и не ходил, а при первой же встрече сделал дядюшке намек относительно своего будущего.

— Человек я молодой, в деревне какая наука, борову хвост вертеть да девок щупать, а флот не в счет, там ведь чему учат, как что не так, в морду хрясть — и вся арифметика, битте дритте?

— Разумно…

— Вы бы мне какой совет дали, родная все ж таки кровь. Как дальше быть, к какому разумному делу притулиться…

— Побудь у меня, не спеши. Не чужие мы, это ты верно заметил. Время придет, я тебя пристрою. Есть тут у меня кой-какие планы.

— Хоть бы намек сделали.

— Разумно. Ну что ж. Есть у меня план, как Россию перевернуть.

Афанасий вспомнил вороненый пулемет и обомлел. Мысли закружились вихрем, сердце екнуло, обдало Афанасия холодом, он взглянул на дядю и понял, что он не шутит. С таким не шутят. Это чего ж замыслил? Россию, значит, всю переиначить, так надо понимать.

О том, что Кузяев лежит в Лефортове, он узнал случайно, встретив в Охотном ряду знакомого дальневосточника. Тот только прибыл сибирским поездом и божился, что в санитарном вагоне ехал у них Кузяев.

— Да что я, Кузяева не знаю? Его, как с поезда сгрузили, так, значит, и поволокли в госпиталь.

В тот вечер Георгий Николаевич пребывал в хорошем настроении, он столкнулся с хмельным племянником в коридоре, пожелал с ним побеседовать, и трудно сказать почему, но в разговоре упомянуто было имя Кузяева.

— А до флота кем он был? — поинтересовался дядя.

— По крестьянской части. И в Москве у вас в ямщиках.

— Бог мой, — обрадовался дядя, — из ямщиков в машинные квартирмейстеры! Вот оно знамение времени! От савраса до машины — наш русский диапазон, и все надо превозмочь.

— Петруша головастый, — подтвердил Афанасий. — Сильную имеет сообразительность по машинной части. Я тоже в квартирмейстеры вышел, но строевым. Строевые, они главней, Георгий Николаевич. Строй — главное дело. Без строя, я вам скажу, никакая машина не двинется! Военное занятие — строй.

— А ты его давно знаешь?

— Кого?

— Друга своего машинного.

— Кузяева-то? Да с мальчишества. С энтаких годов. Вместе и гуляли, и все, и играли, и вот служить пришлось от Кронштадта до Цусимы.

— Так привез бы его сюда. Вдвоем веселей будет, — сказал дядя и тут же отдал распоряжение Аполлону Серикову, чтоб встретили.

— Слушаю-с, — сказал Аполлон.

Первые дни Афанасий занимал больного друга веселыми разговорами, успокаивал: «Ты домой-то не торопь. Отец, мать здоровы, нам того же желают, слава те, господи, за месяц не проскучатся, коль семь лет ждали».

По словам Афанасия выходило, что у Кузяевых все в порядке. Как приехал он в Тарутино, то зашел в Сухоносово, со всеми покалякал, всех успокоил, не пришлось только свидеться с Аннушкой, она как раз к бабке уехала на богомолье.

На ком желает поженить сына Илья Савельевич, было хорошо известно. По этому поводу переговорили достаточно. Но при всем при том представить Афоню своим родственником, мужем Аннушки, Петр Кузяев не мог. Если отец так решил, Аннушка перечить не станет, смирится, — Платона Андреевича дети побаивались, — да и на деревне начнутся пересуды. Оборони боже, несть на себе гнев родительский. Какого тут счастья ожидать? Но только все равно не мог Петр Кузяев поверить, что и в самом деле все уже решено.

В парнях Афоня Яковлев считался вроде как непутевым. Умнел медленно, не сразу. Многие считали его скрытным. Веселый, разухабистый, свой парень нараспашку, как начнет травить, глазищи вытаращит, ну дурачок дурачком, а то вдруг умней умного. Кто с баталером в дружках? Кому лишняя чарка? Яковлеву. Кого офицеры на словесности в пример ставят? Опять его. Как повесили Афоне на погоны кондрики, драться не дрался, но с матроса драл по три шкуры. Порядок понимал.

В Москве он переоделся в черный пиджак, брюки завел, как у главного приказчика, черные в полоску с искрой, по груди пустил серебряную позолоченную цепочку с брелоками в виде дамских ножек, надел крахмальные воротнички и галстук повязал цвета персидской сирени. На улице встретишь такого, ну, барин барином. Адью и пардон, и больше ничего не скажешь. А что сказать? И разговоры у него начинались все о барских делах. «В России, — говорил, — все теперешние беды оттого проистекают, что нет у нас уважения к купечеству! Купец, он общество кормит, обувает, одевает, а его поборами морят, развороту не дают. Государь это понимает, он за нас! Ему весь ландшафт министры мутят, дворяне, стюденты…»

Но вскоре все эти разговоры Афанасию наскучили, он с утра уходил в город, там пропадал до вечера, а вернувшись на Якиманку, непременно придумывал какую-нибудь историю. То он помогал тушить пожар, то видел цыгана с медведем, и медведь тот у Рогожской заставы («Вот те крест святой!») посреди улицы задрал одинокую барышню.

— Народу… Кровищи… Мамаша ейная ревмя, жених ревмя.

— Дак ты сказал — одинокая. Откуда жених?

— Жених? — Другой бы смутился или начал вывертываться, но только не Афонька Яковлев. — Может, не жених… Может, сосед. Молоденький такой. Весь ревмя!

Так они беседовали в тот вечер, когда к ним в комнату неожиданно вошел Аполлон Сериков.

— Орлы, — сказал Сериков строго, — сам желает вас купечеству показать.

Афанасий развел руками:

— Раз приказ, так мы завсегда!

— Галстук оставьте. Велено явиться во всем флотском.

— Являются черти. В военной службе — прибывают.

— Умный…

— Так уж какой есть. По вашему приказанию прибыл квартирмейстер по строевой части, — шумел Афанасий, влезая в клеши.

Пока одевались, Аполлон цаплей ходил по комнате, сухими пальцами поглаживал синий подбородок.

— Чтоб все было в натуральном виде, как на смотру! — нашел на подоконнике огрызок сигары, понюхал. — Господи, так ить это мухобой! А я-то грешным делом думаю, чего это у вас вонь эдакая стоит, думал, портянки…

— Не держим.

— А тогда что?

— Я за нее двугривенный отдал.

— Вольнó. У нас для гостей по пяти рублев берут. Гавайские. А эти, которые вы изволите, классные надзиратели да фельдшера употребляют. В Лефортове.

— Мне они по крепости в самый раз. А от гавальских твоих в утробе першит, — не сдавался Афанасий.

Разбойник устало улыбнулся и больше не проронил ни слова. По красной лестнице спустились в парадный коридор, застланный коврами, впереди вышагивал Аполлон, величественный, как адмирал на шканцах. Афоня поддерживал Кузяева под руку, тот только начал вставать и шел нетвердо. Но зато на груди у него сияли два «Георгия».

Издали услышали шум в гостиной. Там играла музыка и кто-то не то командовал вполголоса, не то кричал с бог весть какой радости во все штатское (необветренное) горло.


Днем у Георгия Николаевича собрались какие-то господа, говорили много, шумно, обедали второпях, затем опять спорили и курили, курили. К вечеру, слава богу, разъехались. Остались только свои — доктор Василий Васильевич, Сергуня Рябушинский и Вольф. Но у Надежды Африкановны было такое предчувствие, что еще кого-то ждут.

Надежда Африкановна боялась мужа и трепетала. За тридцать лет супружества она привыкла к его причудам. И вывертам. На Ирбитской и на Нижегородской, Макарьевской ярмарке. К англичанке привыкла, которой ее попрекали всю жизнь, но последние годы стало совсем тяжело. Георгий Николаевич одним из первых в Москве устроил у себя в доме электрическое освещение, газовые трубы велел убрать, а в газовые рожки, такие уютные, ввернули лампочки. Керосиновые лампы снесли в чулан. А уж были среди них такие авантажные, с матовыми цветными колпаками, с висюльками и хрустальными резервуарами для керосина. Деспот, одно слово, пустодомник! По мнению Надежды Африкановны, Георгий Николаевич был самодуром похуже папеньки, царствие ему небесное, пухом земля. Если б не кураж, не стал бы небось за тридцать пять тысяч — это ж с ума сойти! — покупать абсолютно бесшумный автомобиль американской фирмы «Олдсмобиль». Были «олдсмобили» и русской сборки, шутники в купеческом клубе называли их «олдсмогилами», но Георгий Николаевич выписал себе настоящий, американский, обкатанный за океаном, пароходом доставленный во Владивосток, а оттуда по железной дороге под брезентом в Москву. И шофер рядом ехал грузовой скоростью.

Тогда же заказал из Питера «шофэра» француза, которого ласкал и сажал, пропахшего газолином, со всеми за стол.

Эти чудачества были неприятны, но не слишком страшны. Однако вскоре до Надежды Африкановны стали доходить слухи, что супруг затеял новое предприятие, от которого, возможно, попадет в банкроты. Уж больно, говорили, рисковая затея засветила. Чем рисковая, она не знала, — муж и в лучшие-то времена не посвящал в дела, — но догадывалась, что Георгий Николаевич потерпит банкротство на паровозах. Она сама слышала, как он сказал, транжир ненасытный, поднявшись с синим хрусталем в руке: «Паровая машина, господа, паровоз и пароход вытянут Россию из хлябей и дебрей и поставят ее, толстопятую, на столбовую дорогу прогресса!» Ну, в своем ли уме человек, на старости лет такие слова говорить…

Надежда Африкановна в байковом платье стояла у окна в своей спальне, когда к дому неслышно подъехал большой автомобиль, вот уж подлинно, как сова, свет его фонарей слепящими полосами мазанул по фасаду, попал в ее окно. Она зажмурилась. Автомобиль, сбавив ход, развернулся перед крыльцом. Из него вышли два господина, Георгий Николаевич, разгоряченный, спустился к ним с крыльца. Боже мой, зима, снег кругом, это ж государя так встречать, а он небось вылез к своим механикам! Без роду без племени, зачем…

Надежда Африкановна спустилась вниз распорядиться с ужином. А гости шумно прошли в гостиную, потирая озябшие с мороза руки.

Она не знала, что в тот день Георгий Николаевич принял окончательное решение строить первый русский автомобильный завод. Не мастерскую, нет, и не отдел при существующем машиноделательном предприятии, а именно завод.

Проект предусматривал выпуск до 10 тысяч автомобилей в год в перспективе. Вся техническая сторона рассмотрена самым тщательным образом, завод должен был иметь литейную мастерскую, кузнечную, токарную, сборочную и кузовную. По предварительным подсчетам, следовало нанять 15 тысяч работников и около 50 инженеров. Тип автомобиля еще окончательно не выбрали — по этому поводу имелись различные мнения, — но это Яковлева ничуть не волновало. Предстояло заинтересовать правительство, прозондировать почву в Петербурге в министерстве путей сообщения и, главное, привлечь солидных пайщиков. Капитал требовался немалый. Все бумаги с расчетами были переплетены в два тяжелых тома — все от альфы до омеги — и уложены в английский портфель, черной кожи «бокс». Портфель был счастливым.

Вечером того дня к Яковлеву пожаловал издатель и редактор журнала «Автомобиль» Андрей Платонович Нагель. Была договоренность побеседовать с ним весной, в прошлый его приезд, но беседы не получилось. И вот сейчас было вдвойне приятно при начале огромного дела видеть у себя дома такого признанного автомобильного авторитета.

— С добрым зажиганием, Андрей Платонович!

— С добрым зажиганием, Георгий Николаевич. Привет вам с хладных невских берегов, и вот прошу, познакомьтесь — Бондарев Дмитрий Дмитриевич. Вы его уже видели весной на Сретенке.

— Очень приятно. С добрым зажиганием… Как же, как же… У Цецилии Михайловны. Дама, согласитесь, вполне в польдекоковском вкусе. Хороша…

Георгий Николаевич окинул Бондарева быстрым взглядом. Так вот каков он, этот автомобильный вундеркинд, вокруг имени которого уже плетется столько небылиц! Юн непозволительно. Высокий, с тонкой шеей. Белозубая улыбка. Бондарев. Выглядит не старше двадцати пяти, черные, воронова крыла, волосы гладко зачесаны назад, под тонкими усами розовые губы. Совсем мальчик.

— Много о вас наслышан, любезный Дмитрий Дмитриевич. Но об этом потом. С мороза прошу рюмку водки… У нас попросту, санфасон. Аполлон!

— Слушаю-с.

— Вели, чтоб доставили из буфета все в самом лучшем виде!..

Нагель приехал в Москву на велосипедный завод «Дукс», что взялся было на свой страх и риск изготовлять автомобили. Он и весной туда приезжал по рекламным делам.

К «Дуксу» Георгий Николаевич относился без уважения. Да и в самом деле, за что? Андрей Платонович, восторженный человек, служитель муз, так сказать, мог ошибаться, а Георгий Николаевич все свои чувства проверял со счетами в руках. Ему было известно, что «Дукс» не приспособлен выпускать автомобили. И то, что за прихоть вдруг! Производство строилось на выпуск велосипедов. Затем начали делать штучно автомобили паровые, на одном из которых глава «Дукса» господин Меллер проехал по Кавказу и Крыму, преодолевая всяческие препятствия, среди которых, как отмечалось в журнале Андрея Платоновича, поездка на вершину Ай-Петри была не самая трудная. Но одно дело один автомобиль и совсем другое — два, десять, тысяча автомобилей! Это уже совсем разные задачи. Один — одно качество, два — другое. Объем проблемы иной.

— Ваше здоровье, Андрей Платонович, и всяческих вам успехов.

— Тронут и желаю вам того же.

— Дмитрий Дмитриевич, прошу…

«Неужели умный Андрей Платонович не понимает, что «Дукс» не то, — слабоват. А может, понимает? Взгляд у мужика умный и хватка, чувствуется, будь здоров», — думал Яковлев, кося глазом.

— Иван Федорович Вольф… Сергей Павлович Рябушинский, друзья нового спорта и транспорта… Василий Васильевич Каблуков, терапевт и скептик, но в высшей степени порядочный господин…

С некоторых пор «Дукс» перешел на бензиновые автомобили в 8, 12 и 16 лошадиных сил. Выпускал, как писалось в рекламе, фаэтоны, лимузины, купе и омнибусы. Много было шума, но кто-кто, а Георгий Николаевич, патриот двигателя внутреннего сгорания, отлично знал, что «Дукс» накануне финансового краха. Еле-еле сводит концы с концами.

— Ставить на автомобиль никто из серьезных людей не хочет. Опасаются всяческих неожиданностей: дело новое, непроверенное. Но, с другой стороны, опять же непонятно, почему французы и англичане так богатеют на этих самобеглых экипажах?

— И в Америке Генри Форд, еще вчера безвестный механик в промасленной блузе, говорят, будто на каждый вложенный доллар получает три доллара чистой прибыли!

— Тут ведь надо шевелиться. И смотреть в оба надо, чтоб момента не пропустить подходящего, — сказал Сергуня Рябушинский и легким жестом поправил бороду. — Пора, господа. Реформы нужны. Реформы…

Георгий Николаевич не случайно пригласил Нагеля. Этот деловой и решительный человек мог быть полезен если и не сию минуту, то в будущем. С прессой при всем при том следовало устанавливать доверительные и вполне приятельские отношения. Яковлев мог выделить на автомобильное производство весьма крупные средства, но хорошо понимал, что без всесторонней подготовки трех рублей с рубля не получишь, хоть тресни.

— От меня повар ушел, господа. Прекрасный повар! Я его у Юсуповых переманил. Спрашиваю: чего ты уходишь, Никифор Аникеевич? Мнется. Ну, скажи, чем тебе плохо было? Он руками развел. Георгий Николаевич, говорит, из двух морковок трех не сделаешь. У их сиятельства, у них легче, а у вас глаз да глаз.

— А из рубля — три?

— Можно, но тяжко… Глохнем в тине.

Вольф засмеялся. Было понятно, что он в нетерпении. Его следовало заинтересовать не в лоб, а исподволь. Не спеша дать послушать умных разговоров. Не спеша втолковать, что автомобильное производство умножит капитал. Ввести в правление. Мешать Вольф не станет, но денег даст, если выгодно.

Сергуня Рябушинский, в профиль похожий на молодого орла, сидел на Якиманке с утра. При обсуждении проекта был сдержанно-внимателен. На Сергея особых надежд не возлагалось. Но почему он не мог заинтересовать брата Степу, который хоть и был моложе, но считался оборотистым парнем и смотрел, говорили, сквозь землю, видел, где и на чем можно подзаработать? Вдвоем они вполне сумели бы расшевелить самого Павла Павловича, главу торгового дома. Тут бы дело пошло!

— Наш журнал, — говорил Нагель, подняв салфетку с колен и кладя ее перед собой на стол, — каков бы он ни был, сыграл за три года своего существования довольно крупную роль, которую мы и имели в виду, основывая его. Он распространил понятие об автомобиле.

— Мало распространил, — вздохнул Георгий Николаевич.

— Нет, почему же так, — из вежливости попробовал засомневаться Иван Федорович Вольф.

— А потому! Ты все-таки конный выезд держишь? Кучер у тебя, тройка орловских, экие павы, я видел, как ты подкатывал. Нет, чтоб автомобиль купить!

— А в самом деле, господин Вольф, почему бы вам не купить автомобиль? — оживился Нагель. — Удобно, экономично. Я понимаю, для серьезного человека в некотором смысле экстравагантно, ну да это скоро кончится. Мы отстаем даже не в производстве, а в отношении к автомобилю. Для обывателя он непонятный курьез, но почему наше мнение формируют обыватели? Опыт Англии, Франции, Соединенных Штатов Северной Америки подсказывает, что деловому человеку автомобиль необходим. Мы пытались расшевелить правительство и заинтересовать его в строительстве автомобильного завода.

— Вы имеете в виду Руссо-Балт? — показывая полную свою осведомленность, поинтересовался Яковлев.

— Руссо-Балт — особая статья. Выделены значительные суммы для развития его автоотдела, — отвечал Нагель.

— И господин Поттера, получив приглашение, прибыл в Ригу?

— О, с Жюльеном Поттера произошло много экстраординарного. Выбор пал на него потому, что он имел опыт и сотрудничал в бельгийской автомобильной фирме «Шарль Фондю, Вильворс, Брюссель». Поттера спроектировал для Фондю шасси с четырехцилиндровым двигателем, его-то и хотят взять за основу для первой модели Руссо-Балта. Ему пообещали совершенно неограниченные финансовые возможности, и было дано указание не останавливаться перед затратами для производства самого лучшего автомобиля! Но с оговоркой, что все детали, кроме магнето, свечей зажигания, шин и шарикоподшипников, должны изготовляться на заводе в Риге.

— О-ля-ля! А сам-то Поттера где?

— Лежит в постели простуженный, — ответил Бондарев.

— Это и для меня новость, — всплеснул руками Нагель. — Как так, Дмитрий Дмитриевич?

— Приезд Поттера пришелся на самый разгар политических беспорядков. Он прибыл в Ригу по двинскому льду. На железной дороге была стачка, и, ко всему, еще ходят слухи о эпидемии холеры в Прибалтийском крае.

— Сохрани Христос! Холеры нам только и не хватало. Дмитрий Дмитриевич, вы знакомы с Поттера?

— Да, мы виделись в Брюсселе. Прекрасный конструктор. Но что значит один человек?

— Моря утюгом не нагреешь, — вздохнул Рябушинский. — Вы правы.

— Надо заинтересовать правительство! — пылко воскликнул Нагель.

Георгий Николаевич хитро прищурился:

— Ну и как? Заинтересовали?

— У нас в Санкт-Петербургской управе до сих пор вырабатываются особые правила для автомобильных извозчиков и никак выработаться не могут, а вы толкуете про государственный завод, изготовляющий автомобили. Я вас правильно понял? Благодарю. До сих пор автомобили, отдающиеся напрокат, подводились под категорию обыкновенных извозчиков, и такса для «форда», к примеру, устанавливается такая же, как для сивой кобылы. Нелепость этого очевидна всем, кроме наших бюрократов. Автомобиль не может работать за шестьдесят копеек в час. Он в этот час пройдет вдвое большее расстояние, чем лошадь, да и бензин дороже сена. Но автомобиль везет вдвое больше седоков, чем извозчик. Кроме того, норма скорости в десять верст…

— Ох уж наши господа столоначальники, министры, генералы статские, не матерь, чернильница их родила!

— Моря утюгом не нагреешь…

— Днями фон Мекк заявил, что в Москве тоже появится большое число автомобильных извозчиков, — поспешил показать свою осведомленность Иван Федорович, хотя он этих слов достопочтенного председателя Московского автоклуба не слыхал. Кто-то где-то говорил, он прослышал и ввернул вроде бы кстати.

— Побольше слушай этого дурака! — рассердился Георгий Николаевич. — Сидят, заседают у себя на Новинском, думают, от их говорильни Русь автомобильной станет. Дудки! Попробовали на Тверской, у Триумфальных ворот, в доме Гиршмана, гараж сделать, цену назначили значительную, механиков выписали и все равно горят ясным пламенем. Все в трубу! Все! А вы желаете, чтоб они завод строили. Как бы не так! В «Московских ведомостях» в наших рубрика появилась — «Зверства автомобилистов». Лошадь в сторону шарахнулась. Зверства! У дамы шляпа слетела. Опять же зверства! В России в нашей или сразу всем автомобиль дай, тогда поймут, или никому, чтоб шуму не было. А то кричат, что им без интереса, а сами зверства придумывают. Вот такая ситуация. А начинать все равно надо. Как быть?

— Тяжело, — согласился Нагель, — Что было, и то заглохло. Лейтнер, Бромлей, Лесснер, Скавронский… Построили по одной, по две штучки каких-то уродов и на этом, кажется, остановились. Остался только «Дукс».

— И «Дукс» прогорит! Непременно!

— Не думаю, Георгий Николаевич, хорошо дело поставлено.

— Поживем — увидим. Попомните мои слова. И Руссо-Балт со своим Поттера тоже в убытке будут. Автоотдел — пустое. Нужен завод автомобилей, сугубо автомобильное предприятие, — заключил Георгий Николаевич и уставился на Бондарева. Ему интересно было, что скажет юное светило, гений нарождающегося российского автомобилизма. И чего он такое совершил, что о нем слава такая? Пусть откроется.

— Это верно, в наших верхах не понимают еще всех выгод автомобиля, — согласился Бондарев. — Бюрократия не может подхватить новой идеи. Им еще долго надо объяснять, что автомобиль — такое же важное и необходимое средство, как телефон, телеграф, экспресс….

— Ваша неточность, — засмеялся маленький доктор. — Телефон — это чтоб инструкции выслушивать и начальственное мнение, по телеграфу приказы передают и жандармские распоряжения, а экспресс государю необходим, чтоб за сутки из Питера в Ливадию. Найдите в этом кругу роль автомобиля, и вы со щитом!

— Главная роль автомобиля в том, чтобы ускорять движение товаров между заводом и складом, фабрикой и магазином. Труд одного шофера заменяет труд нескольких ломовых. Наступает век автомобиля, и обидно, что такой очевидный факт надо доказывать.

— Придумайте, как на автомобиле пушку возить или как с его помощью демонстрации разгонять, и вас поймут, — веселился доктор.

— Утюгом моря не нагреешь, — печально повторил Рябушинский. — Когда во всем мире лошадей на клей изведут, тогда наши встрепенутся.

— Дмитрий Дмитриевич, — Яковлев повернулся к молодому человеку и положил руку ему на плечо, — слышал я, что занимаетесь вы искусством, называемым инженерной композицией. Вами сей термин и вводится в употребление. Где намереваетесь вложить свой труд? На Руссо-Балте?

— Да он еще курса не удосужился кончить, — засмеялся Нагель. — Ему еще инженерный диплом получать. Ну а потом на Руссо-Балт, я полагаю. Они б и сейчас его взяли, но диплом необходим. В правлении могут не так понять…

— Разумно. Но мне диплома вашего не нужно. Дорогой Дмитрий Дмитриевич, приезжайте-ка ко мне на неделе. Покалякаем. О том о сем, о наших автомобильчиках. У меня, у старого, тоже кой-какие мыслишки по сусекам имеются. И вопросики к вам будут. К девочкам вместе съездим. Ха, ха, ха… Давайте, хоть завтрашнего числа… А?

— Завтра я уезжаю в Харьков защищать диплом, — отвечал Бондарев.

— Эка неудача! Однако, может, повременим с дипломом? О том, что век автомобиля наступает, вы верно поняли.

— Ой, рано еще, рано, — простонал Рябушинский и смолк.

Тут подал голос Иван Федорович Вольф, уже охмелевший и потому смелый до пронзительной дерзости.

— Я буду покупать автомобиль, — сказал он. — Я куплю хороший автомобиль, но я не знаю, какой выбирать. Я читаю рекламу, господа, — все хорошо, господа, а в жизни окажется — не все хорошо, я знаю.

— Абсолютно верно! — обрадовался Нагель. — В одной из наших газеток днями промелькнуло сообщение о том, какие иногда попадаются за границей замечательные автомобили. Будто бы недавно сооруженный автомобиль для герцога Эльского есть вершина комфорта в новомодных механических экипажах. Мотор шестидесятисильный, может развивать ход в восемьдесят верст в час — это легко и в сто двадцать пять верст при крайнем усилии.

— Возможно, — сказал Бондарев, — такие автомобили уже есть.

— Нет, Дмитрий Дмитриевич, вы извольте только послушать. Автомобиль герцога способен поднять шесть пассажиров. Двое все время будут находиться неприкрытыми на одной скамье с шофером, а для остальных четырех имеется под съемным тентом комфортабельный салончик.

— Шик-блеск!

— Пардон, это еще не все. Дозвольте закончить. В салончике легко поворачивающиеся во все стороны кресла-модерн, два столика, один откидной, другой складной и зачем-то еще, видимо, для старой бабушки герцога — кресло-качалка. Минутку внимания, это тоже не все. По желанию пассажиров салончик может быть разобран по частям, уложен и спрятан под ногами автомобилистов. Ать, два, и с этого момента все шестеро оказываются на открытом воздухе, а сама машина принимает вид торпеды.

— Я бы хотел посмотреть, что же будет с этими стеклянными стенками при скорости в сто двадцать пять верст в час? — полюбопытствовал Рябушинский. — Интересно также, куда денется кресло-качалка? И бабушка герцога в нем?

Нагель засмеялся, при этом его коротко подстриженные усы ощетинились и лицо приняло совершенно разухабистый вид.

— То-то и оно, но бог с ней, с бабушкой. У нас в верхах читают и диву даются: вот он, Запад, вот он, уровень техники! Чужая слава принимается на веру. В газетке написано: отделка всех внешних частей и корпуса представляет собой верх законченности в мельчайших деталях, а механизм мотора — последнее слово науки и опыта. Карбюраторы же, коих два, сооружены из самого упорного сплава. Побудительной силой служит бензин.

— Побудительная сила — бензин? — переспросил Вольф, придав своему лазурному взгляду умное выражение.

— Побудительная сила — пятак! — воскликнул Андрей Платонович, бывший столоначальник, бывший чиновник министерства путей сообщения, и встал. — Вот что губит нас, господа! Побудительная сила к написанию таких и подобных опусов. Автор пишет просто так, дабы заработать. Редактор печатает: надо ж что-то печатать! Читатель читает. Что еще читать? А верховные бюрократы, как вы изволили выразиться, вздыхают и разводят ручками. «Что вы хотите от отсталой страны? Мы бедны талантами во всех решительно сферах».

— И тем не менее надо начинать!

— Вот-вот!

Тут все заговорили энергично, громко. Вспомнили министра внутренних дел Плеве, который накануне Цусимы выговаривал военному министру Куропаткину, что тот не знает внутреннего положения России, из которого вытекает, что для удержания революции нужна «маленькая победоносная война». Допрыгались, умники! Вспомнили Сашку Безобразова, гвардейскую сволочь, отставного кавалерийского полковника, занявшегося коммерцией и получившего от корейцев лесную концессию по реке Ялу. Покровители выхлопотали ему субсидию в два миллиона рубликов и преобразовали концессию в «Русское лесопромышленное товарищество», куда пайщиками вошли сам государь — раз, царица Мария Федоровна — два, Плеве, адмиралы Абаза и Алексеев, стратеги морские, и другие того же ранга! Лучше бы те деньги и чины пустили бы на автомобили, глядишь, и никакой войны не было бы, да и не надо!

Вспомнили в сердцах, что наши морские силы на Тихом океане называли тихими силами, и зачем было соваться — вопрос. Не прошли мимо великого князя Николая Николаевича, который при объявлении войны собрал поставщиков армии и встретил заслуженных купцов словами: «Только не воровать, господа!» Ну где ж это видано, в какой Англии, в какой Франции…

— У нас генералы шибко умные, да и как иначе? Чтоб на должность пролезть, несомненно нужен талант. Но чтоб с должности той департаментом или армией командовать, другой талант предъяви! А его-то и нет! Откуда двум вместе взяться талантам, когда один редкость?

— Это как жена-красавица, верная мужу. Не бывает! Или — или…

— Затеяли маленькую войну…

— О, это да, — обрадовался Вольф. Будучи оптовым поставщиком интендантского ведомства, он имел крупные убытки. — Почему товар берут у Кнопфа? Почему Вольфу конфуз?

— Успокойся, Иван Федорович.

— Нет! Я хочу справедливость! Я сын отечества и слуга престола… Вольф любит Россию!

Андрей Платонович смотрел на все это с веселой улыбкой. Наконец он вынул из жилетного кармана золотые часы, подарок Петербургского автомобиль-клуба на трехлетний юбилей издаваемого им журнала, поддел золотую крышку. Часы показывали без четверти десять.

— Пора, — сказал Андрей Платонович, ни к кому в отдельности не обращаясь, и встал из-за стола. Его начали было уговаривать остаться: время беспокойное, не резон ехать на ночь глядя, кругом баррикады, боевики, казачки пьяные, подстрелить могут за здорово живешь, да и есть губернаторский запрет: нельзя частным лицам разъезжать по ночам.

Но Андрей Платонович стоял на своем, у него был какой-то пропуск, и он верил в удачу своего Билликена. Шофера его так звали или он так называл свой автомобиль, никто не понял.

— Вот вам, Иван Федорович, еще одно преимущество нового транспорта, — сказал Рябушинский, желая показать Вольфу, что он без хитрости, весел и прост, купчик-голубчик. — Покупайте автомобиль, будете ездить по ночам.

Иван Федорович не понял, смешно это или не смешно, и поэтому нахмурился.

Внизу лакей подал Андрею Платоновичу широкую шубу, а Бондареву железнодорожную шинельку. И пока Андрей Платонович, подойдя к зеркалу, заматывал кашне, Георгий Николаевич ловко подхватил Бондарева за локоть, заговорил жарко и вкрадчиво:

— Надо нам с вами потолковать. Такая задача. Очень надо! Как будете в Москве, в любое время, ночь — за полночь, милости просим…

Нагель, замотав шею, подошел к Яковлеву и вынул из кармана маленькую костяную фигурку чукотского божка.

— На память. Примите. Это родной брат нашего Билликена. Известно нам, во всех автомобильных заботах бог Билликен усердно помогает. Вильям Шекспир. Из его сочинений. Бог Билликен…

Бог Билликен сел на ладонь Георгия Николаевича. У бога был рот до ушей и маленькие веселые глазки. Две черные раскосые черточки. Азия, башкирские степи, метель.

В гостиной стоял невообразимый шум. Иван Федорович рвался петь русские народные песни. Сергей Павлович Рябушинский пытался изображать адмирала Бирилева.

— Разобьем япошек по первое число! — кричал, выпятив живот и по-адмиральски решительно двигая вытянутым указательным пальцем. — Сотрем с лица земли и с лона морей сотрем!

Тихо вокруг, сопки покрыты мглой, —
наливаясь кровью, выводил Вольф и требовал внимания.

В московском купеческом клубе Иван Федорович Вольф славился пением русских народных песен. Голос Ивана Федоровича, сильный и решительный, как гудок на его Дорогомиловском кожевенном заводе, способствовал тому, что слушателям в первый момент казалось, будто он вовсе даже и не поет, а сердится. На себя, на жизнь, на ворюгу-приказчика. Но при этом в его лазоревых глазах, опушенных рыжими ресницами, сияли такие прозрачные слезы восторга, что московское купечество могло слушать Ивана Федоровича хоть до второго пришествия, забывая его немецкое происхождение.

Вдруг из-за туч блеснула луна,
Могилы хранят покой…
Георгий Николаевич сел рядом с доктором.

— Василий Васильевич, как думаешь, лет десять еще поживу?

— Георгий Николаевич…

— Знаю, знаю… Сейчас скажешь, что я еще богатырь, что я еще дуб могучий и до ста лет мне еще… До ста мне не нужно. Я хочу русский настоящий автомобиль увидеть.

— Ну, так это как раз через сто лет. Страна наша полна бедности и предрассудков, а вы толкуете о фабрикации автомобилей. У нас в деревне лечатся у знахарей, у нас десятки миллионов неграмотных и самая высокая в Европе детская смертность. Ничего у вас не выйдет, фантазеры вы все!

— Э, нет, Василий Васильевич. Бог даст, я за три года такой заводец поставлю, что пальчики оближете. Людей деловых найду…

— Вот-вот, людей. В этом как раз проблема. Инженеров вы найдете. Бондарев не один. Таких, как он, уж много народилось, а вот попробуйте моего Игната шофером сделать. Он кобылу-то в грязи содержит, каждый день пьяный, того и гляди, опрокинет. Едешь к больным, крестишься.

— Лодырь он у вас!

— Почему лодырь? Он такой, как все. Однако при автомобильной скорости, если он погонит автомобиль на сорок верст в час, надежды никакой.

Бе-ле-ют кресты, —
выводил Вольф и мотал головой.

— А потом, где механика взять, чтоб содержать автомобиль в полном порядке? Это ж должно появиться целое гаражное сословие. Мой же Игнатушка каждый год уезжает в деревню к петровкам на сенокос, а в Москву возвращается только к успению. Это когда с посевом окончит. Право, какой из него шофер.

— Разумно. Но такие люди уже есть. Аполлон!

— Слушаю-с.

— Аполлоша, поднимись-ка к нашим героям и приведи обоих при форме там, при крестах, медалях, чтоб полный парад.

— Слушаю-с.

— Я вам, Василий Васильевич, нашел человека. Он у вас вначале кучером будет, и то, думаю, пора вам Игната уволить, пьяницу. А мой протеже будет в самый раз. Мишель его подучит, и он с облучка пересядет за руль.

— Спасибо, конечно, но верится с трудом…

— Эх, друг мой, Василий Васильевич, мне б деловых людей заинтересовать…

— Ну а Рябушинские?

— Неясно еще. Все зависит от того, как Пал Палыч. Этот гусь молодой еще, шуршать не может. Денег у него нет. А братья без твердых гарантий не дадут. Крепкие ребята. В правительстве же на автомобиль и не проси, не до того. Государь изволит манифесты подписывать, эвон какую кашу заварили.

Помню, я еще моло-душкой была… —
начал Вольф, багровея.

— Георгий Николаевич, только как на духу, растолкуйте мне, вы и в самом деле верите, что России нужен свой автомобиль?

— Он ее спасет. Только он, и никто другой! Мы завязнем в наших просторах. И уже завязли. В критическую минуту мы не сможем подвезти ни продуктов земледелия, ни предметов промышленности. У нас армейские части двигаются пешими переходами. Растут города, нужен транспорт на каждый день.

— А железные дороги? Смотрите, какое строительство железнодорожное!

— На паровозе далеко не уедешь. Это не на каждый день. Паровоз всем нам повседневных коммуникаций не сокращает.

— Извиняюсь, конечно. Но аэроплан? Или цеппелин?

— Все так. Но мы по земле ходим, не летаем, нам наземный транспорт подавай… Нация может успешно существовать только при определенном развитии транспортных средств. Знаете, в чем главная трагедия черной Африки? Коня у них не было! Зебра в упряжку не годится, а слон африканский в отличие от индийского не приручается. А потом, самое главное, — наш работник в единицу времени производит в полтора раза меньше француза и в одну целую восемь десятых раза меньше немца. Это думать надо, какие последствия возможны. Вопрос решается… существовать ли нации. И серьезно это. Неуменье работать история не прощает. И не простит.

Георгий Николаевич потянулся за лимонным кружком, посыпанным сахарным песком и молотым кофе. В честь непопулярного государя, царскосельского суслика, эта коньячная закуска называлась «Николашкой».

— Выпьем, доктор, за счастье отечества, — предложил Яковлев, но выпить не успел. Вежливо приоткрыв дверь, Аполлон Сериков вводил в гостиную двух высоких матросов.

— Прошу, господа.

— Вот они, наши герои! — Георгий Николаевич поднялся навстречу, расправил плечи. — Милости прошу к нашему шалашу. Племянник рядом со мной, а уж вы, Василий Васильевич, приласкайте своего будущего шофера.

От неожиданности Вольф перестал петь. Аккомпанировавший ему Рябушинский ничего не понял. Он резко обернулся. Он уставился сначала в широкую спину Вольфа, затем, но не сразу — на вошедших и потерял сходство с молодым орлом. Гувернантка Софья Карловна Дикгоф, добрая женщина, говорила ему в детстве, что когда он удивляется, то делается похожим на маленького воробышка.

Сергуня встал, одернул бархатный пиджачок, обшитый шелковой тесьмой, как у актера. Он был очень пластичен.

— Здравия желаем! — гаркнул Афоня раскатисто. Весело у него получилось и лихо. — С далеких морей по вашему приказанию прибыли!

И, чтоб не стоять, как дурак с мороза, сразу же потянул на себя кресло и сел рядом с дядюшкой.

12

По данным Московской городской думы, в Москве в 1905 году было 155 автомобилей. Много это или мало, трудно сказать, да и неясно, с чем сравнивать, какой масштаб выбирать.

В 1905 году родился старший брат моего отца дядя Леша. Он и сегодня молодой. Он погиб летом сорок третьего на Мурманском направлении, и, когда пришла бумага из Сокольнического райвоенкомата, наша бабушка Вера сказала, что это ошибка. «Леша такой хитрый, — сказала бабушка. Она хотела сказать «умный». — Леша такой хитрый, он еще вернется». И строго поджала губы. Кто-кто, а она-то знала, что Лешу не могли убить. Нашего Лешу? Да о чем вы! Глупости какие.

Когда звонила тетя Галя, бабушка спешила взять трубку, интересовалась, как внуки Наташа, Радик, как у них учеба, и обязательно, перейдя на шепот, рассказывала, что ночью ей опять снился он. «Он в лесу. Он в партизанах. Он еще вернется, Галя, береги детей, вот увидишь. Он был такой хитрый…»

Что отвечала тетя Галя, молодая вдова, я не знаю.

В то лето мы вернулись в Москву из эвакуации. Стояли жаркие дни. Во дворе пленные немцы в зеленых мундирах с алюминиевыми пуговицами укладывали асфальт. На пустыре, возле котельной, задрав в небо тонкий ствол, расположилась укрытая чехлом зенитка, и девушки-зенитчицы в тяжелых сапогах, в белых лифчиках, сняв гимнастерки, подшивали свежие подворотнички.

Мой приятель Левка Гуревич у себя в квартире, на антресолях, нашел пакет, в котором оказались старые, царских времен, деньги с портретами Петра, Екатерины, Александра… Были в том пакете, как я теперь понимаю, и акции разных компаний. Помню «АМО», три буквы на банковской хрустящей бумаге, и вот все это Левка щедро вытащил из своей коммуналки прямо во двор.

Мы швыряли те старые деньги в колодец, куда стекает дождевая вода, это была касса. Мы делали голубей, так чтоб царские портреты располагались на крыльях или на хвосте, мы топтали банкноты и банковские билеты босыми пятками, исполняя танец дикарей, как вдруг из Левкиного подъезда выскочила соседка. Его соседка. Высокая тощая женщина в деревянных босоножках.

Она выскочила во двор и застыла, увидев нас, и страшная гримаса исказила ее сухое бледное лицо. Взгляд сделался безумным. Она подняла руки, прижала к груди, но сказать ничего не могла, ни слова! Спазм перехватил дыхание. Она захрипела. Мы испугались.

— Отдайте! — наконец крикнула она.

Теперь я думаю: зачем она хранила мертвые деньги? Как они ей достались? Почему были дороги, давно отмененные, давно потерявшие какую-либо стоимость? Может, она надеялась? Еще верила, что придут прежние хозяева и для нее начнется все по-другому? Белые платья, кружевные зонтики. Лихачи на мягких рессорах. Царь вернется, которого двадцать пять лет до того свергли и расстреляли в Екатеринбурге, в подвале Ипатьевского дома? Дворяне вернутся, капиталисты, хозяева жизни? Мы глядели на нее и ничего не понимали. Двадцать пять лет для нее и двадцать пять лет для нас, семилетних мальчишек, были несоизмеримы. Она помнила то, чего мы не знали и не видели и знать не могли. Она, потерявшая мужа в гражданскую, а сына-студента — в сорок первом в ополчении, помнила силу этих бумаг и верила в какую-то ею же придуманную сказку, которая не могла сбыться, но в которой те бывшие ценности играли определенную роль. А мы их топтали, орали «ура!». Мы, царя не знавшие и частной собственности.

Я пытаюсь вспомнить лицо Левкиной соседки, и мне грустно, и эта грусть возникла после того, как моя жена однажды нежданно-негаданно открыла мне еще один масштаб времени. Второй масштаб. Исторический. Первый, тот измерялся двадцатью пятью годами. А второй — имел иной порядок.

Моя жена — художница, занимается народным творчеством — кружевами, вышивкой, набойкой. Самая женская работа. Ее интересуют лакированные подносы и деревянные матрешки. Она современный человек, иногда меня пугает ее прокуренная джинсовая женственность и просто-таки мужицкая резкость в суждениях. Но, если ей надо, все это отмывается, как желтые никотиновые пятна на ее пальцах. Она может быть девочкой, и мамой, и чужой тетей, когда не в настроении.

Как-то она летала на Север за рисунками старинных кружев. Старушку они какую-то на Печоре разыскали.

Я встречал ее в Быкове. Туда прибывал их самолет.

Мы вышли из здания аэровокзала. Я нес ее чемодан, а она прижимала к груди альбом. «Как поработалось?» — спросил я, отмечая, что в самолете она успела привести себя в порядок, причесалась, накрасилась. «Великолепно!»— воскликнула моя жена, не замечая моего взгляда, и тут же, раскрыв альбом (клокотало в ней все, я отметил), начала показывать рисунки кружев. Елочки, лошадки, снежинки там были. Все сохраненное в первозданном виде с языческих дохристианских времен!

Десять веков назад плели эти узоры при лучине, при коптилке. Соседка перенимала рисунок у соседки, бабушка учила внучку — и так до наших дней.

Оказывается, есть и такой вселенский масштаб — десять веков, — и это реально. Вот оно! Мне стало не по себе. Мне спорить захотелось, протестовать я хотел и восхищаться, а над Быковом, гремя турбинами, шевеля рулями, как ладонями, заходил на посадку реактивный лайнер.

Сто лет, двести, тысяча… — много это или мало? Много или мало, с чем сравнивать? Я не поверил, чем очень даже оскорбил жену, и она затаила по отношению ко мне некоторое чувство превосходства. И вот как-то вечером играю я с дочкой. К ней приятель пришел, такой же губошлеп. Во что играть? Взял их за руки, вожу вокруг стола. «Сиди, сиди, Яша, под осиновым кустом, грызи, грызи, Яша, орешки каленые…» Чем плохо? «Во-первых, тут неточность, — говорит жена, — надо не Яша, а — Ящур. Это присказка безобидная с тех времен, когда был бог Ящур, ему невесту выбирали. Вот откуда — «где твоя невеста? в чем она одета?» Понял?» Я растерялся.

Дядя Леша так и не вернулся с войны. Я его не помню. Какая-то смутная тень, выражение лица запомнилось. Его голос. И только.

У дяди был собственный автомобиль ЭМ-1, большая редкость до войны. Он носил рыжую куртку из чертовой кожи. Вспоминают, был лих, любил песню про Каховку. Пел: «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути». И когда пел, стучал по столу.

Сохранились фотографии. В его глазах какая-то приобщенность к тайне, мне неведомой. Или это просто отражение того промелькнувшего дня? Отблеск живого потока на равнодушной фотобумаге? Одна капля времени. «Спешите жить…»

Я думаю о моем дяде и о той девушке в белом пуховом берете, сдвинутом на ухо лихо и трогательно. В одно время они жили. Одно время диктовало им свои законы.

Она сфотографировалась с четырьмя парнями на мокром перроне у вагона. В ее улыбке загадка и беззащитность, и спрашивать неудобно, кто она такая, не хочется ошибиться и быть назойливым не хочется.

13

Двумя укатанными полосами проспект вырывается на последнюю прямую, четко означенную светлыми башнями новых домов, высоких и одинаковых. Светится вдали синий указатель: как сворачивать на Окружную дорогу, мигает на железобетонной фонарной опоре под не зажженным еще фонарем желтый круг с красной окантовкой и цифрами посередке. Ограничение скорости 60… 60… 60… Там пост ГАИ и конец города. Оттуда дуют по утрам холодные ветры и приносят забытые запахи скошенной травы и проснувшегося мокрого леса. Однажды утром Игорь Кузяев услышал, как где-то далеко-далеко кричал петух. Слышал и не поверил. Подумал, по радио.

С двенадцатого этажа линия горизонта теряется за лесистыми холмами. Над ними висят серебряные самолеты, а проспект, превратившись в шоссе, пропадает из глаз, огибая земную выпуклость, и несется дальше в сизом бензиновом чаду. Город выбрасывает из себя автомобили, как ускоритель — электроны. И летят они все вместе светящимся облаком. Ближе, ближе… Совсем близко. И вот уже оказывается, что кто-то идет впереди, кто-то чуть сзади, и законы этого летящего облака сложны и неясны.

Мы живем во времени, и оно диктует нам свои законы. Время — в стиле деловых бумаг, время — в покрое наших пиджаков и брюк, время — в отношении к женщинам, к детям, к скоростям передвижения и взглядам на жизнь. Прав тот профессор, который обнаружил, что нынешние студенты гораздо проще усваивают квантовую механику, чем их ровесники двадцать или тридцать лет назад. Это тоже законы времени. Его вкусы и симпатии. Идеи охватывают нас исподволь. Идеи и скорости.

«Спешите жить! Скорость 80 верст в час!» Это заголовок из пожелтевшего журнала за 1907 или 1908 год. Он набран шрифтом, как билеты во МХАТ. Начало века… Но зачем так далеко? Игорь помнит, как ездили на дачу в сорок девятом. Как же это казалось быстро, когда стрелка спидометра подбиралась к 80! И шофер сидел, вцепившись в руль, и отец одобрительно покачивал головой, чувствовал себя лихим человеком, и мама пугалась, просила ехать медленней.

Автомобиль изменил нашу жизнь, показав новый масштаб скоростей и новый стиль жизни. Жизни в движении. Автомобильное колесо истории крутится вперед, и летят навстречу белые километровые столбы, и бьют в лицо запахи горячего шоссе. «Спешите жить! Спешите жить! Спешите, милостивые государи…»

Однажды, глядя на своего трехлетнего сына, Игорь Кузяев понял, что автомобиль, настоящий или игрушечный, для современного ребенка — лошадь и щенок, и тот Петя-Петушок, кукареканья которого он не слышит. «Ррр… р… р… р… р…» — это совсем так, как кукареку… Живая оркестровка игры, уже не вещь, не слово, а первый термин. Ритм времени.

Для Платона Андреевича, праведника, гужевого извозчика и кузнеца, живым окружением были лошади. Жизнь наполнялась связанными с ними звуками и запахами. Лошадь. Сено. Деготь… Скрип колес, бренчание мятого жестяного ведра, подвешенного над задней осью, беспокойство медного колокольчика под расписной дугой, золотой и лазоревой, — как можно без него? В далеком пути радио тоже включают не для того, чтобы слушать, вдаваясь в каждое слово, а чтоб был фон, потому что в дороге нельзя быть одиноким. Тяжело одному.

Платон Андреевич любил лошадей, тройки и троечные бега по льду Москвы-реки от Москворецкого до Большого Каменного моста. «Эх, не выдай, родные! Эх ма…» — кричали ездовые. И — пошел. И кажется, от злой судьбы сейчас улетишь, только дай крылья расправить за спиной.

Игорь Кузяев ездит неторопливо, то что шоферы называют — «с натягом», и на прямую переключает только после семидесяти. Платон Андреевич таких скоростей не знал. Но только ли в скоростях дело?


Каждый год после рождества объявляли в городе о рысистых бегах. На льду Москвы-реки загодя огораживали для бегущих лошадей круг, строили беседку, то есть трибуну, и в беговые дни с раннего утра десятки тысяч москвичей галдели на обоих берегах, ожидая начала.

— Милай! — кричали. — Милай, не выдай!

— Дави его, дави, кукиша!

— Взгляньте, взгляньте, барин, английских кровей коняги!

Славилась орловская тройка купца Караулова, бравшая призы зим пять кряду. И резвостью вышли те кони, и упряжью. А стати какие! Хороши были лошади пожарные московских частей Арбатской и Сущевской, там брандмайоры считались любители, и еще ставили на тройку отставного гвардейца ротмистра Харлампиева. Сам он сидел в беседке у барьера, слуга подносил стакан теплого рому. Снег хрустел под полозьями. Морозно золотились кремлевские купола. Оркестр военной музыки играл на льду «Камаринского мужика» — ах ты, бу-бу-бу кама-рин-ский мужик, а бу-бу-бу-бу камаринский мужик… А на Рогожской заставе, в Хиве или на Вороньей улице, жил гужевой извозчик Лаптев, крестьянин Саратовской губернии. Кузяев был с ним накоротке.

Однажды не выдержал Лаптев, стронул свою тройку на лед к пусковой черте.

— Глянь, — закричали на берегу, — это ж какого завода кони? Гы…

Кони у Лаптева были свои, домашние, а сбруя мочальная, такую в пути подвязать легче, чем ременную, и санки обычные — розвальни. В беседке смеялись. Румяные дамы закидывали головы. Лошади били копытами, просили ходу. Ударил первый звонок, второй… Тройки встали к черте. И третий прозвенел. Пошел!

Кони сорвались с места. Звери-кони! Птицы-кони! Шеи-лебеди! Только охнули оба берега в стон, и заныло сердце, и подкатило к горлу. Где вы, наши… Первой шла карауловская тройка. Потом другие, и в самом хвосте в снежной пыли мотался Лаптев. Куда ж сунулся, простофиля? Смеху-то, смеху… «Будет знать, такой немазаный!»— «Саратовский, говорят…» — «Учи его, Москва!»

Прошли половину пути — полторы версты. И тогда Лаптев, надвинув глубже свой треух, взмахнул кнутом и крикнул лошадям заветное, чтобы выносили, детки. «Не выдай!..» И никто не понял, что же произошло в следующий момент. Снежный вихрь винтом пронесся по реке, и мужицкая тройка, коренник — рысью, пристяжные — галопом, обогнав всех, пролетела призовой столб. Ударил медный колокол, дернули за веревку. Ни одной тройки не было ближе тридцати саженей от победной черты! Никого не пустил Лаптев «во флаг»! Казалось, лед обрушится от криков с берегов. Оркестр грянул туш, но слышно ничего не было. Ротмистр Харлампиев в расстегнутой шубе вздевал руки к небу, нагонный ветер-свежак рвал его белую сорочку, показывал розовую грудь. Дамы махали муфтами. На мостах кричали «ура!». И гарнизонные кремлевские солдаты на заиндевелых кремлевских стенах кидали вверх шапки.

Все это видел Платон Кузяев и рассказывал длинными зимними вечерами у себя в Сухоносове. «Да… были люди в наше время…» — приговаривал и кряхтел. А потом дядя Михаил Егорович пересказывал с его слов.

Надо было ехать в Сухоносово! Там жили родственники, бабушки, дедушки. Трудилась в колхозе внучка Дуни Масленки, и у той внучки в сундуке среди старых родственных фотографий, под картиной, писанной местным сухоносовским художником — трактористом с МТС Ваней Дроздом, среди материных юбок, вылинявших панев, плахт и каких-то суконных, ситцевых кусочков, лоскутков лежали перевязанные бечевкой письма машинного квартирмейстера Петра Кузяева. Письма из Носси-Бэ…


Благословенная калужская земля со всеми своими лесами, лугами, пахотными полями и выгонами кормила скудно. Не раз отмечалось, что по своему географическому положению, качеству почв и малоземелью сравнительно с народонаселением принадлежит она скорее к числу бедных, чем достаточных губерний России. Почвы все больше были суглинистые, «ископаемых произведений», таких, как каменный уголь, железная руда, нефть, в калужских пределах не определялось. Из промышленных занятий известно было — приготовление рогож и кулей, трепание пеньки, выделывание овчин и кож, копание колодцев (особый промысел) и делание мостовых.

Издавна крестьяне из близлежащих уездов и смежных губерний шли на заработки в Москву. У каждой местности были свои излюбленные ремесла и занятия. Так, тверские мужики занимались сапожным делом, ярославцы, бойкие на язык, торговали моченой грушей, квасом; косопузые рязанцы считались знатными портными и картузниками; владимирцы — плотниками и столярами, понимали резной узор, делали колеса. Обил, сколотил, вот колесо, сел да поехал, эх, хорошо… Это про них.

Расторопные калужане в поисках средств к существованию отправлялись пехом в самые дальние края империи. Возводили здания в Петербурге и Одессе, арендовали землю в царстве Польском, кормили Варшаву ранним огурцом и редиской «пуговкой». Жиздринский и Козельский уезды растили мужиков-рудокопов. С первым снегом, сбившись в артели, отправлялись они в темные донецкие шахты, чтоб скопить на житье и к петровкам вернуться домой. А Боровский уезд, чубаровская деревня Сухоносово гордились своими гужевиками и ваньками.

В город уходили как в рекруты. Не на радость. Город пугал многолюдьем, злым начальством — городовыми да дворниками. «Куды прешь, деревенская рожа?!» И метлой, метлой… Город пугал громадами кирпичных домов. Пугал укладом своей городской, не деревенской жизни. Пугал обманом. На фабриках обманывали сельского человека. В ночлежках обманывали. В городе ели хлеб, не снимая шапки! Шельмовали в кабаках, в чайных, в увеселительных заведениях, где красивые бабы — каждая барыня!..

Города боялись. И городу завидовали. Вздыхали, Москва стоит на болоте, ржи в ней не молотят, а лучше нашего едят. В городе проживали, не трудясь, разные мазурики, телигенты, внутренние враги. Над царем там смеялись, бога там не почитали, а жили, нам так не жить! И мужичка к себе ни-ни. Брезговали мужичком. Вот оно как: не всяк пашню пашет, а всяк хлеб ест.

Городу не верили. В городе вертелось все иначе. Жизнь была дома. Настоящая. Своя. В деревне. А здеся — сон, обман, на время забытье… Пела шарманка, на трех ногах. Глядели кухарки из открытых окон. Пресный запах вареного мяса растекался по двору. И усталая птица попугай тяжелым клювом, как нос у кавказца, доставала билетики на счастье. Сыпал реденький дождик по железным крышам, в мокрых переулках носились ветры. И, если уж на то шло, в ненавистном, страшном, каменном городе разрешалось и своровать, и пырнуть ножом в спину, не взяв на душу смертного греха. Все как во сне. На время забытье… Вернешься домой, на землю отцов, и отмолишься в родном храме. Можно ли в того бога верить, который не милует? Прости, господи, люди твоя.

Георгиевский кавалер и машинный квартирмейстер Петр Платонович Кузяев знал, что едет домой на побывку. После семилетней службы, войны и ранения вполне полагалось повидать родных, отдохнуть, а затем следовало опять собираться в город на городскую жизнь. Земля не кормила.

Имея познания в паровых машинах тройного расширения, Петр Платонович высказывал намерение устроиться механиком на завод «Бромлей» у Крымского моста, как двоюродные братья Петр и Михаил, первые сухоносовские металлисты. Однако судьба распорядилась иначе.

Доктор Василий Васильевич Каблуков, потирая сухие ладони, предложил ему в тот вечер, когда их с Афанасием представили гостям, быть у него кучером за 25 рублей в месяц, при условии, что он будет учиться на шофера и, получив диплом, отработает доктору все затраты на обучение. Кузяев согласился, да и как можно было пропустить такое?

Настал срок, Илья Савельевич прислал в Москву лошадей, четверть водки, настоянной на злом перце, чтоб сынок с другом не проскучились в пути. Выехали затемно. Улеглись в санях. Заснули, а проснулись уже за московской заставой. По укатанной дороге сытые яковлевские лошади тянули шутя, только пофыркивали да швыркали хвостами. Скоро как раз показалась вся белым-бела большая деревня Чертаново. В утреннее небо неслышно столбом валили печные дымы, скрипел под полозьями чистый снег. «Придержи, дядя, — попросили возницу. — Без спеха нам». Устроились поудобней, закусили мерзлым пирогом и, стряхнув крошки, снова прилегли. Дорога стлалась за горизонт, сани катились мягко. Светлое солнце, как моченое яблоко, схваченное первым морозом, поднималось над лесами. Ныли на ветру зубы. Проехали деревню Битцу.

Через много лет я буду ездить сюда на станцию техобслуживания. С трудом обнаружу остатки той деревни, занесенные снегом, и то лишь потому, что на Окружной дороге у моста, по которому, гремя металлом и бликуя стеклами, катит Варшавское шоссе, увижу синий указатель — «Битца». Теперь это совсем Москва.

Завтракали в Бутове, в чайной. Обедали в Подольске, а там, отмахав еще двадцать верст, решили заночевать в Лукошкине.

Настроение у Афанасия было скверное. Дядя Георгий Николаевич никаких родственных чувств не показал. Положил руку на плечо: «Ну, с богом». И вся нежность. И трость подарил. Это при таких-то капиталах!

Афанасий уже не думал вернуться в Москву, зажить у дяди, получить в его деле должность и показать старание да родственный глаз. Теперь он думал о свадьбе.

Если б с дядей повернулось иначе, он бы, пожалуй, повременил с отъездом, хоть отец и настаивал. Но поскольку Георгий Николаевич не пригрел, надо было самому определяться.

Дорогой говорили с Петрушей о женитьбе, о том, какие бывают бабы и какой когда нужен маневр.

— Мы тебе невесту из купеческих дочек поищем, — рассуждал, дыша морозным ветром. — Фигуристая будет, с приданым и чтоб осадка на корму. Хошь болошовскую Феньку?

— Да ну тебя…

— Чего ну? «Георгиев» повесишь, герой героем, кто ж откажется. В России живем. Фенька — она сладкая. Я видел… Ох, небось по любви скучает. Сохнет небось. И сны по ночам видит, куда там!

Все было решено, сто раз обсчитано, обговорено не единожды. Илья Савельевич выбрал для сына кузяевскую Аннушку. Само собой, можно было найти в окрестностях невесту богаче и паву какую-нибудь, лебедиху подлинную, но тут был особый резон. «В купечестве одним капиталом дело не пойдет», — говаривал Илья Савельевич и вспоминал деда-прасола, который учил, что надобно иметь в своей местности расположение. «Водиться с палачами — не торговать калачами…»

В каждой деревне есть свой непутевый дурачок, шут гороховый, свой пьяница, сизый, свой чудак и обязательно — свой праведник, без которого ни деревня, ни село не стоят. Таким праведником был Платон Андреевич Кузяев, отец цусимского героя. Хозяйство у него признавалось не слишком отменным, но по всем статьям крепким, семья — работящая, а самого Платона Андреевича, сухоносовского кузнеца, уважали за мудрый подход к пониманью жизни. Он не пил вина, не баловался табаком. Ни разу, на удивление общества, не выразился некрасивым словом, к черту там, к дьяволу или к матери туда-сюда. Был набожен, но в меру, не святоша какой-нибудь морда свечкой, и всегда — в пользу ли себе, во вред — за правду! Случалось, ездили к нему советоваться чужие мужики аж из Мещевска, и в кузне у Платона Андреевича собирались соседи, садились кружком, слушали.

Породниться с Кузяевыми выходило давней мечтой. Отблеск славы праведника Платона Андреевича пришелся бы Илье Савельевичу как нельзя кстати. Афонька это тоже отлично понимал. Купцом рос. Торговым человеком.

На ночлеге в Лукошкине обоих женихов заели клопы. Делать нечего, встали среди ночи, запалили лампу, переоделись во все флотское. Разнежились на коронной службе да в Москве у дядюшки. А ведь раньше ничего бывало. Решили ехать. Чего ждать? Петруша кресты повесил. Волосы тут же пригладил лампадным маслом, помокал пальцы перед образом. Усы закрутил по-боцмански, кольцом.

Сонный хозяин сидел в исподнем на лавке, подобрав под себя большие ступни, смотрел, растрепанный, кашлял. Мигала лампа. Храпел возница. Его потолкали, а он просыпаться не желал, «Вставай, дядя, царствие небесное проспишь!» Куда там! Так и просидели в избе оставшиеся полночи одетые, как на адмиральский смотр, оба в клешах, в черных бушлатах с серебряными кондриками на погонах. Хозяин их рассматривал, то на одного, то на другого косил глазом. Потом, наверняка зная, какой будет ответ, но предчувствуя завтрашние лукошкинские разговоры, спросил шепотом, кто главней… солдат или матрос.

Утром хозяйка проснулась ставить самовар и тоже таращила глаза, пятилась в сени задом.

Домой тронулись чуть свет и в Сухоносово въехали в середине дня. Заслышав их колокольчик, по белой улице понеслись навстречу мальчишки. Открывать рогатку на околице спешили. Заскрипели двери, отворялись фортки, и бабы прилипали лбами к холодным стеклам, плющили носы. Кто едет?

Подкатили к кузяевским воротам. Петр Платонович, скинув тулуп, по снегу, весь черный, гибко поднялся на крыльцо.

— Кузяев приехал! Кузяев! — кричали.

На растоптанных ногах спешил сосед дядя Иван, заткнул цигарку за ухо и крякал от радости, а жена его, оставив ведра, уже срезала путь по сугробам через улицу от колодца.

— Кузяев приехал! Кузяев!

Залаяла собака. «Полкан!» — послышался голос отца, и на крыльцо вышел сам Платон Андреевич.

Афанасий в санях смахнул набежавшую слезу. Платон Андреевич обнял сына. Но рядом уже стояли люди, и сквозь слезы Платон Андреевич видел их лица. Лица плыли и дергались. Он понимал: настает важная минута. В рассудительном крестьянстве любят торжественность. Надо было говорить нечто такое, что непременно запомнится внукам и детям и там дальше, кто пойдет, а потому, отстранив сына, праведник спросил твердо:

— Значит, побили вас японцы?

— Значит, так.

— Как полагаешь, отчего такой позор всем нам и нашему оружию?

Ответа, пожалуй, и не требовалось, но сын ответил на крыльце же:

— Я полагаю, виноваты во всем внутренние враги и наши генералы.

Соседи одобрительно загудели. Золотые слова! Брат брата умней — зависть, а сын отца умней — радость. Генералы, во, во… В самый раз генералы да внутренние враги в городах… Они! Внутренних врагов уничтожить, генералов заменить к матери! — и пошла душа в рай.

— Кузяев приехал! Кузяев! — кричали по деревне. И сухоносовский пьяница Иван Тимофеевич, по прозвищу Ермак, сизый с похмелья, уже двигал в подшитых валенках по улице, размахивая початой бутылкой.


У Яковлевых задумали гулять неделю. Тихон привел голосистых баб, пели песни. Илья Савельевич говорить уже не мог, только улыбался. Сидел, вытирал мокрые усы. Чайную закрыли. Замок повесили. Не до того. Съехались родственники. Тетки с мужьями, дядья с женами. Пели, надрывались:

Эх, Хаз Булат, да уда-а-лой,
Ох, бедна сакля тва-а-я…
Одна из тех баб, что привел Тихон, согнав старичка-родственника, села рядом с Афоней, навалилась грудью, смотрела туманно. Глаза у нее были большие, бесстыжие. Тихон на другом конце стола подмигивал, старался угодить молодому хозяину.

— Тебя как звать-то?

— В крещение Еленой, а так, как желаете, кавалер. Можно Анастасией…

— Красивая ты…

— Вы скажете…

— А муж твой где?

— Да в городе. Подался в отхожие…

— Красивая ты. — Афоня робко взял ее за руку. Ладонь у нее была жесткая, но выше запястья начиналась другая плоть, и, обнаружив это, он замер. Спросил: — Ты чья будешь, Елена?

— А зачем вам знать, кавалер?

— От мужа украду.

— Ох, чего захотел! — засмеялась. — Да я сама хочь сейчас! Ваш обычай бычий, а наш ум телячий. Женчины мы. Да помани какой дяденька, сей секунд и убегнем. Нашел от кого красть, от мужа-то… Ой, смеху с вами… Рассказали бы чего?

— Я в морях плавал, — сказал он.

Заезжий музыкант, косматый, с безумными глазами, дожевав кусок и вытерев губы, взял на колени гармошку, заиграл кадриль. Первая фигура — «Зимогорка»! Объявили. «Ходи, д-сени, ходи, д-печь, а хозяину негде д-лечь…»

— А в морях бабы есть? — спросила она.

— Не… На кораблях женщин не положено.

— Оно и видно. Боязливый вы, кавалер… Смелей надо.

Объявили вторую фигуру. «Эх, полоса ль моя, полосынька…» Дядья ударили сапогами в пол. «Эх, полоса ль моя, непаханая!» А когда стало совсем шумно и дымно и уж посуду начали бить, а Тихон кричал: «Будем танцен! Будем танцен, мадамы и господа! Танцен — приказ генерала!» — она сказала, жарко дыша ему в щеку: «Может, пойдем куда, кавалер?»

Отец слег в середине второго дня, лежал наверху, стонал. Васята в тазу мочил утиральники, клал ему на голову, чтоб не дай бог не помер.

Афанасий пошел в баню, отстегался веником, сидел пил чай и чувствовал себя необыкновенно сильным. Он был весел, решителен, перед ним открывались неясные, но заманчивые горизонты. И тепло ему было в душе. Он вспоминал ту женщину. В сером утреннем свете она одевалась в его комнате, он глядел на нее и удивлялся перемене, совершающейся перед ним. «Я тебя от мужа уведу», — сказал, еще весь во власти над ней. Просто так сказал. Она улыбнулась устало. Куда? Зачем? «Я баба рожалая, — сказал она, тихо наклоняясь над ним и целуя. — Увести меня нельзя. Поиграть можно…»

К вечеру, надев новенький полушубок, крытый зеленым сукном, он отправился в Сухоносово. Шел, не предполагая, какой ему будет конфуз. Он прихватил с собой кулек с мятными пряниками, с орехами, приготовил, что сказать Платону Андреевичу, когда высыплет на стол свой гостинец. «Откуда сладость?» — спросит сам Кузяев. «Дык ведь как положено…» — скажет Афоня, и это будет намек, что на сговоре всегда так. «По мне, и не надо бы свадьбы, да надо», — вот как он выразится, и Кузяев, понимая, что не чужой человек в дом пришел, а скоро зять, будет доволен. Усмехнется.

— Бог помощь. Хозяевам полное наше уважение, — сказал Афанасий, входя в кузяевскую горницу.

Вся семья в полном сборе сидела за столом. Обедали. Афанасий сдернул шапку, перекрестился на божницу. Друг Петруша в форменке при крестах сидел по правую руку от отца и показывал, как в Японии едят рис.

— Заходи, Афоня, гостем желанным, — засуетилась Аграфена Кондратьевна, поставила на стол чистую миску.

Афанасий скинул полушубок, сел рядом с Аннушкой.

— Здорово, — сказал ей отдельно, поудобней устраиваясь на лавке. — Здорово, красавица.

Аннушка была высокая, тоненькая, под белой кофточкой чуть угадывалась грудь. Совсем девчонка. А ну как бабой станет, глядишь, и тоже нальется, подумал Афанасий и сравнил ее с Еленой. Ну, да та была царица, и эта прутик вербный.

— Значит, жрут они ентот рис вот эдаким макаром, — продолжал Петруша.

— Господи!

— Повадно им…

— А самый ихний царь — тот ложкой, говорят, как мы. И генералы ихние и дворяне, те тоже ложками.

— Оттого имя Самамурай.

— Ага…

Афанасий взял Аннушку за локоток, чтоб побеседовать, но Аннушка нахохлилась, взглянула сердито, поднялась резко и ушла к себе за занавеску, оставив на столе, на клеенке, лужицу щей: Афанасий провел по лужице пальцем. Нескладно-то как все получилось!

Возникло некоторое замешательство, хотя, конечно, разговор не прекратился. Сделали вид, что никто ничего не заметил. Вышла девка и вышла. Приспичило сороке.

Чтоб не показать вида, Афанасий рассказал, как у них на корабле возник пожар и как он отличился. Пламя трещало, и рвались патроны на орудийной палубе. За занавеской должна была слышать его Аннушка и выйти должна была, но не вышла к герою!

Афанасия выслушали, порадовались, что все так удачно сложилось, Платон Андреевич поинтересовался, сколько команды было на корабле, и затем все начали подниматься из-за стола, крестясь. Афанасий поблагодарил за хлеб-соль, попросил Петрушу зайти в Тарутино, сказал, с утра, есть дело, будто он для этого и заходил.

— Анна! — позвал Платон Андреевич, едва дверь за гостем закрылась. — Анна, подь сюда, кошачья дочь, и сказывай, зачем грубость такая с твоей к нему стороны? Зачем в тебе наглость, они сватов засылать будут…

— Перестарок несчастная… Век те в девках! — грустно сложив губы, начала Аграфена Кондратьевна. — Чего долу смотришь? Чего смотришь? На отца смотри, он тебе отец…

— Не пойду за Яковлева! Пыткой не заставите!

— Пыткой заставим. За кого отец-мать велят, за того пойдешь. Это ж Полкану на смех. За мерина за сивого, если родительская воля! Скажи-ка, Полкан? — Кузяев потрепал пса по уху. — У, Полкаша… Полкаша… Скажи ей….

— Глупая она. Как есть наиглупейшая, — сказала Аграфена Кондратьевна.

Платон Андреевич пальцем, похожим на слегка погнутый болт, поскреб затылок:

— Хватит баить! Придет утро, как раз за мерина и выдам.

А в это время Афанасий Яковлев, доблестный моряк императорского флота, шел по сухоносовской улице и казнил себя, допытываясь, какой в нем изъян. «Ну что ж во мне такого? — шептал он. — Что я не так сказал, или морда у меня смешная, как у того жвачного верблюда?» Холодный ветер леденил его щеки. Темнело. Он вышел за деревню, чуть не увяз в снегу у пожарного сарая. Постоял, прислонившись к бревенчатой холодной стене, закурил. Отшвырнул подвернувшийся под ногу снежный ком, плюнул и пошел за рогатку в поле. Там сразу подхватил его ветер, он пригнул голову. Его понесло. Вниз, вниз. Он руки раскинул. И когда перед ним внизу у самой Истьвы возникли два окна, желтеющие в снегу, понял, попал в дурное место. Татьяна говорила о молодой колдунице Тошке Богдановой. Это как раз и была ее избушка. Он догадался.

В синем вечернем свете избушка казалась совсем маленькой. Из трубы мирно подымался дымок. Ветер шел верхом. Но уж ясно было, что нечистый расставил кругом сети. Между прочим, другой бы струсил, повернул бы назад, но только не Афоня. Доблестный матрос! Он был опечален девичьей жестокостью, но с утра смел. Решительно крякнул, плечом поддал дверь и в клубах пара, задев в сенцах звонкое ведро, ввалился в избушку.

— Хозяевам наше полное уважение! — сказал.

Колдуница в платке, накинутом на плечи, сидела за столом, ела гречневую кашу.

— Иль не рада гостю? Что молчишь, красавица?

— Зачем пришли?

— Побеседовать. Дай, думаю, приду. Скучно в сельских краях.

— Уходите, или неведомо вам, что грех?

— Ведомо. Почему нет? Нам все ведомо, давай зови своих чертей! — гаркнул. — Имею желание посмотреть! И — живо!

— А ведь могу, — влажным языком облизывая ложку, ответила колдуница. Она встала, легким движением поправила волосы.

Афанасий увидел — она молода, в теле, даром что с нечистой силой знакома, такую вполне полюбить можно. У нее был высокий лоб, на щеках ямочки, голос негромкий и глаза стыдливые. Взглянет и тут же в смущении отведет взгляд.

— Не боязно?

— Нашла чем пугать! Садись давай на помело и мигом давай поедем на Канарские на острова. Знаешь Канарские острова?

Она подняла руку, улыбнулась, и было в ее улыбке что-то зловещее, он потом это часто вспоминал, а тогда жарко ударило нестерпимым желанием, дух захватило. Он задохнулся.

— Могу и на острова…

— Напугала! Эко напугала! На меня адмирал Того, японец, шестью эскадренными броненосцами шел, там главный калибр знаешь? Двенадцать дюймов — во! И то ничего, живой, а ты помелом пугать! На помеле оно, может, и удобней.

Афанасий засмеялся, подошел к колдунице совсем близко, заглянул в ее глаза, и закачало его на волнах, и захлебнулся он, только мотнул головой, в отчаянии в каком-то ухватился за берег. Обнял за плечи. Хороша-то как девка! Выноси, океан-море, золотые облака…

— Пустите, — сказала Тошка, и не думая вырываться. — Пустите, ведь хуже ж будет, сами знаете.

Откуда-то из-под стола с кудахтаньем вырвался белый петух, метнулся в угол. Афанасий и не взглянул на него.

— Энтот, да, твой черт? Напугала…

— Пустите, вам же говорят. Щекотно, сударь, пустите… Ой, нельзя же так, право…

— Нет уж, можно.

Афанасий еще сильней прижал ее.

— Шубу бы скинули, сударь.

— Убежишь?

— Куда ж бежать в своем дому?

Не убежала.


А между тем, придя в себя, Илья Савельевич на неделе имел с Платоном Андреевичем генеральную беседу насчет понимания жизни и продолжения яковлевского рода.

Сидели в чайной, как раз в красном углу за почетным столом, где сиживало волостное начальство — исправник, писарь, ну, еще учителя пускали, — пили чай с вареньем из крыжовника и пневматическим способом выфыркивали косточки из зубов.

— Это там, в городах, смута, а в крестьянстве нельзя, — говорил Илья Савельевич, деликатно поворачивая к свадьбе, но Платон Андреевич помалкивал, будто не понимал.

— Род надо продолжать, фамилию, — внушал Яковлев, — детки пойдут, внуки, нянчить будешь заместо Полкана.

— Ладный пес. Ты только взгляни, Савельич! Полкаша, ух, Полкаша…

В округе знали меделянских собак, мордашей, овчарных, но этот Полкан, еще щенок, был много крупней! Лапы комком, грудь тугая! Молодец, Полкан!

Полкан завозился под столом.

— Пес-то ничего, — вздохнул Яковлев, глядя под ноги, — однако полагаю, есть дела поважней собачьих. Что уж так она противится? Чем ей Афанасий мой плох?

— Поневоле, как говорится, мил не будешь. Мы крестьяне, а вам купеческую дочь надобно бы.

— Поживется — слюбится, так-то оно мудрей! И опять, какая ж тут неволя, Платон Андреевич? Поучи девку вожжами. Девка что мерзлая шуба, побьешь, помнешь, она мягче.

— Небитая она у нас. Поздно. А у купеческих и стати иные, и приданое…

— В крестьянство пойдет, муж научит. Эвон Тимофей-пожарник бабу свою за стреху одной вожжой подтянет, подол задерет и отхаживает — в лучшем виде. Очень натурально!

— Как поставит себя.

— И то, конечно, верно. Жена мужа почитай, как крест на главе, муж жену береги, как трубу на бане… Эхма, грехи наши. — Яковлев шлепнул ладонью по столу. — А если сватов зашлем, как будет?

— Повремени, Илья Савельевич, — сказал Кузяев и, возвращаясь к себе в Сухоносово, всю дорогу думал, правильно ли поступает Аннушка или нет. О том, что девку не следует неволить, присоветовала ему свояченица Дуня Масленка, с мнением которой Платон Андреевич очень считался. «Она ж и под венцом отказаться может! Если в голову вобьет — не выбьешь. Окаменеет!»— «Скажешь, бабий ум… Под венцом дело решенное». — «А вот и нет!» — охнула Дуня и, прямо-таки трясясь, рассказала, как одну девку в селе Угодский Завод просватали за отставного солдата безногого. С войны пришел. Она противилась, та девка. Отец как раз вожжами отходил. Братья следили, чтоб руки на себя не наложила. Грех такой! Повезли в церковь с женихом. Он на своем костыле скрып, скрып… А как священник, отец Василий, спрашивал, согласна ли девка женой стать, она на колени грохнулась пред аналоем и на весь храм вопила: «Не хочу!»

— Господи, позор какой! — охнул Платон Андреевич и, решив, что молодые совсем разбаловались, раньше такого не было, строго-настрого приказал Аграфене Кондратьевне к Аннушке не приставать.

Умная Дуня Масленка тогда же издали и тихонечко начала намекать, что пора-де оженить Петрушку. Невеста на примете есть. Дело крестьянское, надо жизнь жить, надо детей рожать, три друга — отец, мать да верная жена, так что все обдумано, девка первый срок.

— Чья будет? — поинтересовался Платон Андреевич.

— Комаревская.

— Комаревская… А родители кто?

— Пузанова Василия Яковлевича дочь…

— О! — сказал Платон Андреевич и посмотрел на Дуню с уважением.


Село Комарево с Пятницкой церковью на холме затерялось в калужских трепетных лесах на десять верст к северу от Сухоносова. Другой уезд — другое царство, и дорога непрямая, так что сухоносовские ухажеры редко наведывались в те места. Говорили, комаревские девки чудо ядреные, на овсе вскормленные. Славилось Комарево своими ранними овсами.

Сеяли там, как только обогреется земля, чтоб воспользоваться весенней водой, в изобилии сбегавшей в овраги и озера. В поле выходили, когда трубила весенняя лягушка и зацветал дикий цикорий. Ранние овсы всегда лучше удавались что соломой, что умолотом.

Еще растили в Комареве ячмень. Ранний сеяли в первой половине мая, поздний — в начале июня, когда цвела калина. Рисковали, потому что поздний ячмень хоть и удается много лучше раннего, но должен успеть дойти зерном до первых осенних утренников, тут и полдня пропустить нельзя. Всем селом выходили в поле, смотрели, сеять, нет ли, и старый дед Тобожуев снимал портки и, не стыдясь, — такое дело! — голым задом определял готовность почвы.

— Ну? — кричали с межи.

— А леший его знает, — отвечал дед или энергично махал рукой, — пора!

Но еще отличалось Комарево от иных близлежащих местностей разными чудесами. Рассказывали, один тамошний охотник убил волка, стал шкуру снимать и увидел женщину в кичке и паневе. Он удивился, но еще больше удивилась его баба. Крестьянин бабу свою побил до смерти, а на место происшествия прибыл пристав второго стана Тарутинского уезда, он-то и подтвердил наличие нечистой силы, и никто после не усомнился. В Комареве шалил Змей летающий. Там, где-то в сарае, лежал в трухлявом сене потерянный неразменный рубль. Один комаревский парень полюбил русалку и встречался с ней с троицына дня и до петрова, пока русалки странствуют по земле, качаются на деревьях или разматывают пряжу, которую крадут у крестьянок, ложащихся спать без молитвы. Понимая, что нельзя отвлекать читателя, надо все-таки рассказать и про злого духа, по крайней мере дважды посетившего те края в девятьсот шестом году.

Одна комаревская девушка в бане за дорогой гадала о своем суженом, для чего поставила два прибора и свечу, и села ждать, громко вызывая жениха песней. В полночь явился жених, поужинал с невестой и пригласил ее ехать к венцу. Это несомненно был злой дух! Девушка, поняв, с кем имеет дело, сказала, что у нее нет подвенечного платья. Дух в одно мгновение достал платье. Тогда девушка стала находить другие препятствия, посылая жениха то за одним, то за другим, пока не настал рассветный час и не запел петух. Жених исчез, а вещи, им принесенные, остались, и находчивая девушка рассказала о случившемся своей подруге. Та тоже решила выманить у нечистого подарки, но дорого за это заплатила.

Настька Пузанова, которую собиралась сватать Дуня Масленка, была молчаливой и серьезной. Ее отец, Василий Яковлевич, служил у текстильного фабриканта Кудрявцева сначала в мальчиках, но, показав усердие, стал приказчиком, потом — старшим приказчиком и управляющим фабрикой. Его отправляли учиться не куда-нибудь, а в Берлин, и там его считали за важного господина на улице Унтер-ден-Линден. Ходил как фон-барон, и имя ему было — господин Пузаноф.

В Комарево он приезжал на своей тройке в лакированных сапогах-бутылках, в суконной тонкой поддевке поверх красной шелковой рубахи. На груди Василия Яковлевича горела фунтовая цепь червонного золота. Он всю деревню одаривал подарками, на Пятницкую церковь жертвовал без счета. Акулина Егоровна в слезах выходила навстречу, в пояс кланялась мужу, помогала выйти из рессорного экипажа, каких в Комареве не видывали, и гордилась.

Дома Василий Яковлевич отдыхал недолго. В светлом чесучовом пиджаке, в белой панаме ходил с детьми в лес по ягоды, вечерами беседовал со священником, с отцом Паисием о парламентаризме и основах банковского кредита. Злые языки настаивали, что Василий Яковлевич живет в городе как барин, давно бы мог перевести семью туда или купить все Комарево, но стесняется показать деревенскую жену в свете. Для этого-де есть у него содержанка какая-то барынька, испанка удивительной красоты. Анжела.

Может, и так, но только стряслось горе. Василий Яковлевич нежданно заболел душевной болезнью, в один год спятил, и хозяева Кудрявцевы ничего лучшего не придумали, как отправить его больного этапом, под охраной инвалидных солдат пешего в Комарево.

Его привели летним вечером… За казеновский лес садилось солнце. Гнали стадо, и мягкая пыль золотилась над дорогой. Василий Яковлевич босой, растрепанный стоял посреди улицы у своих ворот, смотрел безмятежно, кланялся прохожим, щебетал по-птичьему: «Гутен абенд… Гутен абенд». Акулина Егоровна вышла открыть ворота, чтоб впустить корову. Увидела его, закричала. «Васенька… Василий Яковлевич, что ж с вами исделали в купечестве?»

Священник, отец Паисий, в воскресенье прочитал проповедь о судьбах людских. В Комареве Пузанова уважали за прошлые дела, за' доброту, всем миром собрали деньги, и зимой по первопутку с провожатыми отправили в Калугу, в лечебницу, где он и умер.

Остались три дочери и сын Иван. Настька была старшей, а Ивану шел пятнадцатый год.

Можно было сразу слать сватов, по родительскому желанию, как женили отцов, дедов, но кто его знает, какие пошли времена, здраво рассудил Платон Андреевич. Вдруг и Петруша запротивится, возьмет пример с сестры? Начали размышлять.

Начали размышлять, и Дуня Масленка, сморщив пухлый носик, предложила такой изощренный план, что Платон Андреевич только диву дался. Ну, Кутузов одно слово, и все!

Молодые ухажеры ходили с гармошкой по соседним деревням, сами искали себе невест, какая приглянется. Родители тоже присматривали. Все просто. А для взрослого жениха надо было придумывать маневр.

Наученный Масленкой, как-то вечером Платон Андреевич повел разговор о том, что хорошо бы подстроить двор, да и печь хорошо бы переложить. То да се. Хозяйство. Опять же подходящего леса нет, тю-тю. И печного кирпича но нынешним временам дешево не возьмешь. Тпру с этим делом. Слово за слово, Дуня как раз и вспомнила, что в соседней волости есть село Комарево, туда-де и следует ехать. Будто бы там торгуют лесом и печным товаром. Чудные просторы!

Однако у Масленки были сомнения, в самом ли Комареве торговля, или в Тростье, или даже в Покрове, она посомневалась, но, поскольку это все рядом, ехать следует все-таки в Комарево, кстати, у Дуни там знакомый дом, где можно остановиться.

Чтоб не откладывать дела надолго, с утра Петрушу отправили в путь. Он нашел Акулину Егоровну, но странно, та ни про какую торговлю и слыхом не слыхивала. Моргала маленькими глазками, силилась вспомнить, раз Дуня сказывала, но ничего, хоть убей, вспомнить не могла. «Дык ить торгуют, сокол ясный, — говорила в растерянности и теребила край платка, — дык как есть без нужды, сироты, вот Василий Яковлевич помер, царство небесное…»

Начали расспрашивать соседей, совсем запутались. Кто-то что-то слыхал, кто-то говорил, будто и в самом деле, но точно никто ничего не знал. Так вот и пришлось Петру Платоновичу пробыть в чужом доме три дня. А осенью, как собрали урожай, — в тот год было двадцать копен на десятину, — Дуня поехала сватать Настьку Пузанову.

Акулина Егоровна, увидев Масленку в новых лаптях с цветными оборами, в красной плахте, сразу все поняла, засуетилась, занавески на окнах одернула, ногой выгнала в сени кота Анафему, Ванюше приказала, чтоб сидел смирно.

— Бог помощь, — сказала Дуня весело. — Спорина вам в руку, дорогие хозяева. Здрасте, батюшка Иван Васильич… Здравствуйте, матушка Акулина Егоровна, давненько я вас не видывала.

— Здравствуй. Садись, гостьей будешь, — ломающимся голосом отвечал Иван Васильевич, вынимая палец из носа. Он был единственным мужчиной в доме, ему следовало выдавать старшую сестру. Знал.

— Спасибо вам. Не знаю уж, садиться, нет ли…

— А чего ж не садиться? Садись да сказывай, чего хорошенького. Мало ли чего есть…

— Не с бездельем, с дельцем пришла. — Дуня села, сложила руки на животе, заулыбалась. Пока все шло складно, лучше не бывает. — У вас есть товарец, у меня купец, как бы нам, хозяева, поторговаться?

Настька, замешкавшись было в сладкой девичьей дреме, при этих словах мигом выпулилась из избы. Ей крикнули в спину: «Куда, девка?» — но она не ответила. Полагалось не отвечать: так бабушка учила и мама, и подруги рассказывали, как что делать, когда приедут сватать.

— Ну, матушка, какого купца сулишь нам? — усаживаясь удобнее, продолжал Иван Васильевич, совсем как мужик.

Акулина Егоровна всхлипнула. Умненький-то какой! Дуня вскинула пухлый носик, посмотрела строго, плакать еще не полагалось — рано.

— Да вот Платон Андреевич Кузяев желает посватать дочку вашу за сынка, так и просил сходить к вам. Что скажете?

— Надобно подумать об этом, — солидно ответствовал Иван Васильевич, не понимая, чего Петр Платонович, герой и квартирмейстер, нашел в Настьке, и в то же время радуясь. — Дело такое минутой не обдумаешь! Или как?

«А ведь и в самом деле умник! — восхитилась Дуня. — Вот ведь молодец! Как хорошо парня выучили». И зажурчала:

— Как не подумать? Подумать надобно, не без этого… Когда на ответ-то?

Иван Васильевич посмотрел на мать: он не знал, какие назначать сроки. Дуня ждала вежливо и покорно, наклонив прибранную голову.

— Ну… Побывай эдак денька через два-три, — неуверенно начал Иван Васильевич, но мать одобрительно закивала, и он продолжал уже с прежней уверенностью: — Подумаем, посоветуемся с родней, у девки спросим. Побывай…

На этом торжественная часть сватовства кончилась. Дуня насыпала Ивану Васильевичу пряников, он побежал на улицу сообщить ребятам, что Кузяев, георгиевский кавалер, Настьку сватает, а Акулина Егоровна, бледная, с поджатыми губами, принялась бодрить самовар.

За чаем, чтоб не ездить лишний раз, запросто договорились, какое за Настькой будет приданое и сколько клади должен дать жених. Договорились, что берут Петра Платоновича к себе в дом и назначили день. И только Дуня уехала, Настьке велено было идти в избу, садиться выть. «Вот дуре счастие-то привалило…»

Выть полагалось с причитаниями две недели каждое утро и каждый вечер до самой свадьбы. Но Настька выла плохо. Ничему не выучили! Слез мало, бабки говорили — молока не будет; сидела, улыбалась, кидала по одной слезинке в час. «Ох, девка, нет в тебе проку!»

Акулина Егоровна, отчаявшись, совсем уже без ног, вся издерганная, позвала соседку Машу Тобажуеву. Маша села рядом, прижала тоненькую Настьку к теплой груди, вздрогнула всем своим телом и завыла. Завыла так, что со всей деревни начали сбегаться посмотреть.

Баню как раз уже вытопили березовыми полешками, распарили смородиновый лист, квасом полок обдали, повели невесту с песнями отмывать в душистый пар. «Ходила я, горькая, ой да во теплу банюшку, смывала я, несчастная, девичью красоту…»

Затем полагалось отвести невесту-сироту на погост к могиле отца, но Василия Яковлевича похоронили в Калуге, поэтому решили вести невесту прямо в дом. Там Маша Тобажуева упала на пол, забилась, закричала страшным голосом: «Расступися, мать сыра земля, ты откройся, гробова доска, встрепенись, родимый батюшка, благослови свою Настасьюшку великим благословеньицем родительским во чужие людишки…» И тут Настька заревела, да так, как от нее никто не ожидал.

В это время Иван Васильевич в новой рубашке, причесанный на прямой пробор, получал последние указания от матери. За свадебным столом он должен был сидеть на месте отца и говорить Петру Платоновичу родительское слово: «Люби, как душу… тряси, как грушу… дурных речей не слушай…» Понял?

— Ага. Мам, а почто говорят — и дура жена мужу правды не скажет?

— Господи, ну и тупён! Сдам в город, сумнеешь.

— И Настька врать будет?

— А чего ей врать? Честная небось.

— А я видел, она с Филькой целовалась, вот Петр Платонович от нее и откажется.

— Молчал бы, глупый! Ой, тупён! Запомни: люби, как душу… тряси, как грушу… дурных речей не слушай…


У Кузяевых тем временем зарезали кабанчика, двух баранов. В погребнице на розовом льду лежали обезглавленные куры, печь топили с утра до ночи, Аграфена Кондратьевна с двумя соседками варила, жарила, мяла свадебную снедь. Уж две недели как был расставлен реестр, кого приглашать. Отписали в Москву всем родным, братьям, дядьям и племянникам. В первую голову — металлистам Петру Егоровичу и Михаилу Егоровичу, хранителю кузяевской родословной. (Это он много лет спустя будет рассказывать в Малаховке внуку Игорю о доблести дедов и прадедов.) Отписали их отцу Егору Андреевичу, обер-кондуктору Московско-Брянской железной дороги. Крестный невесты дядя Устин Копейкин, двоюродный брат Акулины Егоровны, не поленился, сходил в Макарово, предупредил тетку Дарью Егоровну, чтоб сама прибыла и отписала мужу.

Платон Андреевич сидел с реестром в руке и со стороны видел себя как бы военачальником.

— А Константина Иваныча не забыли? — спрашивал голосом, каким должен был справляться фельдмаршал Кутузов о прибытии резервов. — Одним словом, так… А кто ж дружкой будет?

Ему ответили: конечно, Афонька Яковлев! Кто лучше скажет гостям, за что пить и чего желать молодым? А кто лучше проедет впереди свадебного поезда рядом с женихом?

Петр Платонович пошел в Тарутино, но Афанасия там не оказалось. Говорили, будто он оставил отцу какую-то записку и уехал. Некоторую ясность внес пьяный Тихон. Тихон плакал, рассказывал, что днями вызвал его молодой хозяин, сказал, давай, Тихон Прокофьевич, посчитаем, как у нас что. Тихон достал свою тетрадочку, но Афанасий Ильич в записи вникать не стал, взял Тихона за грудки и прошипел, прямо-таки как змий: «Милый мой, хотишь, засужу?» — «Это в каких смыслах изволите?» — «На каторгу желаешь? Ныне прихоть у меня такая. И?» Тихон начал вырываться, но Афанасий Ильич, подумав, сказал: «Вот что, гони-ка пять тыщ! Это меньше будет, чем ты тут нароскошничал, и катись с богом на все три-четыре стороны. А если нет…»

Тихон жмурился и пьяным голосом повторял те слова: «Знаешь, как Балтика шумит? Могу спустить…» Он поторопился, принес деньги, сколько говорил. Молодой хозяин сунул их в карман не считая и, оставив отцу записку, исчез. «Вот те раз, я ж ему из уважения…» — скулил Тихон и бил кулаком по столешнице. Прислуга прятала усмешки. Похихикивали. Вот оно как повернулось. Не все коту масленица.

— Васька, скажи буфетчику, пусть сам придет! Тихон, скажи, Прокофьич зовут! Ух, гадюка, как же ты меня продала… — стонал Тихон, и горькие слезы текли по его щекам.

Свадьбу праздновали без Афанасия. Уехал друг. А Илья Савельевич пришел. Грустный и торжественный сидел одесную с Платоном Андреевичем, из строя вышел с седьмого стакана, и в общем-то неожиданный отъезд молодого Яковлева никого не удивил. Куда как больше разговоров вызвало другое событие, совпавшее с кузяевской свадьбой: из Сухоносова исчезла, как сквозь землю провалилась, колдуница, простоволоска Тошка Богданова.

14

16 июля 1907 года автомобильная Москва встречала князя Боргезе.

Итальянский князь мечтал на автомобиле за шестьдесят дней совершить путь в 13 тысяч верст по бездорожью от Пекина до Парижа, или, как писалось в газетах, «соединить столицу небесной империи с современным Вавилоном».

«Автомобиль князя до осей увязал в мягкой китайской грязи, — сообщали репортеры, — и, чтобы его вытаскивать, приходилось впрягать в него целые полчища кули (китайских носильщиков). Однако князь, несмотря на все препятствия, продвигался очень быстро, так как, выезжая часа в четыре утра, останавливался на ночлег не ранее 7–8 часов вечера, выгадывая таким образом если и не скоростью, то продолжительностью хода».

На 47-й день своего путешествия князь, в прорезиненном параплюе, по пыльной дороге, сбавляя скорость на поворотах и разгоняя ленивых кур, подъезжал к Москве. В Богородском знаменитого путешественника ждали члены Московского автоклуба, все в ботинках с крагами и в клетчатых кепи.

Наблюдатели на колокольне крикнули: «Едет!» Толпа подалась вперед. «Едет! Едет!» — замахали с ближнего поворота потные махальщики. «Ура!» — грянули члены Московского автоклуба. Ярко светило июльское солнце, в пыльной траве по обочинам тихо качались желтые придорожные цветы. Оркестр, доставленный к месту встречи на автомобилях, вскинул трубы. Блеснули медные тарелки, капельмейстер, нагло улыбаясь Цецилии Михайловне, взмахнул левой рукой.

Она стояла нарядная, торжественная, в узком кружевном платье, подчеркивающем изыски ее фигуры, и прижимала к груди букет дивных цветов, задернутых от солнца белым тиком.

Георгий Николаевич в слезах, локтями распихивая любопытных, добрался до автомобиля князя и, вскочив на пыльную подножку, так что автомобиль перекосило, обхватил князя за шею. Князь продолжал раскланиваться. «Ура! — кричали кругом. — Ура и виват!» Яковлев расцеловал Боргезе троекратно и, стоя на подножке, кинул вверх свой кепи.

— Ура, господа, знаменитому путешественнику! Может, его приезд даст понять власть держащим, что автомобиль не иллюзия…

Яковлеву не дали говорить. Ура! Виват! Польщенный князь прижимал руку к груди и кланялся. На его обветренном грязном лице сверкали глаза.

Вечером автоклуб давал банкет в «Славянском базаре». Перед каждым прибором к салфетке был приколот серебряный автомобильчик, милый сувенир, приготовленный специально к этой встрече. Георгий Николаевич говорил речь. Помня свою неудачу в Богородском, он начал проще:

— Дорогой князь! Дорогие гости! Дамы и господа! Несколько коротких минут внимания. Мне, и не только мне, хочется сказать, что герой московского дня — автомобиль. От стен недвижного Китая до потрясенного Кремля он промчался вестником грядущей новой эры в области передвижения. Сказочный колобок, который и от дедушки ушел, и от бабушки ушел, воплотился в хитрую машину из железа, стали и меди. Замешав на бензине, спек его заморский мастер, посыпал, как солью, винтами, полил маслом — и новый колобок покатился по горам, по долам, на край света, и при виде его гневно заржала сивка-бурка, вещая каурка, почуяв в нем опасного соперника. Покамест автомобиль не очень страшен лошади, но дело это ведь молодое, а автомобилизм быстро развивается, растет не по дням, а по часам, и, пожалуй, не особенно далеко то время, когда самодвижущийся экипаж завоюет мир, как завоевала его швейная машина. Достоинство этого способа передвижения достаточно выяснилось. С легким зажиганием, господа!

Так, торжественно встречая князя, Московский автоклуб преследовал определенные цели. В конце концов надо было расшевелить правительство, обратить внимание верховных бюрократов на то, что автомобиль превратился в надежное транспортное средство. Вон итальянцы по 13 тысяч верст отмахивают за 60 дней, и хоть бы хны. А мы не чешемся, не создаем заинтересованности в деловых кругах, не направляем автомобильного мнения в обществе. Налоги на автомобили ввели, дышать нечем, а в газетах — «зверства автомобилистов». 1907 год во дворе!

Между тем плохо ли, хорошо ли, энтузиасты в Риге, заручившись поддержкой членов правления и директоров Русско-Балтийского вагонного завода, внушали конструктору Поттера не останавливаться ни перед какими финансовыми затратами для производства самого наилучшего автомобиля.

Однако Руссо-Балт не мог считаться даже отдаленно автомобильным заводом. Это огромное предприятие выпускало железнодорожные вагоны, трамваи, сеялки, стационарные двигатели, артиллерийские передки и готово было взяться за многое под гарантированный, серьезный заказ. На автомобили заказов не поступало, но время, время, которое страшно пропустить, заставляло заглядывать далеко вперед. И там, в тумане, возникало видение.

Стояла сложная задача определения и подбора необходимых станков, обеспечения сырьем, разработки технологии для производства шестерен, алюминиевых отливок для картеров двигателя и коробки передач, поковок шатунов, осей, рам. В Риге готовились изготовлять автомобильные кузова высшего качества, создавалась медницкая мастерская для производства фонарей и радиаторов. В автомобиль-клубе говорили, что морем завезли туда какие-то неведомые станки для изготовления автомобильных колес. Это ж на какую скорость расчет! Ежели на 80 верст в час пустить, рассуждали, качество потребуется не тележное! Однако все эти новости вселяли в душу Георгия Николаевича чувство чего-то поспешного, к чему хоть и следует относиться серьезно, но ревновать не стоит. Автомобиль для Руссо-Балта был одним из многих направлений, в будущем, возможно, одним из тех китов, на которых стоял Руссо-Балт — железнодорожный вагон, сельскохозяйственный инвентарь и, может быть… автомобиль. Может быть, потому что еще не определился спрос и не было крупных государственных заказов. Впрочем, и малых тоже не было.

Базовой моделью, которую сконструировал Поттера, была машина с четырехцилиндровым двигателем, рабочим объемом в 4,5 литра, с двусторонним расположением клапанов, трехступенчатой трансмиссией, карданной передачей и толкающими штангами у заднего моста. От этой модели ждали многого. Но автомобильный отдел не автомобильный завод. Сколько машин собирался изготовлять Руссо-Балт? Сто, двести, тысячу штук в год? На какие объемы рассчитывались его мощности, это было тайной.

Так или иначе, но к предложениям Бондарева, приехавшего в Ригу уже с инженерным дипломом и самыми лучшими рекомендательными письмами, отнеслись не то чтобы равнодушно, скажем — осторожно. Директора и устроители Русско-Балтийского вагонного завода понимали, что автомобиль — дело новое, возможно, с будущим, но кидать деньги на ветер не собирались. Сейчас их вполне устраивал отдел по производству штучных автомобилей, а все эти планы строительства целого завода, разговоры о массовом производстве, о создании сотен и тысяч автомобилей казались преждевременными.

Для начала Бондареву поручили заняться конструированием и изготовлением опытного образца сноповязалки по идее изобретателя Джунковского. «Вы родились в станице, — сказал усталый директор, их превосходительство, ведавший производством работ. — Вы как сельский житель понимаете всю важность и возможный спрос на такую и подобные машины. Отнеситесь к предложенному вам заданию как к экзамену. Знаете ли, все эти ваши инженерные композиции… — директор сделал элегантный жест, одновременно плавный и порхающий, — все это крем-брюле, блан-манже, а вы нам покажите для начала, как инженерный хлебушек собирают».

Известия о том, что русско-балтийцы начали серьезные автомобильные дела, просочились в московские сферы. А тут еще Боргезе прикатил. 13 тысяч верст — цифра впечатляющая! Совершенно неожиданно Георгий Николаевич получил письменное приглашение от Павла Павловича Рябушинского, предлагавшего встретиться и обсудить возможные варианты.

Яковлев понял, о чем речь. Ох, как не давали покою те три доллара чистой прибыли, которые получал Генри Форд на каждый вложенный доллар! И нашему теляте так же бы, а…

Утром на Якиманку приехал Сергей Павлович, подвижный, веселый, подмигивал цыганским глазом, но никаких намеков про автомобиль не делал. Поехали за город. Рябушинские решили провести деловую встречу по-тихому, не у вас, не у нас, а на нейтральной территории, и это было существенным предзнаменованием: случайные свидетели в больших начинаниях всегда ни к чему.

Ехали поездом в жарком купе, обитом красным плюшем, пили теплую сельтерскую — гадость! — говорили о всяких мелочах, о певичке мадмуазель Нана, утонувшей в шампанском. Нижегородские купцы купали. Вспомнили Максима Горького, мировую знаменитость. «Ах, не верю я ему, босяк — всегда босяк». Об автомобилях ни слова, хотя Георгий Николаевич взял с собой черный портфель кожи «бокс», в котором хранились все автомобильные расчеты. Сидел и поглаживал портфель горячей рукой.

На сонной станции у выхода с перрона их ждала тройка орловских рысаков, и кучер с интеллигентным лицом скучал на козлах.

Покатили лесом, наполненным птичьим гомоном и запахами горячих сосен, выехали на крутой берег Москвы-реки. Стороной шла гроза, и вдали клубились густые темные облака. Выехали на песчаную дорогу и увидели идущих навстречу энергичного Павла Павловича и большого рыхлого Степу, младшего из трех братьев.

Будущий председатель Всероссийского союза торговли и промышленности, директор-распорядитель товарищества «Рябушинский и сыновья», председатель совета Московского и председатель правления Харьковского земельного банка Павел Павлович в чесучовом пиджаке, как у доктора, и в соломенной шляпе шел, прутиком сбивая цветы. На солнце сверкало его пенсне. Степа тяжело следовал чуть сзади.

Расцеловались. Павел Павлович поинтересовался, как здоровье Надежды Африкановны, как дела, и, взяв Георгия Николаевича под руку, повел в лес. Кучеру он сказал: «Можете быть свободны, Альберт Захарович». И добавил довольно длинную французскую фразу. «Мерси», — сказал кучер Альберт.

— Это студент из Петровской академии, у нас летом служит, — пояснил Павел Павлович. — Жара какая, сил нет…

— Барометр на бурю показывает, — сказал Степа, вытирая лоб большим белым платком. — Хоть бы дождиком прыснуло, дышать нечем… Желаете ополоснуться с дороги?

Георгий Николаевич и Сергей отказались, а Степа ушел и вернулся через некоторое время в полотняных брюках, в белой рубашке «апаш», сел в плетеное кресло, сидел и приглаживал мокрые волосы.

Вначале говорили о жизни вообще. О том, что все государственные средства идут на строительство флота и этих безумных чудовищ дредноутов.

— Стоимость каждого порядка 30 миллионов золотом, — сказал Сергей.

— Заказы попадут казенным заводам.

— Или уйдут за рубежи!

— Или уйдут за рубежи… Но великая держава существовать без флота не может. Да и с этими дредноутами Россия приобретает больший вес как союзник. Военные считают, что судьбы мира будут решаться на море. — Павел Павлович поманил к себе незаметного человека, все время державшегося в стороне, и прошептал ему что-то. Незаметный человек тут же задвигал короткими своими ножками и исчез. — Видите ли, это логика экстремальных ситуаций, — продолжал он. — Но перед Россией стоят повседневные задачи. Боюсь только, дорогой Георгий Николаевич, что вашим начинаниям в правительстве одобрения не предвидится.

Нет, автомобиль еще не был назван! Речь шла о некоем абстрактном начинании. Но все понимали друг друга, да и как иначе! Встретились, чтоб обсудить важные вопросы, а то стали бы терять время, прогнозируя, на что пойдут казенные деньги: на флот, на дредноуты или на черта лысого, не все ли равно.

Вошел незаметный человек. Он был серый, как пыль. Как ненастный день. Как настроение в понедельник после праздничной недели. Он был абсолютно серым! Положил на стол перед Павлом Павловичем тетрадку в красном сафьяновом переплете, Павел Павлович отпустил его едва заметным взмахом ладони и он снова исчез. Дематериализовался.

— Россия — удивительная страна. Или всем все, или никому — ничего! Дорогие варяги, приходите нами княжить, а то передеремся. Все желаем в цари! Петька Ваське ни в жизнь не уступит! Так и в этом вопросе. Вы правы, в России или сразу всем подавай автомобиль или никому!

Тема была названа.

— Я давно слежу за вашими автомобильными начинаниями, дорогой Георгий Николаевич. — Павел Павлович снял пенсне, подышал на стекла, протер замшей. — Если начинать большое дело, то нужно заранее знать емкость рынка. Будет ли на автомобили спрос в населении — вот вопрос.

— Будет! И несомненно. По всей вероятности…

— Вот видите, «несомненно», «по всей вероятности», а мы с вами люди деловые, мы не в Сенате и не в Синоде, нам не к лицу словеса пустые разводить. Давайте прикинем, что почем…

Павел Павлович открыл сафьяновую тетрадку, Яковлев увидел черные столбики цифр — рубли, копейки, тысячи, миллионы, но, вместо того чтоб начать о деле, Рябушинский опять же ушел в сторону.

— Идеи витают в эфире. Идеи вокруг нас. Россия всегда мечтала о самодвижущемся транспорте. Кому из вас известно о самобеглой коляске Леонтия Шамшуренкова?

— Очередная новация русского новаторства?

— И да и нет.

— Не знаю, — честно признался Георгий Николаевич, сразу же поняв, что старший Рябушинский навел уже кой-какие справки о печальном опыте русского автостроения.

— Так вот, этот самый Шамшуренков более десяти лет сидел в тюрьме. Жену он свою порешил или просто был уездным разбойником, нам неведомо. Но, очевидно, своим изобретением он надеялся заслужить помилование. Тоже чисто русский ход — баш на баш. Я вам штуку хитрую исделаю, а вы мне — свободу выправите. И что вы думаете? Коляска была построена в остроге, там же испробована. Изобретатель получил награду пятьдесят рублей и… снова отправлен в каземат.

— Похоже на правду, — улыбнулся Степан и пухлой ладонью пригладил волосы.

— А я б его отпустил! — загорелся Сергей. — В самом деле, при такой бедности талантами…

Павел Павлович остановил его.

— Леонтий Шамшуренков был типичным механиком-самоучкой. Крестьянином, отнюдь не инженером, но крестьянином, наделенным характерными свойствами многих наших русских изобретателей. Часто и в большинстве своем все они люди выдающейся фантазии и инициативы при полном, подчеркиваю — полном, незнакомстве с предметом. Полной неосведомленностью о том, что было сделано ранее и что свершается их современниками.

— Осмелюсь акцентировать ваше внимание на другом, — оживился Яковлев. — Из вашего рассказа следует, что в острог он попал до изобретения самобеглой коляски, а не наоборот.

— Все так. Но автомобиль потребует целого сословия шоферов, вот я к чему клоню. Сословия механиков, дорожных мастеров и прочих специалистов. Где вы их возьмете, когда менее прихотливая в этом смысле железная дорога бедствует?

— Мне это кажется второстепенным.

— Не знаете вы своего народа, милостивые государи! Не знаете! Мужик наш темный, забитый. Мужик эгоист, весь в себе. Широта души, размах — это все протест. Это не каждодневно. Это как всплеск, а потом опять — в болото. Сидит себе на печи, пускает ветры в потолок, и ему необходимо, чтобы все любили его за душу, за помыслы, за благие намерения… Очень нужен ему ваш автомобиль!

— Очень!

— Не уверен. В простом народе нет у нас тех людей, которые смогли бы принять вашу идею на свои плечи.

— Надо начинать!

— А кто спорит, что не надо? Надо, но автомобильное предприятие будет убыточным. Наши министры ни субсидий, ни заказов от казны не дадут, а состоятельные люди предпочтут покупать иностранные марки. И я их понимаю. У них машины красивей и лучше качеством. У меня все данные по автоделу Руссо-Балта… — Павел Павлович погладил раскрытую тетрадь, кисло улыбнулся. — И что вы полагаете? Работают в убыток.

«Ну и хват, — подумал Георгий Николаевич, — откуда ж он данные по Руссо-Балту достал, ведь берегут же как зеницу ока! Ловок…»

— Если начинать автомобильное предприятие, надо создать акционерный капитал. И капитал значительный. Кто рискнет, назовите солидные имена.

Тут, пожалуй, Павел Павлович был прав. Яковлев начал говорить об энтузиазме, о распространении мелких акций, но на значительные суммы, однако, слова его не получили конструктивного воплощения, тем более что серый человек позвал к столу.

— Самое важное сейчас не пропустить время! А время, оно эвон как подпирает! — волновался Яковлев. — Итальяшки да французики двигают автодело вовсю… Про Америку молчу.

Степан одобрительно кивал головой. Говорили, что из всех братьев он самый рисковый. Поняв, что Павел Павлович осторожничает, Яковлев обращался теперь к нему.

— Военные дадут заказы. Куда они денутся? Их списывать не резон. Есть данные, что вот-вот начнется формирование двух автомобильных рот. Да и то надо учитывать, автомобиль придется впору деловому человеку — промышленнику, инженеру, доктору… В сельской местности богатые селяне… Я говорил. Я повторяюсь.

— Полноте, свет мой, у нас в городах-то дорог нет. Царь-колокол есть, Царь-пушка есть, а дорог нет!

— Автомобиль пробьет себе дорогу стальной грудью! Все увидят его выгодность, начнется прокладывание автомобильных путей сообщения.

— И в этом вопросе тоже нельзя терять времени, — вставил Степа.

— На Руссо-Балте в Риге достигнуты определенные успехи, и списывать их нельзя. Но Руссо-Балт нацелен и на то, и на другое, и на третье, вот почему он не может быть серьезным конкурентом для тех, кто широко подойдет к этому вопросу! Возьмет свою линию.

— Хорошо. — Павел Павлович кивнул. — Я обязуюсь рассмотреть все без предвзятого мнения. Сергей не раз говорил нам, что у вас имеется полный проект со всеми техническими и финансовыми обоснованиями. Ознакомьте нас, и не будем пороть горячки. Время еще есть. Материалы при вас?

— К вашим услугам.

— Вот и лады. Не обязуюсь управиться за день, два, но через неделю, полагаю, мы сформулируем наш ответ. Сегодня лишний раз я убедился, что вы из всех торговых людей наших наипервейший патриот техники.

— Скромно соглашаюсь. А слова ваши, Павел Павлович, то, что вы сказали в адрес русских механиков, когда вспоминали этого Леонтия Шамшуренкова, обидные слова меня покоробили.

— Извольте миловать, если так. Виноват.

— Помнится, батюшка ваш Павел Михайлович был со мной по делам в Петербурге и там рассказывал нам притчу про крестьянина и камень. Припоминаете? Если нет, я напомню, не боясь отнять времени. Значит, случилось это в Санкт-Петербурге при сооружении памятника Петру Великому, что в Александровском саду. Будто бы от подножного камня, в силу неосторожности или по какой иной причине, был отколот огромный кусок. Его следовало убрать, но недоумевали как. Немцы разные, большие искусники да инженеры ученые предлагали всевозможные проекты, но выговаривали значительные суммы, коих в смете не предусматривалось. Допустим, до двух тысяч просили.

— По тем деньгам…

— Камень тяжелый, надо погрузить, вывезти, платформу надо изготовить, лебедки подъемные.

— Взорвать надо было, — посоветовал Степа.

— Так это ж известная история, — усмехнулся Павел Павлович, — припоминаю чего-то…

— Обломок следовало раскаливать на огне и поливать ледяной водой, — заволновался Сергей. — От разности температур в монолите образуются трещины.

— Видимо, предлагались и такие решения. Но опять же затраты: калить его, воду студить. А тут случился проезжий мужик, дурак дураком. Послушал, что умные люди говорят, какие планы строят, и предложил свои услуги. Взялся убрать камень не за две тысячи, а за двести рублей.

— И убрал, — подтвердил Павел Павлович.

— И убрал, — согласился Яковлев. — Боюсь соврать, но, кажется, в одну ночь. Сродственника вызвал, вдвоем работали.

— Прелестно!

— Не иначе распилили, а?

— Это пускай немцы пилят, они кропотливые. А наши те шапки скинули, на руки плюнули, выкопали ямку. Камушек туда скатили. Сверху засыпали, ну, а лишнюю землю, надо думать, увезли. Вот русский подход!

— А ведь ловко! Насмешили вы, Георгий Николаевич.

— Я не смешить хотел. Притча эта нравится мне за то, что отражает чисто русский подход к делу. Нам придется создавать автомобиль по-своему. И люди найдутся, и сила, уверяю вас. А нам автомобиль этот нужен, как никому другому. У нас необозримые пространства, нам транспорт нужон, иначе задохнемся. Снабдите автомобилями Сибирь, Украину, центр наш, дороги пробейте до Урала, на север, на юг — и перед вами другая страна.

— Это интересно, — ласково перебил Павел Павлович и взял гостя за локоть.

Больше об автомобилях не говорили. Погуляли по саду, вспомнили общих знакомых, пили на террасе чай, а когда начало смеркаться, Сергей проводил Яковлева до станции, но в Москву вместе не поехал.

В поезде, откинувшись на мягком диване, Георгий Николаевич перебирал события дня, усмехался. Проводник принес керосиновый фонарь. Светлый мазок отразился в вагонном стекле и поплыл, поплыл покачиваясь. Далеко в полях еще светилась на закате желтая полоса, гудел паровоз, вагон скрипел натяжно. Георгий Николаевич усмехался. Особенно веселила его изысканность Павла Павловича, вкрадчивость голоса и манер. Он вспоминал белый соус в соусниках с неведомыми гербами, упругую крахмальность салфеток в вензелях и стол «по-простому» на пять хрусталей. Избаловались парни, думал, и намеревался как-нибудь при встрече рассказать, как обедал основатель дома Рябушинских дедушка Михаил Яковлевич, торговавший в холщовом ряду. Тот копейку берег, не выжмешь. Идти в трактир дорого и в деле заминка, ждал разносчика. Разносчик пробирался вдоль ряда, тащил в корзинке под ватным, обсаленным одеялом, чтоб не застыли, щи с требухой и кашу. А под мышкой у него зажаты были деревянные миски. «Обед горячий… Горяченький… Ка-а-му обед, степенные»… Брал первый Рябушинский на гривенник щей, хлебал с присвистом. Пустую чашку ставил на пол, ее облизывали рядские собаки. К слову, чашек тех вроде бы и не мыли вовсе. Только вытирали полотенцем, которое лежало поверх одеяла. А серебро, гербы, хрустали — все это потом появилось. Не сразу.

Сын Михаила Яковлевича Павел Михайлович тоже не с серебра ел, хотя капитал имел миллионный. Устраивал ткацкую фабрику, мануфактуры скупал, вместе с братом Васей, тем «самым пронзительным Рябушинским», которого уважал Яковлев за коммерческий талант, получил первую гильдию, поставил дом на загляденье всей Москве и строго блюл древлеправославное благочестие. Никонианской веры не признавал. Не пил, не курил, осетрину на пару и соусов разных не кушал. От первого брака имел шестерых дочерей, всех их поместил в Благородный пансион, потому что на пятидесятом году добился развода, женился второй раз на восемнадцатилетней красавице Александре Степановне Овсянниковой, дочери того петербургского мукомола, которого известный судебный деятель Кони назвал самодуром-миллионщиком. Мельницу он там свою поджег из каких-то коммерческих соображений, ну, да не о том речь. Выйдя за Рябушинского, Александра Степановна родила ему десять сыновей и шесть дочек:

17 июня 71 года — Павла,

3 июня 72 года — Сергея,

1 июля 73 года — Владимира,

5 июня 74 года — Степана,

19 марта 76 года — Бориса,

12 мая 77 года — Николая,

7 мая 78 года — Елизавету,

12 мая 79 года — Александра, 

15 июня 80 года — Михаила,

8 августа 81 года — Евфимию,

18 октября 82 года — Дмитрия,

17 декабря 83 года — Евгению,

12 апреля 85 года — Федора,

29 июля 86 года — Надежду,

22 сентября 87 года — Александру,

14 января 93 года — Анну.

Четверо детей умерли во младенчестве.

Они уже совсем не походили на деда и прадеда Яшку Рябушинского, монастырского крестьянина Калужской губернии, начавшего мелочную торговлю. К тому времени, когда Яковлев собирался соблазнить братьев автомобильными горизонтами, Рябушинские владели банками, газетами, фабриками, лесными угодьями на севере России, издавали журналы, у них был многотысячный штат служащих — в конторах, правлениях, лабазах и редакциях. Был строжайший бухгалтерский учет, конторские книги, векселя, руководящие пакеты акций, а восемь родных братьев — Павел, Сергей, Владимир, Степан, Борис, Николай, Михаил и Дмитрий — считались в обществе людьми образованными. И светскими. Куда больше, издавали декадентский журнал «Золотое руно», заявляя в полный голос: «Мы сочувствуем всем, кто работает для обновления жизни, мы не отрицаем ни одной из задач современности, но мы твердо верим, что жить без Красоты нельзя…» Рябушинские объездили весь свет. Дмитрий исследовал Камчатку, Николай был у людоедов Новой Гвинеи, где ему, — он рассказывал, — дали вина не в кубке, а в черепе врага того племени, гостем вождя которого оказался Николай Павлович, купчик-голубчик.

Летом пятого года на квартире старшего Рябушинского собирался торгово-промышленный съезд. Павел Павлович представлял «либеральную группу», добивавшуюся активного вмешательства в политическую жизнь страны. Говорил речи, поднимал глаза к небу, призывая в свидетели всевышнего, и, по мнению собравшихся, несомненно был златоустом торговой и финансовой Москвы. Красиво говорил. Красиво! Может быть, именно репутация «современного человека», держащего руку на пульсе событий, заставляла Георгия Николаевича искать поддержки старшего. Ведь стоило Павлу Павловичу только пальчиком, мизинчиком пошевелить! И деньги бы нашлись, и пайщики. Георгий Николаевич уповал на убедительность своих материалов. Недели было вполне достаточно, чтоб Рябушинские прозрели. Но события развивались гораздо быстрей.

Дня через два или три Георгий Николаевич случайно встретил Павла Павловича после заседания совета директоров банкирского дома братьев Рябушинских. Павел Павлович был возбужден.

— Нами командуют феодалы. Все их ухватки абсолютно феодальные! Можем ли мы в таких условиях проявить творческую и созидательную работу? — спрашивал он и сам же отвечал: — Нет и еще раз нет! Мы купчишки, торгаши, мы люди второй сорт. А элита — они, бездельники петербургские, титулованные хамы…

Георгий Николаевич позволил себе поинтересоваться, как Павел Павлович нашел предложенные ему материалы. Начал ли знакомиться?

— А… Вы про автомобили, — вздохнул Рябушинский. — Всему свое время, дорогой Георгий Николаевич.

Это еще был не отказ и даже не намек на то, что отказ вот-вот последует, но Яковлев понял, Павел Павлович не загорается и никогда не загорится идеей автомобилизации России, поэтому ничуть не удивился, когда на Якиманку приехал Сергей и привез все документы в черном портфеле кожи «бокс».

— Не убедил?

— Да ведь как сказать, Георгий Николаевич… И хочется, и колется, и папа с мамой не велят. Вот… Попробовали выяснить обстановку, и получается, что автомобили гораздо дешевле покупать за границами, чем изготовлять самим. Вся таможенная политика ориентирует нас на это…

— При связях Павла Павловича!

— Нет, таможенные тарифы никто пересматривать не будет. И какую-нибудь августейшую особу получить в правление не удастся: новое дело. Сегодня в моде, а завтра?

— Вот и надо начинать!

— Да я-то понимаю, — вздохнул Сергей. — Мне-то вы чего доказываете? Но разве можно забывать, в какой мы стране живем? Ах, да что я вам талдычу! Павел Павлович сказал, пусть он, то есть вы, ищет единомышленников, которые согласятся сорить деньгами. Только это расточительство, так он сказал, а расточителей следует не поощрять, а брать под опеку! Передай ему, велел, что наше мнение окончательно.

— Ну, спасибо, утешил ты меня, старого, утешил, слов нет.

— Да не я это, Георгий Николаевич! И Степа тоже считает — пора. Но процент прибыли низкий!

Домашние решили, что Георгий Николаевич заболел. После отъезда Сергея Рябушинского он заперся у себя в кабинете, приказал никого к себе не пускать. Аполлон сидел на стуле у дверей и, тревожно закатывая глаза, прислушивался, что там за дверью.

Позвонили доктору Василию Васильевичу, сообщили, что с самим плохо, доктор приехал, подошел к дверям.

Яковлев открыл, и удивленный доктор нашел его вполне бодрым.

— Так-с, так-с… Как спали?

— Да ничего, спасибо. Спал.

— Жара сегодня в городе невыносимая. Печет с утра, ну, вот и думаю, дай-ка я к вам заеду.

— Хитришь, Василий Васильевич.

— Ну, хитрю, — сразу же признался доктор. — Может, случилось что?

— И не знаю, как сказать. Видимо, этого и следовало ожидать, я, дурак старый, в грезах жил. Процент прибыли низкий! Вот диагноз, доктор. Заплати на рубль больше — и все тебе будет. А с низким процентом не суйся… Это ж до чего мы доживем при таком подходе! Не хотят вперед глядеть.

— Нет, что-то случилось!

— Случилось не случилось, Рябушинские отказались в доле участвовать!

— Тю-тю-тю… Неужто и в самом деле? Господи, вот бы никогда не подумал! Вот сюрприз! Сторонники прогресса…

— Рано, говорят.

— Совершенно верно. Не созрели… — Доктор покачал головой, пощелкал ногтями, что свидетельствовало о некоторой растерянности, подошел к окну, открыл настежь. — Георгий Николаевич, извините меня, — сказал решительно, — но я в чем-то с ними согласен! Формулировка точная…

— В чем? С Рябушинскими?

— Да, да, да… Сто раз да! Георгий Николаевич, вы и в самом деле полагаете, что автомобиль изменит Россию? Сделает людей богатыми и счастливыми? Бьюсь об заклад, это не так! Помню, вы доказывали мне, что Крымскую войну…

— Ну, доказывал!

— Позвольте, позвольте, я не кончил. Крымскую войну мы проиграли, потому что не строили паровых кораблей. Или строили, но мало. А парусный флот к тому времени отжил свое. Вы полагаете, что имей мы тогда достаточно этих пароходов, так Севастополя мы б не отдали. Это при государе Николае Павловиче? А ну-ка, подумайте хорошенечко.

— Сто раз думано-передумано.

— Нет, нет, у меня еще вопрос. И вы стоите на этом мнении после Мукдена и Артура? После Цусимы? Неужели вы и ныне возьметесь доказывать, что беда, дескать, в том, что мы опять чего-то не строили или строили, но опять же не так, как следует строить?

— Разумно.

— Разумно, да ведь не слишком! Машина сама по себе — ни паровая, ни электрическая, ни бензиновая, никакая другая — дела не изменит. Где вы найдете на Руси нашенских мужиков, московских, тамбовских, саратовских, а не из Парижа выписанных, влюбленных, как выражается ваш Бондарев, в двигатель внутреннего сгорания? Таких нет. Мы страна, нищая талантами, мы отстали от цивилизованного мира, и виновато в этом самодержавие. С него надо начинать, а не с машины!

— Браво, доктор! Но с машины тоже надо начинать. Спохватятся, когда время выдвинет другую задачу, и тогда кого винить будут? Царя, поляков, извечные козни коварной англичанки или свою тупость, свое тупорылие?

— Людей где возьмете? Нет их! Людей нет!

— А ваш Кузяев?

— Кузяев исключение из правила!

— Вот видите, исключение. Вы как те наши сановники, которые твердят, что нельзя мужику свободы давать, иначе порежут друг дружку. А вы попробуйте. Как же так можно заранее говорить, что будет в будущем, ничего для будущего не делая?

— С революции надо начинать!

— Живите сто лет, доктор! Но пусть на вашем прекрасном памятнике выбьют золотыми буквами: «Кроме своего, других мнений для него не существовало».

Доктор нахохлился, он знал за собой такой грех, но грехом не считал, а напротив — добродетелью.

— Нет, — сказал он раскатистым своим басом, не подходящим к его щуплой фигуре. — По-настоящему великой державой мы станем только тогда, когда научимся любить не машину, но человека! Уважать личность, считаться с ней, с ее мнением и правами…

— Так ведь я не спорю, доктор. Вы ж в распахнутые ворота ломитесь. Машина — это машина, а человек — это человек. Кстати, ваш Кузяев выдержал шоферский экзамен?

— Да, и уже диплом получил.

— Вот видите! А как ваш ландолет?

— Еще не прибыл, но ждем со дня на день. И все-таки я резервирую свое мнение. У нас не может быть своих автомобилей, — сказал доктор устало и был очень доволен, что последнее слово осталось за ним.

15

Наконец позвонили со станции — доктор совсем извелся, — сообщили, что автомобиль прибыл и надо его забирать поскорей: нарастают пени.

Наняли две парные подводы. Автомобиль был запечатан в Огромный деревянный ящик. С платформы его стаскивала артель грузчиков. «Раз, два, взяли! Еще взяли…» — орал красный артельщик.

Доктор, приладив пенсне, проверил по дубликату номера в накладной и номера на ящике. Все совпадало. Возникло желание распечатать автомобиль тут же на станции и домой приехать своим ходом, но мотор был в разобранном состоянии, да к тому же ни масла, ни бензина под рукой не оказалось.

Погрузили ящик на две подводы поперек, медленно поехали на Самотеку, к Цветному бульвару. Каждый встречный считал долгом поинтересоваться, что за диковинный груз.

— Что везете? — кричали.

— Цианину!

— Ну, дела! Слона везут. Наш подох!

— Убили нашего.

Ящик сгрузили во дворе у конюшенного сарая, в котором отныне должен был размещаться гараж. Начали распечатывать вдвоем, Кузяев и дворник Федулков. Доктора, чтоб не мешался, отослали в дом. Некоторое время он сидел там тихо, потом не выдержал, открыл окно, начал давать советы.

— Петр, да не бей же ты так! Ведь помнется.

— Василий Васильевич, я обучился, с какой же стати так, — возражал Кузяев.

— Федулков, нельзя так доски отрывать! Дорогая ж вещь! В самом деле…

Наконец автомобиль распечатали, доски, из которых был сколочен ящик, убрали. Оберточную ткань разрезали по швам. Автомобиль предстал во всем своем великолепии. Синего цвета, с зеркальными стеклами, отражавшими летнее московское небо. Обитый внутри серой замшей и отделанный грушевым деревом, автомобиль выглядел великолепно. Ни у кого в округе такого не было!

Это был городской автомобиль, известной французской фирмы «Морс» в 50 тормозных сил с шестицилиндровым двигателем и карданом.

Петр Платонович накачал шины, промыл резервуары — водяной и бензиновый. Пока разбирал принадлежности и запасные части, дворника сгоняли в аптеку к Ферейну за бензином. Бензин процедили через замшу. Смазали все трущиеся части. К тому времени сдержать доктора уже не представлялось возможным. Поехали и поехали! Он вышел из дома, ходил вокруг автомобиля, гладил его, восхищался качеством окраски, открывал дверцы, садился в салон и проверял, как пружинят сиденья.

— Как ты думаешь, Петр, это долговечная модель?

— Поживем — увидим. Так-то вроде с запасцем сделан. Есть резерв.

— Мне тоже кажется, с резервом.

Автомобиль достался доктору случайно. Он присматривал себе машину поскромней, но так случилось, что господин Крюммель, владелец фабрики экипажей и автомобильных кузовов, представитель фирмы «Морс» в Петербурге, устроил выставку. Все экспонаты были распроданы, кроме этого. В этом был дефект: не хватало летнего кузова. Конечно, к машине такого класса непременно полагался сменный кузов, но Георгий Николаевич, приметив этот недочет, смекнул, что Крюммель уступит «морса» за полцены. Так оно и вышло.

Доктор выложил пятнадцать тысяч, сколько-то добавил Яковлев в счет будущих докторских гонораров, и вот автомобиль стоял на Цветном бульваре. По высокому забору висели соседские мальчишки, во все глаза наблюдали за диковинной машиной, канючили:

— Дядь, а дядь, ну погуди… Дядь…

Доктор в который раз нажимал на резиновую грушу сигнального рожка, автомобиль рявкал, и странный незнакомый звук вспарывал дворовую тишину. Прохожие у ворот оборачивались… Удивлялись.

К вечеру все было готово, ток соединен, педаль отжата, Кузяев повернул ручку пуска, и мотор ожил. Захлебнулся поначалу, но откашлялся и заурчал. Техника.

Доктор пожелал ехать кататься по вечернему городу, настаивал, но Кузяев его отговорил, сославшись на то, что мотор должен некоторое время проработать вхолостую.

Доктор неохотно, но согласился. В ту ночь он, кажется, не спал. А на следующий день слух о новом автомобиле докатился до Божедомки, до Селезневки и Долгоруковской улицы, приходили оттуда любопытные дворники и трактирные служащие, сторожа, санитары Мариинской больницы для бедных, просили Федулкова впустить глянуть одним глазком на чуду-юду.

— Барин не велит, — сурово отвечал дворник, вдруг проникшийся уважением к своему барину, которого раньше ни во что не ставил. И сам Федулков как-то даже в плечах распрямился, возрос в собственных глазах. — Куда прешь? Ведь не велено ж, говорят! Полицию звать буду. Назад!

Доктор жил на бойком месте. Дом его стоял в глубине зеленого двора, спрятавшись за другие строения. Из окон второго этажа виден был Цветной бульвар. Два раза в неделю на бульваре играл военный оркестр, по вечерам гуляла чистая публика. Справа, на Садовой, гудел неугомонный, толкучий Сухаревский рынок, слева была Труба, Трубная площадь, где по воскресеньям устраивали охотничий торг, торговали собаками, золотыми рыбками, голубями, петухами, курами. Весной продавали рассаду, саженцы диковинных произрастаний и семена. Сюда ездили за живым товаром любители природы со всей Москвы. Весной в праздник благовещенья, когда принято было выпускать птиц на волю, случалось видеть в трубной толпе суеверных грабителей, раскаявшихся карманников, горьких пьяниц, решивших бросить все в этот день, протискивающегося купца можно было увидеть. Задабривали бога, смиренно выворачивали карманы, цену давали не торгуясь и тут же выпускали купленных птиц. Надеялись, что грехи так же улетят, в щебете, в запахах весеннего бульвара и гомоне шумной толпы. То-то бы хорошо!

В день благовещенья в утреннем радостном беспокойстве доктор, позавтракав и кинув салфетку, выносил на балкон клетку с зябликом. С утра дворник специально отдирал с балконной двери замазку и бумагу, выдергивал из щелей вату, напиханную на зиму. «Лети, птица, — ласково говорил доктор. — Лети…» — И верил…

Как и договаривались, сначала служил Кузяев у доктора в кучерах, яковлевский механик, француз Мишель, учил управлять автомобилем. Через полтора года Петр Платонович сдал экзамены при Московском автомобиль-клубе, получил шоферский диплом, представил в городскую управу две фотографические карточки при медицинском свидетельстве, подписанном Василием Васильевичем и удостоверяющем, что Кузяев обладает нормальным зрением, таким же слухом и крепкой нервной системой. На автомобиль выдали номерной знак.

Было это жарким летом 1907 года. Палило солнце. По бульвару летел тополиный пух. В кинематографе на углу звонили к началу сеанса. Шумела Сухаревка.

Первая неделя ушла на показ автомобиля. Доктор без устали ездил по знакомым. Выходили на улицу. Смотрели. Шумно удивлялись все вместе. В который раз! Возили дам на пикник в Сокольники. Дамы восхищались быстрой ездой и пели песни. «Из-за острова на стрежень… На пра-а-стор речной валны…» Петр Платонович объяснял господам устройство автомобиля.

Через неделю решено было достроить гараж, выкопать рядом кладовую для бензина. Пришлось вызывать братьев. Они все так же служили на «Бромлее», старший Петр Егорович — кузовщиком, средний Михаил Егорович — маляром, младший Вася-Васятка учился на обойщика.

Братья снимали комнату в переулке на Шаболовке. Окно выходило в огород. Картошка там дивная росла и выпас был, коз шаболовских выгоняли. На подоконнике стояла банка, куда сливали спитой чай. Там лениво покачивался толстый чайный гриб.

Хозяйственный Петр Егорович выращивал под окном ранние огурцы и все уговаривал квартирную хозяйку завести корову. Та сомневалась. Сошлись на козе.

Братья жили дружно, по праздникам навещали Петра Платоновича и непременно приносили с собой гостинца. То лукошко клюквы, то кувшин козьего молока, то морского жителя, стеклянную игрушку в виде чертика, на голове которого была пипетка. Когда на пипетку нажимали, морской житель не стыдясь пускал из себя струйку, за что его еще называли банкир Зингер. Оно понятно, при таких деньгах банкир мог позволить…

Братья обещали быть к семи. Петр Платонович вымыл автомобиль, протер замшей и, ожидая родных, сидел рядом с дворником на бревнышке у ворот. Курили, беседовали.

— Это что ж за времена пошли, — жаловался дворник. — На Божедомке Фильку Косого ножичком пырнули. Татаре, сказано, деньги не поделили. Крали, крали, и на вот. — Дворник высморкался, приложив палец к ноздре. — Полиции нет. Навалилось времечко… Вот оно подоспело.

— А чего Филька говорил?

— А чего говорить, мертвый, сказано. Отошел в царствие небесное.

— Вот те на! Тревожный момент.

— Ворона кума. Тревожный… Теперя, как в темный час на бульварде караул кричат, я с места не стронусь, вот те крест! Фортку, значит, отворю, рыло высуну, кричу: «Иду!» Вот он я, а сам еле жив. Жутко дело.

Дворник был мал ростом, конопат. Зимой и летом носил валенки и теплые портки, жаловался на простуду в костях. Доктор его лечил, но войти в сторожку не мог, уж очень там был дворницкий дух.

У соседей за забором вовсю дымил самовар. Дым стлался смолистый, шишечный.

— Откель столько шишек Маркеловы берут, ума не приложу.

— Воруют в окружающем пространстве.

— Ой, правда? — Глаза дворника блеснули. — Шуткуешь? Все бы шутить молодым. Пойду, что ли, ворота замкну. Ох, лень наша матушка… — Дворник покряхтел, кивнул на автомобиль, торжественно блестевший в закатном свете. — Вот они живут… Деньгу некуда девать. Это ж мужику всю жизню работать да работать. А наш-то тьфу — и вот! Оно бы барином родиться… В других странах не так.

— Он доктор. Считай, сколько лет учился.

— Учился, — передразнил дворник. — А ты что, не учился?

Кузяеву такая постановка вопроса была приятна.

— Ну, учился…

— А сколько жалованья тебе?

— Для начала семьдесят пять рублей на каждый месяц.

— А ему?

— Я не знаю, — уклончиво отвечал Кузяев.

Некоторое время посидели молча. Пахло самоварным дымом. На бульваре играла военная музыка. Была суббота.

— Чего ж ты с такими деньжищами делать будешь? Запьешь? Ну, житуха! Слушай, Петр Платонович, а сынка моего можешь в ученики взять?

— Если парень с головой, так и поучу. Отчего ж не поучить, — солидно отвечал Петр Платонович. — Это можно.

Тут как раз появились братья.

Шли по старшинству, первый Петр Егорович, крепкий, рослый, служить ему пришлось в крепостной артиллерии, за ним вышагивал шустрый Михаил Егорович, шел и все крутил головой, косил по сторонам, а уж сзади вприпрыжку поспевал Вася-Васятка в новом темно-синем картузе с лакированным козырьком.

— Привет, православные!

— Бог помощь!

— А ты смотри, Василий, автомобиль какой красивый, точно архиерейская карета!

— Дядь Петь, прокатишь?

— Прокачу.

Дворник со всеми поздоровался за руку, Петр Платонович расцеловался.

В гостинец братья принесли три фунта ореховой халвы. Федулков, оглядываясь, поспешил ставить самовар.

Осмотрели гараж. Не спеша все измерили. Прикинули, где рыть яму для газолиновой кладовки, посмотрели заготовленные материалы.

— В самый раз, — заключил Петр Егорович.

— А вот и не, — заспорил брат Михаил, шмыгая носом. — Связку как иделать? Стреха поверху-то пойдет, долбежки много, эвон глянь… а тут о… тама нет и айн, цвай, драй… распор куда иденем… в карман, а?

Ему попробовали объяснить, потом плюнули, пусть говорит, и он начал растолковывать свою точку зрения дворнику. Дворник его сразу же поддержал, они стояли вдвоем в сторонке, махали руками:

— Ну вот ведь, все загубят…

— Рази так?!

— Ох, люди, сказано… Лю-ди! Загубят!

Между тем два Петра — Петр Платонович и Петр Егорович — все вымерили еще раз, решили субботы не портить, а начинать с утречка. Сложили принесенный инструмент в гараж, на руках вкатили туда автомобиль и отправились на Трубу «в низок», был там такой трактир под названием «Встреча веселых друзей».

По дороге Петр Егорович не спеша рассказывал, как меняют артиллерийские стволы и какие отдают команды, когда неприятель тут он, рукой подать, а времени в обрез.

— Пер…р…вая орудия! — Петр Егорович поднимал тяжелую руку. — Паа… врагам отечества…

Васятка смотрел на него, открыв рот, а Михаил шел сумрачный, делал вид, что сердится и не слушает.

В трактире мест свободных почти что и не было. Дым стоял коромыслом. У буфетной стойки усталый хозяин подсчитывал выручку и зорко взглядывал из-под тяжелых век на гостей: как, что? Носились половые точно угорелые. Кипел засаленный самовар и вдалеке в чаду красной точкой теплилась лампадка перед образом в золоченом окладе.

Братья остановились на ступеньках, сверху прикидывая, куда можно пристроиться. Их заметил хозяин, определил, что люди самостоятельные, мигнул подвернувшемуся половому. Пальцем ткнул — гляди! Тот мигом согнал пьяненького дедушку, грустившего у окна, сорвал с руки полотенце, обмахнул стол. «Пожалте, любезные. Что прикажете?»

День был жаркий, устали. Решили взять сразу пива. Три графина, на закуску — рубца и свиного студня с хреном.

— Горошку моченого не забудь, — капризничал Михаил Егорович, — и энтих, как их… Сушечек с сольцой, о!

— Будет исполнено.

— Давай двигай!

Не успели осмотреться, как половой появился с нагруженным подносом, расставил все на столе и пожелал кушать с аппетитом.

— Может, пригубишь с нами? — предложил Петр Егорович.

— Не имеем права-с, — отвечал половой, пятясь. — В добрый час!

Наполнили кружки, сдули пену, Васятке посоветовали:

— Не учись, гренадер, на старших глядя!

— Ну, начали с богом!

— Рассыпчатая, мамочка…

— Пошла душа в рай…

Рядом в зале играли в биллиард, резали со всего плеча от двух бортов в лузу, и гул стоял и грохот, как в машинном отделении на крейсере первого ранга, когда давление пара двести пятьдесят фунтов, никак не меньше, и гудят поддувала, и дрожат мелкой дрожью пароприемные коллекторы, а наверху, над броневой палубой, вроде бы уже началась пристрелка и показали калибр.

— А у нас, братья, сегодня в мастерской человека в самый раз арестовали, — сказал Михаил Егорович. — Мастер говорил, пропагатор. Я не знаю, мое дело сторона, а чудно!

— Не ори. Такие дела. Тихо давай: политическая креда.

— Да я и даю тихо, — оглядываясь, продолжал Михаил Егорович. — Сказывают, против царя, вот и креда.

— Вот те фунт!

— Шуму… Ну, маляры промеж себя дают объяснение: в пятом годе на баррикадах выступал. Боевик. Чтоб свобода всем, требует.

— Один был?

— С сотоварищами, ясно. Одному на такое куража не хватит.

— А чего им нужно? Чего недостает в жизненных стремлениях?

— А чего, а того, хотят они всю землю, значит, крестьянству, фабрики, заводы — это цеховым, царя скинуть, заместо его правительство исделать и, значит, новую жизнь начать.

— Ну, затеяли!

— Не выйдет! Без царя нам нельзя: смута подымется. Как же так: на Руси-то да без царя? Конфуз весьма крупный, — вздохнул Петр Платонович.

И тут в разговор вмешался меньший Вася.

— А я слышал, у нас говорили, есть государства, где царя выбирают. Там поцарствовал три года или сколько, слазь. Другого сажают.

На Васятку цыкнули. «Сиди тихо. Хуже того нет с малолетками в трактир ходить».

— Половой! — крикнул Михаил Егорович. — Половой, принеси нам для мальца чая. И сладкого чего.

Тему переменили, и, как всегда шумный, брат Михаил Егорович начал рисовать, как было бы хорошо, скопив денег, открыть свою мастерскую по ремонту экипажей.

— Петя отрихтует, я покрашу. Васята, бог даст, на обойщика выучится, обобьем. Возьмем учеников. В подмастерья из своих сухоносовских определим старательных, ну и жизнь пойдет!

Петр Платонович сомневался в реальности этого плана, но поддержал брата добрым словом.

— А чего, — сказал, — подумать надо. Я заказчиков наберу, знаешь сколько? Сколько хотишь. Доктор мой не шибко важная птица, но знакомств, считай, пол-Москвы.

— На тебя, Петруша, надежда, — польстил брату Михаил Егорович.

— Не подведем! За нами не станет. Командуй! — приосанился Петр Платонович.

— Уши б мои не слушали, глаза б не видели, — засмеялся Петр Егорович. — Да вы что, братцы, в своем уме? — Он вынул из кармана серебряные часы, взглянул, сколько времени, для верности поднес часы к уху, идут ли? — Что вы раскудахтались? Спой нам, Васятка, так-то лучше будет. Видал, хозяева выискались, капитала на трафилку, а понта на косуху. Повадно им с пива. Давай «Шумел, горел пожар московский…» Как там дальше-то?

Дым рассти…и…лался да по земле…

Афанасий Яковлев, так неожиданно исчезнувший из родных мест, поселился в Марьиной роще. Сначала снимал этаж — комнату и кухоньку у «отставной камелии» Елизаветы Филаретовны Грибенбах, а после смерти отца купил домик поблизости от Марьинского рынка и завел, по общему мнению, жизнь бомонтную. Говорил, желает открыть мануфактурную торговлю, а пока присматривается, что почем в этом мире и стоит ли начинать дело на Москве.

Иногда ездил он по разным адресам, играл на биллиарде в знаменитом марьинском трактире «Золотое место» и мучился от любви к невенчанной своей жене Тошке Богдановой, сухоносовской колдунице и порчельнице. Другой раз до того доходило, что пугался: а может, она в самом деле заворожила меня? Колдуница не колдуница, а вполне могла от нечистой силы чего перенять. И леденело в груди. Тошка была загадкой. Вроде все так и все не так. Вчера одна, сегодня другая, а какая будет завтра — полная неясность.

В округе жила публика разношерстная, заношенная. Были мещане, мастеровые, лавочные приказчики, говорили, обитают рядом фальшивомонетчики, делают бумажные деньги, склеивают из двух половинок так, что видны все водяные знаки и достоинства, торгуют видами на жительство. Сдружился Афанасий с приказчиком Яковом по фамилии Жмыхов, тот снимал квартиру через улицу. Был высок, худ, зубы имел лошадиные, и, когда ел, на скулах у него ходили тугие желваки. При этом Яков прилично играл на гитаре и пел жестокие романсы, закатывал глаза. Милое дело смотреть!

— Хо, хо, — говорил Афанасий, — ты как тот японский бог.

— Яков Наумыч молодцом, — объяснила Тошка и потупила взгляд.

При этих словах Яшка тут же дернул струну и выдохнул теплый воздух. Ху… «Мой костер в тумане светит…»

В тот вечер сидел