КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

В погонах и без погон (fb2)


Настройки текста:



Софья Сауловна Шапошникова
В погонах и без погон



КНИГА ПЕРВАЯ. НАЧАЛЬНИК УГОЛОВНОГО РОЗЫСКА


1

Казалось, он только сейчас заснул и сразу проснулся. Но будильник показывал восемь, большой стрелке осталось еще раз вздрогнуть, чтобы затрезвонило, и Вадим нажал красную кнопку. Будильник придушенно звякнул и пошел отсчитывать дальше - секунды, минуты, часы первого дня года.

От ночной усталости и недомогания не было и следа. Спал Вадим беспамятно, каменно, пустил, как в детстве, сладкую слюнку на подушку.

Встал, пошатываясь, двинулся к окну. Земля, деревья, забор, веревки, перекрестившие двор,- все бело. Рванул фрамугу - руки осыпал сухой легкий снег.

Вдох-выдох, вдох-выдох, несколько резких, сильных взмахов руками - и уже свободен от сна-тянучки, от липкой его сладости во рту.

Звук, разбудивший его, повторился. Вадим приблизил лицо к стеклу, скосил глаза влево и увидел Марию. В легком платье и меховой безрукавке, она медленно продвигалась вперед, расчищая дорожку.

Он вышел во двор раздетый до пояса, худощавый, жилистый. Взял у хозяйки лопату, в три минуты раскидал снег. Бросил пригоршни снега на грудь, на плечи, растерся, покрякивая, радуясь обжигающему теплу, от которого розовым звоном наливалось тело.

Когда вернулся в дом, Мария будила дочку. Из-за двери слышался недовольный Томкин голос - и в праздник не дают выспаться. У нее, у сонной только, такой хрипловатый ребячий голос, напоминающий голос его сынишки. Вадим начал было прикидывать, как бы сегодня увидеть Альку, да вспомнил, что праздник, Алька не в садике, а дома и, значит, ничего не получится.

Побрился, кося глазом в газету, без зеркала: не любил смотреть на себя. Лицо у Вадима сухое, костистое, под крутым лбом холодные, узкие, косо посаженные глаза. Хрящеватый тонкий нос и губы тонкие, с опущенными углами. Другим Вадиму не довелось себя видеть, он и не догадывался, как преображает его лицо улыбка - неожиданно добрая, ясная.

Он был уже во дворе, когда сзади послышалось: «Я с вами!»- и Томка, полуодетая, лохматая, ринулась за ним. Вадим прогнал ее: не успела одеться - сиди дома.

- Я быстро!..

Он не мог ждать - с десяти часов дежурство. До работы его проводит сегодня одна Тучка, приблудная дворняга: появилась у Ротарей в один с ним день, голодная, тощая, с черной свалявшейся шерстью, и осталась, прижилась под грушей, где к осени поставили для нее будку. Хозяина Тучка не замечает, к хозяйке равнодушна, зато Вадиму и Томке предана страстно, до самого трепетного своего нутра.

Вадим шел по узкой тропке, до него протоптанной на снежной целине. У поворота тропка кончилась. Он постоял, раздумывая, куда ступить, сделал шаг и провалился в снег почти по колено. Пожалел парадные свои брюки, махнул рукой и пошел дальше, переваливаясь, утопая в снегу. Наконец выбрался на дорогу, отряхнул брюки, выгреб снег из полуботинок. Рядом брезгливо и бурно встряхивалась Тучка.

На улицах было пустынно, город отсыпался после гулянья. Ближе к центру дворники орудовали фанерными лопатами, по обочинам тротуаров росли горы снега.

Когда Вадим приостанавливался, чтобы закурить, Тучка вскидывала на него жалостливые фиолетовые глаза.

- У тебя были щенята, Тучка?

Собака взвизгнула, привстала на задних лапах, передними уперлась ему в грудь.

- Ну-ну,- сказал он, отряхиваясь. - Поговорить нельзя - сразу обниматься лезешь, странный ты человек…

Он шагал по расчищенной дорожке, насвистывая, испытывая наслаждение от ходьбы. Со стороны всегда казалось: идет неторопко, ритм движения размеренный, ровный. А на поверку оказалось - быстро ходит, не всякому хорошему ходоку рядом с ним долго идти удается.

С неба больше не сыпало, все вокруг высветлилось, заголубело, и хотя солнца не было видно, предчувствие его уже сквозило в воздухе.

Вадим любил свой город. Он родился и вырос не здесь, но это был его город: старый, одноэтажный, с задумчивыми зелеными улочками и ухоженными двориками-садами - черешни в них, яблони, груши, а на стенах, террасах, над дорожками - шатром - разлапистый виноград, черные гроздья муската туманятся в листве; и новый, белый город из котельца и крупных панелей, город широких проспектов, где шумят на сквозном ветерке молодые орехи и тополя, высотных зданий с цветными балконами и нескончаемых строек - куда ни глянь, всюду башенные краны и синее мерцание сварки. Размахнулся город, шагнул на холмы и в долины, вверх-вниз, вверх-вниз идешь по улицам, а впереди еще подъемы и спуски.

Вадим любил свой город - с его цветущей сиренью, акацией, липой, с густым шалфейно-лавандовым духом в жаркое время (за озером-эфирномасличный завод) и горьковатым осенним дымком, когда жгут сухие листья и с холма видно, как долины курятся в солнечном мареве и словно плывут куда-то. Любил его рынки, где темно-красные гогошары и «синие» - баклажаны - покупают мешками, чтобы заготовить, «закрутить» на всю зиму; мясной чадок от гратарен; муст в цистернах - виноградный сок, в начале осени сладкий, а позднее, когда заморозки прихватывают землю за ночь, а дни еще по-летнему жарки, - молодое вино с кислинкой.

Но больше всего Вадим любил здешнюю зиму - южную, мягкую, но не сырую. Легкий морозец крепит снег, щедрое солнце заливает город…

Он и сейчас подумал, что зима - мудрая. Уберет снегом все вокруг, никаких тебе камушков, веточек, мусора под ногами, взгляду легко и просторно на этой белизне, и есть только то, что должно быть: дома, деревья, люди, только большие отношения, ничего мелкого, дотошно подробного, ничего утомительного… Если бы человек мог: только главное, мыслью и чувством высветленное, без суетного многословия и многодействия, когда слова и действия подменяют слово и дело, которое одно только и нужно…

Мысли, короткие и узкие, как ручейки, свободно текли в голове Вадима, каждая в своем русл б, терялись где-то на поворотах и снова выныривали, чтобы тут же опять потеряться. Вадим и не пытался их восстановить, их и не требовалось восстанавливать: «хвосты», оставшиеся от вчерашнего дня, вспоминай не вспоминай, подхлестнут его, едва он переступит порог отделения, а сын от его мыслей доступней и ближе не станет…

Мысли прорывались сквозь песенку, которую он всю дорогу насвистывал или напевал: «Небо-небо-не-бо-небо-небо-о-о, море-море-море-море-море-е-е…»

И опять: «Небо-небо-небо-небо-небо-о-о» -других слов он не знал. Хорошо было идти так, напевая, ни о чем напряженно не думая - пришли мысли и утекли свободно, и снова только «небо-небо-небо-небо-небо» и «море-море-море-море-море…»

2

Вадим пересек улицу и вошел в одноэтажное светлое здание - районный отдел милиции.

- Какой еще сюрприз вы приготовили мне? - спросил он дежурного нерабочим, легким голосом.

Дежурный протянул ему несколько писем, взял со стола папку, прошел вслед за Вадимом в кабинет. .Стоял, листая бумаги, говорил монотонно.

- …по первому случаю выяснили… - он подробно перечислил приметы парней, прочел список награбленного.

Вадим слушал доклад, и на смену утренней улыбчивой раскованности, на смену туманно поблескивавшим, изменчивым и необязательным мыслям-ручейкам пришла дневная, по-деловому определенная и необходимая, жесткая и четкая ясность.

- В семь утра позвонили с улицы Пирогова: двое парней бьют окна, ругаются, - продолжал дежурный. - Мы выехали, одного задержали.

Дежурный замолчал.

- Все?.. Хорошо, Тимофей Петрович.

Несколько мгновений Вадим сидел за столом неподвижно, привычно продев большой палец левой ру-ки в кольцо от ключей, зажав ключи в кулаке. Сейф слева, теперь до вечера Вадим не расстанется с ключами. Привычный жест помогает сосредоточиться.

Перед глазами встает нынешняя ночь, и он прослеживает ее всю шаг за шагом…

В одиннадцать вечера на проспекте Мира, недалеко от ресторана, четверо парней избили солдата.

В одиннадцать двадцать в привокзальном сквере четверо с кастетами изувечили двух немолодых мужчин, сняли одежду, часы, забрали деньги, документы и скрылись.

В одиннадцать пятьдесят «Москвич-408» сбил человека - марку автомашины указал свидетель наезда Сергей Ботнарь. После него наезд обнаружил дежурный милицейский мотопатруль.

Вадим вспомнил, как они все - он, следователь, оба эксперта и понятые-топтались в эту ночь часа два на небольшом, но пронзительном морозце подле трупа, и зябко передернул плечами. Понятым, заводским ребятам из народной дружины, видно, было особенно скверно: случайные, бесполезные, как им казалось, люди, они могли только слушать, как он со следователем расспрашивают Ботнаря - единственного свидетеля наезда, рослого парня в нейлоновой куртке; смотреть, как следователь коряво набрасывает в блокнот черновик протокола, чертит план-схему; как ползает по снегу, закрепляя опрыскивателем следы, фотографирует, делает гипсовые слепки эксперт-криминалист и молодая женщина, эксперт-медик, осматривает труп. Даже шофер принимал какое-то участие в происходившем: включил боковую фару, чтобы виднее было, вызвал по рации грузовую машину. Только одни понятые стояли без дела, ежась от холода и вставшей рядом смерти.

Умчался мотопатруль с запиской в ГАИ, прибыл из отдела грузовик, увез женщину-эксперта и труп. Наконец и они влезли в нахолодавший газик, расселись по скамьям, и шофер погнал машину - все это в молчании, в призрачном сигаретном дыму.

А на улицах было светло, город еще праздновал, но отдельные окна уже гасли, стали появляться первые шумные группки возвращающихся с праздника людей.

Вадима знобило, и в машине он не согрелся. В отделе допросил свидетеля, оставил протокол допроса следователю, и шофер отвез его домой. Простудился, должно быть, но вот - выпил коньяку и заснул и всю простуду свою заспал: здоров.

В кабинет быстро вошел Цуркан, смугло-румяный, по-девичьи тонкий. Самый молодой оперативный работник в отделении. Пальто распахнуто, черные кудри припорошены снегом.

Цуркан не спал ночь, но это незаметно: собран, легок, горят нетерпеливые антрацитовые глаза.

Положил на стол протоколы допроса потерпевших, заговорил быстро:

- Я считаю, первые два преступления совершили одни и те же. По времени и пути движения - те, кто возвращался из ресторана.

- Пожалуй… Надо, Петрович, допросить солдата.

В кабинет гурьбой ввалились оперативные работники.

- С Новым годом, Вадим Федорович!

И сыплются вопросы, и высказываются предположения, и в комнате сразу становится тесно и душно.

Звонит телефон - Ивакина вызывает начальник. Первый телефонный звонок сегодня. С этой минуты до позднего вечера телефон будет звонить почти беспрерывно, в кабинет будут входить и покидать его работники, задержанные, люди, причастные к ночному делу и непричастные к нему, и Вадим Ивакин, сжимая ключи в левой руке, будет кипеть в этом котле и, собранный до предела, направлять весь поток, вглядываться в глаза и души, распутывать узелки и сразу думать о многом, сопоставлять, взвешивать, проверять и перепроверять, и даже на самом донышке памяти у него не останется ничего от дома, от Томки, от утренней прогулки с Тучкой, ничего от того Вадима Ивакина, который несколько часов назад беззаботно растирался снегом, жадно вдыхал кухонные запахи, напевал песенку и расслабленно тосковал по сыну, по сонному хрипловатому его голоску.

Сейчас он выскочит из своего кабинета, промчится по коридору, обсудит с начальником отдела подполковником Шевченко сегодняшние дела, заглянет на обратном пути в комнаты работников розыска, соберет всех у себя, сообщит о предстоящей работе. И все это с секундными перерывами, чтобы затянуться табачным дымом (в кабинете уже синё) и снять телефонную

трубку, выслушать, коротко ответить и, едва положив трубку на рычаг, снова к ней потянуться.

Домашние, доведись увидеть его здесь, не поверили бы в возможность подобного превращения. Сестру Ингу всегда раздражала медлительность Вадима, его неторопливая речь и походка неторопливая, вразвалку. «На черепахе едешь, - говорила она. - И панцирь на тебе черепаховый, не пробьешь». А панцирь уже прошит пулей и ножом пропорот не в одном месте…

Дверь распахнулась со стуком, в кабинет влетел Цуркан.

- Есть! Есть, Вадим Федорович! Преступник опознан! - и, переведя дыхание, спокойнее: -Солдат опознал. Только что прошел с ним через комнату задержанных, говорит - он. Один из четырех, что его избивали.

3

В кабинете друг против друга двое: Ивакин и Воротняк, высокий блондин с лицом розовым, чистым, по-женски полным. Литой, тяжелый столб шеи не вяжется с его обликом. Воротняк сидит на стуле выпрямившись, положив на колени большие спокойные руки, густо поросшие светлыми волосками. И начинается обычное…

- Так как ваша фамилия? А зовут как? Работаете, учитесь? Не успели?.. Давно освободились?

- Да нет, гражданин начальник. Три недели как от хозяина.

Голос у парня густой, медовый.

- Ну и как провели это время?

- Пытался отдохнуть.

- Почему же ваш отдых закончился у нас?

- Честное слово, шьют, - голубые глаза глядят, не мигая. Парень прижимает широкую ладонь к груди. - Понимаете, шьют. Утром возвращался домой, какие-то устроили хулиганку, побили окна и убежали. Я остался на месте. Сказали, с ними был.

- Почему именно на вас указали?

- Гражданин начальник, я же вам сказал: мне шьют, понимаете? Вид мой не внушает доверия. Ну и стал виноват.

- Расскажите о себе.

- Это в каком смысле? - У парня вид прилежного ученика. - Автобиографию?

Вадим кивнул.

- Ну, родился в сорок девятом. В школе учился средне. Увлекался спортом. Хороший товарищ. Пользовался авторитетом в ученическом коллективе…

- Да ты что? - остановил его Вадим.- Ты что- характеристику мне зачитываешь?

- Память хорошая, - Воротняк улыбнулся. - И правда, характеристика. После восьмого класса школа выдала, когда поступал на авторемонтный.

- Долго там работал?

- Два месяца…- И виновато посмотрел на Ивакина. - Взял, понимаете, ключ зажигания… Очень люблю машины, все деньги на лотерею пускал, не верите? Так и не выиграл.

- А кататься охота, - подсказал Вадим.

- Очень люблю машины, - повторил Воротняк.

- Угонял?

- Всего раз. И попался. Тогда и про ключ открылось. Вот вернулся, а тебе уже нет доверия.

- Все рассказал?

Парень задумался.

- По-честному?.. Еще мне фотоаппарат иметь хотелось. Когда угнал машину, «Зоркий-4» взял, в кабине нашел.

- А мама у тебя какая?

- Мама? - Воротняк округлил глаза, и стало видно, что они не голубые, а белесые, цвета заваренного крахмала.- Это в каком смысле?

- В обыкновенном. Человеческом.

- Нет, мама у меня судимостей не имеет. Честная труженица.

- Ладно,-Ивакин прихлопнул ладонью о стол.- Ты вот скажи мне: что ты сам о себе думаешь? Непонятно?.. Ах, вообще не думал? Скажи: чего бы тебе хотелось больше всего на свете?

- По-честному?.. - И после долгой паузы:-Машину.

- А зачем?.. Машина тебе зачем?

- Чтобы ездить.

Воротняк смотрел на Ивакина с недоумением: такого не понимать!

- Куда ездить? Зачем? С кем?.

- Вообще ездить, - Воротняк задумался. - В Москву, в Прибалтику. Купить, чего у нас в магазинах нет. С машиной не пропадешь, всегда своя копейка будет… И вообще - ездить.

- А кого бы ты с собой взял?

Воротняк ухмыльнулся.

- Хотите про друзей выпытать?

- Можешь имен не называть. Ты мне скажи, есть у тебя друзья? Близкий друг есть?

«Вот чокнутый», - явно подумал Воротняк, расселся посвободнее, сказал успокоенно:

- А как же!. Есть друг.

- Чем он тебе нравится? За что, понимаешь?

- Ничего не жалеет. И денег даст, и харчи, и если надеть что - тоже даст.

- А ты ему?

- Я для него - все, - со страстью ответил парень. - Я ему всем обязанный!

- А как на злое дело пошлет? Пойдешь?

- Этого вы мне, гражданин начальник, не шейте. Это уже не по делу.

И снова подобрался весь, закаменел на стуле.

Ивакин внимательно смотрел на него.

- Значит, велит избить - побьешь. Велит ограбить - ограбишь. Даже если четверо на одного.

- Ничего я про ваши намеки не знаю, - решительно сказал Воротняк. - Мимо шел…

- Откуда шел? С кем?

Воротняк заговорил вполголоса, доверительно и ровно, о друзьях, с которыми гулял на окраине (в противоположном вокзалу конце города), о девушке, которая была с ним. И наблюдал невозмутимо, как вызывает Ивакин своих работников и рассылает по его адресам - за парнями и девушкой.

Сказать бы сейчас Воротняку, что узнан. Так и подмывает сказать. Но говорить нельзя, рано еще говорить и самому думать об этом рано: солдат мог обознаться…

- Вадим Федорович, долго мне еще тут быть?

До чего прямой взгляд у парня, до чего обиженный голос!

- Придется обождать. Если действительно не виновен-хочется этому верить,-извинимся перед тобой.

«Хочется этому верить»… А ведь не солгал. Хочется верить, что Воротняк тут ни при чем. Стекла, может, бил спьяна, но к четверке той отношения но имеет. Не имеет отношения к тому, что люди в больнице, у одного проломлен череп и наступила слепота…

Так всегда у Вадима: нет радости, когда человек задержан. Пока идет допрос, пока видишь перед собой обыкновенного парня и еще нет уверенности в его вине, очень хочется верить - не он. А времени на поиск мало, и выходит - Вадим Ивакин против Вадима Ивакина. Будто не люди совершили преступление, а злые духи, и хочется верить, что этот сидящий перед тобой человек к преступлению непричастен. И когда уже доказано - бандит, и груз должен бы свалиться с души, Вадим не испытывает облегчения. Преступление раскрыто, преступник задержан, работа завершена, но Ивакину нет покоя. Ему нужно, жизненно необходимо сейчас же, не медля, повернуть какой-то рычаг, переключить сидящего перед ним человека- человек же он! - на другую волну. Но не существует такого рычага, человека не переключишь, не перемотаешь, как перегоревший трансформатор. И все же… Какие-то контакты нарушены, и если их выявить…

И будет он копаться в душе такого Воротняка, мучиться и искать: что нарушено, когда, где, почему,- и не найдет - времени мало, совсем нет времени. И будет ходить, налитый злой тяжестью, метать колкие взгляды из-под насупленных бровей (проступает отцовское), носить под сердцем душную злую тревогу, как мать дитя носит. Только тревоге его нет исхода…

Не успел выкурить сигарету, как снова вздрогнул телефон. Звонил Цуркан: девушка, названная Воротняком, вторую неделю в Болгарии.

- Зайди на обратном пути в бюро интуризма, возьми официальную справку. Все.

Бросил трубку, посмотрел и в который раз подивился на этого стреляного Воротняка: разговор слышал, а реакции никакой…

И снова трубка, и дежурный уводит задержанного, и снова дежурный: вести в суд или повременить?.. Вот как…

Теперь звонки следуют один за другим, и входит кто-то, и выходит кто-то, и вот уже начальник отдела подполковник Шевченко: «Что нового в показаниях Воротняка?..»

Подполковник круглой бритой головой своей похож на поэта Шевченко, знает это и сходство с великим однофамильцем ребячливо подчеркивает: усы отрастил вислые и нет-нет да и ввернет в речь украинское словцо.

Уже и подполковник ушел. Вадим звонит в больницу - как состояние пострадавших: нужно вести задержанного на опознание. Может быть, трубку снимет Кира? Но трубку снимает старшая сестра отделения, и Вадим рад этому. Он совсем не знает, что сказать Кире, просто захотелось услышать ее отчетливый голос, спросить об Альке…

Положил трубку, забежал в комнаты к работникам, распорядился коротко и вернулся к себе. Закурил, взял в руки письма.

В коридоре послышались шаги, возмущенный голос: «Не имеете права!..» Дверь отворилась, в кабинет быстро вошла молодая женщина, крутощекое лицо пылает. За ней лейтенант Лунев - плотный, приземистый, по-медвежьи косолапый.

Женщина ринулась к столу.

- Начальник, я жа… - И осеклась, уставилась на Вадима круглыми глазами, ахнула и совсем иным, певуче-насмешливым тоном протянула: - Здра-ав-ствуй, бра-а-тец! Не признал?..

Вадим пристально смотрел на нее.

Лунев доложил: задержал возле рынка - продавала каракулевую шапку потерпевшего Бунькова. Шапку предъявили его жене и дочери, обе опознали.

- Говорит, ее вещь, на выпивку не хватило.

- А как же, братец, - в прежнем насмешливо-певучем тоне заговорила женщина.- Праздник, деньги нужны.

Вадим отпустил Лунева. Сказал тихо:

- Садись, Зина…

И молча, изучающе долго смотрел на нее. Трудно было поверить, что эта женщина, сбывавшая краденое, - Зина Ракитная, или, как он привык называть ее, - Юка, смешливая девочка с кудряшками вокруг лба и милым голоском: «Ты кому писать будешь, когда уедешь?..»

- А ведь я тогда влюбилась в тебя, дура,-грустно, уже без всякого наигрыша проговорила Ракитная и заплакала громко. - Ой, ду-у-ра!..

И так же неожиданно, как начала, перестала плакать, усмехнулась нагло.

- Знала бы, где тебя искать, шапку продавать не пришлось бы: денежки-то мои у вас, как в сберкассе… за десять лет, небось, и проценты набежали немалые!

- Расскажи о себе, - попросил Вадим. - Как все эти годы жила?

Зина рассмеялась.

- Твоими молитвами, братец! А еще Кириными. - И снова горько, без наигрыша, сказала: - Я беспамятная, зла не помню… И жизни своей не помню. Пробежали годы, меж пальцев утекли. Нечего рассказывать.

- Как к тебе эта шапка попала?

- Моя шапка. Любовник подарил. Уж и не помню, который… Ты меня отпусти, братец, все равно ничего не добьешься. Моя шапка, и все тут.

- Придется тебе про шапку рассказать, Зина. Хозяин шапки в больнице избитый лежит, ослеп. А ты бандита покрываешь.

Ракитная встала. Усмехнулась.

- Думала, у нас родственный разговор получится, а ты допрашиваешь… Ну чего смотришь?.. Доказательств у тебя нет, мало кто шапку за свою признает - все одинаковые, в одном магазине за одни рубчики куплены! А без доказательств ты меня держать не имеешь права, я законы знаю, ученая.

- Кто выучил?

- Не хочу больше с тобой разговаривать. Вызови косолапого, пускай проведет, куда надо. Я ничего, я обожду, пока время у тебя кончится и ты мне сам дверь на улицу распахнешь.

Когда ее увели, Вадим вытер испарину со лба. Закурил. Походил по кабинету и остановился у окна, за которым все было тихо, бело. Потянул ветерок - и улицу заволокло снежным дымом. А снег падал и падал, мелкий, бесцветный, из окна его не видно, только на фоне темной стены заметно: сеется невесомый сухой дождь.

Он прикрыл глаза, но белый туман не рассеялся, Вадим даже ощутил его ледяное прикосновение. Отер ладонями щеки, вернулся к столу. Опустил голову на руки.

Он силился вспомнить, как выглядит Ракитная, но из тумана проступило лицо Юки, каким оно было десять лет назад в тот вечер. Отчаянное лицо только что беспечной девочки, осознавшей в одну минуту, что рушится все.

Вадим снял телефонную трубку, набрал номер больницы, попросил Киру. «На операции?.. Нет… Ничего… Еще позвоню».

В кабинет входили люди, он говорил с ними, давал поручения, отвечал на вопросы и сам спрашивал, голос у него был обычный, и никто не заметил, что Ивакин отсутствует.

Потом его на несколько минут оставили в покое, и он снова перенесся домой, в Днестрянск, и снова увидел Юку. Но уже не ту, испуганную разоблачением, а веселую, ничем не омраченную, какой она предстала перед ним з день знакомства. Это был день его возвращения из армии и потому значительный и памятный для него, и сейчас, спустя десять лет, он перебирал подробности и пытался понять, как все это произошло и что, собственно, произошло…

4

В автобусе было тесно. Он сидел в проходе на чемодане, обхватив руками колени, смотрел на запыленные свои сапоги. Дороги ему видно не было, и казалось, автобус стоит на месте с невыключенным двигателем, подрагивает, потряхивает, пованивает бензином - мотает людям нервы. Но автобус двигался, и народ в нем. менялся на остановках. Новые пассажиры выглядели на зависть бодрыми, с чистой, даже на взгляд прохладной кожей. В машине они быстро теряли свой первозданный вид: лица багровели и начинали лосниться, одежда прилипала к телу - их уже нельзя было отличить от тех, кто ехал из самого Кишинева.

У Вадима затекли ноги. Он поднялся, протиснулся к окну, посмотрел сквозь мутное стекло. Вдоль дороги тянулись сады, Серо-зеленые, поникшие без дождей.

Выехали на открытое место. Теперь перед глазами лежала светлая и колючая, как голова новобранца, стерня, полосатые, в виноградниках, склоны холмов за нею. Мелькнул слюдяной, почти пересохший на солнце прудик, и снова потекли сады.

У окна дышал ветерок, легким полотенцем осушал воспаленное лицо, взмокший ежик волос. Вадим тянулся ему навстречу, неудобно изогнув спину, упираясь, чтобы не потерять равновесия, правой рукой в горячий автобусный бок. Он уже воображал, как выйдет из машины, поставит чемодан на землю, потянется сладко, до хруста в суставах, попьет в ларьке воду и пойдет, медленно остывая, мощеной улицей к школе и мимо школы, свернет вниз к реке, сбросит с себя задубелую на спине и плечах гимнастерку, мокрую майку… Он уже ощущал свежесть днестровской воды.

Но когда его вытолкнули, наконец, из смрадного автобусного чрева, Вадим быстро зашагал самой короткой дорогой к дому, не вспомнив о том, что можно размяться и напиться и помыться в реке.

Он еще не видел своего дома, но из-за деревьев блеснуло, и почти сразу глазам открылась остекленная терраса - самое что ни на есть сердце дома. С первых клейких листочков весны до голых ветвей осени, до серебристых ее утренников семья жила на террасе: здесь за длинным, сколоченным на века столом обедали, собирали семейные советы, готовили уроки, до ночи читали под лампочкой, в радужном нимбе которой роились неугомонные мушки и мотыльки.

Отсюда, с террасы, вели двери в комнаты: одна - в смежные, где жили отец с матерью и младшая сестра Оля, вторая - в шестиметровую комнату Вадима. С террасы же узкая и крутая, как на корабле, лесенка вела вниз, на кухню. Собственно кухню давно превратили в комнату для сестры Инги с Андрейкой и мужем. Кухней служила передняя, короткая и узкая - вдвоем не повернуться. Из этой передней - кухни - был выход в сад.

Дом был с улицы одноэтажный, из сада, со стороны сбегающего к Днестру склона,- в два этажа.

Вадим пытался разглядеть издали, есть ли кто-нибудь на террасе, но стекла отсвечивали, и он ничего не видел. А его уже видели: дверь распахнулась, на дорожке показалась Оля. Она бежала, переваливаясь по-утиному, взмахивая правой рукой, левую прижав к большой, всплескивавшей под белой блузкой груди. Потом дверь выстрелила Андрейкой; он полетел к Вадиму не по дорожке, а напрямик, по цветам, голенастый, весь шоколадный, в выгоревших трусах. От Андрейки пахло чернобривцами и мятой - Вадим узнал домашний запах, обрадованно затискал мальчонку. Отпустил его, чтобы обнять сестру, но тот снова вцепился в его гимнастерку.

Семья оказалась в сборе, недоставало только мужа Инги, преподавателя сельхозтехникума: уехал на практику со студентами. Вадим забыл, что воскресенье, и радостно дивился тому, что все дома, собрались за столом со знакомой забрызганной чернилами, мучнистой на потертых углах клеенкой,-зачем только мать стелет поверх нее белую, ничего не говорящую сердцу скатерть, и Инга ставит на стол, вместо привычных глазу тарелок с полосочкой по краю, синий с золотом сервиз, свадебный подарок!

Вадим успел уже помыться и обежать сад, сорвать светло-желтую айву с шероховатой пыльной кожицей, вонзить в нее крупные свои зубы и, крякнув, бросить в кусты - незрелая айва терпка, сводит рот. Успел заглянуть в комнаты и убедиться, что и тут всё, как прежде: Андрейкины заводные автомобили, детали «конструктора», деревянные сабли и пистолеты запрудили пол, стол ломится от книг (Инга едва ли не ползарплаты на книги изводит с легкостью необыкновенной), на низкой тахте ворох газет, и на книжном шкафу газеты, и на платяном. Инга не велит их трогать, поотмечала интересные статьи птичками, как всегда, грозится вырезать да никак не соберется, и газетные горы растут, растут, пока в один прекрасный день мать не возьмет их на растопку. И тогда начнется скандал. В гневе у Инги узкие сверлящие глаза, и щеки пылают, и голос резкий, с металлическим оттенком. Когда она кричит, мама мягко пожимает полными плечами, смотрит на Ингу светлыми безвинными своими глазами, и Инга сбавляет тон, в упавшем со звенящей высоты голосе уже слышна хрипотца примирения.

Два дня после сожжения газет в доме прибрано: игрушки Андрея дремлют в своем углу, книги со стола перекочевывают в шкаф, на тахту можно прилечь. Но как-то незаметно вещи вновь разбредаются по комнатам, газеты скапливаются на тахте, и даже отец, единственный теперь аккуратист в доме, давно махнул на это рукой и только слесарные свои инструменты хранит в образцовом порядке.

При бабушке было иначе, хотя вначале они были детьми, а когда они выросли, появился Андрейка, мама работала, и бабке, помнится, никто не помогал. Но вещи при ней были покладистей и люди покладистей, даже отец и Инга не взрывались…

Вадим сидел за столом, отмытый до детской розовости, в белой, с открытым воротом рубашке. Смотрел, улыбаясь, как неторопливо, уютно в просторной своей кофте двигается у стола мать, слушал знакомое кряхтенье лесенки - Оля и Инга бегали вверх-вниз, носили из кухни еду.

Отец и Инга с Андреем - династия Ивакиных: остроглазые, крепенькие, росточка небольшого, но и маленькими их не назовешь, - оттого, может, что держатся очень уж прямо, короткие носы независимо вверх дерут, ноздри видны, подбородки крутые, упрямые, взгляд требовательный, диктаторский, характер задиристый, вспыльчивый. И все-таки не у них власть - молчаливое бабкино племя берет в семье верх. Вадим, в основном, «бабкин»: спокоен, нетороплив, лицо по-бабкиному суховатое, костистое, в детстве и глаза были бабкины - голубые, безвинные. С возрастом потемнели, и взгляд теперь недобрый, острый, как у отца. А волосы остались, как в детстве: мягкие, тонкие, шелковистые - неожиданно мягкие при загрубелом, экономно, до скупости, вылепленном лице.

Хлопнула дверь террасы - пришла Кира, соседка и Олина подруга. Пряменькая вся, узенькая, как стрелка, в коричневом, школьном еще платье. Поздоровалась издали, затаенная, скованная, села к столу, уставилась на Вадима строгими черносмородинными глазами. Вадим пересел к ней поближе, стиснул крупную, по-крестьянски суховатую руку - откуда только у хрупкой девочки такая рука! Сказал негромко, почти касаясь губами маленького, вдруг запылавшего в черных жестких кудрях уха: «С медалью, Кируша». Напряженное лицо ее разжалось, расслабилось, матовая кожа порозовела, приоткрылись коричневые запекшиеся губы: «Я так рада…»

Вадим не понял, медали она рада или его приезду, еще раз пожал ее руку, хотел подвинуться, уступить место отцу, но Кира удержала его за руку холодными влажными пальцами.

Инга принесла из погреба запотелый кувшин с вином, сбросила фартук, осталась, как мать и Оля, в белой блузке. Белые блузки, белые рубашки мужчин - это был настоящий бич в семье, где не знали порядка, где вещи то и дело ронялись на пол, вымазывались у стола и у плитки. Но как неизменно и привычно чистят на ночь зубы и моют ноги, Ивакины стирали, развешивали на веревке, а утром гладили белое: бабкина традиция. В Олиной комнате на столе было расстелено навечно старое байковое одеяло в рыжих подпалинах, над столом на гвозде висел листок с острой Ингиной скорописью: «Выключи утюг!!!»

Обед был на столе, но к нему не приступали, поглядывали на дверь. «Кого мы ждем?»-спросил Вадим, совсем позабыв, что во время его отсутствия семья выросла. Ему не успели ответить - на дорожке показалась незнакома^ девушка в красном. Взбежала на ступеньки, толкнула дверь террасы и, мгновенно отыскав взглядом Вадима, подбежала к нему, протянула крепкую короткопалую руку.

Девушка была забавная: широкая в кости, на толстых коротких ножках, круглолицая, курносая, веночек, завивки вокруг безмятежно гладкого лба. Вадим понял, что это и есть Юка и с обедом ждали ее.

Почти год назад в «Комсомольской правде» появилось письмо. Девушка откуда-то из-под Читы жаловалась: «Мне шестнадцать, а я еще ни разу в кино не была, танцев не видела, в библиотеку не ходила, мать у меня сектантка, никуда не пускает, и я уже не знаю, что лучше - жить так или умереть». Вместо подписи стояли инициалы: Ю. К.

У Ивакиных все решилось сразу, и спустя полмесяца они прочли свое письмо-приглашение в газете среди других подобных писем. Юку, как они прозвали девушку, приглашали семьи, комсомольские бригады, из многих городов страны полетело в поселок под Читой: будь дочкой, сестрой, подругой…

Шли месяцы, Юка не откликалась. Она приехала к Ивакиным, когда ее уже перестали ждать, и оказалась не Юкой, а Зиной Ракитной: «побоялась по-правдишнему подписаться». Но для них она так и осталась Юкой. Недели две осматривалась, осваивалась в новой семье, потом отец взял ее в свой цех на работу.

Она сидела против Вадима, потряхивала кудряшками, постреливала в его сторону бойкими глазками.

- Вы не думайте, - сказала она ему, - я в Олину комнату перейду.

Вадим видел пестрое платье и розовый лифчик на спинке своей кровати, сказал:

- Не надо переходить. Я на террасе буду спать, всего месяц остался.

Отец вздернул подбородок, зорко глянул на него из-под нависших бровей, хотел, видно, спросить, почему это месяц остался и какие у сына планы, но не спросил, отвернулся, задвигал бровями, и лоб его стал похож на немую карту. До сих пор не может простить Вадиму: окончив школу, не пошел к нему на завод, пытался поступить в мореходку, и сейчас, видно, ненадолго домой вернулся, опять решил куда-то податься…

После обеда остались за столом. Отец и Инга читали газеты, Оля, Кира и Юка придвинулись к Вадиму, разговаривали громко, перебивая друг друга и беспричинно смеясь, - было им радостно и хорошо вместе. Мать укладывала Андрейку спать, из комнаты доносился ее ровный голос.

Инга оторвалась от газеты, подозвала Олю. Они зашептались о чем-то и убежали в комнату. Вернулась Оля одна. Села на свое место, потерянно осмотрелась, Юка затормошила ее, и Оля пересела на другой стул.

- Случилось что-то? - спросила Кира.

Оля затрясла головой.

- Девичьи секреты, - Вадим улыбнулся. - Оставьте ее в покое.

- Где «Комсомолка»?-спросил в эту минуту отец.

- Мы не видели, - поспешно ответила Оля.

- Инга! - отец повысил голос. - У тебя «Комсомолка»?

- Сегодня ее, кажется, не было, - отозвалась из комнаты Инга.

- Как это не было! - возмутился отец. - Я сам вынул ее из ящика.

Газета исчезла бесследно. Юка услужливо пересмотрела ворох газет в комнате, - она, конечно, ни о чем не подозревала. В этот день Юка отдала матери первую свою зарплату и была необыкновенно довольна собой и горда. Вадим помнит, с какой готовностью подхватывалась она, когда отец просил спички, как громыхала лесенка под неуклюжими ее ногам, как радостно постреливала она глазками, а вечером спросила его: «Можно мне вас на «ты» звать?» И он, тоже радостно, ответил: «Ясное дело, я же теперь тебе брат».

Весь месяц, что он был дома, Юка смотрела на него покорными глазами, ставила в его комнату цветы (она все-таки перебралась к Оле), ходила в крутых, как никогда, кудряшках и однажды спросила, отводя смущенный взгляд: «Ты кому будешь писать, когда уедешь?» Он засмеялся: «Домой буду писать». - «А мне не будешь?» - «Так я же говорю - домой: всем вам, значит».

В этот месяц ему было не до смешной девчонки Юки, не до предстоящих экзаменов, не до семьи: в его жизни появилась Светлана. Появилась внезапно, как он думал - навсегда, и он ходил, оглушенный своим чувством, и ничего и никого больше не замечал.

Накануне отъезда, вечером, он укладывал вещи в чемодан - набрасывал кое-как, чтобы поскорее уйти к Светлане.

- Что ты делаешь, Вадим, - Кира отстранила его. - Разве так складывают! - И начала священнодействовать, как недавно над Олиными вещами. Оля не пыталась возражать - все десять школьных лет она была лицом подчиненным, признавала Кирино первенство в дружбе и никогда с Кирой не спорила. Только однажды, еще в пятом классе, когда Кира сказала: «Мы с Олей будем геологами», - тихонько возразила: «Я на предсказателя погоды учиться пойду». И настояла на своем: проводили ее на аэродром, улетела в Ленинград предсказательница, получила вызов из своего метеорологического.

Вадим нервничал - Кира, словно нарочно, чтобы его задержать, складывала вещи медленно-медленно, очень обстоятельно, точно им до скончания дней в чемодане лежать.

- Еще газет принеси,- потребовала Кира, и он ушел в комнату. Взял со шкафа, заметил газету за этажеркой и ее взял.

Кира зашуршала ими, а спустя несколько минут воскликнула:

- Смотри! Смотри, Вадим!

Он глянул в газету через ее плечо и начал читать то, что она читала.

На террасу выбежал Андрейка, за ним Инга.

Инга посмотрела на Киру и брата, протянула руку:

- Дайте-ка сюда.

Забрала у Киры газету, мельком глянула на заголовок и уже сделала шаг к двери, чтобы уйти и газету унести, как Кира очнулась и выхватила газету из ее рук.

- Да ты прочти! - закричала она. - Настоящая Юка в Новосибирске, в общежитии живет, благодарит всех, кто ее приглашал. Она - Юля Константинова, вот, посмотри, Юля, а не Зина. Зина ваша - самозванка!

Скрипнула дверь, на террасе появился отец, а вслед за ним и Юка - с работы.

- А вот и мы, - сказала Юка.

- А вот и вы, - повторила Кира, задыхаясь от гнева, и резко взмахнула газетой. - Обманщица! Тут все написано!

- Не смей! - крикнула Инга, выхватывая газету.

Но было уже поздно. Юка мгновение ошеломленно смотрела на Киру, на Вадима, коротко вскрикнула и, прижав руки к лицу, выбежала из дома.

Вадим помнит, как хлопнула дверь, процокали по дорожке каблуки, мелькнуло красное платье в зелени. И наступила тишина.

Отец, чиркнув по Кириному лицу острым взглядом, направился в комнату.

- Почему вы так на меня смотрите? - остановила его Кира. - Разве надо было, чтобы вас дурачили дальше? Она до вас наверняка в нескольких городах побывала, в разных семьях жила, как на курорте, чтобы не работать!

Отец оглядел ее всю, с головы до ног, хотел что-то сказать, но только махнул рукой и скрылся за дверью.

- Эх, ты… - сквозь зубы выговорила Инга и пошла за ним.

- Нет, постой! - Кира встала на ее пути. - Объясни мне, что это значит.

Инга резко отстранилась.

- В чем дело, Вадим? - губы Киры дрожали. - Ты понимаешь?

Он понимал: к Юке привыкли. Она не сбежала, когда ей предложили работу, пошла к отцу в цех и в вечернюю школу поступить собиралась - это знали все в доме, и не было им дела до того, что Юка - не Юка, ну споткнулась да выпрямилась, они уже полюбили ее, поверили ей - новой и, не сговариваясь, решили не разоблачать ее.

Он понимал это, но не знал, правильно ли поступили домашние. Может быть, надо было поговорить с Юкой - не так, как Кира, конечно, иначе поговорить…

- Что же ты молчишь, Вадим? Почему они так со мной? Кто виноват - эта обманщица или я?

- Я бы на твоем месте подумал, прежде чем ляпать, - неохотно ответил он.

- Значит, я неправа? Я?.. Ну да, для Ивакиных все хороши, всех вы готовы оправдать, в каждом выискать хорошее, даже если его и в помине нет!

И тут разрыдался Андрейка. Стоял незамеченный в уголке, слушал. Вадим склонился к нему.

Андрейка вывернулся, с плачем кинулся во двор и на улицу. В воздухе долго звенело его отчаянное: «Юка-а-а-а!..»

Вадим и Кира остались на террасе одни.

- Ты иди, я сам уложу вещи, Кира.

Голос Вадима звучал глухо, глаза смотрели не в поникшее лицо Киры, а куда-то вниз, где безжизненно висели ее непомерно большие суховатые руки.

Кира посмотрела на раскрытый чемодан и медленно пошла к двери.

Юка не вернулась домой. Инга с Вадимом ходили ее искать, отец отпаивал сердечными каплями маму. Только охрипший от слез Андрейка спал в ту ночь…

…Вадим снова схватил телефонную трубку, и снова Киры не оказалось. Нервное нетерпение овладело им. Встреча с Зиной Ракитцой сделала простым и выполнимым то, что еще утром казалось невозможным,- пойти домой, к сыну и Кире, просто пойти и сказать: «А знаешь, Кира, объявилась Юка». И разобраться вместе, что же это они наделали тогда и что случилось теперь с Зиной, могло ли это случиться, не попадись Кире на глаза та злополучная заметка в газете.

5

- Кира Леонидовна!

Гриша стоял в дверях перевязочной, уже не в пижаме, а в клетчатой черно-красной рубашке, поверх которой был наброшен серый больничный халат.

- Выйди сейчас же! - Кира гневно свела брови, обернулась к сестре: -Сколько раз повторять, Аня: в перевязочную в одежде не впускать.

- Так меня же выписали! Домой ухожу! Кира Леонидовна…

- Я занята, Гриша.

Мальчик вышел. «Мальчиком» его называли все в отделении, хотя был он уже не мальчик - семнадцать лет парню. Но Кира говорила о нем «мальчик» и в самые трудные дни, уходя домой, наказывала сестрам: если мальчику станет хуже, вызвать ее немедленно.

- Потерпите, - говорила Кира больному. - Еще немного потерпите.

Она заканчивала перевязку, и немолодой, грузный мужчина, как ребенок, жмурил глаза от боли.

- Вот и все. Идите в палату.

- Вы не знаете, не нашли их? - спросил больной, все еще морщась.

- Ищут. Сегодня к вам опять придут из милиции.

- А как Буньков? Почему нас в разные палаты положили?

- Буньков в другом отделении. Нет, нет, ничего страшного. Идите в палату.

- Череп, да?

- Идите, идите, ложитесь! Аня, проводи.

Сестра с недоумением смотрела на врача. Что сегодня с Кирой Леонидовной? Резка, суетлива, красные пятна на лице.

Едва сестра и больной скрылись за дверью, Кира прильнула к окну. Вадим звонил утром, сказал старшей сестре - приведут задержанного на опознание. И Киру залихорадило. Может ведь случиться - пройдет прямо в палату и уйдет, а ей потом сообщат, что он был…

По дорожке, ведущей к корпусу, шли люди, но Вадим не появлялся, и Кира, постояв немного, заставила себя отойти от окна и покинуть перевязочную- было слишком много работы, чтобы стоять вот так у окна, вглядываться в прохожих.

В коридоре к ней снова подошел Гриша.

- Кира Леонидовна, я домой ухожу.

- Ну?

- Так проститься хотел…

- Будь здоров, Гриша. Не попадай к нам больше.

- Спасибо вам, Кира Леонидовна. Привет передайте Вадиму Федоровичу, Люде.

- Будь здоров, Гриша.

Парень еще что-то хотел сказать, но она кивнула ему и прошла мимо.

Едва села за стол в кабинете и протянула руку к папке, как сорвалась с места, выглянула в коридор.

- Аня, где мальчик?

- Ушел.

- Как так ушел!. Я сейчас с ним разговаривала!

- Ушел он, Кира Леонидовна, я сама видела.

- Посмотри, может быть, он еще одевается.

- Он в пальто ушел.

- Ну как же так,-повторила Кира. Она выглядела очень расстроенной. - Да, Аня, придут из милиции… Позовешь меня.

Кира вернулась в кабинет, раскрыла историю болезни только что выписанного паренька, четким почерком заполнила страницу, закрыла папку.

Как она не подумала об этом раньше? Ей следовало задержать Гришу. «Знаешь, Вадим, здесь Гриша»,- сказала бы она, и он непременно обрадовался бы, и все получилось бы естественно и легко. Впрочем… Может быть, Гриша напомнил бы Вадиму их споры и ссоры?.. Да, лучше, что мальчик ушел.

Он появился в их доме более года назад, поздним вечером, с запиской от Вадима: «Накорми ц уложи спать». Маленького роста, широкоскулый, с монгольским разрезом глаз. Отец и мать пьянствуют, Гриша ушел из дома, сам явился в детскую комнату милиции к лейтенанту Люде. И, конечно, без Вадима дело не обошлось (что-то до странного часто наведывается муж в детскую комнату, подумала она тогда).

Кира негодовала. Она не хотела впускать в дом чужого грязного мальчишку, не хотела укладывать его спать. Идиотство, не двадцатые годы, на самом деле, и не война. Но он стоял перед ней с запиской, а Вади-ма не было дома и спорить было не с кем. Она впустила Гришу, и отвела его в ванную, и накормила, и, конечно же, спать уложила. Вадим не ночевал дома- уехал в район, и она всю ночь не спала - боялась этого неизвестного мальчишки; который мог встать посреди ночи и впустить в дом воров.

Гриша прожил у них около недели, а потом исчез, и Вадим сказал, что он уже работает и живет в общежитии. «И слава богу», - подумала Кира. Мальчика пристроили, это главное. Как и куда - ее не интересовало.

Потом в доме появилась Ленца. На этот раз Вадим сам привел ее, сказал: «Знакомься, это Ленца. Пока будет жить у нас». И ушел. Алька был в яслях, Кира и Ленца остались вдвоем. Ленца, кокетливая шестнадцатилетняя девушка, ходила по квартире, трогала вещи, заглянула в шкаф и все говорила, говорила… Она жила у бабушки в деревне, но бабушка умерла, а к маме идти - один смех: «Отчим лезет ко мне, он любит хорошеньких. И мама красивая, только имеет такой кузов», - Ленца отвела назад и широко расставила руки. «Так мама у тебя здесь, в городе?» «Да, в городе. И я буду в городе, здесь одеваются красиво и на виноград не посылают - видите, какие руки поцарапанные у меня». «Покажи, покажи… Виноград, говоришь?..» У девочки была экзема.

Кира задумалась. Время было идти за Алькой, но Ленцу оставить одну в квартире она боялась и вообще решила выпроводить ее как можно скорее, а Вадиму устроить такую головомойку, какая ему и не снилась.

«Так ты сейчас Живешь в городе, у мамы?» - переспросила она, не зная, как сказать и сделать то, что она решила.

«Я теперь у вас буду жить, Вадим Федорович велел».

Она потащила ее за Алькой, и в поликлинику, к кожнику, и привела домой, и посадила за стол (Ленца пила компот, приговаривая с каждым глотком: «Понеслась… душа в рай… засверкали… пятки»), и постелила на раскладушке белое хрустящее белье. Ленца, засыпая, сказала: «Как в сказке»… - и засмеялась.

Прожила она у них около месяца - ушла было на швейную фабрику и в общежитие, но вернулась: пока не вылечит руки, велели не являться…

Спустя полгода, в какой-то праздник, Ленца и Гриша появились у них вместе, с цветами. Кира удивилась им и обрадовалась - вот ведь, против собственного желания, не чужие ей стали ребята. Но больше всего Кира удивилась мужу: встретил гостей, словно вчера виделись-познакомил с Шевченко и Верой Петровной, женой его (тоже в гостях у них были), втянул в общий разговор.

Когда Гриша и Ленца ушли, Кира укорила мужа:

- Расспросил бы хоть, как устроились.

- А я с ними вижусь.

Видится, вот ведь как…

Ей было досадно. С ними видится, находит время. Для кого только не находит он времени!..

Сославшись на головную боль, Кира ушла в спальню. Постояла над Алькой, прислушиваясь к тихому его дыханию, и прилегла на кровать. Не будь ее, Вадим наводнил бы квартиру чужими детьми - и какими детьми!.. А для своего времени не хватает.

В голову пришла мысль, что Вадим и Шевченко в чем-то похожи. Нет, не так: семья Шевченко похожа на семью Ивакиных. Одни взяли в дом чужую девчонку, другие - двух мальчишек. Да ведь по-разному взяли: Шевченко - в трудное послевоенное время, голодных, оборванных, потерявших семью, Ивакины - в мирные дни и кого?.. Авантюристку!

Она слышала, как захлопнулась за гостями дверь. Ждала: Вадим зайдет в спальню. Но в соседней комнате зашуршали газеты, и раздражение Киры возросло. Нет, она решительно отказывалась понять мужа! Сколько раз говорила: достаточно читать «Правду», чтобы быть в курсе событий. Главное во всех газетах повторяется. Вадим только улыбался в ответ. Он выписывал «Правду» и «Известия», «Комсомолку» и «Красную звезду» - с армии привык читать ее. Он выписывал две местные газеты и совсем уже на смех- «Учительскую».

- Вадим! - позвала Кира.

Он вошел с газетой в руках.

- Сейчас газеты, до этого беседы, а еще до этого - разные Гриши да Ленцы, - сказала она с обидой. - А я?

Он отложил газету, прилег рядом. Просунул руку под ее голову.

- Знала бы ты, Кируша, из каких вертепов мы их вытаскиваем… Ты у меня хороший человек…

Она дернула головой, но он не отпустил ее.

- Ты у меня хороший человек, вот я и хотел, чтобы они с тобой познакомились.

Он засмеялся, защекотал ее шею дыханием: - Мы ведь первые, с кем встречается такой подросток. Он и боится, и врет, и еще ничего не осознал поначалу. Ленца, когда обокрасть пыталась…

Кира рванулась, приподнялась на локте.

- Ленца?!

- Я не хотел тебе говорить. Ленца тогда еще ничего не могла осмыслить. И от того, каковы будем мы, первые, кого она встретит в этом своем состоянии…

- Никого не смей приводить больше!

- Не приведу, - сказал Вадим, отодвигаясь. - Люда из детской комнаты получила квартиру, и если явится необходимость…

- Но это же не метод!

- Верно. Не метод. Я человек не изобретательный.

Он поднялся, вышел. И тотчас послышалось шипение, а вслед за ним музыка: Вадим включил проигрыватель.

Кира вскочила, прошлепала босиком в другую комнату, выключила радиолу.

- Ребенка разбудишь!.. И я спать хочу.

Он посмотрел на нее, сощурясь, но ничего не сказал.

- Я устала и спать хочу, - повторила Кира.

Вадим молчал.

- Ты удивительно нечуткий человек, - сказала она, уходя в спальню.

В темноте постелила и легла. Когда Вадим лег рядом, отодвинулась, вжалась в стенку.

- Не надо капризничать, - мягко сказал он. - И ревновать меня не надо. Завтра воскресенье, закатимся втроем на озеро…

Редко-редко выпадали у него свободные дни. Они шли гулять, Вадим нес сына и рассказывал ей о последнем своем деле - был еще им полон. Кира, только что счастливая оттого, что они вместе и не ссорятся, вся сникала, чувство безысходности наваливалось на нее. Сегодня воры и завтра воры, а там и убийство, и нет этому конца, нет и не будет жизни.

- Что скисла, Кируша? - улыбчиво говорил он. - В моем районе их почти не осталось. Заезжие гастролеры или подростки балуются.

Он задумывался. Кира знала: подростки его больше всего и тревожат. Не зря ходит он в детскую комнату. Вот и теперь, совсем недавно, появились у него какой-то Ленька-косой и девочка Катя, бегают к нему в отделение - поговорить. И верит Вадим - до чего самонадеянный человек! - что ни с Ленькой, ни с Катей ничего плохого не случится. А почему, собственно, не случится? Капитан Ивакин приветил? Профилактику, так сказать, провел? Мог бы - собрал всех трудных ребят, при себе держал. Кенгуру…

И снова вспыхивала ссора.

- Ты и на войну меня не пустила бы? - неприязненно спросил он однажды.

- Там - враг, которого нужно прогнать со своей земли. Прогнать - и будет мир. И жизнь. А здесь это нескончаемо!

- Тебя пугает, что дел много?.. А ты не заметила, что почти все дела - мелкие. Ты смотри, Кируша: преступных группировок в районе уже нет - это раз. Подростков, которые воруют, всех и сразу берем на учет - это два. Тех, кто толкает на воровство,- тоже. А вот до тех, кто знал, да молчал и руку не отвел - до тех у нас самих еще не дошли руки. Дойдут!..

- На войне - все, - задыхаясь от обиды «а него и на него, пыталась доказать Кира. - А тут - все в стороне и только ты, такие, как ты…

- Знаешь, - сказал он жестко, - в парке, на озере, изнасиловали и убили девочку. Она звала на помощь, но те, кто слышал, рассуждали, как ты: почему я, именно я? Пусть кто-то другой…

Так они ни до чего не договорились тогда. Только вернулись домой, за Вадимом приехали. Двое суток его не было.

- Но ты мог сообщить! - кричала она. - Меня успокаивали:ты в командировке, но ведь я думала - тебя уже нет!.. Я больше не могу так, я с ума сойду!

Ему было совестно признаться, что за эти двое суток без минуты сна он ни разу не вспомнил о ней. И пока она кричала, он сидя заснул, не успев снять мокрый, покрытый комьями грязи плащ.

…Кира сидела в кабинете, опустив голову на руку, и на столе перед ней лежала история болезни мальчика Гриши, в которой она только что дописала последнюю строчку.

- Кира Леонидовна, из милиции!..

Мгновение Кира смотрела на сестру так, словно то, что она сказала сейчас, было невероятно. Выбежала в коридор и увидела Цуркана.

- Здравствуй, Кира!

- Ты один, Павлик?..

Он кивнул на рослых, как на подбор, парней, надевавших белые халаты, шепнул:

- На опознание привел.

Она переспросила, не отдавая себе отчета в том, что говорит:

- Так ты один, значит?..

Повернулась и пошла в кабинет, прикусив губу до крови.

Потом она вбежала к шефу и запальчиво заявила, что завтра на работу не выйдет, у нее отгул, и шеф изумился ее горячности и не понял, почему она так говорит. Ему было известно: в праздничные дни Ива-кина нередко подменяет дежурных врачей и потом берет отгул…

6

Кира тащила саночки, ни разу не оглянувшись, словно забыв, что в саночках Алька.

Он долго терпел одиночество и наконец не выдержал, окликнул ее, спросил:

- А почему собаки быстрее нас бегают и не поскальзываются? Потому что у них четыре ноги?

- Молчи, Алька. Застудишь горло.

- А как они не перепутывают, которую ногу раньше ставить?

Кира остановилась, нагнулась, натянула красный вязаный шарф на Алькин рот.

Алька немедленно сбросил рукавичку, оттянул шарф.

- Когда я дышу, у меня на шарфе снег делается.

Кира рывком натянула шарф снова, надела рукавичку на теплую Алькину руку, но поскользнулась и едва не упала. Расчищенная дорожка кончилась.

Теперь Кира шла медленно, проваливаясь в рыхлый снег и с трудом преодолевая его сопротивление. Порывами налетал ветер, колко дышал в лицо, шумел высоко в тополях и стихал, чтобы спустя несколько минут налететь снова.

Она оставила Альку возле магазина.

Постояла в очереди, купила молоко, творог и сметану и, нервничая, что получилось долго, выбежала к сыну.

- Не замерз?

- А я знаю, почему, - сказал Алька. - У них ноги мохнатые. Купи мне, мама, меховые сапоги.

Кира не поняла, о чем он говорит, но допытываться не стала. Ответила на его последнюю фразу:

- Меховых сапог не бывает.

- Нет, бывают. У тети Оли меховые.

Кира положила корзину с покупками в санки, сказала сыну:-Придерживай, - и заспешила домой.

У своего подъезда остановилась.

- Вылезай, Алька.

- А я еще гулять хочу, - сказал он, и красные губы его дрогнули.

- У меня нет времени.

- Неправда, у тебя отгул.

Она нагнулась, выдернула Альку из санок (зазвенели молочные бутылки). Раздражение уже овладело ею, но она заставила себя пошутить:

- Как репку.

Алька шутки не принял.

- Я гулять хочу, - трубным голосом проговорил он.

Кира подхватила одной рукой саночки и корзинку, пальцами другой, как крючком, зацепила красный Алькин шарф и потащилась по лестнице. Алька сопел все громче, все решительней, и она закричала, словно он был далеко и плохо слышал:

- Если ты сейчас же не прекратишь, я запру тебя одного и уйду! Так и знай!

Алька затаил дыхание. Рев был предотвращен. А когда дома начала раздевать сына, увидела светлые полоски слез на его лице и мокрые смородиновые глаза.

Она уложила его спать, и он не спросил, как всегда, зачем детям обязательно спать днем, ведь взрослые днем не спят. Он был обижен, смотрел исподлобья куда-то мимо ее уха, и она вдруг подумала: как это может быть, что всего четыре года назад Альки совсем не было. Не было на свете вот этого Альки с его ярко-красным треугольничком-ртом и смородиновыми глазами, с его взглядом исподлобья и особым Алькиным парным запахом, а она жила, училась, смеялась, хотя Альки не было. И, уложив сына, она поцеловала его, а больше понюхала и сказала, что собаки узнают своих не по виду, а по запаху, и пощекотала его шею носом. Алька засмеялся и сказал, что собаки не спят.

- Откуда ты взял, что собаки не спят?.. Они спят,- радостно и легко сказала она.

- Собаки ночью лают.

- Ты спишь ночью, как ты знаешь, что они лают?

- Знаю.

Она подвернула под его ноги одеяло и с боков подоткнула, и он сразу заснул, будто и не блестели возбужденно только сейчас его глаза и он не спорил с ней о собаках.

Кира сварила молочный кисель, Алькин любимый, подумала, что надо бы постирать, но рассердилась па кого-то или что-то - выходной день она не станет тратить на стирку, дудки. У нее была хорошая книжка, ей даже хотелось написать письмо автору: спасибо вам за вашего Олега и Даньку и вообще спасибо, я так хорошо поревела над вашей книжкой, так от души - ну просто отлично поревела.

Кира взяла в руки книгу, вспомнила, что уже закончила ее читать, и, погладив скупой переплет (черные буквы на синем квадрате, никаких рисунков), отложила на столик. Были еще газеты - «Правда» и «Медицинская газета», но читать их не хотелось, не то настроение. Она поудобнее устроилась в большом кресле, посидела с полчасика, прислушиваясь к ровному Алькиному дыханию и думая об этом книжном Олеге, - уж она бы его уберегла. От мыслей об Олеге нечаянно вернулась к запретным мыслям о муже и, почувствовав, что вот-вот расплачется, быстро встала, вынула из плетеного пластикового ящика грязное белье и пошла в ванную стирать.

Это было почти все Алькино, у него особый талант пачкаться, но и от грязных Алькиных рубашек пахло чистым, парным Алькиным запахом, и ей было приятно мять их в пенной от порошка воде, отжимать и полоскать. Вместе с Алькиными вещами она опять - в который уже раз - захватила грязную майку Вадима. Майка пахла очень знакомо - потом и табаком, так уже ни одна вещь в доме давно не пахла. «Не стану ее стирать с Алькиными вещами», - со злостью сказала вслух Кира. Но никакой злости в ней не было, это она заставляла себя думать со злостью и еще думать о себе, что она думает со злостью. На самом же деле она отложила майку в сторону, как уже много раз откладывала, чтобы она еще повалялась грязная, потому что выстиранная она уже не будет пахнуть Вадимом и вообще не будет его майкой - просто старая чистая майка, ничья…

А за окном сыпал снег, быстрый, слепящий. Кира протерла глаза и стояла, смотрела на снег. Где он там бегает в своем легком пальтишке?.. Презирая себя, взяла майку в руки и, уткнувшись в нее лицом, заплакала.

7

Кире было шесть лет, когда мать привела ее в чужой дом и велела называть незнакомого мужчину отцом. Она легко выговорила это слово, ей всегда хотелось иметь отца. Ей нравилось, что он высокий, что у него добрые толстые губы и руки большие, добрые, а голос низкий, глухой, как из-под земли. Нравилось, что он лечит больных детей и на его столе стоит гладкая деревянная трубка.

Ей было девять, когда мать исчезла из дома. Отец ходил мрачный, не отвечал на ее расспросы, а спустя несколько дней сказал, что мать умерла. Кира не поверила: ведь после умерших остаются их вещи…

Ей было одиннадцать, когда отец привел к ним «эту женщину».

- Вот тебе мама.

Она убежала и спряталась в соседском саду, чтобы выбраться из него ночью, уйти из города и разыскать маму. В саду ее, продрогшую (стояла поздняя осень), нашел Вадим. Унес в свою комнату - унес, потому что идти она не хотела, брыкалась и кусала его руки. Усадил на свою кровать, дал ключ от двери: «Запрись изнутри. Я разыщу твою маму и отвезу тебя к ней».

Она осталась у него, не подозревая, что отец и «эта женщина» будут предупреждены и все в семье Ивакиных тоже будут предупреждены, и то, что она прячется здесь, только для нее одной сохранит видимость тайны.

Возвращаясь из школы, Вадим скребся ногтем о дверь, и она впускала его. Он учился тогда в восьмом классе, на его столе лежали взрослые книги, и Кира читала их. Он приносил ей еду и, пока она ела, рассказывал о своем детстве. Она смотрела на него и никак не могла представить его маленьким: в восемь лет это был уже вполне самостоятельный паренек, он колол дрова и топил печку, и нянчил Олю, и ходил в магазины, отоваривал карточки, которых Кира в глаза не видела, и даже сам сколотил табуретку, потому что никакой мебели у них тогда не было. Он всегда был взрослым и равным в семье, и даже бабушка, главная в доме, советовалась с ним по всем важным делам. Как же было ей, Кире, не послушаться его! Он уговорил ее вернуться домой и опять ходить в школу. Вырастет, получит паспорт - и тогда никто ее не удержит, она сможет поехать к маме. Маму он обещал разыскать.

Кира вернулась домой, но отца с этого дня перестала звать отцом, никак его теперь не называла. И молодую женщину с прозрачными пугливыми глазами не называла никак. Долго и тщетно искала Софья Григорьевна путь к ее сердцу: Кира смотрела волчонком. Утром уходила в школу, из школы возвращалась вместе с Олей к Ивакиным, домой приходила вечером, уже накормленная, и сразу ложилась спать. Она не отвечала на вопросы, и ей перестали задавать их. Как-то Софья Григорьевна пришла в школу, чтобы узнать, как учится Ира (дома ее звали так), а вечером, при Кире, рассказала отцу, что дочка у них- отличница. Всю следующую неделю Кира носила домой двойки, как бы невзначай оставляя дневник с очередной двойкой на столе открытым. Ее не упрекали, с ней совсем не говорили об этом, и Кира снова стала готовить уроки и приносить пятерки, только теперь она не оставляла дневник на столе. Она выросла из своего пальто и платья, но ее невозможно было заставить пойти в магазин, чтобы купить новое: она ничего не хотела принимать от «этой женщины». Когда ей досаждали заботами, Кира говорила родителям, особенно «этой женщине», злые слова.

- Отчего ты бежишь из дома? - спросила ее Софья Григорьевна. - Что здесь не по тебе? Чего тебе не хватает?

- Души…

Софья Григорьевна заплакала и потом долго кашляла и сморкалась, и Кира заткнула уши пальцами, чтобы «эта женщина» не рассчитывала на публику.

Однажды, возвращаясь домой от Оли, Кира услышала из-за двери виноватый голос Софьи Григорьевны.

- Мне тоже очень хочется, Леня, - говорила она мужу. - Но ведь девочка вообразит себя тогда совсем чужой.

- Куда чужее… - ответил отец. - Но может обернуться и иначе: она привяжется к маленькому.

- Она возненавидит его, Леня! - в голосе Софьи Григорьевны слышались слезы. - Не будем к этому возвращаться. Может быть, она еще оттает… Никогда не прощу себе, если она такой вот сушеной воблой…

Кира отскочила от двери. Это она - сушеная вобла? Мама могла на нее накричать, могла ударить, но так - сушеная вобла?.. Она не понимала тогда, но чувствовала: любя, такого не скажешь,

В другой раз она услышала глуховатый голос отца среди ночи.

- Это невозможно, Соня. Нельзя заставить любить. Ради призрачной цели ты отказываешься от собственного ребенка…

У нее есть ребенок! Кира была поражена. У нее есть собственный ребенок, и она, как ее, Кирина, мама, бросила его.

- Возвращайтесь к своему ребенку, - четко сказала утром Кира, отстраняя протянутый ей «этой женщиной» завтрак. - Ничего мне от вас не надо!

Вадим тем временем не забывал о своем обещании, и знакомый парень из милиции, недавний выпускник той же школы, разыскивал Кирину мать.

Был вечер, светло еще, они с Олей делали на террасе уроки, когда подошел Вадим и поманил ее пальцем. Она вышла с ним из дома, и он увел ее в парк, усадил на скамью и дал в руки вскрытый конверт. У нее прыгало сердце и руки не слушались, она никак не могла достать письмо и совсем разорвала конверт. Она сразу поняла, что это письмо матери, мать просит не давать ей, Кире, адреса: «У меня своя жизнь я сын от нового мужа, если объявится Кира, все рухнет».

В милиции Вадиму не советовали показывать письмо Кире. И адреса не советовали давать. Он рассудил иначе.

- Решай, - сказал негромко. - Тебе уже тринадцать…

Кира сидела, опустив голову, письмо подрагивало в ее руке. У нее есть мать и есть брат, но она не нужна им, они боятся ее, знать не хотят о ней. Кира обратила растерянный взгляд на Вадима, словно совета ждала. Он молчал, и она медленно разорвала письмо. И снова подняла глаза на Вадима. Он кивнул согласно и сжал ее руку.

С этого дня Кира совсем замкнулась. Даже Оля часами не могла добиться от нее слова. Только Вадима Кира хотела видеть, только с ним говорить.

Она заперлась в своей комнате, когда он уезжал в Одессу. Она была счастлива, что его не приняли в мореходку. Когда Вадим уходил в армию, она не простилась с ним: убежала за город, на дорогу, и когда машина с новобранцами вынеслась из-за поворота, кинулась к ней, хотела окликнуть Вадима, но спазма сжала горло, а машина промчалась так быстро, что она не увидела Вадима и он, наверное, ее не увидел.

Она была в лагере, когда он приезжал хоронить бабку, и, узнав от Оли, что был Вадим, восприняла это как величайшее в жизни несчастье: не повидались.

Она не писала ему писем, но все его письма в семье Ивакиных читались вслух, и Кира слушала их, покусывая губы, опустив голову, чтобы нечаянно как-то не выдать себя. В ее жизни только и было свету, что Вадим…

…Кира вытерла слезы, сердито бросила майку в пену. Терла с ожесточением. Выполоскала в ледяной воде - заломило пальцы. Выкрутила с такой силой, что лопнула нитка. Высохнет - побежит петля.

Вытерла руки, повязала голову платком, надела сапожки и в одном халате, с миской в руках, вышла во двор вешать белье.

И как раз в эту минуту выглянуло солнце.

- Вас муж любит, - сказала проходившая мимо женщина.

8

Павел Загаевский возвращался домой. Пальто расстегнуто, оттопыривается - под ним, на груди, гитара. Настроение у Павла, как всегда, немного взвинченное, идет он быстро, ноги скользят по утоптанной снежной дорожке, едва ее касаясь. Походка у Павла легкая, летящая, хоть парень на вид нескладный: у него необычно длинные гибкие руки - обезьяньи. Кажется, оттолкнись он ногой от земли, подпрыгни и пойди перебирать руками ветви деревьев, никто не удивится. И лицом он похож на обезьяну: убегающий назад лоб, плоский нос и широкие плоские губы. Некрасивый парень, а есть в нем притягательная сила, и в чем она, не понять сразу. То ли звериная гибкость и грация движений захватывают, то ли глаза, глубоко посаженные, умные, по-звериному зоркие.

Павел остановился, не дойдя нескольких десятков метров до своего дома. Дом, собственно, был не его и даже не той бабенки, у которой он жил. Хозяйка квартиры уехала к дочери - внучка нянчить, оставила жилицу в доме, а когда вернулась, ее на порог не пустили: возвращайся к дочери, бабка. И такие пьяные рожи глянули на нее из открытой двери, что бабка попятилась, попятилась и ушла. Явилась в милицию, но заявить не успела: остановилось сердце. Собирался уличный комитет суд чинить - шумным попойкам конца не было,- а тут вдруг само собой тихо стало, рожи из дома исчезли, водворился там парень с гитарой - говорили, вернулся из армии жилицын брат.

Павел словно наткнулся грудью на невидимую преграду. Острые глаза его мгновенно ощупали дом, пробежали по кварталу, остановились на лицах немногих прохожих, ничего подозрительного не обнаружили, но взгляд их стал беспокойным, холодком обдало сердце, запульсировала на виске синяя венка. Он, как лесной зверь, учуял в воздухе опасность и вошел в другой двор, что наискось от его двора, прикрыл за собой калитку. Понаблюдал в щель за домом. Все было спокойно. Ребятишки бросались снежками, выбежала соседка, вылила мыльную воду на мостовую. Все было обычно и не настораживало, но где-то под сердцем блуждал тревожный холодок, сосало под ложечкой. После каждого грабежа он испытывал подобное и был осторожен предельно.

Павел выскользнул из ворот и быстро, легкой, скользящей своей походкой стал удаляться о.т дома. Пройдя несколько кварталов, остановил мальчишку с санками, показал трешку, дал адрес, велел привести к нему женщину, а если ее нет дома, порасспросить соседей, куда ушла, давно ли, с кем.

- Буду тебя ждать на этом углу, - сказал он и подтолкнул мальчишку: -Беги.

Как только мальчишка свернул за угол, Павел вошел в поликлинику. Встал у окна, снял шапку, прикрыл ею нижнюю половину лица.

Ждать пришлось недолго: из-за угла выскочил мальчишка, загромыхал санками по очищенному от снега тротуару. За ним шли милиционер и еще какой-то мужчина в гражданском. Павел, растолкав очередь, ворвался в кабинет врача, положил на стол гитару и брякнулся на пол. Давление у него оказалось повышенным, сестра, накричавшая на него, сделала ему укол, заботливо уложила на застеленную белой простыней кушетку. Он отлежался в кабинете, сколько хотел, и спокойно вышел на улицу.

Предстояло решить, где провести ночь, и Павел неслышно скользил в сгустившихся сумерках, подняв воротник, зорко приглядываясь к прохожим. То, что предстояло опять скитаться, не тревожило Павла: привык. Не заботила его и судьба Зины. Эта выкрутится! Да и ничего ей нельзя пришить, ни в чем серьезном она не замешана, если только сдуру не держала в доме от него, Павла, таясь, ворованные вещи. А держала, наперекор ему, плевала на его запрет, пускай и ответ держит. Что дураков жалеть - сами, как мотыльки, на огонь лезут да еще других подводят. Хорошая была квартира, удобная, притерся он там, можно бы жить и жить. Да черт с ней, квартирой. Надо только обеспечить нынешнюю ночь, а там непременно подвернется кто-то или что-то.

Вариантов было несколько. Самый лучший - идти к Волку. У него безопасно, паренек верный, примет его с радостью, всем нужным обеспечит - за честь для себя почтет. «Ты, Ревун, гений, - скажет ему Волк, - только сам этого не понимаешь, на мелочи размениваешься». Вот тут-то и зарыт камушек, через который ему, Павлу, переступить трудно. И ладно бы пойти к Волку, и гордость восстает, не пускает Павла. Приятно, что Волк - гроза целого района, кулаков которого взрослые боятся, бесстрашный, безжалостный Парень, смотрит на него, как на учителя. Но непонятно, странно Павлу, как при этом мальчишка, которому еще шестнадцати нет, сохраняет полную от него независимость, несговорчив, гнет свою линию и повернуть его Павлу никак не удается. Ни разу не пошел с ним, Павлом, без вопроса: куда? Один он такой в городе, и одному ему Павел мог ответить на подобный вопрос.

«Из тебя в Америке гангстер с мировым именем получился бы, - скажет Волк. - Только знаешь ты мало, одним чутьем берешь. И главное - размениваешься. Тебе по зубам любой магазин, любая сберкасса, тебе бы такими делищами заворачивать, а ты…»

«Мне много не надо, - ответит Павел. - На выпивку хватит, зачем больше?»

«Нету в тебе размаха, - скажет Волк, - и хотя ты гений, подлость в тебе сидит».

Никому не простит Ревун таких слов, Волку прощает. Разницы в возрасте с ним не чувствует, дружат на равных. Подлость?.. Человека ограбить-подлость? Да если он человек, чего обмякать, только он слово скажет, чего сдачи не дать, когда он первый удар нанесет! Человек… Волка, небось, на улице не разденешь, карманы вывернуть не заставишь. Труса раздеть - подлость?

«Своим горбом человек шубу нажил, - скажет Волк. - Честная, собственная шуба, нечестно ее снимать». У Волка свои понятия… Как же это -прийти сейчас, сказать, что в новогоднюю ночь сотворил, и ночлега просить, в слабости своей признаться, в безвыходности - деться некуда, обложен?.. Он, Ревун, в помощи нуждается?

Нет, не пойдет он к Волку. Не так безвыходно его положение, чтобы от мальчишки упреки сносить, будь то и сам Волк…

Павел свернул в переулок, прошел с полквартала и остановился у одноэтажного дома с высоким поколем, у окон с белыми вышитыми шторками. Здесь жила Лариса Перекрестова. С Ларисой он был едва знаком, если не считать той ночи, когда расплевались они с Зинкой и Лариса его пригрела. Не помнил, как к себе привела, пьян был. Проснулся утром - чистая комната, кровать чистая, белая, в углу пустая детская кроватка. Рядом с ним на постели белокурая девчонка разметалась, волосы золотым ручьем текут. Открыла глаза - злые, зеленые, как навозные мухи. Красивая девчонка, ничего не скажешь. Да некрасиво вышло. Разоралась на мать при ребенке - девочке года два или три, тоже беленькая, на Ларису похожая. Толкнула девочку, та плачем зашлась. Зинка никогда не подняла бы руки на такую девчоночку…

Он ушел тогда, на Ларису не взглянул больше. Но адресок запомнил, теперь сгодится.

Вошел во двор, постучал в крайнее окошко и сразу, пока его не разглядели, метнулся к двери.

- Кто там? - раздался негромкий голос. Павел молчал. Дверь отворили, но цепочка была наброшена. Павел узнал мать Ларисы.

- Не живет она здесь больше, уходите, - сказала женщина. - Не знаю я, где она живет, ничего про нее не знаю. - И захлопнула дверь.

Придется идти к Глицерину, решил Павел. Лариса, наверное, у него, во всяком случае, либо Глицерина, либо Ларису он застанет, переждет ночь. Однако ноги не послушались Павла, повели его совсем в другом направлении, и Павел не стал размышлять, - ноги знали, что делали. А ноги вывели его на тихую окраину, к старому заброшенному кладбищу, и повели между белых заснеженных холмиков-могил, где один из таких холмиков был прибежищем Глицерина в трудное время. Вырыл Глицерин себе землянку на месте старой могилы, и не тревожили его там по ночам ни живые, ни мертвецы. Павел чертыхнулся, споткнувшись о камень, что-то звякнуло, и он поежился. Постоял, сдерживая дыхание, сообразил, что это связка ключей в кармане его звякнула, и нерешительно побрел дальше. Никогда не. трусивший, способный один пойти на пятерых, Павел чувствовал себя все неуверенней и неуверенней на этом заброшенном кладбище, ему мерещились светлые тени за деревьями, в голову закралась мысль о привидениях, и он уже видел их - бестелесных, просвечивающих насквозь, с голубовато светящимися мертвыми лицами. Воображение разыгралось, сердце Павла забилось быстрей. Он уже видел себя в землянке с заваленным выходом, уже ощущал нехватку воздуха, он уже задыхался. А снаружи бесновались привидения и смеялись сухим страшным смехом. Павел побежал назад, скорей, скорей назад, подальше от кладбища, туда, где дома смотрят на улицу светлыми живыми глазами, где рядом ходят люди и звучит человеческая речь.

Глицерину легко - у него нет воображения. Глицерин боится живых, мертвые ему не страшны. Чертово воображение, не нужно оно Павлу: не актер он, не писатель, зачем ему воображение?.. А оно сидит в нем, посмеивается, разные картины рисует, и выходит, Павел раб его, собственного своего воображения. То ему привидится, что вон та тощая собака, ничейная, - это он сам, душа его в собаку переселилась и он спешит накормить и пригреть несчастную псину, и жалость к ней-к себе жалость такая в нем подымается- глаза щиплет. То начнет рассказывать Зинке книжку, и сам не заметит, как из Павла Загаевского превратится в бесстрашного рыцаря с опущенным забралом, и вот уже турнир, и меч его поражает противника, и он побеждает во имя прекрасной дамы…

А иной раз воображение заведет его в гестапо, и он уже наш разведчик, и от него одного зависит, будет или не будет взорван город.

После пережитого Павел чувствует себя опустошенным, словно уже всю жизнь свою однажды прожил и теперь живет во второй раз, и появляется досада, что не так живет, как-то иначе жить надо. А как?

У Глицерина Павел никогда не был, только видел дом его издали, подглядел, в какую дверь вошел Глицерин, и сейчас без труда нашел этот дом и дверь.

Открыла ему хромая девушка, и тотчас на пороге комнаты появился сам Глицерин, рявкнул: «Какого черта открывать лезешь!» Лицо, как всегда, заросшее, глаза красные, пьяные. Из-за его спины выглядывала Лариса.

- А-а, Ревун… Проходи, - сказал Глицерин.-Давай за стол.

За стол - это было очень кстати. Павел, не раздеваясь, в пальто и шапке, вошел в комнату. Не присаживаясь, налил себе водки из початой уже бутылки, оторвал от круга кусок колбасы. Выпил, умял колбасу с хлебом и, угрюмо разглядывая Глицерина, спросил:

- Тихо тут? Не тревожат тебя?

Глицерин прищурил один глаз, что-то соображая. Ничего не успел сказать, как встряла Лариса:

- Концы прячешь? Так не тот адресок вспомнил. Мы за твои грехи не ответчики, своих хватает.

Павел развалился на кушетке с засаленным байковым одеялом, надвинул на глаза шапку.

- Спать буду.

Глицерин протрезвел и теперь соображал, как быть дальше. Выгнать Ревуна он не смел, а оставить у себя боялся: если уже Ревун к нему пришел, значит, плохо дело, того и жди - нагрянут.

- Не было бы сестры-байстрючки… - начал Глицерин. - Мне что, хотя год живи, не жалко. - И пятерней вытер лицо, словно умылся. - Я за себя вполне отвечаю, а за эту байстрючку вопше говорить что. Очень даже просто соседям ляпнет, потом я же перед тобой и виноват буду. Я тебе вполне серьезно говорю, Ревун: для тебя самого спокойнее уйти. Мне что, а для тебя самого спокойнее.

Лариса сидела на табурете против кушетки, по ту сторону стола, белые волосы распущены, зеленые глаза так и сверлят Павла. Он сдвинул на затылок шапку, открыл глаза. И красивая же, стерва! Хозяйка медной горы… Полез в карман, достал золотое колечко, подбросил на ладони, швырнул через стол. Лариса поймала на лету. Примерила на палец, полюбовалась, подумала, сняла кольцо и бросила Павлу.

- Нашел дурочку.

- В другом городе взял.

- Что же Зинке не отдал?

- На нее не лезет.

- Когда Ревун дает, можешь брать, - успокоил ее Глицерин. - Ревун знает, что делает.

- Кидай, - разрешила Лариса.

Красивая, стерва, снова подумал Павел. С Зинкой ее не сравнишь, а все равно Зинка лучше. Зинка живая, горячая, а эта… Зинка не жадная, ничего ей от него не надо, никакого барахла. А эта за тряпки… И сказал неожиданно для себя вслух:

- Подзагудела Зинка.

- В землянку тебя сводить или как? - поспешно спросил Глицерин. - Мне вопше все равно, можешь и здесь оставаться, только я за сестру не отвечаю, это я тебе серьезно говорю.

- Почему к Волку не пошел? - спросила Лариса.

- Родители, - нехотя ответил Павел.

- Они пикнуть не смеют, - Лариса засмеялась. - По струнке у него ходят. Знаешь, как он недавно папаню своего отделал? Мне бы его кулаки… А хочешь, я тебя к своей мамочке сведу? - Лариса опять засмеялась. - Скажу, новый муж. Подхожу я тебе, Ревун?

- И трепло же ты, Лариска…

- Если ты считаешь, что я против, так ты не считай, - сказал Глицерин. Видно, решил любыми средствами избавиться от него. - Мне вопше все равно, кто, абы баба.

Павел крепко выругался. Поднялся с кушетки, сказал Ларисе:

- После этого остаешься?

И снова выругался. Зажал в пальцах угол клеенки, рванул. Недопитая поллитровка, стаканы - вдребезги.

- Забирай свое кольцо, чего зря дарить! - сказала Лариса. - Или, правда, хочешь пойти со мной?

- Я всегда ни за что дарю, - спокойно отозвался Павел, идя к двери.

Когда он ушел, Лариса расхохоталась.

- Перетрусил же ты, Глицерин! И чего я к тебе прилепилась?.. Дурак дураком, строчки за всю жизнь не прочитал, на кой ляд ты мне сдался? Или лучших не видела? Еще каких видела!

- Заткнись ты… -И заорал: -Тонька, прибери здесь!

Бочком вошла сестра с веником и совком в руках. Глицерин замахнулся на нее, и она отшатнулась.

- Не тронь ты ее, - вступилась Лариса. - Пускай водки принесет.

- Нету, - сказала сестра. - Кончилась.

- Дай ей денег, пускай в магазин сходит, - приказала Лариса. - Я пить хочу! Я реветь хочу! Я тебя, кретина, удушу когда-нибудь!.. - и разрыдалась громко. Глицерин рванул ее за плечи.

- Соседи услышат!

- Господи, какой ты кретин!..

- Убирайся отсюда!

- Мне теперь уже все равно,-всхлипывая, проговорила Лариса. - Раз об тебя обпачкалась, уже не отмоешься. Теперь уже все равно!.. Чего ты стоишь, Тонька? А ну, беги в магазин живо, слышишь? Я пить хочу! Тошно мне, Тонька, так тошно!..

9

Родители у Ларисы Перекрестовой были строгие. Девять вечера - в постель. Голоса в семье никто не повышал, раз и навсегда заведенный порядок поддерживался беспрекословно. Отец ушел из дома без скандала. «Не осуждайте его, - наказала мать. - Всякое в жизни бывает». Дочери не осуждали, не решались даже обсуждать происшедшее вслух - не принято было в семье- Каждая оценила событие по-своему, мнениями не обменялись.

Мать работала, девочки учились в школе. Лариса хорошо училась - до первой двойки. Теперь уже все равно в четверти больше тройки не будет, сказала она себе и перестала учить. В четверти ей, действительно, поставили тройку. Теперь уже все равно табель испорчен, решила она, чего стараться…

«Теперь уже все равно» - не с этого ли началось?.. До девятого класса Лариса читала книги, на последней странице которых стоял гриф: для среднего и старшего школьного возраста. Мать в литературе была не сильна, образование семь классов, но в последнюю страницу, где гриф, заглядывала неизменно. Детские книги давно не интересовали Ларису, но других она не читала - дома действовал запрет, а мысль о читальном зале не приходила в голову. Зато в кино Лариса смотрела только те фильмы, которые «детям до шестнадцати лет» смотреть запрещалось. Компенсация своего рода.

Когда подруга старшей сестры вышла замуж, мать сказала ей: «Ты теперь женщина, интересы другие, что у тебя может быть общего с девочками! А им твои рассказы незачем слушать». Почти десятилетняя дружба была разбита. Дочери приняли все, как должное, по крайней мере, матери не перечили и между собой на эту тему не говорили.

Отец работал на севере, присылал регулярно деньги. Денег было немало, мать откладывала их на книж-ку, готовила дочерям приданое. А пока девочки ходили в тесных платьицах, штопали расползающиеся кофточки, по вечерам чинили чулки.

Лариса училась в девятом классе, когда по школе разнесся слух: в городе организуется молодежная киностудия. Сниматься в Кино, стать актрисой - для Ларисы это значило покончить с домашней тюрьмой, сбросить, как змея весной, старую линялую шкурку, облачиться в новый наряд. И еще очень много надежд и мечтаний пробудил в Ларисе этот слух, тревожило только, примут ли ее.

Тщательно расчесав белокурые волосы, страдая от того, что на ней школьная форма, из которой она давно выросла, втайне от подруг Лариса отправилась на киностудию. В нерешительности остановилась у объявления: до шестнадцати лет в студию не принимали.

К ней подошел молодой мужчина, спросил, улыбаясь :

- Одного месяца не хватает?

- Полгода…

- Удачно, что ты меня встретила. Я тебе помогу. Меня зовут Дмитрий Иванович.

Он взял ее под руку и повел не на студию, как она ожидала, а прочь от студии, вверх по улице.

- У тебя фотогеничное лицо, Лариса, но этого недостаточно, - пояснял он. - Чтобы поступить в студию, нужно сдать экзамены. Если хочешь, я тебя подготовлю. И рекомендую, разумеется. Я режиссер.

Лариса шла с ним, замирая от счастья, так неожиданно свалившегося на нее. Глядевшая обычно под ноги, как учила мать, она приосанилась, высоко подняла хорошенькую свою головку, и шея у нее оказалась лебединая, и глаза, обычно прятавшиеся за густыми ресницами, оказались нестерпимо блестящими, смелыми и жадными глазами. Она забыла о худом своем платьице, павой выступала рядом со своим случайным спутником.

- Где мы будем заниматься? - спросил Дмитрий Иванович. - Можно у тебя в школе после уроков… - он помолчал.

- Нет, это неудобно,-быстро сказала Лариса: стоит девчонкам узнать, что Дмитрий Иванович режиссер с киностудии, как они начнут осаждать его - кому не хочется сниматься в кино! В десятом классе много хорошеньких, и шестнадцать им уже исполнилось.

- Можно у меня дома, - продолжал Дмитрий Иванович.

- А это удобно?

- Да, конечно, - сказал он. - Я многих дома тренирую в этюдах.

В тот же вечер он начал ее «тренировать».

- Вообрази, что ты наша партизанка, работаешь в ресторане и тебе нужны сведения от немецкого офицера. Как ты подойдешь? Что сделаешь?

Лариса стояла перед ним, опустив руки, глядела растерянно.

- Начнем с более легкого, - сказал Дмитрий Иванович, опускаясь на кушетку. - Представь себе, я твой отец, мы встретились после долгой разлуки. Как ты кинешься к отцу, что скажешь?

Лариса подумала, проговорила холодно:

- Здравствуй, папа.

- Это никуда не годится. Подойди ко мне. Ближе. Вот так, - Дмитрий Иванович потянул ее за руку, посадил к себе на колени. - Обними за шею. А теперь поцелуй.

- Я не могу…-прошептала Лариса, отворачиваясь.

Дмитрий Иванович крепко обнял ее, поцеловал в

губы. Сказал наставительно:

- Вот как надо. - И успокоил: - Ничего, в следующий раз у тебя получится. Предупреди мать, что завтра вечером у тебя кружок, поедем на студию. А сейчас я дам тебе справку, что ты задержалась на занятиях.

Он раскрыл ящик, достал стопку бланков с треугольными штампиками. Приготовился писать.

- Это бланки киностудии? - спросила Лариса. - Тогда не надо. Мама не разрешит мне сниматься.

- Штамп неразборчив. Скажешь, справка из Дома пионеров.

На следующий вечер Лариса снова пришла к режиссеру. Он, казалось, забыл о том, что обещал повести ее на киностудию. Сказал:

- Этюды у тебя пока еще получаются слабо, зато фотографии покажем классные.

И начал ее фотографировать.

Фотографировал долго, в разных позах и разных нарядах: она переодевалась за ширмой то в морскую

тельняшку, то в цыганскую кофту с монистами, то в черное бархатное платье с глухим воротом и блестящей брошью. Потом Дмитрий Иванович сказал, что на студии требуют снимки в купальном костюме. Лариса отказывалась, трясла головой, а он говорил, что на пляже все видят друг друга в купальниках, стыдно быть в наше время мещанкой. Лариса с его доводами соглашалась, но твердила, что она не может, ну никак не может. Он высыпал на стол фотографии полуобнаженных девушек.

- Это наши студийки.

Лариса разделась. Стояла перед ним в трусах и лифчике, а он фотографировал. Она успокоилась, привыкла к его быстрому, прицеливающемуся взгляду и уже легко и свободно принимала те позы, о которых он просил. Дмитрий Иванович сказал деловито:

- Ты совсем разденься. Натурщицы же раздеваются!

- Нет, нет, что вы!

- Если ты хочешь посвятить себя искусству, ты ничего не должна бояться.

- Нет, нет!

- Другие раздевались,-недовольно сказал он. - Не думал, что у тебя предрассудки. - Он выглядел обиженным. - Смотри. - И, как в первый раз, высыпал из черного конверта на стол фотографии красивой девушки. Она позировала обнаженной.

- Нет, нет, - говорила Лариса, торопливо одеваясь. - Я не хочу. Я не могу.

Он видел, как она взволнована. Успокоил:

- Ну, не надо, я не настаиваю. Пойдем, я тебя провожу.

Они вышли на улицу, прошли немного по направлению к ее дому и свернули к парку.

- Посидим немного, - сказал Дмитрий Иванович. - С тобой так светло и юно.

«Светло и юно», мысленно повторила Лариса. Она ему нравится, иначе он не сказал бы так, не повел бы ее в парк, не обнял. Теперь ее примут в студию, он это устроит, горячечно думала она. Лариса не догадывалась, конечно, что к молодежной студии и вообще к киностудии подпольный фотограф Дмитрий Иванович не имеет ровно никакого отношения…

Было уже поздно, и Дмитрий Иванович сказал, что напишет ей справку.

- Мама в ночной смене, не надо, - возразила Лариса.

- Сестра скажет, когда ты вернулась.

- Сестра со студентами в колхозе на винограде.

- Вот и прекрасно! - Он повеселел. - Значит, спешить некуда.

Он взял ее под руку и повел из парка. Под ногами шуршали сухие листья, откуда-то тянуло горьковатым дымком.

- Куда мы идем? - спросила Лариса. Голос ее дрожал.

Он остановился в темной аллее и начал ее целовать. Сказал шепотом:

- Пойдем ко мне, тебе ведь некуда торопиться. Пойдем… моя светлая…

Она дала себя уговорить. Пусть ведет к себе, пусть целует и фотографирует, как хочет. Злорадное чувство владело ею: мать уверена, что она легла в девять и давно уже спит, а она в гостях у мужчины, у режиссера, который влюблен в нее и сделает из нее актрису.

Она пила с ним вино и ела дорогие конфеты, мать никогда не покупала таких, а когда он попросил раздеться, поупрямилась немного и разделась, другие ведь тоже позировали ему обнаженными. «Отчего мне нельзя? - лениво ворочалось в мозгу.-Если им можно, значит, и мне можно…»

В этот вечер Лариса не вернулась домой. Она спала на широкой кровати рядом с мужчиной, за которого через полгода выйдет замуж. Только паспорт получит.

Утром она спросила:

- Разве мне обязательно теперь идти домой?

- Конечно, - сказал Дмитрий Иванович. - Пака наши отношения тайна для всех. До весны.

Он посадил ее в такси, дал шоферу рублевку и напомнил Ларисе: никому ни слова. Она обещала.

А дома мать взяла ее за подбородок, вгляделась в глаза, приказала: «Дыхни!» И Лариса ей все рассказала.

- Мерзавец! - кричала мать. - Мерзавец! Я этого так не оставлю!

- Не смей обзывать его, - решительно сказала Лариса. - Он меня любит, и я его люблю.

Мать ударила ее, и Лариса убежала из дома. У нее теперь был другой дом, и она спешила туда,, представляя, как Дмитрий Иванович обрадуется, ведь теперь не надо ждать весны.

Он не обрадовался. Стоял злой, возмущался, как она посмела рассказать матери.

- Что же мне теперь делать? - спросила Лариса.

- Возвращайся домой, помирись с матерью и не называй моего имени.

Мать не захотела мириться. Схватила ее за руку, потащила в милицию, а оттуда к врачу.

На другой день Лариса узнала, что Дмитрий Иванович арестован. Ей было все равно, потому что в ушах еще звучала его угроза: «Не откажешься от своих слов перед матерью - всем покажу фотки, где ты голая, и у тебя никогда не будет парня».

Она сказала матери, что ненавидит ее, но ненависти не было, и матери словно не было больше: чужая заплаканная женщина. Но эта женщина тянула ее за руку к врачу, и забыть этого, простить этого Лариса ей не могла.

Вернулась из колхоза сестра и все повторяла в ужасе: «Как ты могла, Ларка, как ты могла!» И Лариса зло сказала ей - пусть сама попробует, это очень просто. Сестра плакала, а Ларисе казалось, что слезы эти- комедия, сестра ничуть не огорчена и пытается выудить у нее подробности, потому что ей это интересно.

Когда мать впервые заперла ее на ключ, Лариса открыла окно и убежала. Пропадала двое суток. Потом была детская комната милиции, вызванная из школы учительница, заплаканная мать. Ее заставили вернуться в школу, она походила несколько дней, усмехаясь в ответ на испуганные и любопытные взгляды, и снова исчезла. Ее разыскивали, а она пряталась на чердаке, куда привел ее незнакомый парень Ленька по кличке Глицерин, вор. «И пусть вор, и пусть,-с ожесточением думала Лариса. - Теперь уже все равно». Она жила с этим парнем, пока ее не разыскали и не водворили домой. Теперь, исчезая, Лариса прихватывала с собой то одну, то другую вещь матери или сестры, чтобы продать и иметь деньги.

Мать помешала Ларисе сделать аборт. Была сдержана, не ругала, обещала помочь воспитать ребенка. Надеялась: дочка остепенится, привяжется к маленькому, станет другой. Лариса, казалось, действительно переменилась. Она без конца щебетала над своей девочкой, восторгалась громко: «Смотри, мама, как она ножками сучит!» Она играла с ребенком, как с заводной куклой, возила его на улицу в нарядной коляске (подарок сослуживцев матери) и выглядела счастливой.

Но скоро Лариса заскучала. Начала уходить из дома, возвращалась под утро пьяная, и мать запретила ей подходить к ребенку. Лариса отвыкла от девочки, ожесточилась против матери и сестры. Она совсем обнаглела и привела домой парня, сказала - муж. Вместе пили, вместе уносили вещи. Мать выгнала обоих, и Лариса, уходя, обещала рассчитаться за все. Теперь Ларису частенько беспокоила милиция, но всякий раз мать выгораживала ее, заверяя, что вещи для продажи дала дочери сама. «Я тебя от тюрьмы спасаю, а ты за это оставь ребенка в покое».

Девочка росла хорошая, бойко читала стихи и называла Ларису тетей. Лариса не возражала.

Она переменила несколько работ: кассир в кино, в заводской столовой, кондуктор в автобусе. Ушла с последней и на работу больше не устраивалась.

10

Павел поспешил уйти со двора, где жил Глицерин. Надвинул на глаза шляпу, смешался с толпой. Люди возвращались с работы, несли ребятишек из яслей, выходили со свертками из магазинов; школьники бежали из школы с портфелями. Каждый спешил домой, и Павел ощутил острую зависть к ним. Город жил своей жизнью так, будто на свете не существовало никакого Павла Загаевского: за окнами домов тепло горел свет, люди ужинали, смотрели телевизоры, читали книги, у каждого была своя кровать и крыша над головой, своя женщина, свой ребенок, своя кошка болталась под ногами, мяукала по-домашнему. Отчего же он, Павел, не имеет ничего своего, и в этот морозный вечер ему негде переночевать?..

Было еще не поздно, можно идти к Студенту. Квартиру эту Павел приберегал на самый крайний случай, в гости не захаживал и адреса никому не давал. Ему и сейчас не хотелось воспользоваться этой кварти-рой - крайний случай еще не настал, но настроение было скверное, к Волку Павел в таком настроении решил не идти и повернул к Студенту. У Студента безопасно: дом чистый, мать учительница, отец часто в командировках - инженер-электрик.

Вот этот дом с зелеными воротами. Павел вошел во двор, уверенно пересек его, в парадной огляделся. Студент подробно объяснил ему, где живет.

Дверь ему открыла статная женщина, молодая еще, красивая. По сходству догадался: Юрина мать. Проводила в комнату сына. Юра был дома, играл с белокурым пареньком в карты. И еще мальчонка лет девяти вертелся около. Уставился на него с любопытством.

- Сделай милость, Женя, уведи к себе Генку: мы к экзаменам готовиться будем, - сказал Юра, идя навстречу гостю.

Паренек встал, высокий, выше Павла, тонкий. Отложил карты.

- Слышал, Генка?

- Как это можно меня увести! - возмутился мальчонка. - Я не лошадь.

- Я тебе жевательную резинку дам, - сказал Юра.

- А-а, подкупаешь! Никакой резинки мне не надо.

- Дам денег на кино.

- Если я от резинки отказался, что ты мне деньги предлагаешь!

Юра двинулся к мальчонке, поднял руку.

- Если ты сейчас же не смоешься…

Генка стукнул его первый и отскочил в сторону.

- Так я пойду? - сказал Женя.

- Мама! - загремел Юра. - Забери моего дегене-брата!

Когда они, наконец, остались вдвоем, Павел спросил, кивнув на стул, где только что сидел Женя.

- Кто?

- Сосед.

- Кто родители?

- Одна мать. В газете работает. Нет, не любопытен. С этим в порядке. А вот при малом лишнего не ляпни. Все слышит, все видит, во все лезет. Я велю отвезти его к бабушке на эти дни.

Павел заговорил негромко, приказным тоном. Юра напряженно слушал, кивал.

- С мамой уладим. Генку я выживу, благо каникулы в школе. А вот отец у меня дотошный, ему лучше тебя не видеть.

- Когда вернется?

- Дня через два-три, точно не знаю.

Павел повеселел. Открыл шкаф, поснимал с вешалки мужские вещи, побросал на кровать.

- Все твое?

- Мое…

- Мне еще сегодня выйти придется.

Разделся, натянул на себя красный свитер Юры, примерил костюм. Велел принести иголку, нитки, тут же перешил пуговицы и подвернул брюки. Снова примерил, сказал пренебрежительно:

- Отрастил ты пузо! - и надел под пиджак еще один толстый Юрин свитер. - Сойдет. Пальто твое возьму. Нет, куртка не годится. И тебе в ней разгуливать не советую. Давай демисезонное, не замерзну. - И тоже примерил и быстро, нервно пуговицы перешил. - Длинновато, но сойдет. - Надел Юрину ондатровую шапку.

- А я в чем выйду? - решился спросить Юра.

- У тебя одна шапка?

- Есть берет. И кепи.

- Давай берет. Мозги у меня горячие…

Юру позвала мать, он вышел и зашептался с ней за дверью. Павел напряг слух.

- …ночевать? - услышал он громкий шепот. - Эта обезьяна? Нет, Юрик, я не могу позволить. Если папа узнает…

- Ну-у, если он до сих пор не узнал, что у нас ночует Олег Дмитриевич… - небрежно протянул Юра и засмеялся.

Мать зашикала на него.

- Ты сейчас отвезешь Генку к старикам, - сказал Юра, - Павел будет спать на его кровати. Что?.. А какое кому дело, кто у меня гостит! Тебе выгоднее не вмешиваться. Готовь обед на троих, как готовила, только и всего.

Мать еще что-то сказала, Павел не расслышал.

- Я его когда-нибудь так стукну - не встанет, - раздраженно ответил Юра. - И что ты ерепенишься, мало он тебе самой неприятностей доставляет! Нет, нет, не завтра. Сегодня! Причем сейчас. Ты же его увозишь, когда это тебе нужно.

Голоса удалились. Минуту было тихо, потом раздался громкий крик Генки. Павел выскользнул в коридор, приоткрыл дверь^ в другую комнату.

Юра сидел на стуле, зажав между коленями братишку, натягивал на него пальто. Генка вырывался, кричал: «Что ты молчишь, мама! Это ему не Америка, скажи ему!»

Мать направилась к двери, и Павел вернулся в Юрину комнату.

Он слышал, как она надевала сапожки, как Юра выволок Генку и тот, захлебываясь плачем, кричал: «Агрессор! Ты настоящий агрессор!..»

Потом хлопнула дверь.

Вошел Юра, сказал, отдуваясь:

- Он мне еще даст прикурить когда-нибудь. Вырастет этакий неподкупный идиот! Да ой уже нас с матерью донимает! Ну, баста, - сам остановил себя. - Старики в пригороде живут, так что можешь не опасаться: моего дегенебратца ты не увидишь, пока будешь жить у нас…

Павел остался у Вишняковых. Днем на улицу не выходил - матери было известно, что он готовится к сессии. Слонялся по дому, в книгу не заглядывал даже для отвода глаз. Он уже понял, что Юра хранит женскую тайну матери, и мать заискивает перед ним. Ее можно не опасаться…

Юре исполнилось двенадцать, когда в их доме стал бывать посторонний мужчина, и мать попросила мальчика не рассказывать о нем отцу: «Ты ведь знаешь, какой у нас папа ревнивый!..» У них Появилась общая тайна и еще кое-что общее. Юра частенько стал наведываться в мамину сумочку, а когда однажды исчезла вся полученная в тот день зарплата и мать пригрозила - пожалуется отцу, Юра сказал уверенно: «Ты этого не сделаешь. Тебе невыгодно». И со сдержанной усмешкой слушал, как она рассказывала отцу, что ее обокрали в троллейбусе…

Отца Юра презирал с детства, потому что мать его презирала. От матери он знал, что товарищи отца по институту все «занимают положение»: один работает в министерстве, другой - декан в институте. Есть среди них и директор завода. Только Вишняков ни-чего не достиг в жизни, остался рядовым инженером. «Я на тебя ставку делала, - упрекала мать, - а ты обманул меня». Но о переходе мужа на другую работу не заикалась: зарабатывал он хорошо, а частое его отсутствие устраивало ее.

Юра подрос и стал за глаза называть отца «Вишняков», как мать его называла. Ему хотелось, чтобы тот, другой, женился на матери и стал его отцом, чтобы серый «Москвич» стал его, Юриной, машиной, чтобы он, Юра, курил такие же толстые сигары и от него пахло приятным запахом хорошо одетого, аккуратно побритого, здорового и знающего себе цену мужчины.

Еще в детском саду Юра понял, что он - особенный. «Наш Юрик выделяется среди всех, - говорила при нем мать. - Самый красивый и развитый ребенок». «Какие серые дети, - говорила мать, когда Юра уже учился в школе. - Нашему Юрику совершенно не с кем дружить».

Желание утвердиться, доказать свое первенство возникло у Юры рано, но оставалось неудовлетворенным. Никто не замечал его «особенности», не отдавал ему предпочтения, и у Юры родилось озлоблений против сверстников, против учителей.

Учился Юра плохо. Когда отец сердился, за Юру горячо вступалась мать: по ее словам, многие гениальные люди плохо учились в детстве именно потому, что судьба предначертала им особый путь в жизни. Они не хотели зубрить, ум их формировался своеобычно для будущих великих открытий. У Юры была хорошая память, достаточно один раз прочесть учебник, чтобы ответить урок, но читать было лень, а ломать голову над задачами и подавно. «В Юрике что-то подспудно зреет, увидишь, как он потом развернется всем на удивление», - убеждала мать Вишнякова-старшего. А пока в сыне «что-то зрело», брала ему частных учителей и делала подарки, чтобы он терпел их: фотоаппарат - за физику, магнитофон - за математику, за химию - транзистор.

Юра закончил восьмой класс, и его одарили поездкой в Москву. Всей семьей проводили на аэродром. Когда самолет поднялся в воздух, отец подметил странное выражение лица у маленького Генки.

- Вырастешь - тоже полетишь, - пообещал он сынишке.

- А самолет может упасть и разбиться? - спросил мальчик.

Мать была растрогана: малыш тревожится за брата. Но Генка неожиданно сказал:

- Нет, пускай самолет не падает, там людей много. Пускай Юрка один как-нибудь выпадет.

Мать нахлестала его по щекам и на этом успокоилась. Все братья ссорятся в детстве, а вырастают и становятся друзьями. Она не стала доискиваться причин ненависти мальчика к брату. Зато Вишняков-старший был не на шутку озадачен и расстроен. В автобусе он посадил Генку себе на колени, и они о чем-то шептались. Ей стало смешно - муж всерьез принял случившееся. Откуда ей было знать, что сыновья ее вырастут совершенно чужими друг другу людьми, и дороги их навсегда разойдутся…

Генка был еще грудным, когда Юра забил ему нос и рот ватой. Ребенок задохнулся бы, не войди в комнату мать.

- Зачем ты это сделал? - истерически кричала она на сына. - Ты его смерти хотел?

- Мне было интересно, как он будет кричать, когда все забито, - ответил Юра.

Генка об этом случае, разумеется, ничего не знал. Он знал и помнил другое. Мать моет ему голову под душем, мыло ест глаза, и он, Генка, крепко жмурится. И вдруг широко распахивает глаза от другой, нестерпимой боли - на него льется кипяток. Это старший брат незаметно выключил холодную воду. И еще помнит Генка необычную щедрость брата: Юра угостил его шоколадной конфетой. Конфета, правда, была надломанная, но Генка съел ее. А когда съел, Юра объявил, что вместе с конфетой он съел муху.

Генка в школе отличник. Тетради у него чистые, как у прилежной девочки. Медленно-медленно выводит он каждую букву, напишет строчку и смотрит на нее, любуется. Юре доставляет особое удовольствие толкнуть Генку, чтобы перо подпрыгнуло и начертило зигзаг на полстраницы. Или отпечатать вымазанную маслом пятерню на его работе. Или бросить мокрого котенка на раскрытую тетрадь, чтобы все размазать. Генка в бессильной ярости тузит его кулаками. Юра хохочет. Сейчас Генка вытрет слезы и снова сядет за работу. Перепишет все аккуратно, то и дело вздрагивая, когда Юра подходит близко, косясь на него через плечо. Ишак!

В школе Юра чувствовал себя неизмеримо выше соучеников, а они, серость сплошная, не догадывались, что он выше. Они еще «прорабатывали» его на собраниях. Как утвердить себя, как доказать свое превосходство? Физически Юра был сильнее многих сверстников, драки не боялся, но и тут был посрамлен: гнида Коротышка уложил его с одного удара. Коротышка занимался боксом, знал приемы. Юра записался в спортивную секцию, но это, оказалось, тоже работа: являйся в назначенное время, не пропускай тренировок. Черт с ним, с боксом.

На комсомольском собрании выступил паренек, сказал: Вишняков индивидуалист, ему не место в комсомоле. Юра подождал этого паренька у школы. Темно было, и паренек свернул за угол один, но Юра так и не решился тронуть его-каждый поймет, чья работа. Дома, в постели, он мысленно догнал его, остановил и избивал долго, методично и жестоко, чтобы навсегда изувечить. Желание его осуществилось значительно позже, когда Юра познакомился с Павлом Загаевским и его друзьями. Показал недруга, наблюдал издали, как трое избивали его. Когда парень без сознания уже лежал на земле и истязатели оставили его в покое, Юра не вытерпел:подошел, пнул разок-другой ботинком и вдруг ощутил такую бурную радость, такое удовлетворение, каких никогда до сих пор не знал. Павел едва оттащил его: «Дурак, убьешь!..»

Юра словно опьянел. Шел по улице большой, значительный, сильный, раскованный до предела. Он утвердил себя. Он был счастлив.

В компании Павла Загаевского Юра занимал особое место - интеллектуал, эрудит. Павел с ним считался. Юра никогда не брал денег после грабежа, он и не грабил, впрочем: он бил. Бил хладнокровно, вкладывая в каждый удар злую радость, себе и другим доказывая - вот она, его власть над людьми.

Он уже учился в институте, мать устроила. У нее везде были знакомства, и она любила повторять, что никогда не знаешь заранее, какой человек окажется полезным, и потому нужно поддерживать отношения со всеми. В праздничные дни обзванивала знакомых, Юра наизусть знал: текст ее поздравлений и усмехался, слушая, как она одинаково заверяет давних друзей и малознакомых людей в самых искренних чувствах, которые ни к кому больше не испытывает в такой степени. «Умная баба моя старуха, - сказал Юра Павлу. - Не понимаю только, как она могла выйти замуж за этого ишака».

И в институте, как в школе, Юра знал, что у него надежный тыл: мама. Это она наняла студента, который делал за Юру чертежи, и вузовского педагога, который переводил за Юру немецкие тексты. Павел оказался свидетелем такой сцены:

- Где мой немецкий, мама?

- Ох, Юрик, съездил бы ты за ним сам, у меня совсем нет времени.

- Цирк! - он покосился на ее голову. - Два часа в парикмахерской провела.

- Юрик!.. Ты хочешь, чтобы твоя мама ходила замарашкой?

- Нет, что ты. Я только хочу, чтобы моя мама выполняла свои святые обязанности.

Юра снял телефонную трубку, позвонил в институт, где преподавал «его немец». Мать выхватила у него трубку.

- Ты с ума сошел!

- А что - ему занести трудно?

- Он вообще откажется иметь с нами дело!..

- Плати больше и всего делов…

Юра презирал студента, чертившего за него, и этого «немца», и своих однокурсников, как презирал прежде школьных соучеников: серость, деревня, ишаки, дегенераты, говорил он о них дома, отводил душу. Диплом, все-таки, получить было нужно, без бумажки ты букашка, а с бумажкой человек, говорил Павел Загаевский. Да, бумажка нужна, хотя будущее инженера не устраивало Юру. Вставай по будильнику, ишачь весь день. «У нас всех стригут под нулевку,- говорил он матери.-А я хочу быть десятизначной цифрой, не меньше. За границей, если у тебя котелок варит, можно, ничего не делая, миллионером стать! Надо только умненько людей подобрать, расставить да жать хорошенько. Они ишачат - тебе при-быль. Своя машина, шофер, рук пачкать не надо, слуга в доме, кухарка, прачка, горничная или как там у них называется, целый штат».

Однажды Юра высказался подобным образом в присутствии отца, и мягкий, всегда молчаливый Вишняков ударил его и закричал так, что Юра испугался. Две недели после этого отец пролежал в постели - гипертонический криз. И с этого времени переменился. Он стал очень внимательно, пристрастно приглядываться к старшему сыну, требовать от него отчета - где был, с кем. Поздновато спохватился…

Вишняков-старший женился по любви. Он не скоро понял, что ошибся, не тот человек его жена, каким казалась и была ему нужна. Когда понял, они ждали ребенка, и он ничего не мог изменить.

Его коробила жадность жены ко всем этим кофточкам, костюмам, коврам, вечное азартное «доставание» чего-то: то импортной кухни, то телевизора новейшей марки, то нового холодильника, хотя и старый работал исправно. Ей постоянно не хватало денег, и он брал дополнительную работу и пытался оправдать жену перед собой: у нее впервые свой дом, она впервые в жизни - хозяйка, ей хочется уюта. В конце концов, это мелочи, а с мелочами можно мириться. И он мирился. Сначала был влюблен безоглядно и боялся ее огорчить, потом она ждала ребенка, ее нельзя было огорчать, потом кормила их первенца. Он привык к тому, что в доме все идет по заведенному ею порядку, и решил: жену не переделаешь, сына не бросишь. Охотно уезжал в командировки, командировки были передышкой, свежим воздухом, которого ему так недоставало дома. Всю свою любовь и нежность он изливал на Генку, младшего своего, уезжая в отпуск, брал его с собой и не раз мечтал, что хорошо бы уйти из дома совсем и Генку забрать. Мечтал, мечтал… На решительные действия Вишняков-старший был уже не способен, сам понимал это и утешал себя тем, что надо еще потерпеть несколько лет, сын закончит институт, уедет по назначению, и дома можно будет вздохнуть свободно.

В дни, когда Павел находился у Вишняковых, в институте открылось: Юра не ходил на лекции, многих преподавателей не знал в лицо. И хвосты у него остались за первый курс. Его едва не исключили. За-бегала мать, все свои чары употребила - и Юра остался в институте. Его перевели на заочное отделение, справку о работе лаборантом в школе добыла, разумеется, мать.

Павел усмешливо наблюдал за матерью и сыном. Внешне они были похожи: оба высокие, статные, располневшие, с черными влажными глазами и усиками над верхней губой. Удивляло, что эта красивая женщина, учительница, с холеными руками, с алым лаком на длинных ногтях, с утра до вечера «ишачит» дома, как хорошая домработница, разве что натянет на руки резиновые перчатки. В школе были каникулы, и она стирала, мчалась на рынок, притаскивала тяжеленные корзины. «Ого! - сказал Павел, приподняв купленного ею индюка. - Килограммов на двенадцать потянет».

Приближался день приезда Юриного отца, но Павел не тревожился. Юра что-нибудь придумает для него.

И Юра придумал. Он свел его с Женей и «обработал» Женю:«Павел - личность!» - многозначительно сказал он, и Женя обещал поговорить с матерью и, когда приедет Вишняков-старший, забрать Павла в свой дом.

Павел впервые попал в «хорошую» семью, близко наблюдал жизнь людей не своего круга, жизнь обеспеченную, спокойную. И не завидовал. «И так всегда? - думал он. - Изо дня в день - одно и то же?..»

Мать и отец Павла - воры, отец до сих пор в тюрьме. Его, маленького, тоже посылали воровать. Еще в детстве он научился делить людей на свободных, какими были, в его представлении, родители и их дружки, и ишаков - тех, кто трудится. На ворованные деньги покупал папиросы и книги. Читал запоем. Особенно любил книги о войне. Он воображал себя разведчиком, брал в плен гитлеровских офицеров, убивал Гитлера и выигрывал войну.

Ему было тринадцать, когда арестовали отца и мать. Он убежал, несколько дней наблюдал издали за своим домом. Его не искали. Ночью влез в окно, съел все, что нашел на кухне, и смертельно испугал женщину своим внезапным появлением.

Женщина оказалась его опекуншей. Будет жить в квартире до его совершеннолетия, потом хозяином здесь станет он.

Павла определили в интернат. На воскресенья и праздники он приходил домой, опекунша его не обижала, но и не интересовалась им. Денег своих у него не было, а он уже привык к ним и стал потихоньку тащить из интерната все, что плохо лежало. Кончилось тем, что его исключили. Павел вернулся домой насовсем как раз в те дни, когда освободили мать.

Мать пришла домой не одна: с новым мужем, лет на пятнадцать ее моложе. Сын огрызнулся, и она купила ему гитару, давнюю его мечту. Павел начал играть на ней сразу, никто его не учил, и песни пел необычные, сам слагал или где-то слышал - не определить. Когда у матери собирались гости, Павла просили спеть, и он пел охотно - кричал свои песни с неистовой страстью, сам не понимая, что с ним творится. За это его Ревуном прозвали. «Жил бы в Америке,- сказал ему кто-то, - стал бы миллионером». Слова эти запали в душу. Позднее Павел решил, что быть миллионером скучно. Надо так устроиться, чтобы всегда можно было отхватить кусок, да не просто отхватить, а с риском. Жизнь матери ему не нравилась: мужья сменялись часто, Павел путал их имена. Возвращаясь домой ночью, никогда не знал, кого застанет в материной постели. Комната была одна, от него не таились. Последний муж матери, тоже молодой, красивый, с завитым в парикмахерской чубом, оказался человеком осторожным - сам в деле не участвовал, окружил себя ребятней, что-то где-то они для него добывали, совсем пацаны еще. Денег было мало, жмот этот по копейке выдавал. Надоело Павлу это. Простился с друзьями, притянул за уши ничейную, уличную собаку, окрещенную им Стерьвой, сказал с грустью: «Сдохнешь ты без меня, Стерьва!..» - и махнул в город покрупнее. И здесь разгулялся, как отец когда-то: ограбил квартиру, пировал с друзьями -на их и на свои - считаться он не любил. Катался на чужих машинах, звонил владельцам по телефону: «Ваш «мерседес» находится там-то и там-то в полной исправности… Благодарю за внимание». Месяца не погулял - сел в тюрьму. Вернулся и зажил по-прежнему. Парни смотрели ему в рот - так здорово все у него получалось. А когда Ревун пел, закрыв глаза, ши-роко раскачиваясь из стороны в сторону, сначала тихо, а потом вдруг начинал вопить под неистовый стон гитары, совсем балдели. Он мог распоряжаться ими, как хотел.

Всей компанией ходили в кино. Павел признавал только военные фильмы и детективы и нередко удивлял дружков, когда «болел» не только за наших разведчиков, но и за милиционеров, за сотрудников угрозыска и громко, радостно ржал, когда кто-нибудь из них делал особенно удачный и остроумный ход…

Вынужденный скрываться, он томился от бездействия и, послонявшись по квартире несколько дней, однажды натер все полы, а когда Вишняковы ушли, достал из серванта бутылку коньяка и опорожнил ее.

11

Вадим стоял у окна своего кабинета. На стекле, редко и кучно, куполами парашютов налип мокрый снег. «Смотрите,- сказала утром Томка.- Каждый - маленький атомный гриб». Мария в ее возрасте увидела бы в снежных хлопьях хризантемы.

Вадим был раздражен и рассеян: только что от него увели Зину Ракитную. Посреди допроса она вдруг сказала: «А как там… терраса?» Он удивился внезапности вопроса, но не форме его. «Как там терраса?..» Она спросила о доме, о маме и Оле, об отце, Андрейке и Инге, о большом столе, за которым они всегда собирались три раза в день, о старой клеенке, где остались и ее кляксы (Оля занималась с ней, готовила в восьмой класс).

Только что от него увели Зину Ракитную, и на душе было смутно, беспокойно. В голову лезли мысли о Зине и не о Зине, но так или иначе с ней связанные - мысли о добре и зле.

Добро, которое человек получил в общении с другим человеком, не исчезает, не пропадает зря. Щедрость души окупается сполна, но не сейчас, не сразу. В этом - жестокость жизни по отношению к дающему. Ему не всегда возвращается. А может, и не нужен обмен?.. То, что он дал кому-то, вернется сторицей, и пусть не ему - другому. Разве не в этом - справедливость жизни, извечный и необходимый ее круговорот?

А зло?.. Ведь и оно не пропадает даром! И пусть ты не хотел зла, пусть ты был прав не рассуждающей сиюминутной правдой, а злом она обернулась помимо твоего желания и воли, все равно зло сотворил ты, ты пустил в оборот фальшивую монету, и пусть она не вернется к тебе, не забывай: она уже в обращении, теперь ее готовы всучить любому.

Взять бы сейчас Киру за руку и подвести к этой женщине, подвести близко, совсем близко, сказать: смотри - вот твоя правда!

Правда… правда… - думал Вадим, барабаня пальцами по оконному стеклу, - вот снег падает, легкий и чистый, как ребячье дыхание. Это - правда. А под ногами грязь чавкает, темное снежное месиво, и это правда. Что же, две правды?..

Нет, в том-то и дело, что правда одна: и то и другое - снег…

А мы тоже - добренькие…- раздраженно подумал Вадим.- Приятно быть добренькими, этак умильно на душе, самому от себя тепло. Легко быть добренькими, не задумываясь, что из этого выйдет. Пригласили девицу в дом - не как-нибудь, через газету, представления не имея, что за человек. А виновата одна Кира. Всегда виноват кто-то, только не я, не мы! И кто его знает, что хуже: Кирина холодная рассудочность или не рассуждающая, ни к чему не обязывающая доброта?

От мыслей о семье Вадим пришел к мысли о Грише и Ленце. Что это - уж не ивакинская ли безответственная доброта проклюнулась в нем тогда? Или это другой случай?.. Ребят он знал, да и некуда было деть их в тот момент…

«Ну да, конечно, - Вадим усмехнулся, - все кругом виноваты, один я прав…»

Потянулся к телефону, стоя набрал номер.

- Сборочный? Мастера мне… - Ждал, постукивая носком ботинка о пол. - Привет, Матвеич. Да, я… Да-да… Давно был? Так Вера, говоришь, в интернат вернулась? Сам проверил?.. А Нина что? Тот же парень? Опять новый?.. Ага… Мне Люда звонила: теперь Николай из интерната сбежал, прихватил с собой эпидиаскоп. Знаешь уже?.. Нина его покрывает, клянется, что будет в школу ходить, ручается за него… Э-э, нет, Матвеич. Нет, говорю, обстановка в доме не та. Вернется из больницы мать, видно будет. Нет, сейчас об этом и речи нет. Необходимо. Крайне. Да-да… Вот-вот, об этом и прошу. Ну, спасибо. Звони.

Вадим положил трубку, сел за стол и долго сидел, подперев рукой голову, курил жадно, не мог заняться делами. А дел было множество, и прежде всего нужно было допросить Ботнаря. Мысли об этом парне постепенно вытеснили из головы Зину Ракитную и все, что с ней было связано, но ощущение личной беды осталось и как-то странно окрашивало в личные тона и то, что предстояло решить с Ботнарем, словно Ботнарь был не только как-то причастен к делу о наезде и, может быть, ограблении, но и с ним, Вадимом, тесно связан.

Связь его, Ивакина, носителя законности, с тем,, кто эту законность нарушил, - предположительно или действительно,- односторонняя связь, в которой он, Вадим, лицо, ответственное за чужую судьбу не только перед обществом - перед самим собой ответственное, существовала всегда. Сейчас ощущение этой связи особенно обострилось. Оба потерпевшие, которые находились в больнице, и солдат утверждали, что нападавших было четверо и был среди них высокий парень в нейлоновой куртке. Один из потерпевших опознал двоих: Воротняка и Сергея Ботнаря. Солдат, узнавший Воротняка, долго смотрел на Сергея, потом сказал Цуркану: «Может, он, фигурой, одеждой похож. Но утверждать не могу. Не уверен».

Ботнарь рассказал на первом допросе, как человек переходил дорогу и его сбил «Москвич», как машина умчалась вверх по улице, водитель не затормозил, не глянул, жив ли сбитый им человек.

- Я его приподнял, а там кровь,- говорил Ботнарь.- Я и бросился искать телефон, а тут как раз ваш патруль на мотоцикле.

- Откуда вы шли, Сергей?

- С вокзала.

- Куда?

- Куда? - Ботнарь пожал плечами. - Да никуда особенно. Гулял.

- А на вокзале что делали?

- В гостях был. У кого?.. Какое это имеет значение! Праздник.

Так он и не ответил толком ни на один из вопросов.

На следующий день его опознали в больнице, а вечером тот же потерпевший отказался от своих показаний: похож и рост подходящий, но парень не тот. Якобы вспомнил: у бандита усики ниточкой.

И снова ходил в больницу Цуркан, выяснил: приходила мать Ботнаря, плакала, просила за сына. Цуркан отправился на завод, где работал Ботнарь, и в его институт. В тот же день ребята с завода и сокурсники Сергея атаковали Ивакина: они ручались за товарища - вспыльчивый, самолюбивый, а настоящий, верный парень, нельзя его в плохом подозревать. Но ни один не мог сказать, где и с кем был Сергей в ту злополучную ночь.

Ивакин вздохнул, посмотрел на часы, попросил по телефону, чтобы свидетеля проводили к нему.

Вошел Ботнарь. Бросил резко, не поздоровавшись:

- Теперь мне понятно, почему люди не спешат в свидетели. Не одно преступление, наверное, могло быть раскрыто сразу, а они молчат, люди. Не хотят в свидетели. Это вы их молчать научили. Зачем вы меня опять вызвали, что вам еще не ясно?

- Здравствуйте, Сергей. Вы садитесь…

Ивакин закурил, протянул парню сигареты.

- Представьте, не курю,- так же резко сказал Ботнарь и, отодвинув стул от стены, сел.- Такой вот положительный тип, представьте. И еще представьте, что я работаю и учусь, то есть должен работать и учиться, а вы меня опять отрываете!

- Понимаю, - Ивакин кивнул. - Вынужден. - Помолчал немного, погасил окурок. Спросил: - Хороший у вас завод, Сергей?

- Это еще зачем?

- Племянник у меня в Днестрянске, сестры сын. Кончает в этом году школу, хочет на ваш завод. И в политехнический на вечернее.

- Ну и правильно! - Ботнарь все еще говорил сердито, но глаза уже не были заряжены гневом, и голос звучал не так резко. - Наши ультразвуковые дефектоскопы на весь мир гремят. Канада заказывает, Венгрия, арабы! - И вдруг спохватился, сощурился: - Вы что, племянника для задушевности выдумали?

- Андрея я не выдумал. Но можно и без задушевности, если вам претит… Мне нужно знать, откуда и куда вы шли в ту ночь. С кем.

- Я уже говорил вам и еще могу повторить: бродил. Бродил, ясно? С кем? Один. А может, и не один, если вы так этого добиваетесь. - Он усмехнулся криво. - Со Стефаном Великим, к примеру. И еще с Пушкиным. Знаете, с этим: «Здесь, лирой северной пустыни оглашая, скитался я…» А еще с Котовским. На коне который. Компания из четырех человек…

«Случайно он эту фразу обронил?» - подумал Ивакин.

…- только трое - бронзовые. Их на допрос не вызовешь, черта с два.

Вадиму хотелось одернуть парня, да сдержался.

- Или вас интересует, отчего я трезвый шел в новогоднюю ночь? Сказать бы - не пью. «Не курит, не пьет», - так бы и записали. Ангел. Но я-то вообще пью. Только вот под Новый год не выпил. То есть, выпил, прошу прощения: в привокзальном сквере буркутную воду пил. Сернистая, От желудочной сыпи помогает.

- Ну вот что, Сергей… - Ивакин, пристукнул ладонью о стол и неожиданно для себя сказал по-молдавски: - Ну-ць фэ де кап, - фразу, которую Мария постоянно твердит Томке. - Да, да, не валяй дурака. Один из тех, что попал в больницу, узнал тебя.

- Вот как ловко подстроили! - Ботнарь побагровел, вскочил, опрокинув стул. - «К тебе просьба, надо вести задержанного на опознание, одного показывать нельзя, еще рослые парни нужны». Вот, значит, как ловко подстроили! Выходит, я сам себя на опознание водил?

- Подними стул. Подними. Теперь садись. И поверь: случайно так получилось. Слово даю. А вот мама твоя зря в больницу ходила, за тебя просила…

- Что?!-Ботнарь снова вскочил. - Мама ходила в больницу?!

- Пойми, Сергей: человек тебя опознал, потом отказался - мать упросила. Все потерпевшие показывают: один из четырех грабителей был высок, в нейлоновой куртке… - Он помолчал, не глядя на Ботнаря, и продолжал: -Я уверен: тут совпадение, а мать с перепугу бегала. Понимаешь, уверен, - но нужны факты. Мне надо знать, где ты был, с кем, от кого шел, как оказался на том месте. Так что давай начистоту.

Ни у тебя, ни у меня, на самом деле, нет лишнего времени…

Ботнарь стоял, облокотясь на спинку стула, исподлобья смотрел на Ивакина. Постепенно багровость сползла с его лица, теперь оно казалось бледным.

- Был у знакомой. А потом парень заявился, оказалось-муж, бывший вроде. Так и не пришлось Новый год встретить.

- Знакомая твоя в районе вокзала живет…- начал Ивакин.

- Разузнали - зачем спрашивать? - Ботнарь снова вспыхнул.

- На привокзальной площади, - уверенней продолжал Ивакин. - В каком номере?

- А вы сказали бы в милиции адрес своей девушки? Даже если она вас и обманула?

- Чудак человек! - Вадим удивленно улыбнулся.- Ты что, в сигуранце или в гестапо?.. Ты что, предаешь ее?.. Она одна живет?

- С матерью. Но мать в рейсе, проводница. Соседка слышала ссору, видела нас - троих…

- Вот и дай адрес соседки, девушку вызывать не будем.

Ботнарь пошел к двери. Обернулся, спросил:

- Я еще свободный? Могу уйти?

- Конечно.

- Тогда до свиданья.

Ивакин проводил его взглядом, поднялся и пошел в комнату к Цуркану: предстояло искать девушку, мать которой, проводница, в ночь под Новый год была в рейсе. Живет на привокзальной площади в коммунальной квартире.

12

Дежурный сообщил: «К вам из газеты». И вошла она. В светлой, выше колен, широкой шубке, в голубой вязаной шапочке, румяная с мороза, сияющая. Вадим сразу узнал ее, но не поверил, что это она - было невероятно увидеть ее здесь, в рабочем его кабинете, спустя десять лет и как раз тогда, когда Зина Ракитная всколыхнула в нем прошлое. Он машинально спросил: -Вы ко мне?.. - И только спустя мгновение:- Светлана?.. - Будто могла существовать на свете другая женщина с такими светлыми, чуть выпуклыми от близорукости, блестящими глазами - ликующими глазами человека, сию минуту сделавшего для себя величайшее из открытий: живу!.. Живая!..

Она вся светилась радостным изумлением, словно не знала, к кому шла, словно то, что за столом начальника отделения оказался он, Вадим, было для нее неожиданностью. Вадим забыл, а сейчас вспомнил, что и прежде у нее всегда было такое лицо, такие глаза, точно ее водили по сказочному городу, а она радовалась и изумлялась всему: домам, деревьям, людям.

- Это ты - из газеты?..

Она смотрела на него и смеялась голубиным своим, воркующим смехом, и он подумал, что вот прошло сколько лет, а она не изменилась. И еще подумал: как же это могло случиться - жить в одном городе и не встретиться ни разу. И тут же вспомнил, что в первые месяцы после разрыва встречал ее, как нарочно, и в кино, и в магазинах, и на улице сталкивались нос к носу, а потом она куда-то исчезла, или он перестал ее замечать.

У него дрожали руки, когда он доставал сигарету, а когда зазвонил телефон, он откровенно обрадовался звонку и долго кричал в трубку, объясняя кому-то одно и то же по нескольку раз, а когда положил трубку и в три затяжки «съел» сигарету, был уже спокоен. Впрочем, он вообще был спокоен, не от чего было ему волноваться - прошло десять лет, Светла па- просто знакомая, заглянувшая к нему по Делу.

- Так что у тебя?

Она заговорила своим милым низким голосом, чуть пришепетывая. В газете как-то так решилось: дать серию очерков о милиции, и кому-то вздумалось назвать его фамилию.

- Из меня выскакивает: какой Ивакин? А мне говорится: обыкновенный. Из меня так и сыплется: как зовут, как выглядит, сколько ему лет?.. А мне говорится: молодой, симпатичный… Ну, если симпатичный, значит, мне идти.

Вадим потерянно смотрел на нее, вслушивался в знакомо-лукавые интонации, узнавал любимые ее обороты: как-то решилось, кому-то вздумалось, из меня выскакивает, а мне говорится…

- Являюсь - ты!.. Собственной персоной. Даже не верится! И непонятно: кого ты здесь врачуешь?

- Я не стал врачом, Светлана. После того…

И опять очень кстати зазвонил телефон. «После того…» Как бы он закончил эту фразу? Надо следить за собой, думал он, плохо слушая, что ему говорят, - черт-те что срывается с языка…

Он положил трубку. Опасливо покосился на свою гостью. «После чего?..» - сейчас спросит она. Но она не спросила. И он вспомнил это в ней: она никогда ни о чем таком не спрашивала. Вот Кира - та непременно пристала бы… Он посмотрел на Светлану уже без опаски, поняв, что она не станет напоминать о прошлом.

И странно: едва поняв это, почувствовал, что неловко как-то, боком выбирается из-за стола и идет к ней. Увидел себя со стороны и отчужденно подумал, зачем он делает это? Но он уже подошел - она всё еще стояла, распахнув шубку, улыбаясь. На ресницах ее и бровях, на светлых прямых волосах, выбившихся из-под шапочки, поблескивали росинки.

- Все еще метет? - спросил он, подойдя к ней и крепко сжимая обе ее руки.

- Метет, - сказала она радостно. - Январь, сто лет такого не было.

В кабинете появился Цуркан - тоже очень кстати. Вадим отпустил Светланины руки, мельком глянул на листок бумаги, который Цуркан принес.

- Спасибо, Петрович.

Пока Цуркан шел к двери, Вадим водворил себя за стол и, ощутив под локтями опору, проговорил сдержанно :

- Садись, Светлана. Так что же тебе нужно?

Им опять помешали: Ивакина вызвали к начальнику. Едва он вернулся от Шевченко, затрезвонил телефон. Вадим схватил трубку, послушал, рявкнул: «Так какого черта!»

- У тебя всегда такое творится? - спросила Светлана, поднимаясь.

Он безнадежно махнул рукой.

- У нас еще говорилось, что ты на юридическом учишься, заочно. Правда?

- Кончил, слава богу.

Она застегнула шубку, сняла шапочку, чтобы подколоть разлетевшиеся волосы.

- Да, у нас обстановка… - пробормотал Вадим, не решаясь взглянуть на нее, ожидая, когда она упрячет, наконец, свои легкие волосы. Пальцы уже вспомнили их шелковистую текучесть. Вадим с силой сжал ключи в руке и, когда стало больно, спросил невнятно: - Может, мне зайти в редакцию?

Он полистал отрывной календарь. Извлек из кармана блокнот и его полистал. Сказал с досадой, испытывая в то же время облегчение:

- Все дни - битком.

- А вечером? - спросила Светлана, помогая ему. - Ты еще не забыл, где я живу?

- Сегодня мне не вырваться,- быстро сказал он, радуясь этому «сегодня», за которым стояло завтра, внутренне сопротивляясь своей радости и обманывая себя: не вырваться, вот, и говорить не о чем.

- Так я тебя завтра жду, - тоже быстро и радостно сказала Светлана и выскользнула за дверь, не дав ему возможности ответить и что-нибудь переменить.

13

Он подошел к светло-розовому дому с зелеными воротами. Посмотрел на номер и усмехнулся: зачем ему понадобилось сверять номер? Нашел бы дом и вслепую…

Перешагнул через знакомо высокий порожек. Детские саночки у стены, под окнами. Он вспомнил эти саночки, сам их красил, и сразу перед глазами встало давнишнее: Светлана катает Женьку, а он покрикивает: «Осторожно, мама! Ты меня опрокинешь!» - «Что это ты один катаешься! - сказал тогда Вадим, подходя. - А ну садись, мама, прокачу!» Она тотчас села на санки и Женю посадила перед собой, а он побежал, раскатал их вовсю. Светлана громко смеялась, а Женя испуганно вскрикивал на поворотах. «Не переверни нас! Не надо так быстро!» Он был трусишкой…

Вадим дошел до середины двора, щурясь от сыплющего в глаза снега, приглядываясь к парадному в глубине и думая о том, как он спокоен, странно даже. Впрочем, ничего удивительного: прошло десять лет.

Во двор выбежала Светлана в голубом костюме джерси, в комнатных кавказских туфлях с вышивкой по коричневой коже и белой меховой опушкой.

- Забылось, какая дверь?

У него громко стучало Сердце, и он снова подумал, что спокоен.

В передней стало теснее, чем было: у стены прилепились серая пластиковая вешалка с ящиками внизу и стиральная машина «Нистру».

Вадим снял пальто и первый вошел в комнату. Он помнил: дверь направо - к Светлане, налево - к соседям.

Полированный письменный стол, диван-кровать, на стенах этюды. Пахнет масляной краской.

Вадим вопросительно посмотрел на Светлану.

- Это Женина комната, -т- сказала она. - Женины этюды.

«Ну да, - подумал Вадим, Припомнив детские саночки во дворе, - Жене уже не четыре, прошло десять лет…»

- Соседи кооперативную выстроили, - говорила Светлана, - у нас теперь две комнаты. Пойдем ко мне.

Вторая, незнакомая Вадиму комната оказалась большой и почти пустой. Кушетка, прикрытая полосатой шерстяной дорожкой, очень знакомый, низкий журнальный столик подле нее. Противоположная стена вся в стеллажах. В углу, у окна, телевизор на столике. В другом углу - трюмо.

- У тебя можно танцы устраивать, - сказал Вадим и прошелся по комнате, примериваясь, куда себя приткнуть в ней.

- Все январи и май у нас празднуются, - ответила Светлана. - Наши в новых домах живут, не разгуляться. Ты ведь тоже в новом? Суду все известно!- Она засмеялась, тряхнула головой, отбрасывая со лба волосы.

Вадим сказал поспешно:

- Да, в новых не разгуляешься. - Еще раз осмотрел комнату. - А стульев у тебя нет?

- Табуретки на кухне.

Он пожал плечами.

- Так и живешь - без стульев?

- А зачем?

- Да вот, сесть не на что.

Она посмотрела на кушетку, на Вадима и вышла ив комнаты. Вернулась с белой пластиковой табуреткой, поставила посреди комнаты.

- Садись.

Он усмехнулся, сказал:

- Я, пожалуй, зря тебя потревожил: не умею рассказывать сидя. Ты, наверное, записывать будешь?

Она недоуменно смотрела на него: что рассказывать? Что записывать?.. Вспомнила и смутилась. Взяла с журнального столика блокнот и ручку, забралась на кушетку, поджала под себя ноги. Сказала, точно оправдываясь:

- Мне всегда на коленях лучше пишется…

Он еще походил по комнате, огибая табурет, как риф на пути, постоял у окна с полосатой шторой. Хорошо, что комната ему незнакома. Чем незнакомее, тем лучше.

А Светлана все-таки изменилась, морщинки у глаз, у рта. Впрочем, это мимические морщинки - она ведь все улыбается…

Хлопнула дверь, послышались шаги в коридоре.

- Можно к тебе, ма?

В комнату вошел высокий белокурый мальчик. Глава темно-кофейные, без блеска.

- Что же ты не здороваешься? - улыбаясь, сказала Светлана. - Не узнал?.. Это Вадим. Помнится, ты любил его в детстве больше, чем меня.

На лице Жени ничего не отразилось. Не мог он его помнить, конечно.

Мальчик протянул негнущуюся ладонь. И голос у него был негнущийся, бубнящий на одной ноте.

- Я пойду к Юре, ма. В шашки играть. В одиннадцать буду.

- Поужинай!-крикнула ему вслед Светлана, но мальчик был уже в коридоре, и тотчас хлопнула входная дверь.

- Представь, Юра этот, лучший его друг, - студент, - сказала, смеясь, Светлана, и Вадим понял, что ей приятно это, и она гордится сыном. - Женьке четырнадцать, а он всю мою библиотеку прочел,- она кивнула на стеллажи.- «Юность» четвертый год выписывается.

Вадим подумал, что Алька его сейчас почти такой, каким был Женя десять лет назад. Каким через десять лет станет Алька?

- А мне до-о-олго все про тебя сообщалось, - ласково сказала Светлана. - И про то, что женился, и про сына… А вот то, что тебя в милицию занесло… Полная неожиданность.

Вадим молчал.

- Тебе чаю не хочется? - спросила она.

Он вдруг рассердился - на себя и на нее. Прошелся по комнате, привычно сунул левую руку в карман, достал ключи, посмотрел на них, усмехнулся и снова спрятал. Оперся коленом о табурет, спросил насмешливо:

- У вас что, с тиражом плохо - уголовный розыск вспомнили? - И снова зашагал по комнате.

- Как тебе сказать… Мы ведь молодежная газета. Воспитывать должны. Сейчас много о юридических знаниях говорится…

- Вот, вот! - Вадим загорелся и не заметил, как очутился на кушетке, подле Светланы. - Это хорошо, что тебя не детектив интересует, как я подумал было… Ты в школе преподавала, сын у тебя большой,- увлеченно заговорил он. - Ты ребят знаешь. А я, в основном, только тех и знаю, что ко мне попадают. Одностороннее, согласись, знание… Воруют, машины угоняют, и опять - воруют, угоняют машины. Неблагополучные семьи. Отец пьет, дома драки, скандалы, дети шатаются без дела, в школу их силком тянут - не всегда и затянешь… Играют в карты на деньги. Деньги сначала у матери крадут, потом у соседки, потом… На окраине таких семей немало: люди ушли от нелегкой работы в селе, поналепили мазанок. Культурный уровень - ниже некуда… Мы эти семьи наперечет знаем, бываем в них сами, через инспекторов детской комнаты и общественников постоянно связь поддерживаем. Такие семьи - главная наша беда и забота. Но тут хоть все ясно. Родителей стараемся привести в чувство, заставляем лечиться от алкоголизма, ребят в интернаты устраиваем,. старших - на работу и в общежития. Многое, в общем-то, делаем, еще больше - не успеваем… Но я не об этом хочу с тобой поговорить. Ты мне скажи, почему попадают к нам другие ребята - из так называемых благополучных семей? Где все для них, детей, делается, и первая тарелка борща подается сыну, а не отцу? Может, оттого, что сыну, и растет иждивенец?.. Только бы учился, сделал одолжение… Да,-перебил себя Вадим,- вот главное зло: нет у детей чувства долга, не воспитывается по-настоящему ни дома, ни в школе. Обязан хорошо учиться, именно обязан - перед собой, перед школой, перед семьей, перед страной. Осознанного чувства долга у него нет, а должно быть - воспитываться должно - у первоклассника. Это поважнее, чем хороший почерк выработать и без клякс писать…

Вадим близко вглядывался в глаза Светланы и видел не те, любимые когда-то глаза женщины, а глаза единомышленника, которого мучит тот же вопрос: почему?..

- Жизнь сытна - растут быстрее? - думал вслух Вадим. - К пятнадцати годам в этаких дядей вымахивают. Материально им все дано, забот никаких. Сладкая жизнь, без кавычек… Ты можешь представить, Светлана, чтобы мы в детстве пирожок вместо мяча по улице футболили? Пирожок - ногами?..

…Вадиму исполнилось пять, Инге - восемь в эвакуации, в Челябинске. Мать болела после родов, грудная Оля кричала день и ночь, накричала себе грыжу. Морозы стояли лютые, а было у них с Ингой одно пальто на двоих. Он, Вадим, надевал старый жакет матери (рукава свисали до земли, но он их не подворачивал - так теплее). Поверх жакета - платок, повязанный, как на девочке, крест-накрест. Вставали затемно, бежали в столовую, в которой обеды отпускали без карточек: одно первое, одно второе блюдо и сто граммов хлеба. Занимали очередь на улице, чтобы, простояв несколько часов на морозе, получить скудную еду: один обед делили на двоих, второй перекладывали в поллитровые баночки, бережно заворачивали в газету ломтик хлеба и медленно, всегда вялые, сонные, разморенные в тепле столовой, шли к выходу. Как-то ошиблись дверью и очутились в комнате заведующей. Здесь стояли и очень громко говорили разные люди, выкладывали на стол заведующей документы, одинаково просили: разрешите

получить два вторых. Заведующая отказывала. Заметив детей, спросила, что им нужно. «Ничего», - ответила Инга, повернулась, чтобы выйти из комнаты, и вскрикнула: баночка с супом выскользнула из рук. На полу осталась жидкая лужица. Инга заплакала, а он, Вадим, стал выбирать из лужицы редкие крупинки. С этого дня им давали по обеду каждому и еще один - с собой, для матери.

Потом стало легче. Мать выздоровела, пошла на работу. В доме запахло вареным. Инга помешивала в закопченном котелке на печке немудреное варево - чаще всего «затируху», Вадим нянчил Олю. Поил ее из бутылочки, ловко менял пеленки, баюкал сестренку и, чтобы она уснула, кричал во все горло: «Пусть ярость благородная вскипает, как волна, идет война народная, священная война»… Это была Олина колыбельная. Спустя год мать разыскала своих родителей и переехала к ним с детьми в Новосибирск.

Дед работал на заводе, они, дети, его почти не видели. Бабка заведовала столовой. И здесь была бесконечная вереница измученных, голодных людей - продрогшая очередь эвакуированных, и очередь эта давала бабке силы просить, уговаривать, ругаться на базе.

Зимой бабка заболела. Лежала с высокой температурой, Вадим клал на ее пылающий лоб наволочку с тугими снежными катышами. Принесли записку: дадут тонну колбасы, если немедленно ее получить.. Бабка встала с кровати, оделась и, нетвердо ступая, покачиваясь, вышла на мороз искать машину. Вадим отправился с ней - не упала бы посреди дороги. Он ощущал себя мужчиной в доме, единственным притом: не считать же деда, который днюет и ночует на заводе.

Стояли они на мостовой, дрожали от холода. Наконец показалась машина, и бабка остановила ее. Мужчина за рулем ругался, а бабка, не давая ему закрыть дверцу, рассказывала про голодных людей. И привезла эту тонну в столовую.

Летом бабка организовала подсобное хозяйство, свиней откармливали. Не очень надеясь на экспедитора, сама выезжала в совхозы, просила, требовала, убеждала - и привозила из нелегких своих поездок творог, сметану, молоко. А в доме у них ни молока, ни сметаны не завелось, и даже дети понимали, что так и должно быть…

…Было бы просто сказать о ребятах, которые в милицию попадают: сытная жизнь. Но на мучительный вопрос - отчего бывают такие? - подобным ответом не отделаться. Им ведь не только материальные блага даны, думал Вадим. Нынешние подростки знают столько, что довоенные и даже послевоенные перед ними - несмышленыши. Хотят не хотят, а знают. Знания в самом воздухе носятся - такая эпоха.

- Скажи, Светлана, что для Жени, для друзей его - главное? Что их головы занимает? Что волнует? - спросил он.

Светлана удивилась.

- Женя ребенок еще. Что тебя волновало в четырнадцать?

- Не обо мне речь, - отмахнулся Вадим. -Ты о сыне скажи.

- Сейчас Жене рисуется, ты видел. А что будет года через два-три, кто знает! Мне, например, в детстве как пелось!.. А певицей не стала.

- Это ясно, - все так же нетерпеливо перебил Вадим.- Женя любит рисовать, другой - в футбол гонять, третий… Я хочу понять: чем они живут, наши ребята? Ну…- он помедлил, подыскивая слово поточнее, не нашел его и договорил:-…идеалы у них какие?

- А какие у нас были идеалы?-Светлана улыбнулась его наивной горячности и подумала, что он мало переменился. - Какие могут быть идеалы в этом возрасте?

- Если в этом их нет, то потом уже и ждать нечего… - Помолчал, вспоминая не допускающий в себя взгляд Жени, его негнущуюся ладонь и манеру говорить. Повторил удивленно, со Светланиной интонацией:

«Жене рисуется…» Это все, что ты можешь сказать о сыне?

Светлана пожала плечами.

- Я Женю две минуты видел, а сдается мне - не знаешь ты своего парня… Можно у тебя курить?

Вадим затянулся, выпустив струйку дыма, покачал головой.

- Совсем не знаешь ты парня. Странно…

- Как себя знаю. Да и что там знать - ты сам сказал: несмышленыши…- Светлана улыбнулась натянуто - слова Вадима ее задели.

- В войну такие несмышленыши…

Вадим вспомнил новосибирских подростков из цеха, в котором работал дед. Два-три раза в неделю дед появлялся дома и кого-нибудь из ребят с собой приводил, подкармливал чем мог. Были они по-взрослому неторопливы, немногословны, серые от усталости и бессонных ночей, с темными кругами под глазами: работали на военном заводе, выполняли спецзаказы для фронта.

Светлана слушала его и думала о том, как нелепо все получилось. Вот он, наконец, рядом, так близко, что видны темные крапинки в глазах, смотрит на нее и не видит, и бог весть, что его занимает сейчас.

- А не в том ли дело, - говорил Вадим, - что, кому многое дано, с того и спрашивать надо много, по силам? Жизнь с тех ребят спросила… Она им такие задания дала!.. Понимаешь, само время, обстоятельства давали ребятам сверхзадания. А испытание благополучием… Это ведь нелегкое испытание, если речь идет, даже о взрослых. Ну а подросток… С детства он самый дорогой человек, его балуют, всего у него вдоволь - есть ли у него критерий истинной ценности человека? А может, для него истинный человек - Лимонадный Джо? Пародия?.. Так это для нас - пародия, а для ребят - это же герой, пойми: то, что он благороден, не каждый поймет, а вот стреляет - это же класс!

Жизнь - вот критерий. Жизнь тех, кто рядом. А рядом - будни: отец идет на работу в отличном костюме (Светлана невольно взглянула на модный, с иголочки, костюм Вадима), за обедом пьет вино, вечером читает или просиживает штаны у телевизора. Что он там, на работе, делал, парнишке не видно. Все обыкновенно, на его взгляд, никаких тебе подвигов. И он хочет жить так же - и вино пить, и отличные костюмы носить. Еще ничего не дал людям, а уже требует. И ни черта не понимает, не умеет оценить- благополучен. Ты задумайся, Светлана, иначе и очерк такой писать не стоит. Что делать? Не выдумывать же нам трудности для наших ребят!

Светлана устала следить за его мыслью. А он, кажется, нашел, наконец, человека, перед которым мог излиться, и ждал от этого человека ответа на свои вопросы.

- Ты педагог, Светлана…

Она перебила:.

- Была…

- Если врач вышел на пенсию, разве он перестал быть врачом?

- Когда такое говорится женщине старше двадцати, можно и обидеться.

Ему было не до шуток.

- Чего-то мы не додумываем, чего-то не доделываем, - беспокойно продолжал он. - Это же поветрие какое-то: подростки пьют водку. Может, это они так утверждают себя? Может, разгадка в том, что они уже не подростки, если растут быстрее, возрастные границы сдвинулись и надо с этим считаться? Может, водка - для уравнивания с нами, и дело в том, Что они уже взрослые, а мы по старинке относимся к ним, как к подросткам, и не даем задач по росту?.. Наше время не меньшего требует, но в ином плане. Не рывка, не сгорания - постоянного горения. Подросткам это труднее… Мне бы хотелось поближе познакомиться с Женей, - неожиданно заключил Вадим. - Я ведь тебе говорил - передо мной только свихнувшиеся проходят, я хочу знать других ребят.

- Появляйся у нас почаще! - Светлана откровенно обрадовалась. - Но не надо превращать Женьку в подопытного кролика. И еще не надо искусственно создавать проблему. Ее ведь на самом деле нет, Вадик. Это тебе с твоей милицейской вышки представляется.

- Как нет! Именно то, что мы не хотим видеть проблемы…

В коридоре послышались шаги - вернулся Женя.

Вадим посмотрел на часы: одиннадцать ровно. Точен парень.

- Пора. - Он поднялся.

- Ты так ничего и не дал мне для очерка!- огорченно воскликнула Светлана.

Вадим с удивлением посмотрел на нее.

- О чем же мы говорили весь вечер?

Когда он застегивал пальто, Светлана внезапно потянулась к нему. Он, побледнев, отшатнулся, а она только поправила его шарф. Улыбаясь, подала кепи.

- Воображаю, как упорно тебе дома втолковывается: нельзя ходить в легком пальто! А ты все пижонишь.

Когда он был уже во дворе, крикнула:

- Привет Кире!

14

Вадим долго ждал автобуса. Но когда тот подошел, пробензиненный, полный людей, махнул рукой и отправился домой пешком.

Медленно, дремотно падал снег, поскрипывала под ботинками белая дорожка, и воздух был чистый, арбузный. Идти бы и идти, отдаваясь веселому ритму шагов, ощущая, как сильно и ровно гонит кровь сердце. Идти, ни о чем не думать. Но вот это и не удается Вадиму…

«Привет Кире»… Полгода ее не видел. А как сказать - разошлись? Не то слово. Он ушел из дома, но за все полгода ни разу не сказал себе - разошлись. У него был сын и жена была. Случилось так, что они не вместе, Алька знает - отец в командировке. Но Светлане этого не скажешь. Вслух получится однозначное: разошлись.

Вадим достал из кармана пачку сигарет, долго не мог вытащить сигарету. Неверным движением поднес ее к губам. Пальцы дрожали.

Смешно выяснять, кто виноват. Кто может быть виноват в том, что он скроен так, а Кира иначе?..

Вспомнилась последняя встреча с женой на улице. «Папа!» - закричал Алька и потянул мать за рукав, а потом бросил ее и побежал к нему, обвил руками его колени. Кира смотрела на них издали, заставляя себя улыбаться. Она и в хорошие дни улыбалась редко и лучше бы не улыбалась вообще, потому что улыбка выходила у нее натянутая, жалкая, дрожащая - улыбка больного, который пытается ободрить близких. Она улыбалась, и глаза ее делались грустными, а голос - тонким и ломким, вот-вот прервется. И Киру было жаль. Обычная Кира жалости не вызывала: была строга, губы поджаты и взгляд твердый, прямой, немигающий - экзаменаторский взгляд, и голос отчетливо-ясный, голос не ошибающегося человека.

Она была красива, Вадим понимал это, умом понимал. Но если бы чуть-чуть исправить природу, слепившую это лицо без единой ошибки, чуть-чуть нарушить классическую правильность черт - как бы расцвело, как заиграло бы оно!.. А может быть, чтобы ощутилась, ожила Кирина красота, просто нужно счастье - жизнь, какой она хотела, правильная, без отклонений от заданной линии, без противоречий, заранее продуманная и полностью повторившая мечту… Ему хотелось сделать ее счастливой, но сам он был, наверное, неправильный, и работа у него была неправильная, вся жизнь неправильная - по Кириному разумению, по крайней мере. Ей было плохо с ним, а без него еще хуже, он знал это…

Приехала Ольга, толстая, в очках, некрасивая, так и не вышедшая замуж, и стала рассуждать о семье и поучать брата.

Ему было жаль Олю, но слушать ее - невмоготу.

Она сердилась на него за Киру и не осталась ночевать. «Меня ждет Кира», - непримиримо сказала она, надела свое пупырчатое пальто с узким норковым воротником, натянула, пыхтя, на ноги блестящие сапожки из нерпы с нелепыми кисточками у щиколотки. Вадим проводил ее до бывшего своего дома. Постоял в подъезде, пока Ольга подымалась по лестнице, слышал, как открылась дверь и Кира сказала: «Как поздно, Оля! Я уже волновалась!» И вдруг, наперекор всему, что он говорил сестре в этот вечер, у него рванулось сердце на звук родного голоса, и он едва удержал себя, чтобы не окликнуть жену. Захотелось взбежать на второй этаж, ринуться в свою комнату, схватить, затискать сонного Альку, вглядеться в счастливое - он знал, непременно счастливое лицо Киры, утереть ладонями ее слезы.

Последний год они жили вместе и врозь, каждый в себе, и он умудрялся как-то не видеть ее лица и обиды на нем. Все мимо смотрел, сквозь. Так было легче, проще. Тогда, в подъезде, ему захотелось вернуть Кирино лицо и близко-близко его рассмотреть. Даже если оно по-прежнему настороженное, недоброе. Не от равнодушия сделалось у нее такое лицо: равнодушие не калечит черты и для здоровья безвредно, спасительно даже…

Как же это он ухитрился жить с нею рядом и не видеть ее лица?..

В ту ночь ему подумалось, что играют они с Кирой в злую игру, кем-то третьим для них придуманную, как карусель запущенную: подхватило их и несет на одном шарике - земле на разных игрушечных конях. Вот здесь только что мелькнула Кира, где сейчас он, а через минуту опять будет Кира - и не задержаться в стремительном этом кружении, не совместиться в одной точке - несет…

В ту ночь Вадиму почудилось: это случилось не с ними, с ними не могло такого случиться, это с кем-то другим. Он давал советы этим другим, ей и ему, и у них все налаживалось, и даже смешно было: вот ведь - всего ничего и понадобилось - и хорошо, и жаль только дней, раздельно прожитых, мучительно одиноких ночей. Мерещилась ему прохладная Кирина кожа, всегда искусанные ее губы, чуть вывернутые к его губам тонкой влажно блестящей кожицей. Вадим стискивал зубы, мычал негромко, закидывал вверх руки и сжимал железные прутья кровати с такой силой, будто хотел удержать карусель.

Завтра, решил он. Завтра с работы он пойдет к ней, домой пойдет, и останется у нее, и ни о чем не надо говорить. Сжать вот так - он уже ощущал под своими ладонями ее узкие плечи - и не отпускать. И карусель остановится.

При свете дня все стало уже не так ясно видно, как ночью. Занятые делом руки забыли, как нежна Кирина кожа, жадные к папиросам губы забыли, как яблочно свеж и спиртово крепок Кирин рот, и мысли бежали от Киры - им было куда бежать, плен их кончался с рассветом.

В личном Вадим не признавал никаких мысленных, никаких словесных ухищрений. Иной раз начинал что-то обдумывать и решать, и так тягостно становилось, словно влез он весь в нечто густое-густое и вязкое, барахтается, медленно-медленно высвобождается и тут же еще глубже вязнет. И во всем теле, в мозгу - глухая вязкая немота. Оставим это девчонкам, говорил он себе, даже не пытаясь прояснить для себя смысл этого это, оставим это девчонкам и закроем лавочку.

На службе - иное дело. Здесь он подолгу мог тонуть и всплывать на волне мысли, и это не казалось барахтаньем, не было ощущений вязкости, и даже когда мысль истончалась и рвалась, он ухитрялся подцепить совсем было ускользнувший кончик и дальше, ныряя и выныривая по едва намеченному пунктиру, вытянуть ее всю, эту нить, и вот она - живая, трепещущая - на его ладони, и даже странно, что было так трудно управиться с ней, и хорошо, что хоть и поплутал, и воды наглотался, и взмок весь, - управился все же.

С Кирой он не мог так. Она наговорит ему черт-те что, и он, конечно, наговорит, и не понять, есть еще между ними то, что прежде было, и, если есть, как отыскать ускользающий кончик и потянуть за него, и надо ли еще искать и тянуть. И когда он начинал разгребать эту крупу обидных слов, поступков и поступчиков, приходило то противное ощущение вязкости и немоты, и он спешил выкарабкаться из него. Нет уж, не станет он пытаться что-то сопоставлять, выявлять и решать, если речь идет о нем и Кире. То, чему надо проклюнуться, проклюнется, и незачем разрыхлять для него почву, незачем подготавливать его появление и помогать. А не проклюнется, значит, и не надо было, и что тут мудрить…

Сколько ни копайся в себе Вадим, он все равно не смог бы даже мысленно сбалансировать на скользком пятачке: он - работа - Кира, и само балансирование представлялось ему чем-то противоестественным, а значит, ненужным. Давно уже невозможно было жить так, как они жили с Кирой, а ведь жили же…

Жили вместе, потому что было их не двое - рядом рос третий, и этому третьему больше, чем им двоим, нужна была семья. Все начинается в семье и с семьи, Вадим был убежден в этом, и каким вырастет Алька, что за личность вызреет в нем, зависело от них с Кирой. Вот и не хотел Вадим ни в чем копаться, трудно ему - и пусть трудно, главное - не копаться, не реагировать на мелочи, ничего не доказывать: работать, быть с Алькой, осторожно говорить с Кирой, так осторожно, чтобы .не задеть ненароком болючую ранку, А она вся была в ранках попробуй не задень…

Он ни в чем не хотел копаться и думать о жизни врозь не хотел, но все чаще останавливал тревожный взгляд на Альке -. Кира издергалась и мальчонку издергала, заикаться стал…

За них двоих копалась во всем этом Кира, кажется, только и делала, что копалась, что-то выверяла, продумывала и решала. И сильная в этих своих умозаключениях, в мысленном лабиринте нынешних и будущих отношений с мужем, все наперед разграфившая, прошедшая все ходы наперед и даже пробившая тупички, она вдруг оказалась бессильной перед внезапным, вроде бы совсем в нем не вызревавшим и не подготовленным решением-действием: собрал свои вещи и ушел.

15

Далекую квартиру нашел Вадим, на окраине. Поселился здесь в конце лета, когда деревья тяжелели плодами и светом наливался виноград, автобусы ходили исправно, да и пройти пешком по утренней свежести не утомительно - прогулка. Осенью, когда зарядили дожди, дорогу размыло и автобуса приходилось ждать и ждать, Вадим надумал подыскать жилье поближе к центру. Но так и не собрался. Дожидаясь машины в непогоду, всякий раз оправдывался перед собой: что зря время на поиски тратить! В центре частных домов нет, люди живут теснее, кому охота себя связывать. А уж он-то квартирант беспокойный: то ночью вернется, грязный с головы до ног, чистит одежду в передней, то, когда все уснут в доме, под окном просигналит шофер - собирайся, квартирант!

Но найдись сама собой квартира в центре, Вадим едва ли ушел бы от Ротарей. Привык. Особенно к Томке. Хотелось, правда, чтобы Томка поменьше была, дошкольницей, что ли…

К Альке он заезжал в садик. Ребятишки знали милицейскую машину и, завидев ее, кричали хором: «Алька, твой папа приехал!» И Алька летел к нему, раскинув руки, а он не мог, не имел минуты свободной, чтобы побыть с ним, где уж его покатать. Он касался сына, делал вид, что поправляет ворот рубашки, курточку, шарф. Соскучились руки…

- Ты когда насовсем приедешь?-спрашивал Алька.- Ты скажи!

А у него был другой; чужой дом, и чужая большая девочка ждала его. Это было горько, но и утешение было в этом. Когда бы ни вернулся с работы, Томка встречает: «Ну?.. Что было?..»- «Да ничего»,- скажет он. «Ничего или ничего интересного?»- «А у нас интересного не бывает».- «Привет! Уголовный розыск - и нет интересного!» - «Воришек ловим, разве интересно?» - «А убийства?» - «Вот уж да-а, - протянет он. - Вот уж интерес-есно…»

Лотом она сыплет школьными новостями и его тормошит: «Как вы считаете?… А у вас так было?, А как бы поступили вы?»

У него слипаются глаза, он устал и нередко зол и потому выставляет Томку за дверь, но кулак, сжимавший грудь, палец за пальцем разжимается, отпускает его, пудовые руки и ноги легчают, словно в теплой ванне, и в самый паршивый одинокий вечер оказывается, что не так уж все паршиво и одиноко…

Утром потрескивают дрова в печке. На кухне хлопочет Мария. Звякнет миска, зашкварчит на сковородке картошка, потянет творожной кислинкой от свежих плачинт. Вадиму нравятся домашние кухонные запахи - в столовой так не пахнет. По душе утренняя суета в доме, беготня Марии, ее командирские покрикивания на дочку и мужа и быстрое «по-жалста?» вместо «что?», когда он о чем-нибудь ее спросит. И теснота на кухне нравится, когда семья в сборе, и сонная Томка всем мешает. Рыжие вихры нечесаны, шершавые губы припухли, широко расставленные зеленоватые глаза смотрят лениво и отрешенно. Пойдешь к отливу - наткнешься на Томку. Пойдешь к шкафчику - и тут она. «Ну что ты стоишь такая?..» - «У меня спина еще не проснулась». «Передай папе тарелку, Тома!» - «У меня еще руки спят…» Возьмет и, в самом деле, уронит…

Хорошо Вадиму утром в доме. Хорошо, что Томка маленькая, смешная. Днем она сделает «конский хвост», заговорит требовательно-быстро и станет почти взрослой.

Впрочем, днем он Томку видит редко, свободного времени и в воскресенье почти нет. Но если уж он окажется дома- беда: налетит на него Томка с расспросами, замашет перед его носом руками. Теперь у нее и глаза иные: не лениво-отрешенные, как утром,- допытывающие. Взгляд цепкий, прицельно точный. Приглядывается к тебе и так и этак, голову на один бок склонит, на другой - ловит тебя на «желтое пятно». Поймала и - упирайся не упирайся, не отпустит, пока всего тебя не выпытает, не высветит для себя. Иной раз отмахнешься, скажешь как бы покороче и не совсем то, лишь бы отстала, своих дум и забот хватает. А потом липко, нечисто на душе, и самому тебе требуется просквозиться, продуться чистым ветром ее доверчивого изумления, и, не замечая того, ты уже сам ловишь себя на «желтое пятно», чтобы не было туманности и смещения, чтобы не два - одно лицо у тебя было, и резкость на душу наводишь предельную, и только в полной этой ясности сам возвращаешься к себе.

Мать у Томки шустрая, говорливая, щедрая на придирки и ласку. Дом ею одной держится. Томка к хозяйству нелюбопытная, во времени транжирливая - посуда не мыта, дорожки не выбиты, а она сидит, мечтает. Вернется со смены мать и во вторую смену заступает: снует по дому в мягких тапках, только стук-звяк на кухне и в комнате стук-звяк. Покрикивает на своих непровор, к двенадцати ночи только угомонится и ляжет спать в жестяном уборе из бигуди. На работу (она швея, на фабрике бригадир) уходит розовая, несмятая, и прическа у нее высоко взбита, волосок к волоску, как у девчонки-модницы.

Мария - рукодельница. В большой комнате на цветастом ковре во всю стену ее вышивки и ажурные вязаные салфетки висят, на кровати простыня с расшитой каймой и грубым кружевом по краю, накидка на горе подушек вышитая, и занавески на окне, и полотенце, что поверх свадебной фотографии на стене висит,- все это еще ее девичья работа.

А Томка иголку в руки не возьмет, рукоделье для нее - самое страшное наказание.

Отец с завода приходит чугунный от усталости (в горячем цехе работает), медлительный, и, пока свежие газеты не прочитает обстоятельно, с места его не сдвинуть. Он любит потолковать о политике и постучать в домино, может, и жильца больше для того впустил, да прогадал: не тот жилец попался, нет с ним общения. И уходит Ротарь по вечерам, когда газеты прочитаны, к соседу, скрипучему старику, потому что куда еще идти, если зима на дворе, ночь скоро, а утром чуть свет вставать.

Вроде бы каждый в семье живет своей жизнью, рассыпанно как-то живет, отдельно. Но случилось - заболела мать, и семья мгновенно собралась, и руки у двоих здоровых оказались умелыми и проворными, и Томка уже ходит, вытянув шею, высматривает, как молодая гусыня, что бы еще уклюнуть в доме, что еще сделать, чтобы матери было покойно и хорошо. И отец не стучит в домино по вечерам - сидит подле жены, как припаянный, читает медлительным голосом газету вслух.

Нравится Марии болеть. Лежит тихая, мужем и дочкой ухоженная, умиротворенная. День полежит, другой, а на третий уже побежали неслышные тапки на кухню и там - стук-звяк, стук-звяк и ворчание :- не то сделано, не так, запустили хозяйство, хотя и не запустили вовсе, а надо покритиковать, себе цену набить (что они без нее!..), в который раз вот так самоутвердиться. И если уж она поднялась с постели и крутится в доме, значит - здорова, и мужа в первый вечер доминошным ветром сдувает, и Томка ку-да-то девается - уходит или не уходит из дому, а все равно отсутствует. И снова суматошно бегут дни, и семья вроде бы рассыпана, и Мария не раз вспоминает-мечтает, как она хорошо когда-то болела…

Все понятно Вадиму в чужой семье и добрую улыбку вызывает. До чего мы мудры, когда речь не о нас, и добры, и понятливы на диво!..

16

Он переступил порог, разделся, встряхнул залепленное снегом пальто. Повесил пальто и кепи на крюк, обмел веником ботинки, продолжая думать о своем. Надел домашние тапки й только тут сообразил: чего-то ему не хватает. Огляделся. Ну да, Томка не встретила его у двери, как обычно.

Мария хлопотала на кухне, хозяина дома не было. Из комнаты Томки пробивалась яркая полоска света. Вадим приоткрыл двери и вошел.

Томка в спортивном костюме лежала на кровати, уткнувшись в книгу. Помахала рукой, пробубнила, как в полусне: «Стойте, стойте, я сейчас…»-И начала лихорадочно листать страницы.

- Кто же так читает!- сказал Вадим, делая шаг к двери.

- Ой, постойте!-не отрывая глаз от книги, крикнула Томка.- Я только конец посмотрю, не уходите!

Ей было жаль потерять собеседника, и не узнать, чем кончилась повесть, она не могла.

- Ну вот, все,- сказала она, отбрасывая книжку.- Они встретились, оба живые.

- Кто?

- Он и она.

- Ты все листаешь… Чтение называется.

Томка сразу превратилась в нападающего.

- А вы последнюю «Юность» читали?-заговорила она, идя за ним в его комнату.- А предпоследнюю? А еще предпред?.. А что вы вообще за последний месяц прочли, кроме своих газет и журналов? «Советская милиция», «Советская юстиция» и еще всякие «иции», а из художественной литературы что? А-а, молчите! Нет времени! Что же вы меня учите - «не листай». Уж лучше бы сами листали!

Томка взяла с его тумбочки раскрытую книгу, потрясла в воздухе:-Вот какие вы книжки читаете! «Учитель танцев Раздватрис…

- Положи, Томка.

- …смотрел обыкновенно вниз!»

- Не трепли книгу.

- Что ж вы ее сами треплете? Сыну купили, а читаете! Я давно знаю - вы детские книжки читаете, как маленький.

- Вот что,- сказал Вадим. - Спать пора. А у меня еще газеты не читаны.

- Спать! От нас только гости ушли, а вы - спать! Никто в каникулы не ложится так рано.

- Но у меня же не каникулы…

- О-о, вы только голову на подушку и сразу - хрр!.. Это я лежу-лежу, лежу-лежу, мечтаю, когда только засну.

Ей хотелось, чтобы он порасспрашивал, о чем же это она мечтает, но он не спросил, развернул газету.

- Хоть немножко, - протянула Томка. - Двадцать минут, идет?

- Пятнадцать.- И отложил газету.

- Мы сегодня с одним человеком поспорили, кто лучше, марафонец или быстрый бегун. Как по-вашему?

- Смотря для какой цели. Если расстояние…

- Вы - марафонец,- перебила Томка. Это единственное, что мне в вас не нравится. Трюх-брюх, трюх-брюх,- локтями бежит.

- Интересно, как бы ты с десяток километров пробежала.

- Пробежала бы, можете не сомневаться. Пусть бы упала в конце, а все равно!

- Кому это надо - падать…

- Вот вы даже говорите так: трюх-брюх, трюх-брюх. Вам лень разговаривать? И как вас только в розыске держат!

- Тебя бы в розыск.

- А что? Я могу! («Через не могу - могу»,- вспомнил Вадим любимое выражение Лунева.) Могу! Не верите? Без дураков! Мне бы только сигнал - и я на ногах и все на ногах. Я бы пока не распутала…

- Не села, не ела, не спала.

- Ну и правильно, так и надо… А где учиться, чтобы в милицию взяли работать? Девушку?

- Уж не ты ли собираешься?

- Может, и я,- Томка нахмурилась. - А что? Нельзя?

- Почему нельзя. У нас работает девушка, очень хорошая девушка Люда.

- Да?- загорелась Томка.- В розыске?

- В детской комнате. Там у них свой розыск.

- А что эта Люда кончила?

- Педучилище. В университете заочно учится.

- Познакомите меня с ней?

- Познакомлю.

Томка помолчала, задумавшись. Вадим искоса поглядывал на нее.

- А скажите, ловить бандитов - это профессия?- спросила Томка.- Допустим, на какое-то время - профессия,- снисходительно согласилась она. - Но вот все бандиты, все воры пойманы?.. Может быть так?

- Непременно!

- Что ж вы тогда будете делать?

- На пенсию пойду.

- Я вас серьезно спрашиваю.

- Ну, если серьезно… В школу пойду работать. А еще лучше - в интернат или детский дом. Воспитателем

- Я сейчас книжку читала… Хотите, расскажу?..

Ладно, ладно, не смотрите так жалобно, я и так вижу, что вы спите уже.

Она ушла, но сразу вернулась, чуть приоткрыла дверь, спросила в щелку:

- Роса - росинка - Россия - однокоренные слова? А суд и судьба?

Он промолчал. По опыту знал: ответь он сейчас Томке, и потянется ниточка ее неожиданных вопросов, откуда только они у нее берутся - не к месту, не ко времени.

Она подышала за дверью и вдруг совсем тихо, на едином дыхании выговорила:

- За что человек может полюбить человека?

Он поднял голову, не увидел, но ясно представил круглое тугощекое ее лицо с широко расставленными зеленоватыми глазами. Спросил растерянно:

- Что это ты вдруг?..

- Вдруг!-с обидой сказала Томка.- Рядом с вами умереть можно, а вы не заметите!

Что приключилось с Томкой?.. За что человек может полюбить человека, так она сказала?..

И снова перед глазами встал далекий днестрянский день, но уже не Кира была в нем - другая женщина. Женщина, с которой он провел сегодня вечер, о которой упорно не позволял себе думать по дороге домой и к которой все же вернула его полуночница Томка…

…Впервые он увидел ее в днестрянском парке. Оля поднялась ей навстречу, назвала по имени и отчеству и его назвала, и Светлана знакомо, будто не в первый раз, весело тряхнула его руку и села на скамью рядом с ним. Он не заметил, как стремительно поднялась Кира, зашагала прочь, и не сообразил, что бывшая учительница сестры должна знать и Киру - девочки учились в одном классе. Оля пожаловалась: за три армейских года брат перезабыл все на свете, на сочинении провалится непременно,- и Вадим увидел радость Светланы и принял эту некстати, казалось бы, явившуюся радость как единственно возможную реакцию на слова Оли о его безграмотности. Он уже шел рядом со Светланой, так и не осознав, что такое произошло и зачем он идет за ней. Не успев опомниться, уже сидел в ее чистенькой полупустой комнате, спиной к окну с трепещущими занавесками, дотрагивался до своего затылка, не понимая, что это щекочет его, и не давая себе труда посмотреть. Светлана неслышно, босиком, двигалась по комнате, перебирала на этажерке книги, ушла куда-то и вернулась с чернильницей-невыливайкой, фаянсовой, с нарисованным синим зайцем. Вадим заметил зайца и что он синий, прочел название книги, которую она держала в руках, хотя, кажется, смотрел только на Светлану, в ее лицо. Это уже позднее, спустя несколько дней, он увидит, что она скуласта, что серые, блестящие, выпуклые глаза ее кричат «Эврика», а светлые волосы никогда не бывают в порядке: только причешется, а они уже разлетелись, легли, гребешку не подвластные, как им самим вздумается. Только спустя много времени он услышит, как возбужденно и много она говорит и смотрит при этом, словно каждое ее слово непременно должно вас обрадовать, как она произносит букву «с», пришепетывая, словно дети, у которых выпали молочные зубы,- и увидев, услышав это, поймет, что он знал и видел ее такой всегда и что другой она быть не могла.

17

- Мне кажется, тебе не мешает умыться,- сказала Люда, рассматривая девочку.

Девочка неделю не ночевала дома. Было ей лет десять, миловидная, насупленная. Косится то на Люду, то на пожилую женщину в очках, общественную дежурную, которая сидит в углу комнаты за отдельным столом, пишет что-то. Люда повела девочку в переднюю, дала чистое полотенце, мыло. Девочка мылась тщательно, несколько раз намыливала лицо и шею, долго, до красноты, растирала их полотенцем.

- Вот, оказывается, ты какая!

- Какая?

- Красивая.

В комнате Люда достала из стола гребешок. Девочка сунула его в спутанные волосы, рванула их, тихонько ойкнула и с непонятной злостью снова дернула, рванула волосы.

- Разве так можно, Света!

Люда забрала у нее гребень и начала осторожно, как-то очень нежно, любовно распутывать узелки.

Пришел Семен, присел рядом. Сказал девочке:

- Где-то мы с тобой уже встречались, курносая.

Девочка отвернулась.

- Из интерната убегала, верно?

Девочка не ответила.

- Что у тебя?- спросила Люда и сделала знак Семену, чтобы он оставил девочку в покое. Пусть освоится.

- Хорошего мало. Малышка-то наша тю-тю!.. Я сейчас из больницы. Санитарка ее опознала. Явилась мать, забрала.

Люда положила гребешок на стол, забыла о Свете.

- Словом, все напрасно,- огорченно проговорил Семен.- Обидно, черт. Такая девчонка справная за три дня стала!

- Не будете больше детей красть,- сказала Люда, но было заметно, ей тоже жаль, что кража не состоялась.

- Будем,- сказал Семен.

- Они украли ребенка? - округлив глаза за толстыми стеклами очков, спросила общественница.

- А что было делать?- Семен подсел к женщине. Он был словоохотлив и рад слушателю.- Соседи позвонили: девочке год, а ест один хлеб. Отца никакого, мать пьянствует. Гибнет ребенок. Куда деть такую маленькую? В детприемник не берут из-за возраста, отправляют в детскую больницу. Но там надо оформлять как подкидыша. А ее нельзя, у нее мать. Вот мы и сговорились с соседями. Они позвонили, когда мать ушла, мы приехали на машине, схватили девчонку. Вцепилась в меня, дрожит вся. Никогда улицы, людей, машины не видела. А грязнющая!.. Привезли мы ее в детскую комнату, наврали фамилию, оформили, как подкидыша. Я позавчера у нее в больнице был - чистенькая, сытенькая, смеется! Прихожу сегодня - нет девочки.- Семен снова пересел к Люде.- Я эту мамашу видел сейчас, Людмила Георгиевна. Предупредил: если в таком виде еще хоть раз застанем ребенка, лишим ее родительских прав. Верно?

- Верно, Сеня. А она что?

- Плачет, кается, клянется…

Люда с удовлетворением отметила про себя это «мы», стоящее за каждым словом Семена, с грустью подумала о том, что Сеня скоро покинет детскую ком-нату - уйдет в армию, а вслед за ним и Алеша уйдет, главных своих помощников она лишится. Заметила и острое любопытство к рассказу Семена девочки-беглянки, ее напряженный мыслью лобик и подумала, что надо хорошо разобраться в этой девочке, пусть почаще заглядывает в детскую комнату по собственному почину, надо ей и поручение какое-то дать.

- Что у тебя еще, Сеня?

- И опять же хорошего мало. Таракан дома не ночевал, а в школе его уже давно не видели. Это раз, И еще Нинка - два: с вечера осталась в универмаге, ночью набрала вещей на семьсот рэ и утром преспокойно вышла с толпой. Мать в истерике, старшие дети водой ее отливают, а Нинка как ни в чем не бывало: глаза ягнячьи, улыбочка невинная, в волосах бант - куколка розовая. Это уже классная воровка, Людмила Георгиевна, хоть и десять лет ей. С ней ничего не сделаешь.

Люда заметила взгляд девочки-беглянки, сказала резко:

- Глупости ты говоришь, Сеня. Нинка у нас еще человеком будет.

- Подрастет немножко, загудит в колонию.

- А ты на что? А я?

- Ладно, там видно будет.-Семен поднялся.- Так я, значит, пойду, Людмила Георгиевна.- Таракан на мне висит.

Люда проводила его взглядом, посмотрела на девочку - она казалась куда более взволнованной, чем до прихода Семена. Посмотрела и на общественную дежурную.

- Пойдем, Света, в другую комнату, там никто мешать не будет.

Устроились с девочкой на детских стульчиках, и Люда вернулась к кропотливой своей работе. Отделила маленькую прядку волос, пальцами нащупала колтун.

- А почему вы меня не допрашиваете?-спросила девочка.

- Зачем мне тебя допрашивать?

- А тетка, которая меня привела, сказала, что допрашивать будут.

- Она, наверное, сказала «расспрашивать».

- Нет, допрашивать. Дайте, я сама расчешу.

- Ты все волосы повырываешь.

- А вам жалко?

- Конечно, жалко. Такие красивые волосы. И больно тебе будет, Света.

- А я никакая не Света,- сказала девочка, забирая гребешок и с размаху вонзая его в волосы.- Я той тетке наврала. Я Оля Скопина.

Люда достала из шкафа пачку печенья, распечатала и протянула девочке.

- А детей все равно нельзя воровать,- сказала Оля.- Какая мама ни есть, а все равно пускай с мамой живет, а не в больнице.

- Бери печенье. Сейчас мы с тобой чайку попьем,- сказала Люда, включая электроплитку.

- А что вы со мной потом сделаете?

- Домой отведем.

- А та тетка сказала, в тюрьму.

- В тюрьму за бродяжничество взрослых сажают.

- И меня лучше в тюрьму, я не хочу домой.

- Тебя дома бьют?- осторожно спросила Люда.

Девочка энергично помотала головой.

- Отчего же ты не хочешь домой?

- Не хочу.

- Я должна знать правду, Оля… Чтобы решить, отводить или не отводить тебя.

Девочка расплакалась и, плача, рассказала, что мама ее не любит, она любит Марину, младшую сестру, и Марининого папу.

- Мой папа уехал от нас,- сказала девочка.- Он тоже меня не любит. Если бы любил, деньги слал бы.

- Где ты была целую неделю, Оля?

- А я уже не первый раз убегаю. Постучу в дверь, скажу, что мама с папой уехали в деревню, забыли оставить ключ, мне спать негде. Меня и оставляют. Ночь посплю, поем и ухожу, чтобы не догадались. А та Нинка зачем вещи ворует?.. А ее уже арестовывали?.. А у вас и фуражка милицейская есть?

- У меня берет. Синий. Со звездочкой.

Люда вернулась в большую комнату, к телефону. Оля пошла за ней.

Слушала, как Люда звонит в школу, спрашивает, посещает ли уроки Оля Скопина.

- Сейчас видели? Этого не может быть,- говорила Люда.- Проверьте, пожалуйста… И давно не хо-дит? Дня два? А почему? Вы были у нее дома? Что же, придите, пожалуйста, в детскую комнату милиции, ваша «больная» здесь.

- Она вас обманула!- сказала Оля.

- Учительница думала, что ты больна.

- Ничего она не думала, я слышала!

- Где работает мама, Оля?

- Не знаю.- И помолчав: - Правда, не знаю. Мама маникюршей в парикмахерской.

Люда записала адрес Скопиных и попросила общественную дежурную пойти туда.

- Застанете мать, возвращайтесь с ней вместе. Нет ее дома,- расспросите соседей, в какой парикмахерской работает, на работу сходите.

Мать оказалась дома. Красивая женщина, ухоженная. Лицо белое, без единого пятнышка, алые пухлые губы, сильно подведенные глаза. Пальто со светлой норкой, норковая шапочка на голове. Сказала раздраженно:

- Делайте с ней, что хотите, а мне все это вот как надоело! С первого класса убегает. Ревнует меня к мужу, к дочке. Отдала в интернат, и оттуда убегала. Пришлось снова перевести в школу. Я плохая, а оттуда почему убегала?

- Почему, Оля?- спросила Люда.

- Скучала..- прошептала девочка.- Целую неделю маму не видела.

- Значит, домой убегала?

- Домой,- подтвердила мать.- Я ее тут же назад отвозила.

- Потому что не скучала…- опять прошептала девочка.- Марину не отвезла бы.

Пришла Олина учительница. Спросила раздраженно :

- Что за пожар? Почему потребовалось меня вызывать, если мать здесь?

Люда отправила Олю с общественной дежурной в другую комнату, плотно закрыла за ними дверь. Сказала резко:

- У вас есть свои дети?

- Допустим, есть, так что из этого?

- Вы могли бы спать спокойно, если бы вашего ребенка не было ночью дома?

- Мои не шляются!

- Если вы догадывались, что девочка «шляется», как вы могли проводить урок, уходить домой, ложиться спать, не зная, где Оля, что с ней стряслось?

- Я была у Скопиной дома, мать подтвердит. Мать тоже не знала, где девочка. Почему я должна волноваться, если мать спокойна! У меня их тридцать пять.

Учительница ушла возмущенная, Олю забрала мать. Люда записала в журнале: сообщить о Скопиной на заседании совета общественности. Предложить обсудить поведение родителей Оли в присутствии представителей с места работы матери и отчима. Поговорить с директором школы о поведении учительницы.

Записала все это и задумалась. В голове объединились три девочки, три судьбы: Оля Скопина, малышка, которую опознали в больнице, и Нинка - воровка. Вспомнилась и вчерашняя красотка. «Как ты стала воровать?» -спросила она ее. Та глазками поигрывает, объясняет: «У меня в мозгу две меня. Одна шепчет - укради, в кино сходишь, конфет купишь. А вторая- не кради, попадешься. И побеждает первая». Пятнадцать с половиной лет девчонке… Какое у нее детство было - самое раннее?.. Может быть, как у той малышки, у которой мать - пьяница?.. Или как у Оли Скопиной?.. Нинка хитро работает, а эта еще хитрее: берет из-под половиков ключи, многие там оставляют, входит в квартиру, находит деньги, забирает часть. Лежит, например, в ящике сто рублей - она возьмет двадцать. В день несколько квартир. И никто не заявляет в милицию о краже, никому в голову не приходит, что взял чужой: чужой взял бы все. Логика. Муж на жену валит, - она на него, на детей.

Мысли прервали - к Люде «на разговор» явился вызванный парень. Немало их на учете в детской комнате, и тревожить их надо почаще. Приходят, школьные дневники приносят, отчитываются, зная, что солгать нельзя, Людмила Георгиевна каждое слово потом проверит. Получают задания: в определенное время проверять телефоны-автоматы (Люда обычно поручает это тем, кто сам обрывает трубки); в воскресные дни патрулировать у детского кинотеатра, следить, чтобы хулиганы не обижали малышей, не отбирали у них деньги.

Сегодня «на разговор» пришел Виктор Волков. Единственный, пожалуй, из всех, с кем Люда безуспешно бьется уже несколько лет. Никаких сдвигов. Он еще двенадцати летним отвечал: «Проверять автоматы? Я в сторожа не нанимался. Патрулировать у кинотеатра? Я вам не дружинник и не нянька». Говорит, едва разжимая зубы, цедит слова, язвительная улыбочка на тонких губах. Вот и сейчас стоит, откинув назад красивую голову, кривит губы. Волкову скоро шестнадцать, а на вид все восемнадцать дашь.

- Изволили вызывать?

- Изволила. Садись, Виктор. - И замолчала. Трудный разговор предстоял, хорошо, что общественница уже ушла, такой разговор один-на-один вести надо. Вот если бы совсем можно было не говорить об этом, попросить, например, Алешу… Но Волков с Алешей беседовать в прошлый раз отказался. Так и сказал: «Не намерен». Повернулся круто и тотчас ушел. Говорить придется самой, тут ничего не поделаешь.

- Расскажи, Виктор, отчего это девочки на тебя жалуются?

- Какие девочки?

- Муся и Галя.

Губы Волкова искривились в усмешке.

- Девочки… Ха-ха. Говорите, Муся? А мне ее и даром не надо. Отварная свинина без всяких специй. Не в моем вкусе.

Ох, так бы и съездила по этой нахальной роже!.. Люде едва удается сдержаться.

- Я спрашиваю, почему девочки от тебя плачут.

- Такой корове, как эта Муся, поплакать полезно.

И опять гнев поднимается к горлу Люды, не дает выговорить ни слова. Люда не только гневается - она растеряна, не знает, как говорить с Волковым. Волков не отводит от нее пристального, тяжелого своего взгляда. Ему все понятно, его забавляет ее растерянность. И лейтенант милиции розовеет под его наглым взглядом. Тут уже Волков совсем ликует: добился-таки, смутил и ее! Он продолжает в том же тоне.

- Галя, говорите? Эта ничего. Молдавская кухня. С перчиком.

- А ты-то сам - какая кухня?

- Я человек. Потребитель. Какие, собственно, претензии вы можете ко мне предъявить? Я их силой к себе домой привел? Сами прибежали. Можете мамашу спросить. Девочки шоколад любят, а у меня он всегда имеется. Девочки на мотороллере кататься любят, а я не отказываю. В кино охота? Пожалуйста.

- А издевался за что?

- Вот за это самое. Дешевки. И скажите, пожалуйста, малолетних обидел! К вам-то они чего бегают жаловаться? Из детского возраста, вроде бы, давно вышли.

- Ты не вышел.

- Тогда их судить надо за развращение малолетнего. Что же это вы, Людмила Георгиевна, уголовного дела не возбуждаете? Ай-яй-яй, нехорошо. Был бы на моем месте другой, так этим «девочкам» пришлось бы отвечать по всем статьям. А тут - что это я их обижаю. Я, малолетка, взрослых женщин обидел! Нехорошо, Людмила Георгиевна, получается. Необъективно. Некрасиво.

Люда, кажется, ненавидит себя сейчас куда больше, чем Волкова. Бездарь, бездарь, мысленно твердит она, ничего ты не умеешь, не можешь, лейтенант несчастный, не знаешь, как бы скорее закончить этот разговор, избавиться от Волкова.

- С этим вопросом, как я понимаю, мы покончили,- с высокомерной жалостью поглядывая на нее, говорит Волков.- Разрешите узнать, у вас еще имеются ко мне претензии или мне можно удалиться?

- Имеются претензии. За что ты отца избил?

- И опять же бедный ребенок виноват! Вы моего папашу знаете, не скажешь, чтобы хилым был. Может, это он меня избил, а? Может, под этой курткой кровоподтеки от глаз людских схоронены, а я папашу жалею, не хочу его в тюрьму сажать - пусть живет!

- Не паясничай. Ты избил отца, и обещаю - это тебе так не пройдет. На этот раз наказания не миновать.

- Ай-яй-яй, государство будет кормить задаром такого вредного типа, как Виктор Волков. Или вы надеетесь, что Волков будет там вкалывать? Не тешьте себя иллюзиями, Людмила Георгиевна, не ставьте себя перед людьми в такое неприятное положение. Вот вы и разволновались, не надо. Берегите свое драгоценное здоровье, стоит ли его на Волкова тратить! А я вам скажу по секрету, что дела тут никакого не слепишь, папаша землю есть будет, а докажет, что я его пальцем не тронул. И вы сами знаете, что именно так будет, зачем же зря нервы себе трепать?..

В комнату робко вошел паренек лет тринадцати, поздоровался вежливо, спросил:

- Вы меня вызывали?.. Мне обождать?

- Нет, Боря, мы уже кончили. Садись поближе.

- Следовательно, я могу избавить вас от своего присутствия?-с усмешкой спросил Волков.

- Да, уходи.

- До свиданья, Людмила Георгиевна, очень советую беречь здоровье, а то нервишки у вас уже не того…

Наконец он ушел, дверь аккуратно и бесшумно, прикрыл за собой. Люда сидела, откинувшись на спинку стула, закрыв глаза. Ей необходимо было отдохнуть. Боря Якименко терпеливо ждал, когда она вспомнит о нем.

Якименко был тихий, сговорчивый мальчик, даже добрый, даже услужливый. Но было с ним Люде, пожалуй, не легче, чем с Волковым. По-иному, правда, трудно. Не ходит в школу, вещи из дома выносит, продает. Понимает, что так нельзя, даже, кажется, переживает каждый свой проступок, чуть ли не со слезами на глазах клянется, что больше не повторит этого,- и все повторяется, словно никакого разговора не было вовсе…

- Ну, Боря… что ты мне скажешь?- устало спросила Люда.

Паренек опустил голову, потер пальцами тонкую кожу лба. Сказал тихо:

- Опять в школу не ходил…

- Значит, слово твое честное ничего не стоит, звук пустой?

- Мне так не хочется расстраивать вас, Людмила Георгиевна, что, если бы я только мог, я бы ни одного дня не пропустил. Я уже в тот раз дал себе зарок: пропущу школу - выброшу часы в дворовый туалет.

Он посмотрел на свою руку и Люда посмотрела - часы были на месте.

- Не хватило духу выбросить…

- Давай говорить начистоту, Боря. Ты когда-то заверил меня, что, если бы жил с отцом, был бы другим человеком. Поехал к отцу и вот - вернулся. Что же, здесь тебе лучше?

Боря усердно растирал пальцами лоб.

- Не лучше, конечно. Москва, такой город!.. Я бы всю жизнь там хотел прожить. Но понимаете, там просто кет для меня места…

- Квартира двухкомнатная ведь?

- Да, две комнаты. Но там, понимаете, отец, его жена и Ральф, пес большой. И все очень чисто как-то, даже сесть некуда. Знакомых ребят нет, в школе никто меня не знает…

- Вот и хорошо, что не знает, мог показать себя с лучшей стороны.

- Не получилось как-то. Они по знаниям будто на два класса меня старше. Что сиди на уроке, что не сиди - все одно. Ни на один вопрос ответить не мог, просто стыдно. И перестал ходить.

- Я тебе уже предлагала, Боря: наши ребята тебя подтянут, помогут по всем предметам.

- Спасибо.

- Что же «спасибо», когда ты ни разу не пришел!

Якименко еще ниже пригнул голову.

- Боря!

- А?..

- Ты будешь приходить заниматься?

- Буду, Людмила Георгиевна. Мне самому хотелось бы догнать класс.

- Завтра пойдешь в школу, после уроков поешь и сразу к нам. Договорились?

- Да, Людмила Георгиевна.

- Я ребят вызову, специально придут. Не подведешь?

- Ну, что вы. В три часа буду у вас.

- Будь человеком, Борис. Сдержи слово.

- Честное слово, Людмила Георгиевна. Ровно в три я буду у вас, честное слово…

Он ушел, а Люда подумала, что он опять обманет, как всегда обманывал, бескостный, бесхребетный какой-то паренек, и непонятно, как ему помочь хребет обрести.

Пришел Алеша, а вслед за ним толстая краснолицая женщина и с ней щуплый мальчишка в разорванной телогрейке.

- За что меня оштрафовали?-закричала женщина.- За что, я вас спрашиваю?

- За то, что сына безнадзорным оставляете.

- А что он такое сделал, не убил же! Подумаешь, бутылку с карбидом бросил!

Ее сын сосредоточенно ковырял в носу. Он-то хорошо понимал, за что оштрафовали мать.

- Человек ранен, пальто в клочья, брюк как не было,- сказал Алеша,- а вы все еще не понимаете, за что вас оштрафовали.

Женщина не унималась, и Алеша увел ее в другую комнату. Он всегда старался освободить Люду от подобных скандальных баб. И, как ни странно, женщина угомонилась. Вышла молча, молча дала подзатыльник сыну, вытолкала его из комнаты и даже «до свиданья» буркнула…

А Люда принялась звонить Галине Федоровне. Необходимо было посоветоваться, как быть с Волковым, что делать с Борей Якименко. Никак не могла дозвониться, телефон ее, как обычно, был занят.

18

Впервые Люда увидела Галину Федоровну в школе. Статная женщина в милицейской форме рассказывала о детской комнате, приглашала ребят. Женщина была похожа на Людину маму, такая же смуглая, чернобровая, правильные, резковатые черты лица, тугие косы уложены на затылке. Люда подумала, что Галина Федоровна, наверное, особенно похожа на маму, когда спит, а мама никогда не бывает такой оживленной, светящейся изнутри. Голос у ,Галины Федоровны был низкий, по-песенному глубокий и сочный. Мать говорила негромко, четко и сухо, словно отдавала приказания вполголоса. Галина Федоровна улыбалась редко, но если уж улыбалась, лицо ее неожиданно как-то распахивалось, впускало в себя, что ли, и в короткий миг становилось ясно, что эта строгая женщина необычайно щедра душой. Мать не улыбалась никогда, ее красивое лицо было каменно неподвижным. Люда не знала ее ласки, мать не целовала ни ее, ни отца. Люда гордилась матерью, ее умением владеть собой и никогда не раскисать. Но что-то больно кольнуло Люду, когда Галина Федоровна в ее присутствии крепко расцеловала девушку, вернувшуюся из колонии, куда сама определила ее, и, ни от кого не скрываясь, вытирала слезы.

В детскую комнату Люда ходила вопреки матери («Запрещаю тебе соприкасаться с этой грязью!»). Она дня не могла прожить без Галины Федоровны, малейшее ее недовольство и неудачу воспринимала остро, как личную свою беду, а радость Галины Федоровны была для нее праздником. Люда бессознательно копировала Галину Федоровну, ее горделивую осанку, ее ясную, как откровение, улыбку, ее манеру говорить неторопливо, вдумчиво, словно размышляя вслух. Только густой голос Галины Федоровны не могла перенять Люда: заговорит неестественно низко и голос сядет, Люда начинает хрипеть, а то и вовсе замолчит - перехватило горло.

Смерть матери застала Люду врасплох. Мать никогда не болела, не жаловалась на недомогание, а когда шла на операцию, спокойно сказала дочке и мужу: «Ерунда, аппендицит». У нее был рак, она знала это. Домой она уже не вернулась.

Само собой получилось, что после смерти матери командиром в семье стала Люда. Отец не перечил ей, как прежде не перечил жене: он оказался слабее и молча признал это. Отец был добрый, но вялый, сонный какой-то. Густые ржаные волосы пробрызнуты сединой, словно заиндевелый сноп соломы, голубые глаза мутноваты, подморожены, казалось, он смотрит сквозь запотелое стекло. Он пасовал перед своей энергичной и строгой женой, главным инженером завода, на котором работал токарем (перед войной закончил десятилетку, больше учиться не довелось). Теперь он пасовал перед Людой. «Не подгоняй его - уснет на по л дороге»,-говорила мама, и Люда усвоила в разговоре с отцом приказной тон матери. При жизни матери Люда украдкой ласкалась к отцу, теперь же это представлялось ей невозможным. Иной раз она едва сдерживала себя, чтобы не броситься ему на шею, но было страшно вместо обычной подавленности увидеть на глазах отца слезы. И сама боялась раскиснуть.

В тот день Люда решительно заявила отцу:

- Я не хочу, чтобы ты был такой! Не смотри в одну точку!

Отец натянуто улыбнулся.

- Если ты болен, пойди к врачу.

- Мой врач далеко, Людок…

- Какой еще твой врач?

Он не ответил. Встал, невысокий, широкий в кости, подошел к ней, поднял руку, мгновение подержал в воздухе и опустил. Не обнял.

- Иди в кино,- сказала Люда и, так как он не отозвался, прикрикнула: - Ну? Я хочу, чтобы ты сейчас пошел в кино. В «Молодежном» польскую комедию показывают. Мне пол мыть надо, ты мешаешь.

Отец ушел. Люда выглянула в окно: он свернул к парку. Будет бродить но аллеям, смотреть прямо перед собой невидящим взглядом.

Выдворив отца, Люда принялась за уборку. У нее были быстрые и ловкие руки, она и при матери стирала, мыла и скребла все в доме.

Она кончала мыть пол, когда в дверь постучали.

- Открыто!-крикнула Люда, распрямляясь. Отвела запястьем прядь волос, упавшую на глаза, и с недоумением уставилась на гостью, когда та спросила:

- Ты Люда?.. Можно, я сяду?

Люда выкрутила над ведром тряпку, постелила гостье под ноги.

Это была невысокая полная женщина, некрасивая, с круглым добрым лицом. Она чем-то напоминала отца, и Люда подумала, уж не родственница ли - у отца были двоюродные сестры.

- Папы нет?-спросила гостья.- Вы получили мою телеграмму?.. У меня был билет на поезд, и я дала телеграмму. А улетела самолетом. Я уже час брожу по городу, все как-то…- Она остановилась, трудно глотнула, договорила: - Вспоминаю знакомые места.

Нет, папины сестры никогда здесь не жили. Люда вытерла руки о цветастый фартук, присела к столу рядом с гостьей.

- Вы местная? А уехали давно?

- Тебе полтора года было.

- Мне?-удивилась Люда.- Значит, вы меня знаете?

Из-за тебя уехала… Может быть, лучше, что я застала тебя одну,- торопливо заговорила женщина, к пальцы ее стали перебирать и заплетать в косички коричневую бахрому скатерти.- Ты уже взрослая, и я думаю… Я проездом здесь, поезд стоит десять минут. После стольких лет - десять минут… Меня зовут Наташа. Тебе отец рассказывал обо мне? Мы любили друг друга еще в школе. Вместе пошли на фронт. Воевали вместе… Меня ранило, врач сказал, нет надежды. И мы потеряли друг друга. Когда я нашла папу, уже была ты. И я уехала… Ему было легче,- задумчиво сказала она.- Он не знал моего адреса.

- А зачем вы теперь приехали?- враждебно спросила Люда.- Узнали, что мамы нет? Так ведь я осталась.- Она поднялась и дальше говорила стоя, опираясь коленом о стул.- Отец никогда о вас не вспоминал. Я знаю о Юре из вашего класса, это был его друг, и он погиб. И о Марусе Недзвецкой знаю, она тоже погибла. Если бы папа любил вас, он бы мне рассказал. А он любил всю жизнь одну только маму. И теперь ему никто не нужен, кроме меня.

- Он меня искал, Люда,- тихо сказала женщина.- Знакомым писал, спрашивал… Зря ты так… Я ведь и замуж не вышла…-Она не договорила. Посмотрела на Люду, сказала горько: - Было бы тебе сейчас полтора года, я бы осталась с вами. И лупила бы тебя, когда ты плохая, и любила бы тебя, и мы все равно стали бы друзьями…

- Но мне, слава богу, не полтора года.- Люда помолчала, обдумывая, что бы такое сказать, чтобы гостья сразу ушла и уехала, не встретилась с отцом. Он ведь слабохарактерный, ее папа, а Наталье этой замуж надо, старая дева.- Папы нет в городе,- сказала Люда, отводя взгляд.- Лечится в санатории. В Крыму,

Люда нагнулась, вытянула из-под ног гостьи тряпку, швырнула в ведро, шлепнула на пол, забрызгав белые туфли Наташи, и начала ожесточенно тереть одну половицу. Покосилась назад через плечо -= комната была пуста.

Отцу она ничего не сказала. Накормила и ушла на кухню мыть посуду. Когда вернулась в комнату, отец читал телеграмму. Растерянное лицо его было незнакомо счастливым и молодым.

- Людок! -= сказал он, и голос его звенел.- Людок, родной!..

Он посмотрел на нее, и в его глазах не было обычной мути, они уже не казались запотелыми стеклышками - протерты до блеска. Он обнял ее, отпустил, схватил со стола соломенную шляпу, снова коротко обнял и выбежал из дома. Люда, потрясенная, тяжело опустилась на стул. Представилось, как он спешит к вокзалу, вбегает на перрон, как останавливается поезд и никто не выходит ему навстречу.

- Ой, - сказала вслух Люда. - Ой, папа!..-опустилась на стул и непривычно, по-бабьи, обхватив себя руками, начала медленно раскачиваться на стуле. Никогда Люда не видела, чтобы так проявлялось горе, а сделала, как делали ее бабка и прабабка, как делают в беде простые женщины всех времен.

Отец вернулся серый, пепельный какой-то, убитый, Люда спросила, где живет Наташа.

- Если бы я знал…

- Как ее фамилия? Отчество? Неужели ты не в состоянии разыскать ее?

Он только рукой махнул.

- Мама была права: ты слабый, слабый, слабый человек!-беспощадно проговорила Люда. - Откуда только у тебя ордена!

В тот же день Люда рассказала Галине Федоровне о том, что натворила.

- Помогите! Жить не буду, если она не вернется!

Наталью Михайловну нашли, и Люда послала ей сумасшедшую телеграмму. Сама встретила будущую свою мачеху.

Они подружились сразу и ладно жили втроем до тех пор, пока Люда не получила собственную квартиру.

По совету Галины Федоровны Люда пошла учиться в педагогическое училище. Работать Галина Федоровна взяла ее к себе. И забыла Люда, что существует кто-то и что-то, кроме детской комнаты, забыла о доме, о хорошем парне, который изо дня в день напрасно ждал ее, и парень этот стал приходить и звонить все реже, а потом и вовсе исчез, женился. В то время никто не был ей нужен, кроме Галины Федоровны и работы, кроме ее помощников-комсомольцев.

19

Допросы, допросы и очные ставки, и снова Воротняк изворачивается и лжет. Но вот ему показали справку из интуриста, его опознали потерпевшие, и упиравшаяся до сих пор Зина Ракитная сказала: он принес шапку. Воротняк взглянул на нее беспокойно - не затравленно, не гневно, не мстительно - именно беспокойно, и в глазах его почудился Вадиму вопрос. Кого-то он покрывает, этот Воротняк, о ком-то тревожится: не назвала бы его Зина.

А Зина Ракитная усмехнулась ему в лицо и сказала громко:

- Что с меня возьмешь? С меня взятки гладки. Принес мне шапку и пальто, откуда мне знать, что награбленное! Тебе одному отвечать.

И Вадим понял: стоит между ними третий, и Зина этого третьего тоже не назовет: «Тебе одному отвечать».

Ракитную увели, и Воротняк сразу как-то слинял, сник. Он больше не запирался, не юлил, не заботился о том, какое произведет впечатление; плечи опущены, в голосе сухая хрипотца: «Разрешите закурить, гражданин начальник…»

Он назвал парня, с которым бил стекла. Им оказался верткий и гибкий, как танцор, Колька, ученик профтехучилища.

- С ним и солдата бил?

- Не мы били - те двое.

- Кто эти двое?

- Чем хотите клянусь - не знаю. До того вечера не встречал.

- А на привокзальном сквере кто бил и грабил?

- Тоже те двое.

- Как же шапка у тебя оказалась?

Воротняк на мгновение задумался.

- По-честному?.. Те не для заработка грабили. Из интересу. Напились, сила из них прет, вот и полезли на людей.

Посмотрел на Ивакина вопросительно: поверил ли?

- Допустим,- сказал Вадим.- Они, значит, били и грабили, а шапку тебе отдали. Так?

- Ну и я руку приложил, понятно… Колька? Колька сосунок еще… Сзади стоял.

Видел Вадим однажды: идет компания парней, посредине длинный и узкий, с обглоданным лицом, с вислым и острым, как клюв, носом. Что ни слово - мат. А впереди женщина с двумя девочками-подростками. И вот один, круглолицый такой, вихрастый, отделился от компании, идет чуть на отшибе - с ними и не с ними. Рядом идти стыдно, а показать, что стыдно,- еще стыднее. Вот и идет - шаг в сторону и вперед, от женщины с девочками лицо отворачивает.

Может, слабым для подлости, как для подвига, тоже нужны свидетели? Может, на всех этих парней одного такого, обглоданного достаточно, чтобы слепилась компания и стыдно и боязно было отлепиться?

Как же важно сразу выявить такого обглоданного!..

Вадим привык вглядываться в лица: который?

Будто в его силах и в его власти выдернуть из гряды паразита, чтобы не заглушал, не губил здоровую поросль! Ведь пока не попался…

Воротняк - не главарь. Воротняк - исполнитель.

Вот он сидит перед ним - преступник… А был пацан, до какого-то момента как все, и что-то хорошее, свое, нужное людям вызревало в нем - в каждом оно вызревает. Когда же, где, почему, какой контакт с людьми был нарушен в его душе? Кто виноват в этом? Какой обглоданный?

- Так кто же все-таки были те двое?-в который раз спросил Ивакин.

- Чем хотите клянусь - не знаю!-повторил Воротняк, прижимая широкую ладонь к груди.- За одним столиком выпивали, вместе вышли. В привокзальном сквере расстались… Как вам еще объяснить?..

Совсем иначе держался на допросе Колька. Его и спрашивать не пришлось - все выложил сам. Высокого, с усиками, в нейлоне, Студентом зовут, а второго, на обезьяну похожего,- Ревуном. Колька даже фразу запомнил, которую Ревун сказал незнакомому парню, подходившему к их столику: «Нужно сделать выпить и закусить, есть шашлычная на пустыре».

Сомнений больше не было: Ревун и Воротняк - одна компания. Но как это доказать?

Помогла перфокартотека: Ревун оказался Павлом

Загаевским, был судим за угон машины, вышел из заключения седьмого декабря.

Три недели назад, подумал Вадим. Что-то его насторожило, и он повторил вслух: - Три недели.- И тут же в ушах прозвучал медовый голос Воротняка на первом допросе: «Три недели как от хозяина».

Прочел карточку Воротняка - и замкнулась цепь: Загаевский и Воротняк вдвоем угнали машину, вместе их судили, вместе отсиживали срок, вместе и на свободу вышли.

Теперь Ивакин знал, кого искать. А тут еще из ГАИ сообщили - машина «Москвич-408», угнанная от вокзала, обнаружена в лесу.

Следы на руле машины и отпечатки пальцев Ревуна оказались тождественными.

В дтот день было поднято на ноги все отделение: искали Ревуна по старым его связям и родственникам в райцентре, связались с Иркутском, где учился его двоюродный брат, установили наблюдение за теми домами, где он мог появиться.

Павел Загаевский не появлялся нигде.

С фотографии на Ивакина смотрели глубоко посаженные умные и зоркие глаза. Не вырасти парень в воровской семье, попади в другую компанию - и кто знает, на что направил бы Загаевский свой ум и свои силы…

Что свело этих не похожих друг на друга людей?

Воротняк приехал из села. Закончил курсы трактористов, два месяца поработал и уволился: потянуло в город. Поступил на завод, работал усердно, копил копейку. Хотел на машину скопить. Жил впроголодь, в заводской столовой брал на обед борщ, ел хлеб, расставленный на столах, и с собой прихватывал. В компании познакомился с Загаевским, и легкая жизнь Павла поразила его. Вот как оно можно: не вкалывать и деньги иметь, жить в собственное удовольствие.

Позднее Вадим узнает: все угадал. «Зачем жениться, если вон сколько баб под окнами бегают,- говорил Павел. - Зачем на машину тратиться, если вон сколько их на дороге стоит». Ревун посмеивался над бережливым, скуповатым парнем: ишак! И охотно ссужал его деньгами. Воротняк отъелся, приоделся, и когда Павел велел ему принести с завода ключ зажигания, принес. Нельзя ему было такую дружбу терять.

Вместе отсидели срок. Многому научился за это время деревенский парень у Ревуна. Прошел школу… И теперь, когда к стенке приперли, вину свою признал, все на себя взял, а Ревуна назвать не решился.

Сейчас Воротняк не мог простить себе одного: зачем, расставшись с Ревуном, отнес шапку Зине, знал же, что Ревун не позволил ей принимать краденое. Пьяный был, трезвый не решился бы. Мелькнула, правда, мысль: завтра заберет, если она продать не успеет. Но сделать этого не удалось - взяли его с. Колькой за хулиганство, а тут и ночное дело всплыло…

Плакал перед Изакиным Колька-танцор, клялся: в первый и последний раз такое случилось, обещал Ревуна выследить, сообщить.

А Ревун со снегом сошел: был и нет, только дорожка грязная после него… Где его искать, Ревуна?..

20

Окраина города. По левую сторону от дороги невзрачные домишки, по правую - пустырь, изрезанный котлованами, уставленный могучими «журавлями» нового времени - башенными кранами. Комья мерзлой земли, серая соль снега, груды камней. Несколько старых орехов и кленов, сбереженных строителями, колючий кустарник. А за пустырем - кварталы новых домов, желтый, белый, голубой свет в окнах.

Кажется, обо всем договорились, но Ивакин, старший группы, еще раз выверяет детали, еще и еще раз перебирает в голове возможные варианты встречи.

Перед глазами длинное деревянное строение, над дверьми вывеска. В слепом свете одинокой лампочки с трудом можно прочесть: «Шашлычная». Забегаловка эта осталась от старых времен (времена нынче исчисляются не так, как бывало: три-четыре года назад, когда не было здесь кранов, новых жилых кварталов и кожгалантерейной фабрики - и есть «старые времена»). Высокий забор, сугроб за ним с вмерзшим в снег мусором. Справа, где забор перекрыт, темный тупик двора. Из него в забегаловку ведет маленькая служебная дверь на кухню. Слева за забором, не видный ни товарищам, ни тем, кто пойдет по дороге, встал Лунев, просматривает отрезок дороги от поворота до дверей «Шашлычной». Правая сторона досталась Цур-кану. Он залег в глубокой траншее, на дне которой скопился снег. Против входа в шашлычную, на пустыре, за кустарником залегли Ивакин и проводник с собакой.

Не впервые Вадим на таком деле, но спокойствию не выучился. Весь на взводе. Кто придет? Когда придет? С чем? Как задержать? Все ли предусмотрел, не будет ли неожиданности?..

Лежать неудобно и холодно. Не успел надеть свитер. Да и свитер не спас бы - могильной сыростью тянет от мерзлой земли, голые кустики жимолости и бирючины не защита от ветра. Сначала несильно, потом все сильней и сильней ноют, ломят суставы. Тепло дышит в щеку Барс. Едва слышно чиркает спичкой под полой пальто Вадима проводник. Курит.

В воздухе пахнет кожей, лаком, чем-то крепким, сладким. Так пахнут его новые ботинки. Тесноватые купил, хорошо, что не надел сегодня - и в старых, разношенных, ноги окоченели. А сколько еще лежать?..

Скорей бы шли, думает Вадим, напряженно вслушиваясь, вглядываясь в темноту. Почему-до сих пор не снесли эту чертову забегаловку? В нескольких минутах ходьбы новое кафе, неплохая столовая. Приходилось там обедать.

Вадим сглотнул слюну, достал из кармана леденец, осторожно развернул, положил в рот. В животе заурчало - не успел пообедать, вернее, пожалел время, думал, поест после работы, а «после» не получилось и, наверное, до утра уже не получится.

Один за другим гасли огни в домах, гасли звуки. Где-то далеко залаяли собаки. Вадим насторожился и почувствовал на своей щеке теплое и тоже настороженное дыхание Барса.

Нет, никого… Тихо.

Где-то здесь, на этом развороченном пустыре, четыре года назад стояли одноэтажные домишки. «Особняки». В одном из таких «особняков» он присмотрел комнату, когда прежняя хозяйка вышла замуж и отказала в квартире. Договорился, уже и задаток дал, перевез вещи и Киру… Хозяйка увидела Киру, замахала руками: не предупредили, что ждут ребенка, обманули! «Родится маленький - съедем», убеждал

Вадим, некуда было им тогда деться. Кира вздернула подбородок: ни минуты она здесь не останется! «А я и в дом не впущу!»- обозлилась хозяйка.

Он снова перетащил вещи на дорогу, отправился на поиски машины, еще не зная, куда же они все-таки денутся с вещами на эту ночь. Встретил Лунева, и все решилось. В первый вечер Лунев, как мог, развлекал Киру - в глазах ее то и дело блестели слезы. Он рассказывал, что фамилия у него такая оттого, что все в роду были черные, а к старости белоснежно седели. Как лунь. Показал портрет прадеда - черные брови и снежно-белая голова. «А дед? Отец?» - спросила Кира. «Прадед последний в роду седой был. Дед молодым погиб в гражданскую, отец тоже молодым - в Отечественную». - «Смотрите, доживите, проверим»,- пошутила Кира и неожиданно разрыдалась.

У Лунева жена и два сына-крепыша, мордатые, красивые ребята. Жена у него парикмахерша, пронзительная баба. Сегодня - блондинка, завтра - рыжая, утром - стриженая, вечером - с косой. И еще Тоби - маленькая зябкая японка с узкой мордочкой и старчески мудрыми глазами. В доме Луниху называют Дамой с собачкой и не любят. К Луневу относятся уважительно и, жалеючи, обобщают: отчего это всегда на хорошего покладистого парня своя стерва находится?.. Однако живут Луневы дружно. Мальчишки вызревают тугие, как арбузы, звонкие и драчливые. Луниха учит: жаловаться не бегайте - он тебе раз дал, а ты ему десять! И они, дошколята еще, ничего не боятся, на соседа, третьеклассника, круглыми лбенками прут, сопят.

Лунев своей семьей доволен и подчиняется жене охотно. Один только раз принял самостоятельное решение - без спросу привел Ивакиных в дом. И командирша его смолчала. Терпела Вадима и Киру почти доброжелательно, а когда родился Алька, сама купала и пеленала его - пока пе приехала Софья Григорьевна, Кирина мачеха,- ходила перед Ивакиным и мужем, распустив хвост, демонстрировала свою доброту и всевозможные умения. И трудно было разобраться, чего в ней больше, в Лунихе: этого любования собой и демонстрации или подлинной доброты.

Полгода прожили они у Луневых, пока нашли подходящую квартиру…

Лежать на снегу - гиблое дело, подумал Вадим, подбирая под себя затекшие ноги. Но стоять недвижно часами не лучше. Бросил взгляд на скрывавший Лунева забор. Пойдут, скорее всего, с его стороны.

Пусть идут слева, пусть идут сегодня, сейчас, мысленно твердил Вадим. Нырнул головой под полу широкого пальто проводника, выкурил сигарету и снова впился пристальным взглядом в дорогу.

Ветер улегся, ночь стояла тихая, мороза вроде бы нет, а ноги окоченели, и поясница окоченела, словно холодный компресс на ней, очень она у него чувствительна к холоду.

Проводник потихоньку хлюпал носом, но не сморкался.

Не придут сегодня, подумал Ивакин, чувствуя, что напряжение спадает, веки набрякли, и голова так и клонится к согнутой в локте руке.

Напрасно ждала его сегодня Светлана. Волновалась, сердилась, как Кира?.. Ну нет, пока еще нет у нее такого права. Пока еще?.. А, Вадим?

Вот Цуркана никто не ждет. Может, и хорошо, что не ждет. Спит спокойно хорошая девушка ночью, не догадывается, что о суженом можно волноваться.

А ведь ждет!:. Вадим даже стукнул себя ладонью по лбу. Люда из детской комнаты давно к Павлу приглядывается, его, Вадима, допытывает: а что Павлик никогда не заходит? Ребятами не интересуется?

Вадим ни разу не передал Цуркану ни того, что его называют Павликом, ни этих вопросов - то ли мимо ушей пропускал, то ли не придавал значения. Да и не был настроен на лирический лад ни для себя, ни для других.

Сейчас, в засаде, когда слипались глаза, а те, кого они ждали, все не шли, его вдруг осенило: Цуркан - и Люда! Он усмехается в темноте и думает: когда все кончится, он сегодня же скажет - наведайся в детскую комнату, Петрович, непременно наведайся… Ему уже видится: темным румянцем зажжется лицо Павла, длинные смуглые пальцы взметнутся вверх, слегка рванут густые кудри - привычный жест Цуркана, когда он смущен чем-либо или озадачен. Да, все кончится, и он сегодня же скажет Павлу о Люде.

Но когда все кончится, будет уже не сегодня, а завтра, Павел Цуркан уедет в машине с задержанным, а Ивакин останется на месте до утра, и утром, уже в отделе, Павел и Люда не столкнутся в его замороченной голове, не высекут даже малой искры…

От Люды мысль потянулась дальше - к Людиной подопечной, и Вадим подумал, что утром непременно надо позвонить в детскую комнату, рассказать о сегодняшней встрече.

Вошел в троллейбус: на месте водителя тоненькая девушка. Черные брючки, красный свитер, волосы лентой стянуты. В зеркале лукавая лисья мордочка.

- Ленца, ты?

- Ой, Вадим Федорович! Я уже сколько езжу, хоть бы один-единственный раз в мою машину сели!

И заспешила, затараторила. Все выложила о себе.

- Какая я стала, да? - Она засмеялась. - Людмила Георгиевна ужас как за меня рада. Только я теперь редко в детскую комнату хожу, совсем нет времени. Когда на первой смене, в четыре утра встаю, верите? А раньше в десять бабушка не могла добудиться!.. Привыкла уже. Умоюсь, позавтракаю, проверю удостоверение - без него не допустят к работе - и бегу к нашему - «пазику». Приеду в парк, предъявлю удостоверение (очень ей полюбилось это слово), получу чемодан с билетами, с усилителем, инструмент, зеркала, ключи. Оформлю машину, возьму график маршрутный, кабину приберу и выезжаю на линию. Я водитель первого класса! Начальники маршрутов к себе тянут, верите?

- Нравится тебе работа?

- Не понравилась бы, ушла. Я такая. На швейной фабрике не понравилось, все одно и то же. А здесь - очень хорошая работа. Сколько народу разного за смену перекинешь! У меня и постоянные пассажиры есть, ждут на остановке, на завод едут. Парень один, Леня… И вообще… Хорошая работа: четыре дня работаю, пятый гуляю. Правда, не всегда выходной дают - водителей не хватает. Сверхурочные оплачивают. Я вообще много зарабатываю, верите? Еще и бескондукторские получаю.

- А как штанга упадет и лезть приходится, ничего? - спросил он.

- У меня не падают, - ответила Ленца. - Я всег-да в парке башмаки проверяю. Бывает, конечно, стрелки неисправные на линии, но редко.

Ленца успевала болтать и объявлять в микрофон: «Центральный рынок! Никто не замечтался?.. Кинотеатр «Патрия»! Смотрите новый широкоэкранный фильм «Три тополя на Плющихе», очень советую!»

- Я, Вадим Федорович, вторую смену больше уважаю. Весь день свободный, почитаешь, в кино сходишь, уроки сделаешь. Я ведь в вахтовой школе учусь, верите?.. А в девять или где-то в этом районе на смену заступать и до двух ночи. Вторая смена легче; не надо машину готовить и еще - теплая она, машина. Работаешь себе и все.

- Без кондуктора справляешься?

- Ясное дело. Только вы подскажите кому надо: киевские билеты на очень тонкой бумаге печатают, в автоматах сминаются и не выскакивают. Трудно проверить, бросил монеты или врет. Я вот из-за вас на трех остановках не проверила, а так всегда проверяю… Можно, я к вам в гости приду? Альку посмотреть хочется.

- Приходи, - сказал он.

А сейчас подумал с тоской: Ленца придет к Альке, а он, отец, прийти не может… И мелькнула в голове мысль: а если все-таки притерпеться?.. Привыкнет же в конце концов Кира к его работе!..

Вадим совсем окоченел. Крепко сжал зубы, чтобы не стучали, - его бил озноб. А как зимой в окопах? В мокром снегу, в жидкой грязи?.. Не ночь и не две- четыре зимы в окопах, это сколько ночей? И враг был пострашней…

Ивакин закинул голову, посмотрел на звездное небо. Мирное небо - другого он не знал в своей жизни. Положил ладонь на землю, и земля не казалась ему такой холодной. Он снова закурил под полой, и спать уже не так хотелось, и снова были обострены чувства.

Шаги… Или показалось?

Не показалось: рядом всем телом напружинился Барс. Проводник крепко взял пса за ошейник.

Скрипит под неторопливыми шагами снег, но никого не видно. Один идет?.. Не похоже, чтобы один. Но и не много. Двое, наверное.

И вот уже нет ни холода, ни затекших ног, ни тяжести в голове, весь он собранный и легкий, все тело - единый мускул, подвластный его воле.

Заскрипел забор… Всё, казалось, предусмотрели, а теперь ясно: ни один из вариантов не подойдет. По другому обернулось - перелезают через забор в том месте, где тупик и темнота.

Забор высокий, лезли медленно, неторопливо - все в Ивакине дрожало от нетерпения. Вот они, наконец, двое. Длинные черные силуэты.

Цуркан слышит их, но не видит, проносится в голове Вадима. И Лунев не видит. Слышит ли?

Они или не они? Может, другие. Возвращаются домой, просто так через забор перелезли, чтобы сократить путь.

Донеслось звяканье ключей. Они!.. Нервы, мышцы, мозг Ивакина - все на пределе. Нетерпеливо и нервно посвистывает носом Барс.

Звякнула железная скоба. Один замок открыт. Со вторым почти не пришлось возиться. Тихо открыли дверь - не скрипнула. Один отошел, осмотрелся по сторонам, и оба исчезли в темном провале, прикрыли за собой дверь.

Пора. Ивакин закричал кошкой - пароль на выход. И вслед за проводником с Барсом бросился к дому.

Из темного проема двери к дороге метнулась высокая фигура. Барс прыгнул на нее, свалил на землю. Держит. Цуркан спиной прикрыл дверь. Ивакин и Лунев обыскали упавшего. Большая связка ключей, штук тридцать. Оружия нет. Щелкнули наручники. Возле грабителя остался Лунев.

Цуркан потянул на себя дверь, все трое укрылись за нею.

- Выходи! - потребовал Ивакин,

Тишина в доме.

- Выходи!

Ни звука в ответ,

- Собаку!

Мягкий прыжок. Крик. Урчанье Барса.

Вошли. Посветили фонариком. Парень стоит пригнувшись, закрыв руками голову, и Барс рвет его одежду.

- Руки вверх!

Отозвали собаку. Обыскали. За поясом брюк Ивакин нащупал нож. Вынул - блеснуло длинное лезвие финки.

- Наручники.

Рядом с грабителем встали Цуркан и проводник.

«Все, - подумал Ивакин. - Ревуна и здесь нет - На смену напряжению пришла усталость. - Скорей», - подхлестнул он себя и быстро зашагал к новостройкам - звонить по телефону в отдел.

Вскоре пришла машина, увезла парня, у которого отобрали финку. Подоспела и вторая машина - доставила заведующего шашлычной. С нею отправили второго грабителя. Уехали товарищи.

Вадим провозился до утра: осмотр помещения,

протокол осмотра, понятые, эксперт… Утром, уже в райотделе, узнал: звонила Светлана.

К часу дня удалось, наконец, вырваться домой. По дороге зашел в редакцию, но Светланы не застал и, пошатываясь от усталости, не спеша отправился домой - передремать часок-другой.

Грабителей задержали, но удовлетворения Вадим не испытывал: Ревун не давал ему покоя. Оба задержанных показали, правда, - на шашлычную навел Ревун.

- Где должны были встретиться?

Парни ответили одинаково:

- Ревун сам находит того, кто ему нужен.

21

Весь вечер Светлана ждала Вадима. Ничем не могла заняться. Взяла книгу, но застряла на первой же странице в думах о нем. Включила телевизор, но испугалась, что не услышит звонка, и выключила звук. Подошла к зеркалу, придирчиво оглядела себя. Провела ладонями по высокой груди, потом руки скользнули ниже и остановились на тугом пояске голубой юбки джерси. Светлана быстро сбросила юбку и жакет, постояла перед зеркалом в раздумье. Подошла к шкафу, достала розовый байковый халатик, облачилась в него и тоже сняла. Лихорадочно быстро перебрала белье на полке и сменила голубую рубашку на красную, очень короткую, с тонкими кружевами. Повертела в пальцах флакон духов, понюхала, не открывая, и отставила.

Только бы сын не вернулся раньше обычного! Как глупо, что ее комната не запирается изнутри. То есть как это не запирается!.. Соседка, съезжая с квартиры, оставила ключ. Светлана вспомнила его: большой медный ключ с бородкой-лесенкой; Поспешила на кухню, обыскала ящик со всякими железками, с гвоздями. Куда девался этот ключ?.. Еще раз перерыла ящик, с досадой ударила по краю кулаком. На рассеченной коже проступила кровь. Светлана вымыла руки под краном, хотела вытереть, но вдруг засмеялась, схватила половую щетку и побежала в комнату. Ну конечно, дверь открывается в коридор. Она сунула палку в ручку двери и опять засмеялась. Опомнилась вдруг, порозовела вся. Унесла щетку на кухню. Чуть не плача, посмотрела на часы.

Отчего не идет Вадим? Может быть, он совсем не придет?.. Нет, нет, он должен прийти, она не выдержит, умрет, если он не придет сегодня!

Вернулся от соседей сын. Светлана притаилась за дверью своей комнаты. Только бы он не окликнул ее, не зашел к ней! Казалось, сын все поймет, лишь взглянув на нее сейчас.

- Ты одна, ма?

- Я работаю, - громко сказала Светлана.

«Пусть уже Вадим не приходит, теперь уже не надо… Пусть лучше не приходит», - думала она, чутко ловя ухом каждый звук.

Около двенадцати явился Павел, гость сына. Она подождала немного и выглянула в коридор. Там было темно. И в комнате сына погашен свет.

Она тихонько открыла входную дверь, оставила щелку. Это даже лучше, что Вадим опоздал, конечно, так лучше!..

«Сумасшедшая!» - сказала она себе и заперла дверь на ключ.

Поднялась, едва забрезжило. Не завтракая, выбежала на улицу, к телефону-автомату. Ну конечно, срезана трубка. Побежала на угол - и там срезана. Ночной рейд безусых мерзавцев - и ни одной трубки в районе.

Вадима эти «трубки» всерьез тревожат. Волнуясь, говорил о том, что подростки, срезая трубки, приносят громадный вред не только населению («Скорую помощь» не вызвать, пожарников). Есть и другая сторона дела, не менее важная. Парнишка, ворующий мембраны, уже готов, психологически готов к любой краже. А чувство безответственности, безнаказанности, которое крепнет в нем с каждой удачно, без осложнений срезанной трубкой?.. Разве это - не страшно? И ведь можно избежать этого, появись в магазинах мембраны…

Я уже писал в газету, - сказал Вадим, а Светлана едва сдержала улыбку: какие мелочи его заботят…

Сейчас, когда ей самой понадобился телефон, она подумала, что Вадим прав.

Позвонить из автомата так и не удалось, и Светлана поехала в редакцию. В шубке бросилась к телефону. Ивакин?.. Не приходил еще.

Она опустилась на стул, сжала холодными пальцами виски.

Позвонила спустя полчаса. Ивакин у начальника.

Позвонила спустя пятнадцать минут. Ивакин вышел, И снова набрала номер - ей надо было услышать его голос. Ивакин занят, позвоните после обеда.

Полдня как в лихорадке.

В обед забежала в кулинарию. Взяла чашку кофе и пирожки. Поставила на столик, подняла глаза - и встретилась взглядом с Кирой.

Почувствовала: кровь отхлынула от лица. А губы уже улыбались привычно. Услышала веселый свой голос:

- Здравствуй, Кира! Сколько лет мы с тобой не видались?..

Кира смотрела на нее, не мигая, и Светлана подумала: она уже знает. Потому и не отводит иконописных, страдальческих глаз.

Светлана надкусила пирожок, пожевала и ощутила, что проглотить не может. Отхлебнула кофе. Сказала :

- Горячий!

А Кира все смотрела на нее испытующе.

«Она все такая же, - с удовлетворением подумала Светлана. - Та же угловатость и худоба, та же скованность в движениях. Плата за сухость, черствость душевную. Женщине это даром не проходит».

Кира-девочка была похожа на кубинку, которую Светлана видела в Москве. Такая же смугло-оливковая кожа, черные, с фиолетинкой глаза в тяжелых опахалах-ресницах, тяжелые черные косы. Не было в

Кире - и не могло еще быть тогда - той завершенности, округлости линий, что пленяли в кубинке: угловатый подросток с неулыбчивым узко-овальным лицом, острым подбородком, тоненькой робкой шеей и торчащими ключицами. Но все в ней уже тогда обещало красавицу. Не сбылось обещание…

Молчание было тягостным, и Светлана сказала:

- Я как-то тебя издали видела, с сынишкой. Очень на тебя похож.

Кира все так же испытующе, молча смотрела на нее. От недопитого кофе поднимался едва заметный парок.

- Ты в больнице работаешь? - спросила Светлана, сдерживая необычное для нее глухое раздражение.

- В больнице.

- Хирург?

- Хирург.

- И Вадим хирург?

У нее очень легко выговорилось это, она и сама подивилась своей фальши.

Кира неопределенно повела головой.

Светлана видела: длинные, суховатые пальцы Киры сжали чашку, сейчас они раздавят ее.

- За что ты ненавидишь меня? - преодолевая досаду, спросила Светлана. - Или это закономерно: ненавидеть тех, кому мы сделали зло?

Кира закусила губу.

«Господи, зачем я ее мучаю»! - подумала Светлана и, уже не размышляя над тем, что делает и что из этого получится, обняла Кирины плечи и зашептала в ее закрытое мохеровым шарфом ухо: - Я все знаю, Кирочка, все знаю, а о том, школьном, давно забыла, я совсем не сержусь на тебя, я ведь очень тебя любила когда-то…»

Она ждала - Кира оттолкнет ее и уйдет, прямая, с высоко поднятой головой и строгими измученными глазами. Но Кира припала головой к ее плечу и заплакала и, стыдясь своих елее, совсем спрятала лицо в мягкой Светланиной шубке.

Это длилось всего мгновение. Кира выпрямилась, отвернулась к окну, вытерла лицо концами серо-голубого шарфа. Сказала, не оборачиваясь, очень четко и ясно: «Простите, Светлана Николаевна, я ночь не спала, трудные были больные». И ушла, так и не взглянув на нее больше.

Светлане было жаль ее. «Надо поговорить с Вадимом, - подумала она, чувствуя, что это не она, а кто-то в ней за нее думает, а она в то же время ощущает и думает совсем другое. - Надо поговорить с Вадимом, и если он еще любит ее…»

Светлана обманывала себя. Она готова была поговорить с Вадимом о Кире и даже попытаться вернуть его жене, готова была сделать это, но с единственной, от самой себя скрытой целью: чтобы убедиться - Вадим уже не любит Киру, может быть, не любил никогда, он - ее, Светланин, и они будут вместе.

«Надо поговорить с ним, - думала она, - прихлебывая холодный кофе. - Непременно надо поговорить…» Ей представилось, какой будет Кира через десять - пятнадцать лет. Кира не станет пожилой - все будет девочка, девочка, а в какой-то день из девочки сразу превратится в старушку, просто усохнет, незаметно так усохнет, маленькая, пряменькая, и голос останется четким, и взгляд строгим, а над губой вырастут усы - черные такие, жесткие. Непременно усы вырастут!.. А глаза будут страдальческие, она ведь никогда не умела безоглядно, по-настоящему радоваться. Ей хорошо, а она уже боится, что хорошее кончится, впереди беда…

«Кире к лицу страдание, - подумала Светлана. - А мне к лицу счастье и так тому и быть, и ничего тут не поделать, и не надо ломать голову - так оно случилось, никто не виноват…»

По дороге в редакцию она еще думала о Кире, но уже не об этой измученной разрывом с мужем женщине, а о Кире-девочке, которая ее когда-то любила и неожиданно предала. Светлане до сих пор непонятно это предательство, но зла к Кире она не испытывает да и тогда не испытывала. Странная девочка, говорила она себе, очень странная, изломанная девочка. Меня обидела, а страдает от этого, наверное, больше, чем я.

Впрочем, Светлана совсем не страдала. Несколько дней был на душе нехороший осадок, потом все прошло. Осталось недоумение. Они были дружны почти три года, молодая учительница и ее ученица. Светлана бывала у нее дома, когда Кира болела, и тревожные глаза девочки успокаивались, и успокаивалось что-то зыбкое, дрожащее в нижней части ее лица. Кира при ней становилась ясной и мягкой, почти веселой. До прихода родителей.

Светлана знала, что Кира живет в семье, где ее любят, но где отец - не отец и мать - не мать. Дома Киру звали Ирой, чуждаясь имени, которое дала ей мать, и словно желая таким образом отвоевать ее для себя у прошлого. Но в школе девочка упрямо называла себя Кирой, на тетрадях с особым усердием выводила свое имя, и Светлана догадалась: у нее какие-то свои понятия и убеждения, свое, особое, вопреки семье, отношение к матери. Может быть, она верит в существование тайны, принудившей мать покинуть ее, тайны, в которой разгадка поступка и оправдание этой женщины. А может быть, Кира думала и чувствовала иначе: у меня плохая мать, и пусть плохая, все равно ее никто не заменит, все равно меня никто не полюбит, а жалости мне не надо. Кто ее знает, эту трудную девочку, зачем ей понадобилось возводить такой высокий барьер между собой и людьми, которые считали ее дочерью и страдали из-за ее подчеркнутой отчужденности! Светлане мерещился в этой молчаливой, замкнутой девочке характер сильный, страстный, упрямый, еще себе неведомый и для себя не открытый. Казалось, девочка живет в нервном ожидании чего-то или кого-то, и чувство копится в ее душе, ни одной каплей не проливаясь. Что же будет, когда оно вдруг хлынет наружу, на кого изольется? Не испугает ли избранного своей силой?

Моментами казалось - таким человеком станет для Киры она, Светлана. Об этом говорили мерцающие боязливой радостью глаза Киры и дрожащая полуулыбка, и ее внезапно вспыхнувшая любовь к литературе, ее молчаливые провожания. Светлану тоже потянуло к девочке, ей необходимо было чувствовать себя любимой. В школе, в университете, на работе - она всегда сама шла навстречу людям, готовая обласкать, и помочь, и время свое отдать, и силы, ничего не получая взамен, кроме таких вот преданных глаз. И работу в школе она ценила, пожалуй, больше всего за эту атмосферу любви. Девочки в любую погоду ждали ее в школе до ночи, чтобы проводить с педсовета (и Кира была с ними, хмурая, ревнующая, смотрела в землю, покусывая губы). В литературный кружок шли охотно: не все любили читать, но все любили ее, Светлану. «Дети любят красивых», - говорили учителя. Не всех красивых любили дети. Да и какая она, Светлана, красивая!..

Квартирная хозяйка Светланы, старая учительница на пенсии, дивилась: что они бегают за ней, как собачонки? Что это за обожание? «Тебя не хватит на них всех, - говорила она, - что ты будешь с ними делать потом?» - «Когда потом?» - с ясной улыбкой спрашивала Светлана. «Потом… когда у каждой появятся свои тайны, каждой нужно будет излиться, услышать твой совет». - «Просто они окончат школу, и у меня появятся новые ученики».

Старая учительница возражала: школа не аквариум - выпустишь всех рыбок и впустишь новых, но Светлана беспечно улыбалась, и она умолкла. Когда в доме все чаще стала появляться Кира, хозяйка вернулась к прежнему разговору. Ей не нравилось, что Кира бегает в магазин и проверяет тетради пятиклассников. «Разве я прошу об этом? - отбивалась Светлана. - Вы же видите, как она настойчива». Кира чуть ли не силой забирала из рук Светланы хозяйственную сумку и по собственному почину проверяла диктанты, прижимая тетради - всю пачку - к груди, чтобы не отняли.

Прошло немногим более года, и оказалось, что не о чем было спорить: Светлана устала от Киры. Ее утомила требовательная любовь девушки, слишком тесное общение. Кира уже предъявляла на нее какие-то права, и это было совсем нелепо. Скорей бы уже окончила школу!

Прежде Светлана не замечала, что Кирино упрямство порой граничит с тупостью. Теперь она всякий раз наталкивалась на это.

- Зачем переписывать сочинение, Светлана Николаевна?

- Тебе лень?

- Нет, но зачем?

- Я же сказала: для выставки.

- А зачем переписывать?

- Для вы-став-ки.

- Но зачем переписывать?!

Нелепые вопросы стали задаваться все чаще, бывать в доме учительницы Кира стала все реже. Это совпало.

В десятом классе Кира совсем переменилась к ней: на уроках сидела, опустив глаза, не подходила на переменах. Прекратились и провожания. Светлану задевало это, она не понимала, чем вызвано отчуждение, но ни о чем не спрашивала: боялась возобновления дружбы.

А потом случилось это…

Светлана, секретарь комсомольской организации школы, попросила у комитета рекомендацию в партию. Она легко улыбалась, спокойно-снисходительная и праздничная, и ребята обрадованно заулыбались в ответ - им было приятно, что рекомендации просят у них, что они -равные. И вдруг поднялась Кира, Лицо ее пожелтело - оно всегда желтело, когда отливала кровь. Обычно четкий голос звучал сдавленно:

- Мы не можем дать вам рекомендацию.

Ошеломленно смотрела на нее Светлана. Не менее поражены были ребята.

- Не расписывайся за всех! - крикнул наконец кто-то.

- Я запишу свое особое мнение, - непримиримо выговорила Кира.

- Но почему? Почему?! - допытывалась Светлана.

Кира, мучительно подбирая слова и запинаясь, напомнила ей открытые уроки: она репетировала их с классом заранее. Напомнила выставку тетрадей - она просила переписать сочинения набело. Она заранее дала им темы контрольных сочинений, присланных из гороно (не знаю, каким путем вы их раздобыли, почти враждебно сказала Кира), чтобы классы, в которых преподавала она, справились с работой лучше других.

- Для вас важно, чтобы все было хорошо… гладко… любыми средствами,-глядя в крышку парты, отрывисто-угрюмо говорила Кира. - Я не могу подписать рекомендацию.

- Что же ты раньше молчала! Камень за пазухой носила! - возмутилась Светлана.

- Вначале я так вам верила! - вся вспыхнув, воскликнула Кира и, сдержавшись, едва слышно, ровно договорила: - Я не могу вам указывать, каким

быть человеком, но в партию… Это совсем другое дело…

- Ты не боишься, что я провалю тебя на экзамене? - насмешливо поинтересовалась Светлана, когда они вышли из класса.-Если я такая беспринципная…

На экзамене она поставила ей пятерку, хотя Кира от сильного волнения отвечала хуже, чем всегда: торопилась, сбивалась и, кажется, желала только одного - скорее выбежать из класса.

Может, и лучше, что так случилось. Не будь той неприятности, кто знает, решилась бы она, Светлана, покинуть школу? Захотела бы остаться без этих влюбленных глаз, без этого обожания? Теперь она знала ему цену…

И все-таки… Она поговорит с Вадимом о Кире. Сегодня же поговорит…

…А вечером открыта дверь в переднюю, чтобы сразу услышать звонок. И охотно дано разрешение сыну-он может пойти на именины к девочке. И остаться ночевать у Димки, чтобы не ходить поздно в такую даль.

Одна в пустой квартире, и сердце колотится, и ничего она не может - ни читать, ни работать, ни просто ждать спокойно…

22

Он освободился необычно рано, то есть вовремя, как все люди, и пошел по городу, не торопясь, чтобы выветрились на час-другой дела из памяти, чтобы насладиться вдосталь зимним днем и кое-кого навестить.

Тихо, и вдруг без ветра сорвется с деревьев, с крыш легкое облачко и медленно оседает на землю. В воздухе белый пар, словно кто-то огромный дышит над городом.

Завернул к знакомым. Не без его участия лишили отца и мачеху родительских прав - познакомились…

На стук вышла Таня, старшая дочь. За ней в проеме двери виднелись три черноволосые головенки.

- Как живете, Таня? - спросил Вадим, входя на кухню. - Оформила опекунство?

- Да, все хорошо… Их в маленькую Переселили.

Весело живут, - ее темные глаза недобро блеснули.- Хотите посмотреть?

Вадим пересек кухню и остановился у запертой на висячий замок двери.

- Дать табурет?

- Нет, я и так вижу, - сказал Вадим, легко дотянувшись до стекла. Комнатка метров семь, не больше. Кровать, стол, подоконник завалены пустыми водочными бутылками.

- К ее родне уехали, слава богу. Второй день тихо… Посмотрите, как мы устроились, - пригласила Таня.

Вадим вошел в большую пустую комнату. В углу, на табурете, горел керогаз.

- Отчего не на кухне? Всю комнату закоптишь.

- Боюсь с ними лишний раз столкнуться, призналась Таня.

- Я ей говорю - теперь ничего не бойся. - Из смежной комнаты вышел невысокий медлительный парень. Протянул руку, назвался: - Михаил. Теперь им, - он кивнул в сторону притихших девочек, уже нечего бояться.

- Жених мой, - тихо сказала Таня. - В субботу расписываемся.

Вадим еще раз тряхнул руку парня, не побоявшегося взвалить на плечи такую семью: младшей сестренке - шесть… В детский дом отдать девочек Таня наотрез отказалась. «Специальность у меня есть, работа хорошая, сама их выращу».

- А кухней пользуйся. Пока квартиру разменяете, и полгода и год пройти может, - сказал Вадим, уходя.

Вышел из дома, постоял у занесенной снегом Чернухи - речушки, пересекающей город. Маленькая, мелкая совсем речушка, илом несет от нее в летнее время, и не верится, что от нее да от ручейка Кривуши зависит рельеф большого города, его долины, балки, холмы.

Постоял, покурил и отправился пешком к Светлане. Шел и думал о многом сразу и насвистывал негромко, не слыша себя, как всегда, когда задумывался. Нелепые мысли лезли в голову: взять бы и перенести эту улицу лет на двадцать назад. Или в довоенное время. Все эти черные и черно-белые, серо-голубые,

коричневые с узорами и без узоров шубки из искусственного меха - под норку, под каракуль, под леопарда… Высокие сапожки, тоже на меху, - как бы горожане глаза раскрыли, что бы подумали? И будто въявь увидел он тех, давних горожан в вечных пальто, лицованных и перелицованных для нескольких поколений, в резиновых ботиках, в туфлях, чиненых-перечиненных…

Вадиму было приятно двигаться в толпе, вместе с нею вливаться в переполненные магазины, с ней возвращаться на снежный воздух. Бывают моменты, когда возникает в нем такое вот непонятное, милое чувство родственности к людям. Чаще оно возникает в общении с Томкой и как бы через Томку, а потом живет независимо от нее, помимо нее. Идет он по улице, и люди рядом идут, и чувствует Вадим - родные люди, просто ему подойти к любому и домой к нему зайти, и никто не удивится, чего удивляться - свои…

В книжном магазине посмотрел, что вышло нового. Увидев «Сказки» Андерсена, быстро и радостно схватил книгу - продавщица рассмеялась. Он давно искал Андерсена для Альки-конечно, для Альки, но и сам прочтет еще раз. Он уже предвкушал это ни с чем не сравнимое удовольствие.

Спросил Гайдара. «Ну что вы!» - с искренним изумлением ответила девушка-продавщица. - Так бы он и лежал!» И Вадим вдруг начал рассказывать этой незнакомой девушке про Альку, про то, что имя сыну дал по гайдаровскому герою, и даже зачем-то продекламировал: «Плывут пароходы - привет Мальчишу! Пролетают летчики - привет Мальчишу! Пробегут паровозы - привет Мальчишу! А пройдут пионеры - салют Мальчишу!»

- Я вам непременно Гайдара оставлю, - пообещала девушка.

Вадим уже направился к выходу, когда его окликнули. Оглянулся и увидел Валентина, знакомого паренька.

- Понимаете, Вадим Федорович, - возбужденно заговорил тот, - я точно знаю, что утром у них был Светлов, а она, - он неприязненно покосился на продавщицу, - клянется, что нет и не было.

- Ничего не поделаешь, если нет.

- На полках-то нет, - кивнул Валя,-где-нибудь припрятала.

- Ты всегда о людях так плохо думаешь?..

Девушка смотрела в их сторону, щурясь и напрягая слух. Сказала громко:

- Чем глупости говорить, пошли бы к заведующей. - И не глядя на Валю, только Вадиму: - Сегодня у меня уже был один ненормальный: подай ему Цветаеву, из себя сделай, а дай. Под прилавок лазил.

- А что была Цветаева? - вскинулся Валентин.

- Когда это было.., - протянула девушка. - Давным-давно…

Из магазина Вадим и Валя вышли вместе. Вадим знал Валю по интернату, где изредка бывал у своих подопечных. Валя учился в одном классе с Сенькой, парнишкой, который несколько раз убегал, прихватив то магнитофон, то наградные кубки, то одеяла с кроватей. Из-за этого Сеньки и пришел Вадим в интернат впервые, познакомился с ребятами и стал навещать - интересно ему было и им интересно, подружились. Один Валя держался на отшибе, издали наблюдая за ним, придирчиво вслушивался в его слова, ронял колкие замечания в пространство.

Однажды Вадим нашел ребят за школой, на пустыре -курили, сбившись в кучу, и Валя был с ними, красный, встрепанный, злой. Впервые заговорил с ним:

- Вы коммунист?

- Коммунист.

- Я имею в виду - член партии?

- Член партии, - ответил Вадим.

- И вы никогда не ошибаетесь? Никогда?

- Ошибаюсь, конечно.

- А другие - тоже ошибаются?

- Разумеемся, - Вадим недоуменно пожал плечами. - Мы же люди, не боги.

- И я ей так сказал, Вишняковой, а она разоралась, что мне в комсомоле не место и все такое. Или ей так положено говорить, если учительница?

Вадим обозлился на Вишнякову и на Валю обозлился, заговорил не очень вразумительно, перескакивая с одной мысли на другую, - плохой из него оратор. Но ребята его поняли, и Валя проводил до школы Вадим хотел познакомиться с Вишняковой и поговорить с ней.

Вишнякова оказалась красивой женщиной: крупная, с гордой посадкой головы, с карими, влажными, в душу глядящими глазами. Она выслушала его, покровительственно улыбаясь, и ничего не поняла или не захотела понять и, как ни странно, повторила фразу Вали (потом Вадим понял, что мальчик ее слова повторил) о высоких идеалах, на которых мы должны воспитывать молодежь. В споре с ней Вадим, пожалуй, впервые так остро ощутил, как мало знает, как плохо, косноязычно говорит. Он повторял беспокойно: «Но вы наоборот делаете, вы же наоборот делаете!» - и мучился оттого, что говорит не то и не так, не умеет найти нужного слова. «Вы им показываете, что слова - одно, а дело - другое, что это можно - говорить так, а делать иначе. Вы же лицемеров воспитываете!..»

Когда он вышел из школы, наткнулся на Валю: мальчик ждал его и проводил до остановки троллейбуса. А спустя месяц прибежал к нему в отдел, рассказал:-Сеньку исключили из интерната, а куда он теперь, если мать у него… - он замялся, - …сами знаете, и что с ним будет, никого не волнует.-В этот же день Вадим побывал в интернате и в районо, и в райкоме комсомола, с Сенькой говорил и пока - ох, уж эти «пока», за которые ему так влетало от Киры! - забрал его к себе домой, а потом в другую школу устроил, а еще полгода спустя - в профтехучилище. Сейчас Сенька - Людин актив: в детскую комнату дежурить приходит, с пацанами возится…

- Как у тебя дела, Валя? - спросил Вадим. - Как работа?

- Нормально. Я теперь датчики собираю уже без схемы. То есть не смотрю в схему - наизусть знаю. Только интереснее работать, когда приборы чаще меняют и схема новая… Знаете, привык к своему инструменту и легко работать. А вот одно и то же надоедает. Я просил, чтобы мне не только датчики давали - я же прибор от начала до конца знаю, хочется самому все операции выполнять,

- И что?

- Обещали… Будем в этом году в политехнический поступать. На вечернее. - Уловив невысказанный вопрос Вадима, пояснил: - Трое нас - еще в училище сдружились. Вообще ребята у нас хорошие, только мало их - девушки в цехе. Меня сестренка дразнит: «Валька-монтажница»… А у вас что, Вадим Федорович?

- Как всегда. Сейчас одного типа ищу… Угнал машину, сбил человека.

- Насмерть?

Вадим кивнул.

- Молодой?

- Молодой, да не новичок… Понимаешь, Валя, человек, как правило, не делает прыжка в пропасть: он спускается в нее по ступенькам. К преступлению всегда ведут ступеньки, а мы их не замечаем или не оцениваем верно, не отдаем себе отчета в том, что грабитель складывается как личность не сейчас, не сразу. Уже в одиннадцать-двенадцать лет у подростка формируется основная направленность личности. Мальчишка плохо учится - разве это не значит, что он уклоняется от своего долга? Месяцами не ходит в класс, и вот уже ничегонеделание становится обычным для него состоянием, нормой. Потом и вовсе школу бросает и работать не идет - не привык усилия затрачивать. Дома его кормят, а если не кормят… С его психологией тунеядца и в чужой карман полезть недолго. Один раз полез, другой, а в третий ограбил. Тут и до убийства недалеко. Вот какая лестница, Валя…

- Значит, не так уж трудно предвидеть, кто может стать преступником? Тогда кто-то должен специально заниматься этим!

Вадим покачал головой.

- Все. Все общество. Только так, Валя. И ты не исключение. Это общая наша задача, и только всем вместе под силу заметить, в какой момент подросток занес ногу, и не дать ему встать на самую первую ступеньку. А тому, кто уже шагнул вниз, не дать сделать второго шага.

- Вот вы говорите - и я тоже…

- И ты, и товарищи твои. Я говорю о каждом нашем человеке.

- А как практически это осуществить? Все наши заводские ребята охотно взяли бы на себя одного мальчишку каждый. Но как? Где я его искать буду?

- Ты Люду из детской комнаты помнишь? Сенькой занималась когда-то…

- Значит, к Люде надо?

- К ней. В нашем районе вокруг нее все и вертится.

- Можно так прямо прийти? С улицы?

- Чудак человек! - Вадим засмеялся. - Конечно, так и приходи.

- Как хорошо, что я вас встретил, - сказал Валентин. - Если бы еще Светлова достал - вот был бы день!.. А у меня Багрицкий есть! - радостно сообщил он. - Представляете, рылся в букинистическом, всякая ерунда в руки лезет, и вдруг - Багрицкий! Я прямо-таки ошалел. А тут рука из-за плеча - хвать! Девчонка. Я держу. А она тянет. А я держу. Смотрит на меня, растерянная такая, ресницами хлопает. Очень непохожая девчонка, нестандартная…

Вадим засмеялся, представил себе эту картину.

- И чья взяла?

- Ничья… Вместе купили. Словом, положили начало общей библиотеке.

У дома Светланы Вадим остановился.

- Мне сюда.

Валентин удивленно приподнял брови.

- К Вишняковой?

Ну, нет.

- Она в этом дворе живет, - сказал Валя. - Я, знаете, ее до сих пор ненавижу!.. Из интерната уволили или нашла, где полегче, не знаю. Но все равно - в школе, с детьми!

- Я сам об этом думаю, - признался Вадим. - Недавно читал в ее школе лекцию для родителей, назвал одну фамилию - и открылось: парень полгода не ходит в ее класс, а она не дает сведений. Сначала и меня убедить пыталась: болеет мальчик. Потом пришлось сказать правду: несколько раз была у него дома, сама в школу вернуть не сумела, а…

- …а смолчала, - подсказал Валентин, - чтобы какие-то там показатели не занизить. Какую роль она сыграет в жизни этого парня, имея в виду вашу лестницу?..,

23

- Здравствуйте. Вам что-нибудь говорит имя Тома?.. А Томка?

Перед Людой стояла длинноногая девчонка в короткой черной шубке и кроличьей шапке-ушанке. Из-под шапки дерзко смотрели широко расставленные зеленоватые глаза. Голос девчонки звучал самоуверенно, и физиономия у нее была самоуверенная, и манера держаться.

- Нет, это имя мне ничего не говорит,- сказала Люда.

- А Тома Ротарь, такое сочетание вам тоже ничего не говорит?

Люда покачала головой.

- Значит, будем знакомиться. Я и есть та самая Тома Ротарь. А вы Люда, то есть Людмила Георгиевна, я вас почти такой и представляла. Может, постарше только.- Томка склонила голову набок и беззастенчиво разглядывала старшего инспектора.- И не такой чернявой. И не такой симпатичной на личико. А вообще такой.

Она сняла с головы и бросила на стул шапку - рыжие вихры рассыпались по воротнику шубы.

- Значит, вы здесь и работаете? - спросила Томка, озираясь по сторонам. - Ничего… Только накатик этот с цветочками для милиции не подходит. Надо строго: так, так и так.- Она решительно разрубила рукой воздух, проводя воображаемые линии.- Ну, ничего, это можно исправить.

- Зачем исправлять, - Люда улыбнулась. - У нас не милиция.

- А что же?- оторопела Томка.

- Детская комната.

- Но ми-ли-ци-и!.. Отделы у вас есть или как?

- Какие отделы?

- Разные. Уголовный розыск, например.

- Нет, Тома, отделов у нас нет.

- Странно. А Вадим Федорович говорил, у вас свой розыск.

- Ищем ребят, которые убегают из дома. Нам здесь многим приходится заниматься. Иной раз и вшивые чубы стричь, и пол мыть, и печку топить.

Тома что-то прикинула в уме. Сказала:

- Ну, что же… Я согласна. В общем, мне эта работа подходит.

Ее заявление совсем развеселило Люду.

- А подходишь ли ты нам?..

- Еще бы!.. Что вы смеетесь? Работа как раз по мне.

- Расскажи о себе, Тома. Я «анкету» уже заполнила. Откуда ты знаешь Вадима Федоровича?

- Это мой приятель. Даже друг. Мы с ним вместе живем. Неужели он никогда не говорил вам про меня? А про Альку говорил? Да?.. Странно. Ну, ничего, еще скажет. Рассказывал же он мне про вас!

Томка подошла к выкрашенной розовой краской, в цвет стен, печке, приложила и тотчас отдернула ладонь.

- Здорово натопили!

- Через день топим, зато и разжариваем во всю.

Тома сбросила на стул шубку, осталась в юбке и свитере. Закатала рукава, спросила:

- Так что мне делать? Вот вы подумали, что я только в розыск хочу, где романтика. И ошибаетесь. Я, конечно, больше всего хочу в розыск, но и пол помыть могу, натаптывают, наверное, за день!

И словно в ответ на ее слова в передней затопали, потом дверь отворилась, и в комнату ввалилась шумная компания.

- Людмила Георгиевна, рассудите нас, мы за любовь спорим!-звонко выкрикнула девушка в спортивной куртке и узких брючках.

- Погоди, Ленца. Познакомьтесь, ребята, это Тома Ротарь. А это твои будущие товарищи, Тома: Ленца, Аня, Гриша, Алеша и Сеня.

- Почему говорят «первая любовь»? - не унималась Ленца.- Как будто может быть вторая, третья и двадцать третья. Любовь одна! А то, что называют первой любовью, просто дружба. Настоящая любовь приходит в зрелом возрасте, и она - на всю жизнь.

- То, что любовь одна, это верно,- нисколько не смущаясь чужих, вставила Томка.- Но почему ты говоришь, что она приходит в зрелом возрасте? У, Джульетты зрелый возраст, по-твоему?

- У какой Джульетты?

- Ну, Ромео и Джульетта.

- Так то не любовь была.

- Значит, они сдуру себя убили?

- Конечно, сдуру. Когда любишь, вечно жить надо, а не убивать.

- Если они на это решились,- сказала Аня,- значит, у них большая страсть была.

- А страсть и любовь - одно и то же?

- Страсть - животное чувство и ничего общего с любовью не имеет,- сказал Гриша, низкорослый паренек, показавшийся Томе пятиклассником. Смешно было слышать от него такие слова.

- Как же ничего общего, - возразила Ленца. - А от чего дети родятся?

Ее поддержала Люда:

- Да, и было бы ужасно, если бы они рождались без любви.

- По ее выходит, что люди без любви женятся,- сказал Сеня.- Если любовь приходит только в зрелом возрасте.

- Если бы так было, лучше вообще не выходить замуж,- сказала Аня.- Скажите, Людмила Георгиевна, ведь само слово «первая» говорит, что еще будет любовь, да? Любить можно и десять раз и все разы по-настоящему.

- Это разврат, а не любовь!-выпалила Томка.

- Самая настоящая любовь, никакой не разврат. Сень, у тебя уже есть опыт, чего ты молчишь?

Ребята рассмеялись, а Семен сказал:

- Опыт у меня отрицательный. Положительного пока нет.

- А ты чего молчишь, Алёша?

- Я так понимаю, - смутившись, проговорил Алексей.- Не можешь жить без человека, сильнее всего на свете хочешь, чтобы ему хорошо было,- это и есть любовь.

- Вот это по-моему!-обрадовалась Томка.

А если он полюбит другую, уйти с дороги?

Алеша подумал, сказал тихо:

- Уйти.

- Да разве же это человечья любовь?-закричала Ленца.- Рыбья! Да разве же человек может сам отречься? Скорее удавится.

- Или того, другого, удавит,-пошутил кто-то.

- А мне, ребята, кажется, что каждый из вас неправ в отдельности и правы все вместе,- сказала Люда.- Любовь - это, наверное, и дружба, и родственное чувство, и страсть. А ты, Ленца, оказывается, Отелло в юбке.- И тоже пошутила: - Не завидую я тому, кого ты полюбишь.

- А я ему завидую!-запальчиво крикнула Ленца.- Он, знаете, какой счастливый через меня будет!

И снова все рассмеялись.

«Хорошо у них, весело»,- подумала Томка.

- У кого какие дела, ребята?- спросила Люда.

- Я сегодня кругом выходная,- объявила Ленца.- Два отгула подряд. Так что свободно можете меня эксплуатировать.

Сеня стоял у раскаленной печки, и от пальто его шел парок. Нижняя губа выпячена, как всегда, когда он чем-то озадачен.

- Простудишься, дурной,- Ленца оттащила его от печки.- Раздевайся.

- Як своим хлопцам.- И уже Люде: - Думал, порядок в танковых войсках, а тут… Сегодня у них одно дельце намечается, даже не знаю, как быть: не идти с ними нельзя, наделают делов, идти - себя раскроешь. Ох, и положеньице!..

- Мне эта затея с самого начала не нравилась,- заметил Алеша.

- Тебе бы порассуждать! - вскипела Ленца. - А они пили, воровали, в карты на деньги играли. В школу не заманишь. Если бы мы не дали им вожака…

- Я против обмана, а не против вожака. Против подделки. А то получается, влиять на испорченных подростков должен только такой же, как они.

- Вот именно! Свой парень, с той же магалы, с характером и постарше.

- И с известной им биографией,- сказал Гриша,- с понятной. Сама биография - пропуск к ним. И правильно, что он вначале под них подстраивался.

- Он вожаком к хулиганью пошел!-втолковывала Ленца, и голос ее, наверное, на улице был слышен: совершенно не умеет человек говорить - кричит.- Думаешь, ему можно было сказать: бросьте карты? Кто бы его послушал!

- Могильное слово надо мной читают,- Сеня засмеялся.- Он был, он пошел, он сделал, он начал, будто меня нет в комнате. То, что подстраивался - ото верно. Они в карты - я с карт и начал. Только не отговаривать - играть. Показал класс. Драка вышла - наломал ребра.

Алексей недовольно покачал головой.

- И все это, чтобы в доверие войти. Нечистый путь. Непрямой.

Люда, молча слушавшая до сих пор, нахмурилась, сказала с досадой:

- Не понимаю я этого в тебе, Алеша: где надо действовать незамедлительно, ты рассуждаешь, взвешиваешь, решаешь. А наша работа вся - действие. Причем быстрое, без промедления.

- Как раз наша работа и требует - думай да думай, не руби с плеча.

- Тебе бы лекции читать, а не…- Люда осеклась.- Пора уже понять: Сене не обычный - особый авторитет требовался. И поворачивать приходилось так осторожно, чтобы долго не разгадали. Мускулы играли - он им военную игру. Надоело - он их в поход. С книжками стал появляться, когда они уже в его руках были.

- Где же в руках? Сеня, вон, говорит… Да если бы и в руках. Обман и есть обман, какой целью ни прикрывайся. И пожинать плоды обмана…

- Это уже из области чистой философии,- холодно сказала Люда.- Сеня большое дело делает, ты в этом потом сам убедишься, и незачем дискуссии разводить.

- Какие бы ни были результаты, обман есть обман,- упрямо повторил Алеша.- У вас, как ни крутите, получается, что цель оправдывает средства.

- Ничего подобного! Не суди, если ничего не понимаешь!-вспылила Люда, и все поняли, что доля правды в словах Алеши есть, и Люда это только что признала.

Спустя полчаса в детской комнате осталась одна Томка. Заняла место Люды за столом, приняла ее позу, вообразила себя в милицейской форме и решила, что синий китель и голубая рубашка с галстуком ей к лицу. Звонил телефон, Тома снимала трубку и, растягивая слова, бесстрастно говорила:

- Детская комната милиции слушает вас.

Таким тоном сообщают о прибытии поездов на

вокзале и объявляют посадку.

Тома была страшно горда тем, что ее в первый же день оставили на дежурстве одну, и когда пришли два подростка, совершенно Людиным тоном сказала:

- Садитесь. Докладывайте. Кто кого привел. За что.

Ребята рассмеялись.

- Откуда ты взялась, Рыжая? Где Людмила Георгиевна? Где все?

- Так кто кого привел?

Оказалось, никто никого не приводил, эти ребята- тоже помощники, «актив», как они выразились.

Люда в это время подходила к дому, где жил некий Костя, хулиган и бандит, по аттестации его соседа.

Около месяца назад этот новый сосед появился в квартире, где Костя жил вдвоем с больной матерью. Поставил на кухне большой стол, почти загородил плитку. Мать плеснула на себя кипятком, и Костя оттащил стол соседа к противоположной стене, а у окна, ближе к плитке, поставил свой, маленький. Сосед учинил скандал, и мать пила капли и шепотом ругала сына. Большой стол снова загородил дорогу, и Костя тут же перетащил его к стене. «Паразит!- кричал сосед, - я тебя в колонию упеку!» - И пошла б квартире война.

Мать рано ложилась спать. Чтобы не мешать ей, Костя читал книги на кухне. Сосед, в кальсонах, в расстегнутой на волосатой груди нижней рубахе, вкатывался на кухню, тушил свет. Костя зажигал. Сосед выхватил у него библиотечную книгу и разорвал своими короткими сильными пальцами/ Костя вошел в его комнату, взял с тумбочки какой-то справочник, выбросил в открытое окно. Тогда-то и позвонил сосед в милицию. «Хулиган, бандит, ему в тюрьме место! Вчера он выбросил в окно мою книгу, завтра меня самого выбросит!»

Из милиции сообщили в детскую комнату. Людмила Георгиевна вызвала Костю к себе. Он не явился. Она позвонила в школу, говорила с классным руководителем.

«Странный мальчик, - сказала учительница. - Замкнутый. На уроках посторонние книжки читает, по математике у него сплошные двойки, а он спокоен.

Математика, говорит, ему неинтересна. Наверняка на второй год останется».

Люда отправилась к Косте. Он был дома, длинный худющий подросток, глаза светлые, почти бесцветные, крупные зрачки. Взгляд рассеянный.

Едва она успела войти в комнату, как вслед за ней вкатился мужчина лет сорока пяти, крепкий, мускулистый. И начал выкрикивать тонким бабьим голосом:

- Дождался, паразит! Милиция приехала! Его, паразита, в колонию надо! Ему, паразиту, слова непонятны! Им, паразитом, милиции заниматься, а не нормальным людям!

Костя слушал спокойно. Его больная мать в ужасе смотрела на соседа. Не впервые, наверное, вот так, без спроса, врывается в комнату.

- Что это вы в склонении упражняетесь, - ввернула Люда, остановив поток его слов.- Он, паразит, его, паразита, ему, паразиту…

Костя засмеялся, а глаза матери стали еще тревожнее.

- Да вы знаете, с кем…- сосед задохнулся.- Девчонка! Вы у меня с поста полетите, звания лишитесь!

- Вижу, с кем имею дело, вижу,- весело отозвалась Люда. - Врываетесь в чужую комнату без стука, оскорбляете хозяев.

- Защищаете паразита!- выкрикнул мужчина дискантом.- Я к вашему начальству пойду! Вы еще пожалеете! Вас еще извиняться заставят! Это вам даром не пройдет!

- Опять склонение,- Люда рассмеялась.- Проводи меня, Костя. И вы идите, идите,- она сделала жест рукой, словно подталкивала мужчину к двери.- Никто вас сюда не приглашал. Нечего вам тут делать. Если надо будет, вас вызовут… вот заразил!.. Вы не тревожьтесь,- она обернулась к Костиной матери.- Мы вашего сына в обиду не дадим.

Мать изумленно и благодарно смотрела на нее.

- Во-от ка-ак?- закричал сосед.

- Вот так,- ответила Люда.- Именно так.

Тоненькая, черноволосая, в синем кителе, мягко охватывавшем талию, с погонами, лейтенант Люда за-городила собой Костю и его мать и, когда сосед попытался снова шагнуть в комнату, сказала ему:

- Прошу вас никогда больше не переступать этого порога.

В детскую комнату шли пешком. К Косте вернулось рассеянно-безразличное выражение, похоже, он забыл, куда идет.

- Очень ты занят, Костя?-спросила Люда.- Мне твое хладнокровие понравилось. Ни слова соседу не сказал, будто его и нет рядом. Нам такие люди нужны.

Костя недоверчиво покосился на нее.

- Кому это?

- Мне и ребятам, которые работают со мной в детской комнате.

- Разве у вас ребята работают?

- А как же! Я без них, считай, без рук, без ног, без глаз… Вот и сейчас: я с тобой иду, а детская комната работает.

Вслед за Людой Костя вошел в детскую комнату. За столом сидела рыжая девчонка его лет, говорила в телефонную трубку:«Так. Записала. Сейчас выедем. Ждите». И протянула журнал записей инспектору. Люда быстро пробежала его глазами.

- Поехали, Тома.- Кивнула двум паренькам.- И вы с нами.

- А здесь кто останется?

- Костя. Знакомьтесь, ребята. Ты, Костя, на телефоне сиди, записывай, что будут говорить. Через…- она посмотрела на часы,- тридцать пять минут придет дежурить работница с фабрики, тогда, если захочешь, можешь уйти. До ее прихода все на тебе. Приведут кого-нибудь, пусть ждут. Ты уж будь за хозяина, пожалуйста.

- До скорого,- сказала рыжая девчонка.

И все ушли.

Несколько минут Костя сидел вытянувшись, словно за ним наблюдали. Потом осмотрелся. Два стола, ряд стульев под стенкой, открыта дверь в другую комнату, а из нее в третью. Виден угол кровати, подушка в белой наволочке. Полистал журнал дежурств, а когда зазвонил телефон, обеими руками схватил трубку.

Так начался новый этап в его жизни.

24

Разными путями пришли помощники лейтенанта Люды в детскую комнату. Кого-то приобщил к делу Вадим Ивакин-подметил воспитательскую струнку и направил в детскую комнату, чтобы струнка эта зазвучала в полную силу. Кого-то пригласила сама Люда. Семен и Ленца, бывшие «трудные», начали помогать Люде из доброго к ней отношения, и со временем ее заботы стали их общими заботами. Так или иначе, кто-то подтолкнул, посоветовал ребятам прийти сюда, и они увлеклись работой. Только Алеша Юнак появился здесь неслучайно: ясная цель была у него, была, как оказалось позднее, и своя программа.

Приход Алеши в детскую комнату был обдуман и явился внутренней потребностью человека, познавшего грязь, активно бороться, с этой грязью.

Четырнадцатилетний паренек, спокойный, уверенный в себе, появился в детской комнате в февральскую стужу. Тонкие шаровары на нем, куцый, узкий в плечах и с короткими рукавами пиджачок, на ногах кеды. Каштановые кудри густо запорошены снегом.

- Не замерз?-спросила Люда, придвигая для него стул к печке.

- Нет, я хожу быстро.

Басок у него тогда уже окреп, ребята Шаляпиным прозвали. Позднее появилась и еще кличка - Поддубный. Но ни одна не привилась. Алеша, Алексей - иначе, казалось, нельзя его называть, другое имя к нему не пристанет.

- Мне нужно с инспектором поговорить,- сказал Алеша.

- Я тебя слушаю.

Он обвел взглядом комнату: ребят, как всегда, было много. Покачал головой. Люда увела его в третью комнату, где стояла застеленная кровать и маленькие детсадовские стульчики. Села на кровать. Алеша осторожно, чтобы не сломать, опустился на детский стульчик. Был он рослым, а лицо круглое и курносое, по-детски ясные, незамутненные васильковые глаза. Начал негромко, по-деловому четко:

- Два дела к вам. Первое: брата необходимо срочно в интернат определить. Без согласия родителей.

Говорил так, словно между ним и братом не два года разницы - не менее десяти. О семье рассказывал скупо, сдержанно, но все, без утайки: идешь к врачу за помощью - рану скрывать не станешь. Отец и мать пьют. Квартира - проходной двор. Каждый вечер гости являются, остаются ночевать: подруга матери с собой мужиков приводит, приходят и освободившиеся из тюрьмы, если деться некуда. За ночлег платят водкой.

- Ване двенадцать, - рассказывал Алеша. - Прежде, когда приходили гости, я его спать укладывал. Но вот уже третий вечер с ними сидит, вино пьет. Мои слова при них больше не действуют. Дают стакан - пей. Пьет.

- А тебе не дают?

- Пробовали. Не вышло.

Алеша не уточнил, почему не вышло. Года два назад родители его с собой за стол усадили, налили водки.

- Пей.

- Не стану.

- Бабой вырастешь, пей!

- Не стану.

Под громкий хохот гостей пьяный отец гонялся за ним, водку расплескивал. Алеша выбежал на улицу. Осень была, холодно, моросил дождь. В одной рубашке стоял под дождем, пока не погас в доме свет. Дорого стоила Алеше эта ночь. Заболел воспалением легких. Перенес на ногах. Болезнь зашла далеко, пришлось лечь в больницу. Из больницы вышел ослабевший, и о тех пор стал болеть: подует ветерок - и Алеша простужен, заложена грудь, по ночам мучает кашель. Встанет воды попить - черные мухи в глазах пляшут. Так дело не пойдет, решил Алеша. Тогда-то и начал заниматься гимнастикой. Утром, до школы, на озеро бегал, купался в проруби. Окреп, раздался в плечах, мускулы нарастил. Теперь он уже занимался в двух спортивных секциях.

- Я предупредил вчера: напоят брата - милицию вызову,- рассказывал Люде Алеша.- Вечером, когда гости пришли, меня связали. Я-то сильный, повалить непросто, но их четверо мужиков было. И опять Ваня пил с ними. Надо срочно определить его в интернат.

Люду поразил этот спокойный и сильный подросток. К нему не только не пристала ни одна капля домашней грязи - он как-то умудрился вопреки этой грязи вырасти необыкновенно устойчивым и чистым и теперь боролся за брата с той решительностью, которая, ощутила Люда, была ему свойственна.

- Какое у тебя второе дело?-спросила она.

- Буду вам помогать. Не один Ваня в таких условиях растет. Есть у меня кое-какие соображения…

И снова Люда поразилась этому парню: Алеша серьезно думал о ребятах, которые растут в плохих семьях. Он предлагал конкретные меры воздействия на их родителей, предлагал организовать для таких ребят дневные спортивные лагеря. Все это делалось, но Алеша не знал об этом, он изобрел велосипед - изобрел сам, без чьей-либо подсказки…

Люда отправилась в школу, где учились братья Юнак. Говорила с классным руководителем Алеши.

- Это удивительный человек,- сказал о нем учитель.- Чем-то он мне Гайдара напоминает, я его знал. И внешне похож. Алеша фактически живет в школе: с утра уроки, потом кружки. Домашние задания в пустом классе готовит. С братом. Обедают в школе, чтобы лишний раз домой не ходить. Бесплатно. Вечером - в читалке. Меньшой все порывается уйти, Алеша не отпускает. Удивительный человек! - повторил учитель.- Учится прекрасно, во все, в каждый ответ себя, свое вкладывает. Свое разумение, свое отношение. И очень убедительно, знаете… Читает серьезно, много. Я с ним спорю на равных, без скидок. Интересно… Класс за ним - в огонь и в воду. На редкость дружный класс, коллектив в полном смысле слова, я его, спасибо Алеше, уже таким получил. Вначале думал - силой берет. Не руки - рычаги. Пригляделся: нет, не силой - справедливостью. И еще -добротой. Доброта слабого - она, знаете ли, ребятами не так понимается. А вот сильного, если хотите, самого сильного - безотказно действует.

- А Ваня какой?- спросила Люда.

- Ваня половинчатый, нестойкий паренек. Учится хорошо - Алешина работа. Но лжет, изворачивается, к вину потянулся…

Люда занялась этой семьей. Ваню определила в интернат, над родителями учредила шефство, сообщила на производство. Предупредила: не прекратятся пьянки - передаст материал на них товарищескому суду.

Алеша оказался бесценным помощником для Люды. У него был свой, особый подход к подросткам и особый среди них авторитет: и потому, что Алеша был известен им как борец и самбист, и потому, что он был свой, «с магалы», как называли окраину, где в маленьких домишках не редкостью были скандалы и пьянки. Именно «магала» поставляла ребят в детскую комнату.

Четырнадцати летний Алеша преподнес Люде урок в первые же дни их знакомства. Сидел в детской комнате, слушал, как она расспрашивала паренька при всем честном народе, сказал посреди разговора:

- Людмила Георгиевна, можно вас на минуту?

И вышел в другую комнату.

- Мог бы обождать,- недовольно заметила Люда, входя за ним.

- Я не мог ждать. Вы его спросили: «Отец опять напился?» Нельзя об этом при всех спрашивать.

- Для него это дело обычное.

- Самое страшное, что обычное,- сказал Алеша.- И вы помогаете, чтобы обычным стало. А это стыдное, и надо, чтобы он понял - стыдно, и вы бы наедине с ним о стыдном говорили.

- Как ты самоуверен, Алеша! Мне все-таки лучше знать, как говорить с ребятами.

- Не обижайтесь, Людмила Георгиевна. Его жизнь совсем не похожа на вашу, нормальную. Вы его за двойки ругали, я еще и об этом хотел сказать. За двойки его и в школе ругают. Как будто это поможет! Разве он виноват, что родился у алкоголика? Я читал, на способности ребенка алкоголь сильно влияет. Ему трудно учиться.

- Он лентяй.

- Лентяй,- согласился Алеша.- Но это лентяй понятный и неизбежный даже: класс идет вперед, а он отстает и отстает, ему за ним не угнаться, он и махнул рукой.

- Что же ты прикажешь с ним делать? Не ругать - и пусть уже не на второй - на третий, на четвертый год в одном классе остается?

- Вы лучше с Андреем Ильичем, моим классным руководителем, поговорите. Он умеет. Он тугодумам легкие задачки дает, совсем легкие, чтобы справились. У них тогда вера в себя появляется. У Андрея Ильича двоечников нет.

- Значит, весь класс трудные задачи решает, кто-то за них двойку схватит, а лентяю - четверку за дважды два?

- Да не лентяю, а неспособному. Лентяем он потому и становится, я уже об этом говорил. Андрей Ильич дает ему такое задание, с которым, если поднапрячься, он в состоянии справиться. Андрей Ильич считает, что человек, который знает одни только поражения, вырастает слабым. Надо помочь ему узнать п победу. Пусть самую маленькую.

- Это он в классе говорил?

- Нет,- Алеша слегка смутился.- Мы с ним вдвоем разговаривали.

- Значит, ты закончишь школу с одними знаниями, а лентяй - ну, пускай тугодум - с другими, но аттестаты у вас будут одинаковые. И это правильно?

- Правильно. Мои знания мне дадут право учиться дальше, а его знания дадут ему возможность работать.

- Ну, мне с тобой дискутировать некогда,- резковато сказала Люда.- Ребята ждут.

А на следующий день сама подошла:

- Алеша, ты вчера во многом был прав…

После восьмого класса Алексей поступил в заочную школу, пошел работать на завод. Жил в общежитии, брата к себе забрал, когда тот в интернате тоже восьмой класс закончил. Заочная школа устраивала Алешу - больше свободного времени. Свободное время он делил между библиотекой, спортом и детской комнатой. Алеша был убежден: четырех часов для сна здоровому человеку достаточно,- и успевал многое. Товарищей по детской комнате учил приемам самбо, убедил и Люду - ей тоже может пригодиться. Увлек спортом «трудных» ребят. Да и какой подросток не захочет быть сильным! «Если придется нам воевать, - говорил Алеша,- сильный всегда будет в выигрыше: окопается быстрее, дальше других бросит гранаты, в одно мгновение развернет пушку. Выиграть мгновение - иногда значит сраженье выиграть».

Очень скоро Алеша приобрел такой авторитет среди подростков, каким ни один из Людиных активистов не пользовался. Люда советовалась с Алешей, не ощущала ни своего превосходства, ни разницы в возрасте. В шестнадцать-семнадцать лет Алеша был не просто взрослым - он был зрелым человеком, и Люда находила опору в нем. Ее радовала эта дружба, и все было бы хорошо, если бы не то новое, что она ощутила вдруг в отношении Алеши к себе.

25

Все началось с голубки. С той самой голубки, которая натаскала веточек в форточку^ и за три дня Людиной болезни устроила на подоконнике гнездо и уже сидела на яйцах, Ребята вспугнули ее, и она нерешительно, раздумчиво и как-то. неспешно поднялась и ушла на карниз. Люда сказала, гнездо надо вынести, и так уже весь угол запачкан; вылупятся птенцы, и не то будет. Костя взял в руки два яйца - теплых, почти горячих, как вдруг за спиной загремел гневный Алешин бас:

- Положи на место! Сейчас же положи!

- Почему?

- Она убьется, ты что, не понимаешь? Она же убьется!

- Ерунда,- сказал Костя, однако опустил яйца на место.

- Алешенька!-Люда неожиданно поднялась на цыпочки, положила ладони ему на плечи.- Спасибо тебе, а то мы совсем деревяшками стали!

Это длилось всего мгновение, Люда тут же забыла о своем порыве, никакого значения ему не придала.

Алеша, взволнованный, вышел из дома. Вышел и зажмурился - залитая солнцем улица ослепила его. Словно посреди черно-белого фильма возникли яркие цветные кадры. Он остановился и огляделся, не понимая, что это вдруг произошло в мире. Листья, еще утром серые от пыли, налиты густой сочной зеленью, поблескивают глянцево. От густо-алых канн глазам больно. Воробьи пружинно прыгают по асфальту, не серые, цвета пыли,непривычно красивые, чистые, с блестящими коричневатыми и охристыми перышками. Откуда-то сверху ручейком журчит зеленушка, и горихвостки-непоседы перелетают с ветки на ветку, «циканье» их торжествующе звучит в воздухе. И заливается, как никогда звонко и длинно заливается на нижней ветке каштана зяблик.

Алеша прошел квартала два, озираясь восторженно, не понимая, откуда вдруг столько красок, звуков и ароматов. Опомнился - куда идет? Вернулся к детской комнате, заглянул в окно. В темной прохладе ничего не смог разглядеть после яркого солнца.

- Людмила Георгиевна и ребята только что ушли в детприемник, - сказала Нина, второй инспектор.

А сзади прозвенело-пропело:

- Алеша!

Он обернулся.

- Костя тебя увидел, и мы вернулись. Пойдем.

Впервые он слышал не что она говорила, а как,

и словно впервые видел эти крепкие смеющиеся губы и ямочку на правой щеке, смуглую золотисто-теплую кожу, горячие, с горчинкой, глаза. Подул ветерок - прямые черные волосы крылом закрыли лицо Люды.

Он пошел в детприемник и до вечера ходил с ней по городу - дел было много. Ходил, не узнавая улиц, дивился яркости красок.

И на другой день и на третий мир остался для Алеши таким же радостным и цветным. Месяц прошел и два, менялись краски в природе, по-иному пели птицы, но всякий раз это было как откровение. Кончился черно-белый фильм для Алеши, начался праздник красок.

Прямо с завода Алеша бежал в детскую комнату. Не всегда заставал Люду на месте, но, переступив порог ее царства, успокаивался мгновенно. Он мог заниматься любым нужным здесь делом, и сердце его не вздрагивало и не томилось. Люда приходила и уходила, иной раз они не обменивались и словом. Алеше не требовалось этого: он был с ней, в ее комнате, с ее детьми - он был счастлив.

Вечером Алеша неизменно провожал ее домой. Иногда Люда приглашала его к чаю, но чаще говорила, что уже поздно, и он вынужден был сразу уйти. Но и уходил легко.

Поздней осенью Алеша как-то нечаянно купил для нее красные чешские сапожки. Люда обрадовалась, натянула их на ноги. Спросила:

- Деньги в зарплату отдам, ничего?

Алеша потускнел.

- Это подарок.

- Еще чего не хватало, - рассердилась Люда. - Я завтра верну тебе деньги.

И вернула на следующий день. Алеша сунул деньги в карман и тотчас вышел из комнаты. Потоптался в передней, приоткрыл дверь, спросил:

- А если на день рождения?

- Нет, - ответила Люда.

- На день милиции?

- Нет.

«Нет» она выговаривала решительно и твердо, оно звучало «нетт». Спорить было бесполезно.

В этот день Алеша впервые ощутил, что такие отношения его больше не устраивают. Почему он не имеет права делать Люде подарки? Он отлично зарабатывает, и разве они не друзья? «Разве у меня есть на свете человек, ближе вас?..» Даже мысленно он говорил ей «вы». Это было привычно и не отдаляло.

Вечером Люда сказала, что провожать ее не надо, за ней зайдет друг. Алеша вышел на улицу один. Темно было, слякотно. Остановился на углу, не отдавая себе отчета, зачем стоит здесь, чего ждет. Недолго ждал. Скрипнула дверь, тонкая фигурка отделилась от дома, тревожно зацокали каблучки. Алеша двинулся следом. Люда вошла в троллейбус, в последнюю секунду вскочил на подножку и он. Он проводил ее до самого дома, держась на расстоянии, обождал, пока в ее комнате зажегся свет, и только тогда ушел.

На следующий день Алеша отправился провожать ее. В молчании дошли до троллейбусной остановки. Люда не остановилась. И еще одну остановку миновали.

- Послушай, Алеша… - неуверенно начала она.- Мы все большие друзья, и я очень ценю эту дружбу… Нет, так нельзя!-перебила сама себя.- Слушай, Алеша,- теперь голос ее звучал твердо.- Ты слишком много времени тратишь на меня. Я чувствую себя виноватой. Перед твоими сверстниками, с которыми ты не бываешь. Перед девочкой, которой у тебя нет. Даже на спорт, на кино у тебя не остается времени.

- А у вас?

- Тебе семнадцать, Алеша, а мне двадцать шесть.

- Я проводил вас вчера, - сказал он, думая о другом.

- Никогда больше не делай этого! Сегодня последний убитый на меня вечер. В семнадцать лет нельзя жить так, как живешь ты.

- Я достаточно взрослый человек, Людмила Георгиевна, чтобы самому выбрать себе дорогу. Не понимаю, за что вы хотите лишить меня дружбы. Вы не знаете, что это для меня значит!

- Именно потому, Алеша…

- Вы говорили, жизнь каждого складывается по-своему, общих правил нет. Почему же сейчас вы отступаете от этих слов? Зачем вам нужно испортить то лучшее, что есть в моей жизни? Я никогда не сделаю, не скажу ничего, что было бы вам неприятно. Но провожать вас буду. Всегда.

- А если я выйду замуж?

Алеша долго молчал. Сказал тихо:

- Если счастливо… я буду рад. Но не надо ничего разрушать.

Люда настояла на своем. Теперь она уходила домой одна. В первый вечер оглядывалась - он прятался за деревьями. Потом перестала оглядываться. Алеша шел за ней, и обида душила его. Она это сделала ради меня,- думал он,- не понимая, что обокрала меня. Разве обязательно всегда отдавать предпочтение рассудку? А если рассудок подведет, если счастье как раз в том, чтобы идти туда,- куда зовет тебя сердце? Не надо желать мне счастья,- шептал он, - не надо, ради меня, меня же ломать…

Алеша по-прежнему ходил в детскую комнату. На Люду старался не смотреть. Во время рейдов держался в стороне, уступая место рядом с ней Томе и Косте. Но, несмотря на горечь, которую постоянно испытывал теперь Алеша, мир остался для него цветным, праздничным.

Люда успокаивала себя: уйдет Алеша в армию, за два года болезнь его пройдет, и они снова смогут быть друзьями.

26

Светлана сидела на кушетке, поджав под себя ноги. Вадим с ней рядом.

- Художник смотрит на три точки, когда рисует, чтобы не было искажения, чтобы целое охватить взглядом, - говорил он.- Каждый, наверное, должен смотреть на три точки, не только художник, ведь без прошлого, без дедов и отцов наших, без них, ребят, нашего будущего, не оценить себя - сегодняшнего, не понять до конца, как много нам нужно сегодня сделать, ведь мы - между, ты тоже так чувствуешь? Есть такие стихи:

Я - как поле ржаное,
Которое вот-вот поспеет,
Я - как скорая помощь,
Которая вот-вот успеет,-
Беспокойство большое
Одолевает меня,
Рвусь я к людям Коммуны
И к людям вчерашнего дня!

- Это Светлов.

- Ну вот, ты все знаешь,- обрадовался Вадим.- Вот и Светлов чувствовал себя между. Не зря ребята за ним гоняются (Светлана сразу не поняла, за кем), очень у них чутье верное… У тебя нет Светлова?

- Надо у Жени посмотреть,-схитрила Светлана. Она знала, что Светлова у сына нет, но ей надо было, найдя, наконец, лазейку в потоке речи Вадима, заговорить о Жене.- Знаешь, он сегодня на всю ночь ушел… - и, пряча глаза, прижалась щекой к его плечу.

А он ничего не понял и неожиданно - для нее неожиданно - начал рассказывать о своем деде и бабке, о родителях. Ему было необходимо еще раз проследить путь своих стариков, протянуть невидимую нить от них к Валентину, еще раз испытать тревожное и радостное ощущение того, что он, Вадим, стоит между ними, связывает их и сам связан с теми, кто идет ему, Вадиму, на смену. Казалось, и Светлане так же остро необходимо это, и он рассказывал, не замечая, как она отдаляется от него в своей горькой женской обиде, уходит в себя.

Она очнулась от своих мыслей, когда он негромко запел на мотив когда-то известных «Кирпичиков»: «Где-то в Прахове, за Карпатами, на высокой горе есть тюрьма. За решетками, за железными там сидит коммунистов семья»…

- У меня есть гитара, Женин товарищ оставил,- сказала Светлана, поспешно встала, выбежала в другую комнату и вернулась с гитарой.

Вадим недоуменно посмотрел на нее, на гитару. Ему и в голову не могло прийти, что она ничего не слышала: ни того, как дед и бабка работали в подпольной типографии, как деда арестовали, он сидел в днестрянской сигуранце, а потом ясский военный трибунал приговорил его к четырем годам тюрьмы, которые он провел в Дофтане; ни того, как политзаключенные Дофтаны пятнадцать дней голодали в знак протеста против бесчеловечного режима; ни того, как спустя два года после ареста деда был расстрелян его сын и угроза нависла над младшей дочерью, гимназисткой Машей, его, Вадима, будущей матерью; как она переплыла Днестр и вышла на советский берег. Светлана не слышала, как Маша познакомилась с Федей Ивакиным и уехала с ним на далекий Амур строить город. Там и родилась сестра Инга…

Вадим не понимал, что его не слушают, и продолжал рассказывать о том, как после войны все съехались в Днестрянск и выстроили дом с большой террасой и как ходил, без устали ходил по этой террасе дед: два шага вперед, два назад, словно в дофтанской камере-одиночке… «Где-то в Прахове, за Карпатами…»

А Светлана принесла ему гитару…

- Женя научился аккомпанировать себе, когда поет,- сказала Светлана.- А голоса и слуха нет,- она засмеялась натянуто. Ей надо было засмеяться и отвлечь Вадима от воспоминаний и этих нелепых трех точек. Точка одна - ее комната, и они в ней наедине, когда еще повторится такое!

- Я отпустила его на день рождения с ночевкой у товарища. В мои четырнадцать лет это было бы немыслимо : десять вечера - марш в постель. А я решила - пусть мальчик растет самостоятельным. И отпустила на всю ночь.

Вадим молча стал гладить ее волосы. Светлана притихла, боялась шевельнуться, чтобы не вспугнуть его, чтобы он в этом близком и тесном молчании ушел от своих стариков и ребят к ней и забыл обо всем, кроме нее. Вадим коснулся губами ее щеки, уголка рта. Но внезапно, словно его оттолкнули, поднялся с кушетки. Подошел к окну. Спросил напряженно, не оборачиваясь:

- Ты не хочешь побродить, Светлана?

Она заметила, как изменился его голос, поняла, что он решил не допустить того, чего так мучительно ждет она и чего хочет сам, и заговорила горячечно, как в бреду, уставясь взглядом в его неподвижную спину:

- Нет, мне никуда не хочется и тебе не хочется. Ты останешься у меня. Женя вернется только утром. Ты останешься и никуда от себя не спрячешься…

- Я еще ничего не решил, Светлана,- сказал он совсем тихо.

Ничего не решил! Будто для того, чтобы остаться у нее сегодня, непременно надо что-то решать!

- Иди сюда, Вадим!

Он не двинулся.

- Иди сюда!- повторила Светлана, протягивая к нему руку.

Он достал сигарету, закурил.

- Ты всегда сковываешь себя,- сказала она, следя за ним блестящими глазами.- Или ты сознательно сковываешь себя, или ты каменный - изваяние, а не мужчина… Обернись! Иди сюда, Вадим!..

Он молчал - голос выдал бы его. Молчал, весь внутренне сжавшись, и боялся, до ужаса боялся, что вот она подойдет к нему сзади, обнимет, и тогда все пропало. «Только бы не подошла!- мысленно твердил он.- Только бы не подошла!..»

- Мне, пожалуй, пора…

Не глядя на нее, пересек комнату, вышел в коридор, надел пальто. И когда он уже открыл дверь, чтобы уйти, Светлана сорвала с вешалки свою шубку, влезла в высокие сапожки и вышла вместе с ним. На улице они заметили, что сапожки расстегнуты. Вадим присел на корточки, потянул змейки. Снял с себя шарф, замотал ее голову - она забыла надеть шапку, И от этих простых, родственных действий и прикосновений обоим стало раскованней и легче,

Валил снег, большие тихие хлопья.

Светлана потащила его на лед - длинная такая «скользинка», как в детстве говорили. Сзади набежала шумная стайка парней и девушек с портфелями, с папками. Вечерники. И все, с разбегу, на лед. Попадали друг на друга, хохочут.

«Когда я смеялся в последний раз?-подумал Вадим.- Когда мне было хорошо, просто вот так хорошо без всяких условий, хорошо оттого, что я живой и живу и рядом живые люди?..»

Вадим и Светлана шли обнявшись. Сидели у чужого дома на чужой, занесенной снегом скамье и целовались. Повыветрились от этих поцелуев сегодняшние сомнения в голове Вадима, и было ему хорошо- десять лет не было так хорошо, как сейчас. И ни о чем не надо говорить и думать не надо. У Светланы теплые мягкие губы, он забыл, какие у нее губы, а теперь вспомнил, узнал их и тихо радовался этому узнаванию. И Светлана была тихая и счастливая, как снег, который медленно падал на них при полном безветрии, и простая, понятная, как этот снег.

Он проводил ее домой, и они еще постояли немного в парадном, целуясь. И разошлись, ни о чем не сговариваясь, потому что и так было ясно: он придет завтра.

27

Пока он раздевался в передней, Томка стояла рядом, переминалась с ноги на ногу. На ней было новое зеленое платье и тапочки на босу ногу.

- Час ночи, Томка, что это ты вырядилась?

- От меня только гости ушли!

Она вошла вслед за ним в его комнату, как всегда входила. Следила, как он стелил постель, нетерпеливо поводила головой.

- Вы забыли, да? Ведь вы обещали сегодня вернуться пораньше. Ведь у меня был день рождения!

Да, да, она просила его прийти пораньше («Соберутся ребята, я буду петь «Мэй, Василе» под Тамару Чебан и вообще… я очень хочу вас с ним познакомить»). Днем он вспомнил, что вечером его ждет что-то и надо успеть что-то сделать, но что именно (хотел купить подарок Томке) забыл, осталось только ощуще-ние чего-то хорошего вечером, и он знал, что эго хорошее - Светлана, а о Томке с ее праздником забыл.

- Прости, Томка. Действительно, забыл. Но даю слово - в воскресенье пойдем гулять и товарища твоего возьмем.

- Аж в воскресенье…- разочарованно протянула она.- А сейчас?

- Спать, Томка, спать.

- Мне совсем не хочется!

- А я прошлую ночь совсем не спал и этой с ноготок остался. Иди, Томка.

Он потушил свет, сбросил ботинки. Томка не уходила.

- Вы ложитесь, ложитесь,- сказала она,- я стихи почитаю вам, и вы сразу уснете.

- Я без стихов уже сплю.

- Какой вы странный! Живете, как лошадь.

- Почему лошадь?-изумился Вадим.

- А вот так… Когда на душе плохо или, наоборот, хорошо, обязательно стихов надо. Вот послушайте, это мое любимое.

Она вздохнула глубоко и громко зашептала:

Тише, тише!
Ой-ой!..
Слышишь, слышишь?
Тише!

- Почти Гайдар,- пробормотал Вадим, ощущая, как сон наваливается на него, и улыбаясь милым строчкам.

- Не почти, а Гайдар,- сказала Томка.- И ничего вы не поняли. И молчите, и спите, вы уже спите, слышу!

Обиженная, Томка вышла из комнаты, и он в тот же миг заснул.

Проснулся, стремительно приподнялся, сел на кровати.

- Кто тут?

- Тише… Это я, Томка. Вы сильно стонали.

- Разбудил тебя…- Он снова повалился на спину.- Иди, Томка, иди…

- Ой, я такая счастливая сегодня!

Вадим спал, и она тихонько присела на край его кровати, а когда озябли ноги, поджала их под себя. Глаза привыкли к темноте, и она смутно видела лицо спящего и шепотом, невнятно, рассказывала ему.

- Ты спи, спи,- бормотала она.- Это даже лучше, что ты спишь, все равно про это никому нельзя рассказать, даже тебе. Но и в себе держать нельзя, задохнешься! Ты спи, спи, не слушай, а я буду тебе рассказывать…

Она замолчала, прижалась спиной к холодным прутьям кровати.

Неужели всего неделя, как это началось?.. Они сидели у Жени дома, делали запоздавшую стенгазету для школы. Название, заголовки к заметкам, рисунки. Женька огромного деда-мороза нарисовал, здорово получилось. А потом сидели просто так на диване рядом, смотрели репродукции в книгах. Касались висками. На следующий день она опять пришла к нему, и они опять сидели рядом, разговаривали А потом она вдруг замолчала, и Женька пристал, отчего молчит, что случилось. А она потому и замолчала, что ничего не случилось, совсем ничего, даже обидно.

«Взял бы и поцеловал,-со страхом подумала Томка. - Надо же - во всем доме одни». Они уже полгода смотрят друг на дружку в школе, Женька первый записку прислал: давай дружить..

Когда она уходила, Женя сказал:

- Ты каждый день приходи, пока каникулы.

Она полдня бродила по улицам и то улыбалась, то хмурилась, терзаясь мыслью, нравится она Жене по-настоящему или нет и что будет завтра. Если девочка и мальчик нравятся друг другу, долго надо ходить вместе или можно сразу поцеловаться? И что таксе девичья гордость? Если мальчишка не нравится… А если очень нравится? Больше всех на свете? Разве быть гордой- значит притворяться? И вообще -почему говорят и пишут «девичья гордость», а у ребят что - гордости нет? Человеческая гордость одна для всех…

Утром она опять была у Жени. Сидели, взявшись за руки, и молчали. А когда она уходила, Женя сказал: «Кончим школу, вместе поедем учиться». Значит, и он не может без нее?..

Выбежала на улицу счастливая и незнакомому пожилому мужчине так радостно крикнула: «Салют!» - что он остановился в изумлении, приподнял шляпу и потом смотрел ей вслед, очевидно, соображая, что же это за девочка и что хорошего он мог ей когда-то сделать? А она бежала и оборачивалась и на углу помахала ему рукой. В магазине с табличкой «Закрыто» толкнула дверь, сунула руку и перевернула табличку. Тетка в халате погрозила ей пальцем, она засмеялась и побежала дальше. Навстречу ей попалась собака рыжая, веселая, хвост-метелку вверх задрала. Томка свистнула, и собака побежала за ней и бежала бы до самого дома, если бы Томка не шуганула ее: дома ее ждала Тучка. Ребятишки катались с горки на санках, Томка попросила у них санки и съехала вниз, а потом посадила перед собой самого маленького и съехала с ним еще раз. Увидела: учительница кипу тетрадей тащит. Учительница, к Томкиному огорчению, была молодая, но Томка все равно подбежала к ней: «Я помогу, а?..»

В тот вечер она пристала к квартиранту с вопросами. О главком рассказать не решилась, вертелась вокруг да около.

- Человек на ракете обгоняет время, так? Это в космических масштабах. А в наших, земных, маленьких?.. Может он обгонять время, ну, сам себя обгонять?

Вадим не понял.

- Ну, не физически - обгонять, как в космосе, а - так, ну - так, понимаете? Если все ходят, а он бежит? Если все десять книг прочтут за месяц, а он - сто? Если все в двадцать влюбятся, а он, - в пятнадцать?

- Нет, Томка. Нельзя обогнать самого себя. Обокрасть - можно.

- Бу-га-га!

- Я серьезно говорю. Не ходить, а бегать - жизни не увидишь, промчишься мимо. Прочесть сто книг за месяц - значит не прочесть ни одной, все сто потерять. Полюбить в пятнадцать?.. - Вадим задумался. - Ив пятнадцать можно полюбить по-настоящему. И даже раньше. Но в пятнадцать и ошибиться легко - ив человеке и в самом чувстве.

- Почему?

- Жизни не знаешь. Людей не знаешь.

- Знаю!

- Видел я девушку… Полюбила гада. С тех пор лет шесть или семь прошло, а она… Любви, говорит, вообще нет, одна физиология. Легко встречается с парнями, легко их меняет… И все это - на глазах у младшей сестры, девятиклассницы. Вера из-за нее школу бросила, а Колька, братишка… - Вадим уже говорил не о том - его тревожила судьба Нины и Веры, но Томка чутко уловила грань - что говорилось о том и что - не о том, и перебила.

- Так это не она себя обокрала - ее обокрали, обманули!

- В пятнадцать обмануть легко… И знаешь, Томка: то, что приходит к взрослым как счастье, для подростка может обернуться бедой.

- Значит, сиди и беды бойся? - Томка усмехнулась. - И мальчишек гони?

- Не надо гнать. Дружите. Только и торопить ничего не надо.

- Резина у вас получается! - рассердилась Томка. - Не торопите, дружите, тяни-и-и-ите!.. Вы вот не обокрали себя, взрослым влюбились. И все равно разошлись. Почему вы разошлись с женой?

Теперь рассердился он:

- Тебе освобожденный собеседник нужен. Знаешь, как на больших заводах освобожденный секретарь комсомола… (Сказал, а потом ругал себя: нельзя было отмахнуться, уйти от трудного разговора…)

Был вечер, когда Вадим вернулся не такой, как всегда, и Томка подумала, что с ним случилось то же, что с ней, Томкой, и Женей.

- У вас на работе хорошее было? - спросила она затаенно.

- Откуда к нам хорошее!

- А вы после работы куда ходили?

Он засмеялся, скрывая смущение.

- Вот еще следователь!

- Вы, может, жену встретили?

- Да нет, Томка. Не надо про это…

Она посмотрела на него изучающе и тихо спросила:

- А в тридцать лет еще можно влюбиться?

Он развернул газету и уткнулся в нее, и Томка закричала: - Так я же не про вас, я вообще спрашиваю! - замахала руками и ушла в свою комнату.

Ну как ему расскажешь о том, что сегодня случилось, если сам он ничего о себе не рассказывает!.. Если считает, что в пятнадцать можно только дружить!..

Был у нее сегодня день рождения, ребята из класса были и Женя, конечно. Она с ним с первым чокнулась, рядом сидели, а потом Женя пересел от нее, наверное, потому, что она все время сидела к нему повернутая и больше ни на кого не смотрела.

Пели за столом песню, ее любимую: «Вьюга смешала землю с небом». А Женька баловался, вместо «серое небо с белым снегом» пел «белую булку с черным хлебом…» А за окном на самом деле падал снег и ничего не было видно - только белое, легкое, летящее перед глазами. Они высыпали на улицу, чтобы поиграть в снежки, и сразу пропали, потеряли друг друга, и Томка, где-то уже далеко от дома, налетела на Женю с разбегу, обхватила руками, чтобы не упасть. А он взял ее за уши, шапка у нее с головы свалилась, и поцеловал…

Вадим проснулся от того, что кто-то больно придавил его ноги. Увидел свернувшуюся клубочком спящую Томку, удивился, поднялся, пошатываясь со сна, взял Томку на руки, чтобы отнести в ее комнату. И вдруг жаром обдало лицо. «Черт, - обозлился на себя Вадим. - Девочка, ребенок…» Сон еще не отпустил его до конца, и руки против его, Вадима, воли ощущали сладкую тяжесть уже не детского - женского тела.

Утром, когда Томка, как обычно, полуодетая в наспех застегнутом халате, появилась на кухне, Вадим прикрикнул на нее: пусть оденется, как следует, прежде чем из своей комнаты выйти!

Томка недоуменно смотрела на него. Широко расставленные глаза еще не совсем проснулись, подернуты дымкой; теплые блики на белках, словно она сейчас от жаркой печки.

- Уходи и никогда не являйся в таком виде, - сердито заключил Вадим.

23

Звонил Максимов, преподаватель Вадима из школы милиции. «Час-другой для меня выкроишь?.. - и, не ожидая ответа, ворчливо; - Знаю, как занят, а надо».

В бытность Вадима курсантом Николай Николаевич Максимов был для него не только преподавателем уголовного права. И не только закрепленным преподавателем. Два года ежедневного общения с Максимовым значили для Вадима, наверное, не меньше, чем десять лет учебы в общеобразовательной школе.

Участник революции и трех войн, старый коммунист и опытный оперативный работник, требовательный и не опекающий по мелочам, он просто жил одной с курсантами жизнью: приходил рано утром и до позднего вечера, чуть ли не до отбоя находился в школе. Два раза в день длинный двор пересекала Аленка, внучка Максимова, девочка лет двенадцати, с хозяйственной сумкой в руках: носила деду еду (мало кто знал в школе, что у Максимова удалены две трети желудка). «Он у нас на казарменном положении!»-шутила Аленка.

Чаще всего Максимова молено было найти у себя, в комнате юридического цикла на четвертом этаже. Здесь он готовился к лекциям, заполнял своим крупным четким почерком журналы и вел дневник. Здесь же проводил консультации.

В часы самоподготовки Вадим придумывал вопрос по теме - предлог, необходимый, как ему казалось, чтобы явиться к Николаю Николаевичу на консультацию. С вопросом они расправлялись быстро, и тогда начиналось главное, то, ради чего Вадим с таким нетерпением ждал этого часа. С Максимовым можно было говорить обо всем: о политике и минувшей войне, о книгах и кинофильмах, даже о самом личном и сокровенном. С ним легко было говорить. Впрочем, легко - не то слово. Его легко можно было спросить обо всем, подсказать тему разговора, это верно. Но самый разговор с Максимовым был нелегким: с длинными паузами, когда кажется, что не ты ждешь ответа - от тебя его ждут, и мысль начинает работать лихорадочно быстро, и уже ты сам пытаешься во всем разобраться и ответить на собственный вопрос, и отвечаешь при молчаливом согласии или несогласии Максимова. Николай Николаевич собеседника не торопил и сам не торопился, словно свободного времени у него - пропасть, словно это не тебе, а ему разговор такой позарез нужен. И как-то получалось, что внимательный взгляд светлых, по-стариковски дальнозорких глаз, привычка откидываться всем корпусом на стуле, чтобы лучше тебя видеть, хрипловатое астматическое дыхание - уже одно присутствие Максимова помогало твоей мысли и выводило ее из длинного лабиринта, вытягивало в прямую.

Вечером Максимов появлялся в Ленинской комнате, чтобы потолкаться среди курсантов, послушать их разговоры. И музыку послушать. Он страстно любил Моцарта, все пластинки из дома перетаскал в школу. «Мы живем на свете для того, чтобы совершенствоваться», - часто повторял он слова девятнадцатилетнего Моцарта.

К Моцарту Вадим вначале был равнодушен, его притягивал Максимов. Николай Николаевич музыку слушал молча, прикрыв глаза› и Вадим вглядывался в его желтоватое морщинистое лицо, пытаясь понять, что он чувствует сейчас, о чем думает, как звучит для него Моцарт. Иногда Вадиму казалось: с Моцартом к старику приходит Аленка, это ей улыбается Николай Николаевич, смежив веки. И он, Вадим, тоже стал видеть Аленку - то в дремучем лесу, когда ветер валит деревья в бурю, то на солнечной поляне среди одуванчиков. Дунет Аленка - и летит, летит по воздуху веселый и легкий одуванчиковый снег…

Потом он перестал видеть Аленку и Максимова разглядывать перестал. Слушал, позабыв о Максимове, он уже любил Моцарта независимо от Максимова. И Николай Николаевич понял это. Все чаще он стал обращаться к Вадиму, наклоняясь всем корпусом вперед, горячо шепча ему в ухо: «Нет, ты скажи, где еще так поют кларнеты и флейты?» А в моменты октавных пассажей и особо сложных ритмических фигур только покачивал головой: не всякому музыканту это исполнить под силу.

Однажды Максимов принес новую пластинку-концерт Моцарта для фортепьяно с оркестром. Движением руки пригласил курсантов сесть поближе.

…Холодно, мрачно, жутко вокруг. Струнные и духовые инструменты звучат настороженно, угрюмо. Все насыщено ожиданием бури. А вот и сама буря, неистовая, все рушащая. И надо прорваться сквозь нее, непременно надо прорваться. Где-то там, вдали, в хаосе бури, еще неуверенно и робко прозвучала светлая нота, словно солнечный лучик блеснул во тьме. Тянется этот лучик сквозь бурю, и буря стихает, смиряется. Но отчего же осталась скорбь?.. Что-то утеряно, подумал Вадим. Повалены деревья, смяты цветы…

- Это гобои и фаготы, - вполголоса заметил Максимов, словно вопрос Вадима услышал. - Им отвечают флейты… Да, скорбь… Но слушай-сейчас вступят струнные… Вот оно: раздумье, успокоение… Человек победил бурю, он истомлен, измучен, но он стал мудрее…

С первой зарплаты Вадим купил радиолу. И пластинки. Конечно, Моцарт. Все, что мог достать.

- Из всей серьезной музыки эта - самая несерьезная, - говорила Кира. - Виртуозность всегда легкомысленна. Чему он радуется, твой Моцарт? Что торжествует?

…Вадим поднимался по широкой лестнице школы, то и дело задерживаясь. Сначала его остановил замполит, порасспросил о работе, затем библиотекарь, пожилая женщина, в годы его учебы очень благоволившая к нему за его любовь к книге. Потом ему повстречался полковник, начальник первого курса. Как всегда, подтянутый, моложавый, в идеально сшитой и отутюженной форме. Наконец Вадим добрался до последнего этажа и сразу увидел Максимова в его неизменном черном костюме. Рядом с ним, понурясь, стоял курсант. Уши его ярко горели.

- Здравствуй! - Максимов быстро пошел Вадиму навстречу. - Болел, понимаешь, а тут отлучка, - Николай Николаевич кивнул на парня. - Сегодня возвратился с гауптвахты. - Парень уныло смотрел в сторону. - На физзарядку вышли двое, а в часы самоподготовки полковник застал на месте шесть человек. Нельзя болеть, понимаешь… Ну идем, идем, совсем редким гостем стал ты в школе. Идем!

Непривычно многословный и суетливый, Максимов крепко взял Вадима за локоть и повел по лестнице вниз. Открывал двери кабинетов, приговаривал:

- При тебе этого еще не было! Все оборудование новейшее.

В коридоре ткнул пальцем в составленные под стеной кресла:

- Пюпитры. Столы выбросим, вместо стульев - кресла с откидной доской сзади… Пойдешь со мной, у меня сейчас практические занятия.

У Вадима вырвалось:

- Я думал, вы свободны!

- Ничего, ничего. Посидишь, задачку решишь - тряхнешь стариной. Идем, идем, не раздумывай, все равно не отпущу.

«Волнуется, - подумал Вадим, - отчего он волнуется?..»

Прозвенел звонок. Вслед за Максимовым Вадим вошел в класс.

- Товарищ преподаватель, четвертый взвод готов к вашим занятиям по советскому уголовному праву. Докладывает дежурный курсант Иванюк…

Вадим улыбнулся: собственной юностью повеяло на него. Кивнул курсантам и прошел в конец класса, сел за свободный стол. Зачем Максимову понадобилось приглашать его?..

Все было, как в его бытность курсантом. Читали по тетрадям домашнее задание, спорили. Особенно рвался с места сидевший перед Вадимом белобрысый паренек по фамилии Капуста.

- А я не согласен! - почти кричал он. - Я по шестьдесят пятой задаче свое личное мнение имею. Разрешите мне! - и он пулей вылетел к доске.

- В действиях Ситниковой я усмотрел преступную небрежность. Она не предвидела общественно опасных последствий… - И пошел, пошел… Назвал десятую статью кодекса.

- Девятая! - нечаянно подсказал Вадим, покраснел и сам себе удивился. Стоит сесть за парту, и ты уже ученик со всеми вытекающими отсюда последствиями.

И снова потянулись вверх руки, и снова кто-то горячий закричал:

- Разрешите мне! Я совсем не согласный с Капустой. Надо еще добавить за тракториста - оставил трактор работающим без досмотра. Я еще за тракториста скажу!

- Поняли вас, - сказал Максимов.

- Та не, я же не только за тракториста! Разрешите мне!..

Вадим смотрел, слушал, и волнение охватывало его. Он снова ощущал себя курсантом, и мысль о том, что можно открыться Максимову, закралась в голову… Сесть рядом и все рассказать: о Светлане и Кире, о своей тоске по сыну. Может быть, как в былые годы, многое прояснится…

А у доски отвечал уже новый курсант, высокий, худощавый. Похожий на него, Вадима.

- Ситникова виновна, - уверенно говорил парень. - Форма ее вины - неосторожная вина в форме преступной самодеятельности… тьфу, самонадеянности. Не умеет управлять трактором, но садится за руль и легкомысленно надеется, что работницы отбегут в сторону. Капуста стоит за преступную небрежность, но это неверно. Разве Ситникова не предполагала?.. Предполагала! Но надеялась, что несчастного случая не произойдет. Однако то, что трактор двигается, что им можно задавить людей, ей ясно. Так что тут речь может идти только о преступной самодеятельности… тьфу, самонадеянности.

И снова руки. На практических занятиях у Максимова всегда лес рук и отчаянные споры. Вот кто-то заявляет во всеуслышание: «А я не убежден, у меня свое мнение!..» Максимова это не раздражает. Он дает курсантам высказаться, поспорить. Наконец, берет слово сам. И то, что казалось спорным, становится формально четким и ясным, и курсанты слушают, не отводя от преподавателя блестящих глаз, и самый большой спорщик, отстаивавший противоположную точку зрения, вдруг изрекает изумленно: «Так это ж, как дважды два!..»

Занятия окончились. Максимов прочел отметки. Прозвучало обычное: «Встать. Смирно. Вольно. Перерыв…» И Вадим с Максимовым вышли в коридор.

- Теперь я свободен, - сказал Николай Николаевич. - Идем ко мне.

Вадим порадовался, что никого из преподавателей в кабинете нет и можно поговорить. Мысль о том, что он расскажет Максимову о личном, не покидала его. Смог же он в свое время выложить Николаю Николаевичу все о себе, Светлане и Кире. Это Максимов сказал о Кире: слишком она сосредоточена на своем, личном, надо бы ее подключить и к другим источникам питания… Он, Вадим, возразил: Кира отлично учится,

будет хорошим врачом. А ведь Николай Николаевич был прав…

Вадим взял со стола тетрадь заочника, полистал и отложил. Он уже понял, что не сможет ни о чем рас-сказать Максимову, и был огорчен этим. Странно вел себя и Максимов: хмурился, смотрел в Сторону. Оживленность его как рукой сняло.

«Зачем он меня вызвал?» - в который раз думал Вадим, уже досадуя на старика: бросил все дела, потому что Максимов сказал «надо». А что «надо» ‹- по коридорам бродить, пюпитры смотреть? Или на практических занятиях присутствовать, старые задачи решать?..

- Ну, не злись, - сказал вдруг Максимов. - Я тебя вот для чего просил зайти… - И перебил себя: - Что дома?

Вадим пожал плечами.

- Жена все еще к работе твоей не привыкла?

Вадим вскинул на старика изумленные глаза: он хорошо помнил, что о личных своих бедах Максимову не рассказывал.

- Не привыкла, значит, - утвердительно повторил Максимов.

- Понимаете, Николай Николаевич, у нас давно разладилось… - Судя по интонации, Вадим только начал рассказывать. Но внезапно обрубил: - Говорить об этом не буду.

- И не говори, не надо, - тотчас отозвался Максимов. - Ты думаешь, я в душе твоей покопаться захотел?.. Нет. Просто время оттягиваю. Разговор, ради которого тебя вызвал, отодвигаю…

Вадим выпрямился на стуле. Стало тревожно.

- Слушаю вас.

- Я, Вадим… На пенсию ухожу. Да. Здоровье, понимаешь… Не то уже здоровье… Правнука буду нянчить, - оживился на мгновение, заулыбался. - Аленка сына родила. Максима. - И тут же погас. - Не устал я с вашим братом возиться, не надоело, нет… А - здоровье… Кончилось здоровье. - Рассердился на себя, свел седые брови. - Ухожу, словом. Да. А не хочется в чужие руки… Это тебе понятно?

Вадим кивнул.

- Ты юридический закончил. И практик. И… мой, понимаешь… Вот я думаю. А?.. Как ты?

- Преподавать?.. - Вадим был растерян.

- С начальством я говорил. Согласны. Вызовут тебя днями. Так я хотел прежде… Ты вот что - соглашайся. Думаешь, здесь тебе рай будет? Годика два тяжелей придется, чем в отделе. Лекции писать будешь, зубрить будешь, по часам сверять будешь, чтобы уложиться… К курсантам ключики подбирать… Не всегда и подберешь. Биться будешь. На вопросики отвечать. Разные вопросики бывают. Не по программе. И ответить надо в самую точку… Чтобы в чужой жизни не наломать дров, как…

- Я и говорю, что не смогу, - угрюмо произнес Вадим.

- Не мальчик уже, - не слушая его, продолжал Максимов. - Прежде в своих делах разберись. - И неожиданно : - Ты что, ушел от нее?

- Ушел.

- Уже и другая есть?

Вадим молчал, хмурясь.

- Да я не спрашиваю, не спрашиваю. Но ты, Вадим, все-таки поднимись хоть на ступеньку над собой, а? Постарайся. Поднимись и погляди. Подумай. Мало мы, понимаешь, задумываемся. Задумываться надо. От своих обид уметь отвлечься. Тогда яснее видно. Горизонт шире… А знаешь, - он вдруг изменил тон. - Я Двадцать четвертый концерт Моцарта достал, Героический. Так вот там… тема солиста… - Максимов попытался напеть ее. - Хрупкая такая вначале, трогательная… незащищенная. Боязно за нее. А потом чувствуешь - не-ет, она сильная, скрытая энергия в ней и воля. И вот она уже во весь рост, она уже вся -призыв к борьбе, и в силах своих уверена, и тебе за нее больше не страшно, уже знаешь - победит. И вот уже марш, победный марш воли и мужества… Да… Героическая вещь. И очень бетховенская. Вспоминается третий его фортепианный концерт, тоже в с - moll. Приходи, вместе послушаем.

- Спасибо. И у меня есть кое-что новое: две симфонии и четыре сонаты. Десятую Ван Клиберн исполняет, - проговорил Вадим, презирая себя за то, что поддерживает из вежливости совсем не интересующий его сейчас разговор.

- Знаю, знаю, - закивал Максимов. - Есть у меня. А для двух скрипок и баса купил? Была в продаже. Купил? Ну, молодец.

Вадим хотел было сказать, что и для органа купил, но промолчал, хмурясь, всем своим видом показывая, что говорить о музыке не намерен.

- Ну, молодец, - повторил Максимов, тоже думая уже о чем-то другом. - Что же ты не спросишь, как моей Аленки фамилия теперь? Шевченко ее фамилия. Да-да, с твоим начальником породнились. За Андрея его выскочила. А, да ты знаешь.

Вадим не сразу понял, что кольнуло его. Почувствовал, как прихлынула к лицу кровь. И уже потом понял. Поднялся со стула, сказал:

- Из отдела я не уйду. Не уйду, Николай Николаевич.

Максимов пристально посмотрел на него. И вдруг смутился. Догадался старик: лишнее сказал. Попытался исправить дело:

- Не для тебя, не для жены твоей нужно это. Для школы. Тебе с молодежью работать, здесь твое место. Я это давно решил… Подумай, Вадим. Вызовут - соглашайся. Я тебя прошу - соглашайся.

В отдел Вадим шел пешком. Недалеко. Вниз, вниз по утоптанной снежной дорожке. Значит, вот как… Кира, как прежде с ним, продолжает бывать у Шевченко, изливается Вере Петровне. Ну и Аленка была там. Рассказала деду…

И снова кровь прихлынула к лицу. Жалости еще не хватало. Деловые вопросы, на семью косясь, решать. Николай Николаевич, добрая душа, нашел выход…

Вадим знал: Максимов болеет. Шевченко говорил недавно - плохо старику. Собирается на покой. Но зная все это, Вадим в запале не хотел ничего брать в расчет. Ничего не хотел понимать, кроме того, что Максимов решил помочь ему.

«Кажется, ты никогда не принимал облегченных решений, - сказал он себе. - Да еще из чужих рук».

29

Кира спешила домой. В детском саду карантин, Алька третий день с соседкой. Старушка укладывает его спать днем и не будит до Кириного прихода.

За два дня сделался вялый, побледнел, думала Кира, злясь на соседку. Что бы взять ребенка да одеть да вывести погулять! Мало она, Кира, встает ночью, когда бабке что-нибудь примерещится: то в боку кольнет, не продохнуть, то сердце обмирает, то в животе тикает - чуть что - к ней, Кире…

Кире казалось, что она злится на старушку, ей необходимо было злиться на кого-то и не думать о сегодняшней встрече в кулинарии.

С того далекого дня, когда Светлана улыбнулась ему, еще незнакомому, в парке, с того самого часа Кира остро почувствовала свою незащищенность. В детстве она обварила ногу кипятком, пинцетом сняли кожу, и ногу подвесили к спинке кровати. Когда мать проходила мимо, движение воздуха причиняло боль. Примерно то же испытывала Кира, встречаясь на улице с бывшей своей учительницей. Такое же ощутимое прикосновение к оголенному изболевшемуся сердцу.

Тогда, в Днестрянске, Вадим каждый вечер уходил к Светлане (готовиться к экзамену, убеждала себя Кира) и возвращался поздно, с отрешенно-счастливым, глупым лицом (сочинениями голову задурил!). Еще две недели, успокаивала себя Кира. Еще неделя… Еще пять дней… два дня… Завтра! Завтра они вдвоем уедут, а Светлана останется в Днестрянске, и все будет хорошо. Все станет хорошо, как только они окажутся в автобусе, и автобус двинется, а Светлана останется позади, никакой Светланы вообще не будет. Только бы дожить до завтра!..

Наконец наступило «завтра» - серое, пасмурное, зябкое.

Она поднялась рано, но Вадима уже не застала,- ушел на станцию.

Бросилась домой, проверила по радио часы. С досадой посмотрела на отца. Он стоял посреди комнаты, одетый, с ее чемоданом в руках. Сказала раздраженно: «Не надо меня провожать!» - потому что представила, как они оба, он и Софья Григорьевна, стоят на автобусной остановке и лица у них расстроенные, как и должно быть при расставании, и слова жалкие, а вокруг люди, и все понимают, что это комедия. Они рады, что она уезжает, не могут не радоваться, ведь не случайно у молчаливой Софьи Григорьевны вырвалось недавно: «То, что ты для других трудная,,- полбеды: другие могут уйти, уехать, отдохнуть от тебя или совсем расстаться. Но ты для себя трудная, невыносимо трудная, Ира, вот в чем беда. От себя не уедешь…»

Кира потянула к себе чемодан.

- Мне не тяжело, папа. Не надо меня провожать.

Она. не заметила, что впервые за долгие годы назвала его так.

- Не надо ее провожать, Леня, - сказала Софья Григорьевна. - Возьми завтрак. - Софья Григорьевна знакомым движением протянула ей сверток, будто она уходила в школу. И Кире вдруг до слез стало жаль, что уходит она не в школу и бог весть когда вернется, хотя дом этот домом никогда не ощущала и была счастлива, что уезжает.

Голос Софьи Григорьевны звучал обманчиво ровно и твердо, и Кира, подняв на нее глаза, поразилась жалкому выражению ее лица.

- Иди, иди… - шепотом сказала Софья Григорьевна, махнула рукой и отвернулась.

И Кира почувствовала, что и у нее в горле комок. Потянулась к отцу, впервые за долгие годы поцеловала его. Подошла к Софье Григорьевне, но та не обернулась: плакала. Кира хотела окликнуть ее, но слезы застлали глаза, и не желая, чтобы слезы ее были замечены, подхватила чемодан и выбежала из дома.

Когда она пришла на автобусную станцию, машина уже стояла, но водителя не было, и двери были закрыты. У автобуса толпились люди, пасмурные, не выспавшиеся, дышали пылью - и ранним утром она ощущалась в воздухе - с надеждой поглядывали на небо: соберется, наконец, дождь или снова туча пройдет стороной.

Она увидела отца Вадима и Ингу, хотела подойти к ним, но, вспомнив вчерашнее, осталась на месте. Они тоже видели ее, но не позвали: сердились за Юку. Вадима с ними не было, только чемодан его в полосатом чехле стоял у их ног.

Из-за угла выплыло розовое облачко, вслед за ним - Вадим с двумя чемоданами. Светлана улыбалась - она всегда улыбалась, даже во время урока, она, пожалуй, не умела не улыбаться.

В кабине появился водитель, и люди хлынули в машину, толкаясь, хотя на билетах были указаны места. Кира не понимала, что происходит: Инга прощалась со Светланой (она даже подумала, что уезжает Инга), и в машине Вадим усадил ее, Киру, сказав: «Твое место», - а сам сел сзади рядом со Светланой. Она не верила, что Светлана уезжает, до последней минуты казалось-чемоданы чужие, и Светлана вошла в автобус на минутку, сейчас выпорхнет из него и останется на станции, а Вадим пересядет к ней, Кире.

Машина тронулась. Коротко взмахнул рукой отец Вадима, что-то крикнула Инга. Потом Кира увидела стоявших в сторонке, у забора, отца и Софью Григорьевну.

За спиной громко переговаривались Вадим и Светлана. Кире мучительно хотелось обернуться, это было так естественно - обернуться как моргнуть, когда в глаз попала соринка, и она сосредоточилась на своей шее, сразу одеревеневшей, и напряженно думала, как бы незольно не обернуться.

А те двое забыли о ней, о том, что она их ощущает затылком и слышит обрывки их фраз, - им просто не было до нее дела.

Кира смотрела в окно. Смотри, говорила она себе, неизвестно, когда еще вернешься сюда. Но смотреть на родной городок было поздно: автобус уже выехал за его черту и мчался по дороге, мимо застывших в безветрии тополей, в столбе бурой пыли. В машине тоже пахло пылью, и на зубах поскрипывал песок. Смотри, твердила себе Кира, и взгляд ее, насильственно прикованный к окну, механически отмечал то ярко-красное яблоко, то странный пень - деревянная коза подняла голову, глядит на дорогу. Потянулись холмы и овражки, побежали в неизвестное тропинки, и Кира подумала, что, наверное, все это очень красиво, но если некому сказать «посмотри», то и красоты Никакой нет. Есть лес и Поле, холмы, овражки, тропинки, а красоты нет, красоту они во мне рождают, а если ее разделить не с кем, то и сила ее во мне - ничтожно малая сила.

Внезапно перед глазами возникли заборчик за автобусной станцией и двое людей, которые пришли ее проводить и постарались, чтобы она их не заметила. И уже не мысль, а ощущение непоправимости сделанного кольнуло Киру. Потом это ощущение пройдет, другие печали завладеют ею, и только спустя годы, когда Кира станет матерью, и Софья Григорьевна приедет к ней, оставив работу и мужа, чтобы вынянчить Альку, Кира восстанет против себя-девчонки, поразится своей жестокости и назовет, наконец, эту немолодую и уже безнадежно больную женщину мамой…

Кира ушла в себя, в свои ощущения (мастер она была в них копаться!) и не сразу заметила, как от окна потянуло свежестью и на стекло лег косой пунктир дождя.

- Мы уже два урока едем, - донесся до нее голос Светланы.

Сидевшая рядом с Кирой девушка вышла на остановке. Ее место занял громадный дядька, поставил в проходе бочонок с вином, вплотную придвинулся к Кире и, свесив голову на грудь, захрапел. Кира прижалась к окну. На плечо капало, но она не сообразила, что можно закрыть окно. Было такое чувство- пусть будет плохо, еще хуже, чем есть. Вот и дядька этот расселся рядом, и дождь из окна капает, пусть еще автобус перевернется - бывает же!

Но из окна перестало капать. Выглянуло солнце. Кирин дядька проснулся, потянулся, зевнул, вытер мохнатой рукой вспотевшее лицо. Достал из торбы колбасу, булку, помидоры, стеклянную банку. Положил припасы на сиденье, повозился с бочонком и нацедил в банку вина. Протянул вино и колбасу Кире. Она замотала головой: нет, нет, не надо, у нее есть свое. И дядька сказал громко, что пить охота, выпил вино, снова наполнил банку и протянул сидевшему напротив парню. Потом он еще и еще наливал вино попутчикам, словно был хозяином в автобусе.

Достать бы завтрак и обернуться к Вадиму, спросить, не хочет ли ей есть. Кира представила, как отрешенно взглянет на нее Вадим. И смеющиеся Светланины глаза представила… Не надо оборачиваться.

Она услышала свое имя, произнесенное голосом Вадима, и насторожилась: что он говорит о ней Светлане?.. Но он не говорил о ней - окликнул, протянул пирожки.

Наконец приехали. На автобусной станции Светлану ждала очень похожая на нее моложавая женщина и мальчик лет четырех. Кира дернула Вадима за руку: «Пошли!»

Светлана обернулась, сказала, сияя:

- Это моя мама и мой Женька.

Кира не поняла - какой еще Женька, но Вадим, видно, знал о его существовании и весело протянул ему руку. Мальчик был белоголовый, темноглазый, серьезный.

Кира подняла чемодан и сделала шаг в сторону, но Светлана удержала ее. Сказала, почти просительно улыбаясь, заглядывая в ее лицо:

- Мир, Кируша. Остановитесь у нас.

Кира дико глянула на нее, на Вадима и не узнала своего деревянного голоса:

- У нас есть адрес. Идем, Вадим.

Она ухватилась за его руку и потянула за собой с таким отчаянием, будто от того, пойдет за ней Вадим или не пойдет, зависела ее жизнь.

Светлана, кажется, поняла это. Простилась поспешно и ушла, оставила их вдвоем.

Вадим ничего не понял. Ни тогда, ни потом. Приходил к ней, рассказывал о Светлане. А однажды объявил радостно, по-светланиному заглядывая в ее лицо: решил жениться.

Кира ничем не выдала себя, он и потом приходил к ней, жаловался: он для Светланы - мальчишка. «Я тебя на целого Женьку старше», смеется она.

- Разве четыре года имеют значение? - допытывался Вадим. - Допустим, мне будет пятьдесят, э. ей пятьдесят четыре - это разница?

Ему нужно было, чтобы Кира опровергла Светлану, и она говорила то, что он хотел от нее услышать: нет, конечно, четыре года - не разница… И все-таки не могла сдержаться: - Но у нее ребенок…

Он вспыхивал.

- Разве я такой человек, что мне нельзя доверить сына?

- Но ты ведь еще не можешь жениться, - едва слышно возражала она, - ты ведь учишься…

- Не могу? Почему не могу? У меня стипендия и зарплата на Скорой, я не только студент, но и шофер, почему же я не могу жениться, если люблю, если она меня любит?.. Что ты молчишь, Кира? Почему мне нельзя на ней жениться?

Киру изводили эти разговоры, а он не понимал, он ничего не понимал, у него всегда была бизонья шкура, у ее Вадима…

…Кира взбежала по лестнице, громко хлопнула дверью. Проснулся Алька, потребовал самосвал в кровать.

- Никаких самосвалов, - отрезала Кира. - Будем обедать. Вставай.

Старушка ушла домой. Кира переоделась и в тем-но-коричневом клетчатом халате ушла на кухню, прикрикнув на Альку, чтобы собирался быстрее.

Она разогрела борщ и приоткрыла дверь - в комнате было подозрительно тихо; Алька в длинной ночной рубашке, босиком, влез на подоконник, смотрел, как на улице убирают снег.

- А ты говоришь «никаких самосвалов», - и покосился на нее через плечо.

- Иди обедать, - недовольно обронила она.

За столом Алька ткнул пальцем в тарелку:

- До этой полосочки.

Но съел все, что она ему дала.

- Видишь, я налила тебе полную тарелку, и ты съел, - наставительно сказала Кира. - Так что никогда не указывай, до этой полосочки или до той.

- А я не гордый.

Она пристукнула ладонью о стол (жест Вадима).

- Я запрещаю говорить так! Откуда у тебя эта фраза?

- От собачки, - сказал Алька, хитро косясь на нее.

С недавних пор у сына появились свои знакомые. Вчера во дворе, когда она вела его за руку, вырвался, побежал за каким-то пьяным: «Дядя Вася, это моя мама!» - «Какой еще дядя Вася? - допытывалась она. - Где ты с ним познакомился?» - «У меня ужасно много знакомых», - ответил Алька. Может, «я не гордый» - от дяди Васи?

- Человек должен быть гордым, - сказал Кира.

- А воспитательница Марья Даниловна говорит, нельзя быть гордым.

- Я говорю не в том смысле, что она, - сказала Кира. - Нет, пожалуйста, не отделяй картошку, ешь вместе с подливкой.

- Я только мясо.

Она своей вилкой перемешала его еду, и он насупился, отодвинул тарелку.

- Ешь! - прикрикнула Кира. - И давай все же обсудим этот вопрос.

- Ты гордая? - спросил сын.

Она не успела ответить, как он снова спросил:

Потому что не хочешь, чтобы папа вернулся из командировки?

У Киры защипало лоб и щеки.

- А почему у тебя красные пятна, - спросил Алька. - Разве ты уже выпила никотинку?

Она быстро проглотила последний кусочек мяса, налила сыну кисель и вышла из кухни.

- Не надо быть гордой! - закричал вслед Алька. - Я не хочу, чтобы ты была гордой!..

…Какие это были годы, особенно последний, когда его сделали начальником отделения!.. Он возвращался домой ночью и приносил с собой чужие, враждебные ей запахи. И ночью за ним приезжали на милицейской машине. Сколько он спал?.. Он, кажется, за-был, что у него семья, он и не думал о семье.

«Надо купить картошку, Вадим». Он смотрел на нее с удивлением. И никакой картошки не покупал. У нее тоже была работа и, кроме работы, были дом и сын и он, Вадим. И она как-то справлялась с этим. Не могла справиться с другим.

Он забыл о ней. Ложился в кровать чужой, насквозь пропахший табаком, засыпал мгновенно. Устал, твердила себе Кира. Смертельно устал, вот и все. А в голову лезли гадкие и жалкие мысли… Случалось, она звонила вечером ему на работу, а ей отвечали, что он уже ушел. Он являлся ночью. Ничего не скажу, обещала себе Кира, но видя, как жадно он глотает холодный борщ, язвительно спрашивала: «Разве тебя не покормили там, где ты был?» Перед глазами ее всегда стояла Светлана…

- Кончится тем, что я перестану тебя уважать, - сказал он однажды. - Нет, хуже: ты сама перестанешь себя уважать.

Вадим прощал ей упреки и злые слезы и даже визиты в министерство, к его начальству, с нелепой просьбой перевести его на другую работу. Не мог простить одного: недоверия. Недоверия он никому не прощал. С детства.

Вадим учился во втором классе, когда в учительской кто-то разбил окно. Во время урока учительница посылала его за журналом, и подозрение пало на него.

- Я не разбивал, - сказал Вадим.

Дома ему верили, и он ожидал, что и в школе его слова будет достаточно.

Учительница не поверила. Не отпустила домой. Уже на второй смене уроки шли, а Вадим все стоял в учительской, смотрел удивленно - чего от него хотят? Сказал ведь: не разбивал.

- Сознайся, Ивакин, и мы тебя сразу отпустим,- говорила учительница. - Сознайся. Нехорошо упорствовать.

Вадиму надоело слушать и обидно стало. Подошел не спеша ко второму, целому стеклу, взял в руки цветочный горшок (учительница не двинулась, смотрела, как загипнотизированная) и не очень уверенно, неловко как-то сунул его в стекло. Послушал, как зазвенело, обернулся, сказал:

- Теперь вот разбил.

Какой шум подняли тогда в школе! Его с отцом вызвали на педсовет. Отец стоял перед учителями, опустив голову, а Ивакин-младший смотрел на всех безвинными, бесстрашными своими глазами и слушал спокойно, будто не о нем говорили.

Потом все шло у него хорошо и гладко, только в восьмом классе ровный нрав Вадима сделал еще один скачок в сторону.

Появилась в классе новая историчка. Вызвала Вадима, поставила четверку. И на следующем уроке вызвала. Снова четверка. У большинства ребят не было еще ни одной отметки, а его вызвали в третий раз подряд. Урок Вадим знал, но отвечать отказался. Так появилась в его дневнике первая двойка. Вадим перестал ходить на уроки истории.

- Хочешь, чтобы тебя исключили из школы? - спросил директор.

- Он хочет, чтобы я ушла! - сказала историчка и расплакалась.

Ничего подобного Вадим не ожидал и зла на нее не таил, просто не хотел отвечать по истории, потому что это был не опрос, а допрос: честный ли ты человек, Вадим? Учишь уроки, когда уже есть в журнале отметки?

Она заплакала, и ему стало совестно перед ней и самому непонятно, чего он, собственно, упорно так добивался…

«Неужели тебя не покормили там, где ты был?..»

Не надо бы Кире говорить этого. Вадим отчужденно смотрел на нее и долго, очень долго потом не отходил душой…

…Я не хочу, чтобы ты была гордой, сказал Даже Алька думает, что из-за нее не возвращается отец, что она виновата. Подрастет сын и обвинит ее, Киру. Ее одну.

Что же, мне не привыкать, подумала Кира. С детства судьба меня бьет, и так будет до самой смерти.

А может быть, можно было как-то иначе?.. - кольнула мысль. Может быть, если бы я сумела иначе, то и Вадим?..

Кира задумалась на мгновение и тотчас решительно тряхнула головой. Нет, она ни в чем не виновата. Она все делала для того, чтобы остаться вместе. Она старалась принимать Вадима таким, какой он есть. Это он не принял ее - такую. Он хотел, чтобы она отреклась от себя, от своих волнений и требований, чтобы полностью приняла его жизнь, его мир, как свою жизнь и свой мир. И при этом еще улыбалась. Этакая Душечка. Да-да, он никогда и не пытался понять ее. А ведь именно он знал ее с детства. Знал все несправедливости, которые обрушивала на нее судьба, все обиды. Знал - и не хотел знать. Не хотел помнить. Не могла же она всякий раз напоминать ему, плакаться: я и без того вся в синяках, хоть ты не бей… Он как-то упрекнул ее: не может посмотреть на его работу его глазами. А он хоть один раз влез в ее шкуру? Ощутил ее постоянную тревогу? Он - сумел?

«Вся моя жизнь - самоотречение и боль, - думала Кира. - Видно, есть люди, избранные судьбой для заклания. Нужна жертва, чтобы искупить счастье такой Светланы. В жизни во всем равновесие, мое горе - ее счастье. Третьего не дано».

30

Как ни убеждала себя Кира после встречи в кулинарии, что все кончено, Вадим ушел ради Светланы и поздно что-то решать и предпринимать, всё внутри взбунтовалось в ней против этого «кончено». Она металась по дому, то садилась за письмо к Вадиму и разрывала листок, то бросалась к телефону, чтобы сказать Вадиму: опомнись! У тебя сын!.. Наконец быстро оделась, отвела притихшего Альку к соседке и поехала в центр, на проспект Ленина, где жили Шевченки.

В семье Шевченко Кира чувствовала себя хорошо и свободно, как нигде больше. Может быть, потому, что семья эта очень напоминала семью Ивакиных, в которой Кира, по сути, выросла. Кроме стариков, как мысленно называла Кира Шевченко и его жену («старикам» было едва за пятьдесят), здесь жили младшие сыновья, еще школьники, и старшие, приемные, сыновья, имевшие свои квартиры и семьи, тоже жили здесь: каждый вечер за столом собиралась вся семья, молодые засиживались допоздна и часто оставались ночевать - на полу, постелив спальные мешки. Друзья приходили в этот дом, когда кому заблагорассудится, никто, пожалуй, не удивился бы, обнаружив утром на полу в столовой незнакомого парня, только спросил бы: «Тебя как зовут? Ну, пошли завтракать». Кира до сих пор не могла разобраться, кто к кому здесь приходит - все были вместе, и нередко друзья детей забегали к Вере Петровне «на минуточку» и околачивались на кухне часами, пока она готовила.

Вера Петровна располагала к откровенности. Как никто другой, она умела слушать и судила строго, без скидок, казалось, без жалости. Самым ершистым и строптивым позволяла себе говорить все, что думает, и там, где другого не дослушали бы до конца, где возмутились бы и взорвались: «Не поучайте!», ее дослушивали и в другой раз приходили - поговорить.

Худенькая, моложавая, подвижная, Вера Петровна и сама не могла без молодежи и в шумной компании, среди товарищей сыновей, чувствовала себя равной. Хаос, царивший в доме в вечерние часы, нисколько не раздражал ее. Скорей всего Вера Петровна считала его нормой. Кира не понимала, как можно жить так и не сойти с ума. А Вера Петровна в свою очередь, не понимала, как может Кира жить в своих четырех стенах, без друзей, без этого кипения, которое, по ее разумению, и было жизнью.

Вера Петровна работала переводчицей в газете - переводила с русского на молдавский. Она молдаванка. Муж ее украинец, приемные сыновья-один болгарин, второй еврей. «Наш интернационал», - говорил Шевченко о своей семье. Жили они на редкость сплоченно и дружно, даже страсть к туризму была общей. В походы ходили с киноаппаратом, месяцами монтировали фильмы, всем друзьям прокручивали, Кира не была исключением, но восторгов общих не разделяла: шевченковские походы были не отдыхом-трудом, с неудобными ночевками на земле, с питанием всухомятку. Незачем брать в них Веру Петровну, а Олежку таскать за собой уже просто дикость»

Когда-то (еще Вадим жил дома и они вместе бывали здесь) Киру занимал вопрос, кто у Шевченко главный - он или она? Ей необходимо было решить этот вопрос в пользу Веры Петровны, чтобы можно было сказать Вадиму при случае: а Шевченко жене подчиняется. Но в этой семье никто никому не подчинялся, даже дети. Никто не стремился командовать - все получалось согласно и как-то само собой, инициатора какого-нибудь начинания не всегда легко было установить. Иной раз младший сын подскажет: «Махнуть бы на воскресенье на Днестр!» И уже идея подхвачена, в семье сборы, спешка, пирожки пекутся, готовятся удочки, и, похоже, каждый считает инициатором вылазки себя.

Кире хотелось раскрыть тайну этой общности, подсмотреть, как сложилась такая семья, как Вера Петровна сумела добиться того, что для мужа она - самый высокий авторитет. Но подсмотреть не удавалось, похоже, и тайны никакой не было. Как-то Кира спросила Веру Петровну об этом.

- А и правда не знаю, - ответила та.

- Владимир Григорьевич на такой работе… - начала Кира. - Это же не просто работа… Столько лет в розыске, теперь - начальник отдела.

- А он это любит, - беспечно, как показалось Кире, ответила Вера Петровна. - Куда он без милиции.

Разговор оборвался, и Кире уже неловко было заговорить о работе Вадима и своей трагедии. Ей даже показалось, что и трагедии никакой нет…

В этот вечер Кира застала Веру Петровну в расстройстве. Олежка, старший внук, свалился с дерева, врачи опасаются сотрясения мозга.

- А я сегодня Светлану встретила,- сказала Кира, входя вслед за хозяйкой на кухню, где жарились котлеты.- Я вам говорила: он не просто ушел. Я чувствовала! И сегодня убедилась. Она так неестественно держалась и глаза… знаете, когда человек лжет, глаза у него зеркальные делаются. У нее такие глаза были.

У Веры Петровны развалилась котлета, и она, обжигаясь, съела ее прямо со сковороды.

- Хочешь есть, Кира?

- Я обедала… А вы бы поели по-человечески. Так можно беду себе наделать - с огня глотать.

- Я привыкла.

- Вы говорили: наладится… Теперь уже ясно - ничего не наладится.

- Я говорила «наладится», если ты сумеешь преодолеть себя, свой эгоизм. Вот что я говорила.

- Я знаю, вы всегда считали меня эгоисткой, а его - ангелом. Однако из дому ушел он, а не я.

- Не ушел, ты вынудила его уйти. Если бы я своему Володе из-за его работы так жизнь отравляла, думаешь, он не ушел бы?

- Вы неверно ставите вопрос. Если я не могла вынести его работы, почему не посчитаться с этим?

- Ох, Кира, - Вера Петровна покачала головой. - Неисправимый ты человек. «Если я не могла вынести его работы!» А при чем ты? Это он должен ее выносить и выносит, не может без нее… Сколько мы с тобой говорили, а все зря! Отскакивает… Телефон!

Вера Петровна выбежала в коридор, закричала в трубку:

- Да, я… А-а, это ты, Андрюша… Нет, тебе показалось. Да нет, говорю, никого не ждала. Максимка здоров? Слава богу! Не придирайся, все нормально. Конечно, здоровы… Котлеты жарю. Кира у нас. Передам. Аленка?… Здравствуй! Ни пуха ни пера! После экзамена забежишь? Ну-ну. Жду.

Она повесила трубку и тут же набрала номер. Спросила тихо:

- Как? Правду говоришь?.. Но и не лучше? Почему не звонил?.. А мне показалось, долго… Так ты звони, я не хочу ему над ухом трезвонить… Да, да… У них с двадцатого туристская, Аленка сдает досрочно. Да, завтра. Ну, звони…

Она вернулась в кухню, где Кира дожаривала котлеты.

- Вот вы говорите, я во всем виновата, - начала Кира. - Он был так занят, а я для себя его хотела…

Но ведь он для всего находил время - и для газет, и для книг, и для каких-то мальчишек и девчонок - только не для меня. Знаете, недавно делала уборку и нашла его блокнот. Выписки из книг! Успевал…

- Откуда там выписки?

- Я не смотрела.

- Ну, знаешь!..- Вера Петровна взяла из Кириных рук нож, с сердцем перевернула котлету. - Да я бы на твоем месте набросилась на этот блокнот, каждую строчку в мозгу оставила… обмыслила. Ты мужа своего не знала, не понимала, не пыталась понять и сейчас не пытаешься!

- Это я его не знала? - возмутилась Кира. - Я его с шести лет знала! Вместе выросли! Как вы можете так говорить!

Кира сделала движение к двери, взялась за ручку, но осталась на месте.

- Просто обидно, что и вы тоже… - начала она и замолчала. После паузы выговорила с трудом: - В жизни всегда так: плохо человеку, а его еще бьют… За то, что ему плохо.

- Ох, Кира, Кира… Я сегодня не в настроении, а то бы выдала тебе сполна…

- Выдайте! Хоть буду знать, как вы ко мне на самом деле относитесь, что думаете. Я и так все потеряла, вот и вас теряю, я чувствую!..

Кира заплакала. Вера Петровна, казалось, не замечала ее слез. Переложила котлеты на подогретое блюдо и снова ушла к телефону.

Кира слышала, как она сказала:

- Володя, обед на столе.

Зашла в комнату к мальчикам и вернулась на кухню.

Кира стояла у окна, спиной к ней.

- Тащи котлеты на стол, расставляй тарелки. Я пока вермишель процежу.

Кира молча унесла блюдо с котлетами. Вернулась за посудой и ее унесла. Расставила все и вышла в коридор, надела пальто. И тотчас мальчики оказались рядом.

- Мама, Кира уходит!

Входная дверь отворилась, появился Шевченко. Загремел на весь дом:

- Где тот стол и где тот обед? У меня всего пять минут…

Проходя, потрепал Киру по воротнику, сказал сыну:

- А ну сними с нее пальто да веди к столу…

Кира осталась. Сидела за столом рядом с Владимиром Григорьевичем, почти не ела, вяло улыбалась его шуткам и обрадовалась, когда он ушел. Ушли к себе и мальчики. Веру Петровну позвали к телефону, и по ее голосу Кира догадалась, что Олежке лучше.

- Вы мне все же скажите, что хотели,- попросила она Веру Петровну, когда та вернулась.- Я уже знаю, что не нравлюсь вам, так скажите…

- Ты не дивчина, а я не парень, чего уж там - нравишься, не нравишься… А сказать - скажу… Только с условием: слушай молча, стульев не ломай, тарелок не бей. Дай досказать до конца.

Кира кивнула.

- Тебе Светлана не по душе…

- Вы обо мне говорите! - перебила Кира.

- А я о тебе. И не перебивай больше. О тебе. Вы с ней одинаковые, как близнецы.

Кира резко повернулась к ней всем корпусом.

- Да вы что?! Мы совсем разные, во всем разные, ничего общего нет!

- А в главном - близнецы, - уверенно повторила Вера Петровна. - В сути своей… Обе трусите перед жизнью. Обе стремитесь, пусть неосознанно, но стремитесь уйти от острых вопросов, чтобы не отвечать на них.

Кира сидела, пригнув голову, прижав ладони к пылающим щекам. Глаза ее горели негодованием.

- Я тебе докажу,- спокойно продолжала Вера Петровна.- Обе вы эгоистки, и эгоизм этот не явный, скрытый от вас самих. Стремление уйти от трудных вопросов, спрятаться от жизни - разве это не эгоизм? Уходите вы по-разному, верно. Ты - в себя, в обиженность свою, в страдание. Копаешься, копаешься в болях своих и обидах и всех на свете винишь в них - всех, кроме себя. Светлана тоже уходит-в легкость, в самоуспокоенность, в иллюзорный мир полного благополучия: не надо доискиваться правды, что-то менять в себе самой и других. Правда не всем по плечу…

У меня все плохо, всегда плохо, жизнь не-справедлива ко мне и люди несправедливы, - это твой щит, Кира.

У меня все отлично, я счастливая и буду счастливая, ничего плохого у меня не может случиться. Это- щит Светланы.

- Я не говорю, что по отношению ко мне это несправедливо, - дрожащим голосом выговорила Кира.- Но откуда вы так хорошо знаете Светлану? Это не с моих слов, нет! Он приходил к вам с ней? Приходил?.. Значит, сегодня здесь я, а вчера были они оба, и вы угощали ее обедом и улыбались ей. Вы… Вы так гордитесь своей честностью, принципиальностью… А вы…

- Подожди, Кира,- спокойно остановила ее Вера Петровна.- Не говори того, о чем тут же пожалеешь. Светлана у нас не была. А знаю я ее давно, хорошо знаю. Мы ведь в одной газете работаем… Ты сейчас ничего не говори, Кира. Иди домой, перевари все наедине, выспись. А завтра посмотри на себя со стороны. Попытайся. Я когда-то в молодости статью написала. Теперь, конечно, постыдилась бы пышного заголовка, а тогда нравилось: «Зеркало, в которое мы не глядим». Так вот, погляди в себя. Спокойным, холодным взглядом. Только не жалей себя, как ты других не жалеешь… А то ведь, Кирочка, что получается… Я уже не только о тебе говорю. Привык человек всех винить. Кроме себя. Я и Володе говорю: оступился парень, попал в милицию, и мы ищем: кто виноват - семья, школа? А он-то сам что?.. Каждый за себя отвечать должен, это в первую очередь. Сам за себя отвечать, а не искать виноватых… Ну, иди, иди. И я оденусь, к Олежке ночевать поеду.

Кира вернулась домой, принесла от соседки спящего Альку, раздела, уложила. Открыла ящик, в котором нашла блокнот Вадима, перерыла весь, но блокнота там не оказалось. Вывалила содержимое других ящиков на стол, потом лихорадочно разбросала книги. Блокнота нигде не было.

Она нашла его в ванной, среди кипы бумаг, приготовленных для сожжения. Нашла и удивилась, как он мог там очутиться…

Сначала это, действительно, были выписки. Она прочла их внимательно, по нескольку раз. Некоторые зачем-то постаралась запомнить. «Человек - это то, чем он хочет быть». «Надо жить и поступать так, как будто на тебя смотрит следующее поколение». «Что человек делает, таков он и есть». «Ненавидь дурное а человеке, а человека люби». «Добродетель человека измеряется не сверхусилиями, а его ежедневным поведением». «Гнилые деревья вырубаются затем, чтобы сохранялся здоровый лес». «Если бы в моих руках была власть, я отрезал бы язык всякому, кто говорит, что человек неисправим». «Ошибки, которые не исправляются, вот настоящие ошибки». «Любить - это значит не смотреть друг на друга, а смотреть вместе в одном направлении».

Неожиданно Кира увидела свое имя: «Кира не слышит себя, когда кричит. Надо дать ей выкричаться, успокоить и только потом, может быть, на другой день и непременно в добрую минуту объяснить, в чем она не права».

Неужели Вадим задумывался над этим, щадил ее?..

«Не позволить себе замутить разум мелочами, не забыть о главном, что есть, - о нашем чувстве».

Значит, оно было у него - чувство?..

«Нетерпимым нужно быть только с врагами».

И еще: «Неприятного было бы значительно меньше, если бы мы не меряли всех на свой аршин и, требуя, помогали и поддерживали, одобряя пусть маленькие, но важные для нравственного роста шаги».

Всю ночь Кира читала и перечитывала записки мужа. Плакала, но слезы не облегчали. И было у нее такое чувство, будто впервые она заглянула в душу Вадима. И, кажется, впервые за всю жизнь Кира страдала не только за себя…

31

Они ужинали на кухне. Светлана разливала чай. У нее были плавные, мягко-округлые движения, стаканы касались стола неслышно, хотя скатерти не было - пластик. Вадиму вспомнилась Кира, ее по-мальчишески быстрые и резкие взмахи рукой, стук и звон посуды. Он наблюдал, как Светлана, нарезав лимон, положила ломтик в свой стакан, а ему подала малиново-черный чай без лимона и блюдце с пиленым сахаром отдельно - любил пить чай вприкуску. За десять лет не забыла такой мелочи. И опять вспомнилась Кира, обесцвеченная соломенная бурда с лимоном и медом, которую она заставляла его пить, потому что это полезно.

- Ты довольна своим очерком, Светлана? - спросил Вадим, сердясь на себя за сравнение двух женщин.

- Кажется, получился. Утром пойдет в набор. Надеюсь, у тебя серьезных замечаний не будет. Ну да целая ночь впереди…-она погрустнела, как показалось Вадиму, без всякой связи со сказанным. - Когда у тебя отпуск, Вадим?..

«Уедем. Вдвоем. Чтобы ни от кого не прятаться,- подумала она, - не вздрагивать при каждом скрипе двери. Чтобы с утра до ночи весь месяц - вместе…» Казалось, она произнесла это вслух, и Светлана с надеждой посмотрела на Вадима. Он молча пил чай быстрыми маленькими глотками. Почудилось, что он чем-то недоволен.

- Ну давай свой очерк.

Они допили чай и пошли в ее комнату, сели рядом на кушетку.

Пока Вадим читал, Светлана не отводила от него взгляда. Губы сжаты, морщинка на лбу. Непроницаем. Но вот резко перевернул последнюю страницу, словно выстрел хлопнул. Отложил листы.

- Та-ак…

И поднял на нее злые глаза.

- Ничего не скажешь - здорово выписала. Личность. Даже сверхличность. Махрушева легко писать- клади крупные резкие мазки и можешь быть спокойна: «образ» получился.

- Отчего ты иронизируешь? - тихо спросила она.

- А я не хочу, чтобы он у тебя получился! - Вадим пристукнул ладонью о колено. Поднялся с кушетки, заходил по комнате, сунув руки в карманы, не глядя на Светлану, весь из углов. Лицо худее обычного, скуловые кости и дуги обозначены резко, губы закаменели. Разжались - и все равно тверды и тонки, не губы - лезвия.

- Улыбнись…- шепнула Светлана.

- Я не хочу, чтобы он у тебя получился такой - от земли до неба и заслонил моих ребят - Цуркана, Лунева… Да, да, - закивал он, заметив боковым зре-нием протестующий жест Светланы,- да, таких фигур - бери да лепи с маху - у меня нет, к моим при-глядеться надо.

- Улыбнись!..- взмолилась Светлана.

- Я тебе заранее могу сказать: на твой очерк клюнут именно из-за Махрушева, еще как клюнут, подростки особенно. А почему? - он остановился против Светланы, кольнул взглядом. - Да потому что ты здорово выписала Махрушева, этого фантомаса… Нет, ты не дашь этого в газету.

- Написала, как написалось, - голос Светланы дрогнул.- Хотелось, как лучше. Но как бы ни получилось… Не надо говорить со мной так… и смотреть так. У тебя такое лицо делается…

- Светлана…- Он снова сел рядом с нею, взял ее руку в свои горячие ладони.

И она увидела, что лицо у него не злое, а очень усталое и обиженное. Прислонилась головой к его плечу, потерлась щекой о жесткую ткань пиджака.

- Не надо со мной так, Вадик…

- Ты же умница, - сказал он, гладя ее руку.- Ты должна понять. Отчего нередко бывает: отрицательный герой - да не улыбайся ты, я условно называю! - отрицательный герой в книге или фильме ярче, весомей, чем положительный.

- Ты о том, что твои работники серыми получились? Так ведь если бы они в доброе дело вкладывали столько неистовой страсти, как Махрушев в свое злое дело…

- Не тебе судить!

Вадим отбросил ее руку, резко отодвинулся; при-щурясь, взглянул на нее, даже голову отклонил, словно хотел увидеть ее вчуже, со стороны.

В передней хлопнула дверь. Светлана громко спросила :

- Ты, Женя?.. Вечер не состоялся?

- Уже окончился, - ответили из-за двери,

- Ты не один?

- С Павлом.

- Пейте чай! - крикнула она, радуясь приходу сына - разговор с ним разрядил обстановку, Вадим, кажется, поостыл немного. - Почему ты сказал, что не мне судить, а, Вадик?.. - заглядывая снизу вверх в его лицо ласковыми глазами, спросила Светлана. -

О преступлениях тебе судить, верно, а о литературе, все-таки, наверное, мне. Или ты не веришь, что я журналист?

- А что ты пишешь?.. Нет, я не о том, - он поморщился, когда она перечислила десяток разных своих статей. - Что из этого - твое, не случайное? Ради чего ты в газете, да еще в молодежной?

Светлана улыбнулась растерянно.

- А что у Пескова свое, не случайное?.. Только то, что ему не сидится на месте, ездит, видит необычных людей, природу?..

- И у тебя есть своя тема,- сказал Вадим.- Подросток. Ты его знаешь из школы еще, у тебя это болит. О нем и писать.

- А если бы ты пришел в газету, - спросила она, - о чем писал бы ты? Тоже о подростке? Значит, у нас одна тема?

- Может быть. Но с разных концов нам за нее браться. Твоя - шире. Твоя - человек входит в жизнь.

- А твоя?

- Как не упустить его из жизни. И еще - показать подлеца. Во всей его отвратительности. Чтобы никому на этот путь не хотелось.

- Значит, я сделала это за тебя.

- Ты прямо противоположное сделала! Ты мускулы, хитрость звериную, злой ум выписала! Вылепила! Вот сын твой прочтет, что его привлечет здесь?..

Светлана перестала слушать. Смотрела на Вадима и с тревогой думала о том, что никогда не знаешь, чем можно его оттолкнуть. Только что был родной человек и вдруг - чужие глаза и голос чужой, он почти ненавидит ее в эту минуту! Вот так ушел он от нее десять лет назад, уйдет и теперь, если она допустит это, если не угадает, как вести себя, не поймет, чего ему от нее надо.

- Я перепишу очерк заново,- сказала она. - Я потому и дала его прочесть тебе, чтобы..,

- Пойми,- спокойней и мягче сказал Вадим,- если ты взялась писать о нас, так пойми: в нашей жизни все время идет борьба за и против. И за, за тоже! О чем ты думаешь, Светлана?

- А?.. - очнулась она. - Я думаю… Я боюсь потерять тебя…- прошептала она. Ей хотелось плакать. - Сядь, Вадим, я не могу, когда ты мечешься по комнате. Сядь… У тебя прокурорский тон, будто я нарочно, сознательно написала плохо. А у меня так написалось - понимаешь? Написалось так, это ведь часто бывает…

Вадим посмотрел на нее с жалостью. Сел рядом, обнял за плечи.

- Ты мне без обвинений помоги,- продолжала она, ласкаясь к нему,- просто помоги, это ведь твоя сфера… А я перепишу очерк, я сделаю, как ты хочешь…

- Раз ты об этом пишешь, значит, это уже и твоя сфера, - мягко сказал он. - И захотеть должна ты, а не я… Захотеть понять. Каждый день, каждый час в жизни остро сталкиваются противоположные интересы, взгляды, а отсюда - и поступки. Мы должны понимать эти мысли и интересы, тогда поймем и поступки. А ты рабов, ищеек каких-то описала…

- Мне думалось… Вы ведь не педагоги, не врачи, - осторожно возразила Светлана. - Ставить диагнозы нравственных болезней - разве это ваша задача? Ваша задача - искать и найти преступника. Не так ли?

- Так. Но мы и находить будем быстрей, верней, если разберемся во всех конфликтах. Нет, Светлана, - он уже не сердился, и она успокоилась, прильнула к его плечу. - Если бы мы только шли по следу… Работали, потому что нам за это деньги платят… Я ушел бы из розыска. Наверняка ушел бы. Я не согласен быть только ищейкой. Ищейка мне в помощь придана, собака… Не согласен ходить со сломанными ребрами. Если бы у меня не было лютой ненависти ко всему, что мешает нам жить, я ушел бы из розыска. Но я не могу уйти, пока существуют Махрушевы, так же как твой отец, Светлана, не мог уйти из подполья, пока фашисты ходили по нашей земле.

- Я понимаю, Вадик… Я перепишу за ночь. Тебе понравится!

- Да разве во мне дело!..

Он поморщился досадливо. Встал.

- Пойду, тебе работать надо.

Она вышла с ним в коридор. Из приоткрытой Жениной двери донеслась песня, звуки гитары.

- А ты говорила, у него нет слуха,- сказал Вадим.

- Это не Женя, это Павел. Учится в политехническом, с Юрой вместе, а руки - второй Рахманинов мог быть. Никогда не видела таких длинных рук, таких удивительно гибких пальцев.

Она поцеловала его легко, едва коснувшись губами, и отпрянула, и Вадим подумал, как неприятно это: прячутся от Жени, точно воры. Надо решать… На улице он еще думал об этом, но что-то постороннее уже вошло в голову, сидело там, не проявляясь, мешало думать.

Вадим прошагал до конца квартала, свернул за угол, увидел свой автобус на остановке и побежал к нему, но вдруг остановился и стремглав бросился назад, к дому Светланы.

Прибежал, задыхаясь, рванул дверь и нетерпеливо застучал кулаком. Отстранил Светлану, открывшую ему, прошел в комнату Жени.

- Ты один, Женя?.. Кто у тебя сейчас был?

- Павел…

- Где он?

Женя удивленно пожал плечами.

- Спросил, что за гость у мамы… И убежал… почему-то.

Мальчик был растерян.

- Я ведь говорила, - сказала Светлана. - Павел - товарищ Юры Вишнякова. Он у нас и ночует.

Вадим резко обернулся к ней.

- Давно?

- Три дня…

- Где гитара?

- Унес…

- Где Вишняков живет?

- Дверь против нашей. Но подожди, объясни…

Вадим выбежал в парадное, позвонил к Вишняковым. Светлана слышала удивленный возглас Юриной матери: «Вы?.. Какими судьбами?»-и поняла, что они знакомы.

Вадим вошел в квартиру. Она осталась под дверью, ждала. Замерзла и тоже позвонила. Вошла в ту минуту, когда Вадим прятал фотографию Юры в свой блокнот.

- Сию минуту ушли, - растерянно повторяла

Вишнякова. - Павел его вызвал, и они ушли Но объясните…

- Скоро все объяснится, - сказал Вадим, уходя.

Во дворе Светлана спросила:

- Но мне ты можешь сказать, что случилось?

- Нет, это ты мне скажи, как он попал в твой дом? - с неожиданной яростью набросился на нее Вадим.- Именно в твой?..

Спустя десять минут Ивакин был в отделе. В этот вечер дежурил заместитель начальника отдела.. Вадим написал ориентировку, отдал дежурному, попросил дать задание оперативным работникам и, участковым инспекторам: срочно еще раз проверить все связи Загаевского; участковым взять под особое наблюдение квартиры, где может появиться Ревун. В ориентировке, тут же переданной по телефону во все городские органы и пригородные районы, для сведения было сообщено: Загаевский попытается уехать из города как можно скорее, если будут угоны, иметь это в виду.

32

Светлана была взволнована. Надо же было ей смалодушничать, когда Женя впервые привел Павла! Впрочем, при чем тут малодушие? Она не могла отказать сыну, в конце концов у Жени отдельная комната, и она давно утвердила его в мысли, что они поди равные, не просто мать и сын товарищи. У нее не было оснований отказывать.

- Правда, он похож на Бетховена? - шепнул Женя, когда Павел появился у них.

Светлана пристально посмотрела на гостя и отвела взгляд. Бетховен не Бетховен, но какая-то сила в нем есть. «Надо порасспросить его», - подумала она, учуяв необычную судьбу:журналистский интерес проснулся. Но расспрашивать не стала. Инстинктивно ощутив, что тут не все благополучно, ушла от этого разговора и мыслей о Павле. Внешность - не повод, чтобы выставить человека за дверь, решила она. После сессии Павел уйдет в общежитие, сказал Вишняков. И еще Юра сказал, что Павел - личность. Нечего беспокоиться.

Но беспокойство вошло в нее с первым взглядом странного гостя. Даже когда Павел был в другой комнате, Светлана ощущала этот взгляд и невольно поеживалась.

Утром, когда она вставала, гостя уже не было, и вечером он приходил после двенадцати, никого не тревожа, - Женя дал ему свой ключ от двери. Светлана собиралась спросить сына, где пропадает Павел, но не спросила. Женя, словно угадав ее вопрос, сам рассказал: Павел весь день проводит в библиотеке, готовится к экзаменам. Светлане показалось, что сын испуган. Пошутила: «Что это ты такой встрепанный, как воробей перед кошкой?» - «Если ты кошка, то все на месте», - отшутился сын. На том и кончился разговор. Да и почему ему было не кончиться? Ну, поживет недельку в доме чужой парень, ничего страшного. Да и не чужой - Юрин товарищ, все-таки.

Юра ей нравился. Шесть лет назад, правда, когда Вишняковы переехали в нынешнюю свою квартиру, семиклассник Юра ее настораживал. Смущал его взгляд, эта всеведущая мужская усмешка, притаившаяся в его влажных темно-карих глазах, словно мальчик в эту минуту обсасывал скабрезный анекдот. Потом она привыкла к нему, к его всеведущему взгляду, ей нравилось, что он вежлив и ироничен, что водит мать под руку и выглядят они, как брат с сестрой. Она и с Женей пыталась наладить такие же равные дружеские отношения, а когда Женя подрос и стал бывать у Юры, радовалась этому. У Вишняковых хорошая семья, Жене не хватало мужского общества, отца или брата. Светлане казалось, у Вишняковых он находит то, чего лишен дома.

Женя следовал за Юрой тенью, копировал его движения, повторял любимые словечки. «Чао!»-говорил ей утром, и это «чао!» было Юриным. «Цирк!» - восклицал он с Юриной интонацией и, когда Светлана включила приемник, чтобы послушать последние известия, он изрекал Юрино: «А-а, известные последствия!..» Порой она сердилась: Женя, дурачась, вторил диктору, перевирая: «Разбитие и углупление отношений», «Право на труд и лево на отдых…»- мешая ей слушать. Но все это были шалости, не тревожившие ее всерьез. Женя тянулся за старшим другом и развивался так быстро, как никто в его классе.

Светлана гордилась сыном: одна воспитала. А ведь все было очень не просто…

У Жени был отец, белокурый, изнеженный, аккуратный до педантизма. Он называл ее Ланочкой и посвящал ей стихи, что-то вроде этого: «Я словно вышел из тумана, Светлана, Света, свет мой Лана»… Он любил подремать днем, впустив тихую музыку в комнату, любил полусвет вечером, он поклонялся ей и восторгался ее ногами: «Ах, отчего я не скульптор!..» Ребенок не входил в его планы.

Она ушла от него, от его трусости и его денег, которые он совал ей, чтобы избавилась от Женьки.

У нее была хорошая мама, она зсе поняла. Благодаря ей родился Женя и никакой трагедии не получилось.

Потом он приходил к ней и приносил Женьке игрушки и даже хотел, чтобы они поженились. Она показала ему знакомого студента: «Мой муж». И решила воспитать Женьку одна.

Маленьким Женя был послушен и тих, как девочка. Тогда еще бабушка жила с ними - молодая сорокадвухлетняя бабушка. Потом она вышла замуж и уехала с мужем в Алма-Ату. В тот год Женя впервые пошел в школу, и с ним стало трудно: то ли оттого, что не было бабушки с ее особым к нему подходом, то ли оттого, что Женя, никогда не знавший ни ясель, ни садика, не мог привыкнуть, что у учительницы их тридцать восемь и он один из тридцати восьми. Он постоянно жаловался матери, что учительница его не замечает, и она пыталась использовать его самолюбие, говорила, что нужно учиться лучше, еще лучше, лучше всех в классе, тогда учительница его непременно заметит. Сын старался изо всех сил, но учительница ставила одинаковые отметки ему и его соседу, который списывал у него домашние задания, и Женя пытался ей доказать, что она поступает несправедливо. «Не давай списывать»,- говорила Светлана, и Женя садился боком, почти спиной к соседу, закрывал локтем свою тетрадь. Настырный сосед все-таки ухитрялся списать, и Женя говорил ему, что он дурак и тупица, а учительнице говорил, что она несправедливо поставила обоим «двойки» - должна знать, кто у кого списывает.

- Ты все равно ничего ей не докажешь,- убеждала Светлана сына.- Бесцельный спор. Он только портит отношения. И настроение. И характер портится. Вырастешь и станешь брюзгой, недовольным всем на свете. Очень они неприятны, такие люди.

- А если она первая повысила голос?-спрашивал сын. - И несправедливо? Что же мне-смолчать, потому что учительница?

- Конечно смолчать. И не только потому, что учительница. Даже если ровесник твой, одноклассник. Вспышка пройдет, человек успокоится, и тогда ты с ним легко договоришься.

Светлане удалось повлиять на сына. Недоразумения с учительницей и ребятами прекратились. Женя отлично учился, был вежлив,- она не могла бы пожелать себе лучшего сына, лучшего ученика. Бывали, правда, моменты, когда ей казалось, что сын как-то очень уж обтекаем, казалось, что все у него не от души- и вежливость, и даже покорность ей. Она успокаивала себя: мальчик с ее помощью по капле выдавливает из себя себялюбца, у него есть воля, и если от природы он иной, пусть принуждает себя и на самом деле станет таким, каким быть должно. В конце концов обществу неинтересно, из хороших или плохих побуждений ты скандалишь: надо, чтобы ты. не скандалил.

- Мудришь ты с сыном,- заметила ей как-то мать (почти каждое лето она приезжала к ним в гости). Очень уж все у тебя обдумано, сложно обдумано. В три яруса. Мальчик мудреный стал, в плохом смысле мудреный - неискренний, непростой.

Иной раз и Светлану тревожили глаза сына, когда она говорила с ним о его делах. Женя внимательно слушал, кивал, но глаза его не участвовали в разговоре, не присутствовали здесь, их просто не было - темные, ничего не выражающие стекляшки.

«Я придираюсь к нему,- думала Светлана.- Просто у мальчика переходный возраст».

Помнится, она заболела, лежала с гриппом, и Женя ходил в магазин и столовую, приносил в судочках обед. Завязав нос и рот марлей но ее просьбе, кормил и поил ее. И вот когда все лицо сына было закрыто, остались только глаза,- та, давняя тревога кольнула Светлану: ничего не было в этих глазах. Пустота. У нее был жар, может быть, жар и был виноват, но Светлане почудилось, что ее поит робот, и она велела ему уйти. Он ни о чем не спросил, вышел из комнаты. «Холодный мальчик»,- огорченно подумала она тогда.

«Нет, не холодный,- сказала себе сейчас Светлана.- Что ему этот Павел? А ведь пожалел, приютил у себя…»

За три дня Светлана только сегодня впервые столкнулась с гостем в коридоре. Он остановился, почтительно склонил голову.

- Вы сегодня рано,- сказала она с улыбкой, пытаясь скрыть свою настороженность: натужная вежливость Павла озадачивала и смущала.

- Суббота, с вашего разрешения.

- Да, конечно,- торопливо сказала она, проходя мимо и затылком чувствуя взгляд Павла.

Ведь было же, было у нее ощущение: рядом - зверь. Умный, осторожный, окультуренный зверь. Было такое ощущение, только она отмахнулась от него, как всегда отмахивалась от всего неприятного. Сейчас Светлана ругала себя за это. Впрочем, решила она, если бы мы заранее знали, чем обернется та или иная встреча, мы были бы не люди, а провидцы… Выходит, и ругать себя нечего.

33

Когда Вадим подходил к калитке, навстречу ему бросилась Мария. Пальто внакидку, шарф упал с головы, волочится по земле. Заплакала в голос.

Он ввел ее в дом, и, пока она сбивчиво рассказывала, растирал ее окоченелые руки.

Тома пошла в школу на вечер (сколько добивалась, чтобы их классу разрешили провести в каникулы свой, отдельный вечер!) и до сих пор не вернулась. Школа давно заперта, никто не знает, куда девалась Томка: ушла в самом начале вечера, семи часов не было, а сейчас ночь, и неизвестно, куда бежать, где искать дочку.

- Все девочки спрятали глаза от меня,- рассказывала, плача, Мария.- Только одна сказала: сильно обидели Томку.

Вадим постоял в раздумье. Закурил. Сказал, не успокаивая:

- Будьте дома. Ждите меня.

Вышел на улицу; направился к ближайшему автомату. Подошел, пригляделся: бесполезная пружина-шнур, трубка срезана. Выругался вслух и вдруг услышал внутри будки странный клацающий звук. Рванул дверь. На земле, на корточках, уронив голову в колени, сидел человек. Вадим коснулся кроличьей шапки, потянул за воротник вверх и вытянул Томку. У нее дробно стучали зубы, и лицо было голубоватое в лунном свете, неживое. Она покачнулась и снова присела на корточки, и Вадим понял что она давно сидит так, ноги у нее затекли, им больно распрямиться. Он хотел поднять ее на руки и понести, но сдержался, сказал строго: «Встань, разотри колени». И крепко взял под руку. Томка переступила раз, другой, третий и, как манекен, пошла к дому.

- Господи! Где ты была? Что с тобой?-крикнула мать, припала к ней и сразу отпустила. Метнулась на кухню, чиркнула спичкой, поломала ее и вторую поломала, и Вадим зажег газ. Трясущимися руками она поставила чайник, достала из шкафчика грелку.

Он пошел к Томке. Она лежала на своей кровати в пальто. Шапка валялась на полу.

- У тебя мать умерла? - резко и громко спросил он.

Томка вздрогнула.

- Или отец умер?.. Вставай сейчас же! Сними пальто.

Она послушно встала, разделась, положила пальто на стул и снова легла.

- Вставай! Кто за тобой убирать должен! Отнеси в переднюю! Шапку подыми!

- Где папа?-с усилием выговорила Томка.

- В ночной. А маме утром чуть свет вставать. Ты ее почти уморила! Ты думала о чем-то, когда в будке сидела? О ком-то думала? И почему в будке? Почему именно в будке?

- Мне было страшно…

Он больше ни о чем не стал спрашивать. Мать принесла грелку, положила Томке на ноги. Напоила ее вином и осталась с ней. Вадим вышел.

Спустя четверть часа она постучала в его дверь.

- Как мертвая,- сказала и всхлипнула.

- Ну-ну!-прикрикнул на нее Вадим.- Живая и невредимая, идите спать.

- Чтобы не сделала что-то с собой…

- Дурацкие мысли!

Мария посмотрела на него удивленно: она не слыхала, чтобы Вадим когда-нибудь был так резок.

- Идите, идите,- так же резко прикрикнул он.

- Мне не говорит, может, скажет вам?-Мария с надеждой смотрела на него.

Вадим легонько взял ее за плечи, вывел в большую комнату.

- Ложитесь, я пойду к ней. И чтобы спать!- снова прикрикнул он.- Не из-за чего трагедии разводить!

Вадим накричал на нее, и на душе у него полегчало. Пошел к Томке, сел на стул у ее кровати.

Было тихо, и Вадиму показалось, что девочка заснула. Поднялся, на цыпочках пошел к двери.

- Не уходите…

Он обернулся.

Томка лежала все так же тихо. «Послышалось»,- подумал он.

- Не уходите,- чуть громче сказала Томка.

И вдруг ее прорвало. Заговорила быстро, захлебываясь словами. Села на кровати, протянула к нему руку, усадила рядом. Ее снова трясло, и Вадим крепко обнял ее и так сидел, не отпуская, слушал.

Прослышала Томка, что ребят из их класса, кто в ее районе живет, будут переводить после каникул в новую школу. Помчалась к классной руководительнице домой. Оказалось, правда. Будут переводить, только не сейчас - летом, школа к лету будет готова.

- А тех, кто возле старой школы живет, не переведут?- спросила Томка, понимая нелепость своего вопроса и все же на что-то надеясь.- Женя и другие ребята останутся?.. И я останусь, мне нетрудно сюда ходить, вы меня не вносите в список, все равно: тут училась, тут и кончать буду.

- Рано еще говорить об этом. И не надо капризничать. Школа к самому твоему дому подъехала, а ты…

- Не пойду в новую школу!

Учительница рассердилась. Повторила:

- Во-первых, рано об этом говорить, а во-вторых, не о чем говорить: будешь учиться там, где тебе велят.

И тогда Томка поняла: все пропало, ее разлучат с Женей, - она сказала учительнице с отчаяния, что любит Женю.

Учительница рассмеялась.

- Рано тебе о любви думать.

- Но если это уже случилось, если мы уже любим друг друга, как же вы говорите «рано».

- Это тебе кажется, Томочка. («Кажется!.. Если мне это кажется, тогда мне все кажется: что я дышу, живу, хожу по земле!»)

- Я в ту школу не пойду. Ни за что не пойду, хоть убейте!

- Хорошо, хорошо, останешься здесь,- заверила ее учительница.

Томка успокоилась. К шести часам, как и было договорено, пошла на вечер.

У школы ее ждала подружка, чтобы предупредить: классная здесь и все уже всё знают!

- Ну и что!-сказала Томка. Сердце у нее дрогнуло.

- Не ходи на вечер.

- Почему это мне не ходить?

Подружка смотрела на нее во все глаза.

- Но я же тебе говорю - они всё знают.

Томка вошла в здание. Поднялась на второй этаж, в зал. Здесь играла музыка, девочки танцевали. Мальчики стояли под стенкой. Учительницы не было видно.

Томка бросила пальто на спинку стула и решительно направилась к мальчикам. Спросила, отчего они не танцуют.

Ей не ответили.

- Я тебя приглашаю, - сказала она Жене.

Женя усмехнулся нехорошо, посмотрел на ребят,

развел руками.

- Вот навязалась!

Томку будто кипятком окатили, а руки ледяные. И вся она, только что напряженная, стала пустая, сердце прыгает в пустоте, и в голове звон.

Это я навязалась?-едва слышно спросила она. Она забыла, что рядом мальчишки, что они не вдвоем. Видела только злое, красное лицо Жени и, не понимая, что же это такое происходит, говорила: -

Ты ведь хотел, чтобы мы всегда танцевали вместе и ходили вместе и…

- Трепло!-высоким, петушиным голосом крикнул Женя, размахнулся и изо всей силы ударил ее по лицу.

Вадим молча выслушал Томку. Пальцы его невольно сжимали ее плечо все крепче и крепче. Она пошевелила плечом, и он опустил руку.

- Знаешь, Томка…

- Только не утешайте,- быстро сказала Томка.- Ничего не надо говорить.

Он тихо вышел, постоял у двери, послушал, как она ворочается, Ей необходимо было выговориться, теперь она заснет.

Заглянул в большую комнату.

- Что?- шепотом спросила Мария.

- Все нормально,- ответил Вадим.- Она спит.

«Почему у Светланы такой сын?-думал он.-

Почему у нее нередко получается так: хочет сделать лучше, а результат…»

Вспомнил, как она объяснила ему сегодня: «У меня так написалось, понимаешь? Написалось так, это ведь часто бывает».

34

Детство Светланы пришлось на войну. Нелегкой была и юность. Мать работала техническим секретарем в институте, зарплата маленькая. Светлана экономила на шитье - сама шила себе и матери. Экономила на еде. «Сегодня у нас жаркое»,- говорила она, смеясь, и ставила на стол картофель, темно-коричневый от подливы. От него пахло мясом, но мяса там не было: жареный лук и чеснок. «Сегодня у нас рыба с картошкой»,- говорила она в другой раз и подавала тот же картофель, только не коричневый, а светлый: лук был нежареный, а вместо чеснока - лавровый лист и черный перец.

Есть такие люди:- за что ни возьмутся, все у них ладится. Еда в Светланином доме была вкусной, одета Светлана была нарядно, то есть казалось, что нарядно: ситцевые платья, накрахмаленные, отутюженные; пальто из самого дешевого сукна, отделанное то светлой полоской по воротнику, то кусочком старого меха, то вязаным воротником и пуговицами - в каждый сезон как новое. Когда подруги вырядились в дорогие плащи-болоньи, Светлана, смеясь, сказала, что не хочет быть инкубаторской, и сшила себе небывалый плащ-картинку: настрочила на розовый, в горошек, ситец прозрачный пластик и сшила из двойной этой ткани плащ с капюшоном.

Зато на подарки Светлана не скупилась. Увидит в галантерее новые клипсы и купит, хотя сама никаких украшений не носит. И ломает голову, кому бы их подарить: очень уж красивые клипсы, белые, матовые, с зеленовато-голубым огоньком.

И Вадиму делала подарки: то блокнот из мелованной бумаги в черном блестящем переплете, то открытку-календарь, то авторучку, то чашку невероятных размеров-«кубок орла» («Ты из нее молоко пей!»).

Еще любила Светлана делать сюрпризы. Продумывала все загодя, с наслаждением. Ко дню рождения Вадима тоже сюрприз приготовила.

Учился Вадим тогда на втором курсе мединститута, работал на Скорой помощи шофером (в армии приобрел специальность). Жил на стипендию, зарплату отдавал Светлане. Она брала легко, как давала, да к тому времени уже и решилась выйти за него замуж.

В день его рождения (в вечер, точнее, десятый час шел) диспетчер на Скорой (соседка Светланы, об этом Вадим тогда не вспомнил) назвала знакомый адрес, и он, Вадим, холодея от страха, повез по этому адресу молодого врача Мишу Грищенко. С Мишей они были друзья, он брал Вадима к больным - смотри, собрат, учись, через годик-другой переведем в фельдшеры. Обычно Вадим шел за ним, стараясь ступать потише, и останавливался где-то в сторонке, издали смотрел, что делали с больным врач и фельдшер. На этот раз он первым выскочил из машины, мигом пересек двор и, толкнув незапертую дверь, очутился в освещенной передней и еще через мгновение - в комнате.

А в комнате был накрыт стол, и Светлана стояла у стола с бутылкой шампанского в руках, а подруга ее козыряла ножом консервную банку. И цветы были везде - на столе, на подоконнике, на этажерке.

Гнев, который сменил испуг за нее, душил Вадима. Он не мог выговорить ни слова, а в комнату уже вошли Грищенко и фельдшер, и Светлана что-то говорила им, улыбаясь, и они заулыбались, поздравили его и сели за стол.

Вадим привалился плечом к стене, губы у него прыгали, и глаза были бешено белыми.

Светлана подошла к нему с бокалом, шампанское, пенясь, выплеснулось на пол, а она говорила что-то и просительно-ласково улыбалась.

Он не слышал, что она говорила,- у него вдруг заложило уши. Оттолкнул ее - разбилось, зазвенело стекло. Грищенко перехватил его руку, потащил к столу.

- Это ничего, это к счастью, - услышал Вадим дрожащий голос Светланы.

- Десять минут, всего десять минут,- упрашивал его Грищенко.

Он оттолкнул его, как только что оттолкнул Светлану, перешагнул через белые, обнаженные - он только это и запомнил - Светланины руки (она собирала осколки с пола), слепо ткнулся лбом в стену, нашарил рукой дверь и вышел.

Постоял во дворе под скучным осенним дождиком, пошел к машине, сел за руль и начал сигналить - долго, беспрерывно, пока врач и фельдшер не вышли и не уселись позади него. Прежде Грищенко всегда садился с ним рядом.

У них был еще один вызов, и Вадим погнал машину, не слушая, что там укоризненно-ворчливо бормочет Грищенко.

Он уже тогда плохо владел собой и, сцепив зубы, молчал, чтобы не учинить скандала. Но там, куда они пришли, у кровати желтой, бестелесной какой-то старухи (ему потом объяснили, что она все равно умерла бы, четверть часа ничего не меняли) он перестал соображать - размахнулся и ударил доктора Грищенко кулаком по его мясистому, пористому носу.

Им все-таки пришлось сесть в одну машину. Вадим гнал ее на предельной скорости, как вдруг увидел три темные фигуры на обочине дороги. Один упал, двое бросились бежать. Вадим затормозил, высадил своих медиков подле избитого или раненого человека и погнал машину вперед, за убегавшими. На пере-крестке они бросились в разные стороны, и Вадим, избрав рослого детину, продолжал преследование.

Он доставил детину в отделение милиции и только тогда вспомнил, что врач и фельдшер все еще ждут его под дождем…

Была канитель - Грищенко-то молчал, да фельдшер раззвонил обо всем на Скорой, не обо всем, конечно, в его пересказе дело выглядело так: шофер Ивакин в пьяном виде избил врача Грищенко в квартире больного, а потом высадил их обоих и бросил ночью на улице под дождем. Вадима уволили, дело передали в институт. Было назначено общее собрание, на котором его, несомненно, исключили бы. Несомненно :- потому что он ни о чем не стал бы рассказывать и Светлану не назвал бы, конечно.

На собрание он не явился, пришел к декану - за документами.

Часами лежал Вадим на кровати, закинув руки за голову, смотрел в потолок. Кира сидела рядом, ни о чем не спрашивала. Придет после лекций, откроет книгу, читает вслух. «Не надо,- обронит он.- Неинтересно. Чего зря горло драть». Она споткнется на слове, замолчит на мгновение и продолжает читать своим отчетливым голосом. В столовую его за ручку водила, все капризы его терпела. И ему стало стыдно. Будто в трансе он был и вот - опомнился.

- Ты не тревожься, Кируша. Со мной порядок.

- Я не тревожусь,- сказала она тоскливо.- Я тебя люблю.

35

Томка надела старую, короткую и с короткими рукавами черную шубку, нахлобучила на голову кроличью шапку-ушанку и стала похожа на мальчика.

- Обещали: погуляем в воскресенье,- жалобно протянула она,- а теперь - на работу.

- Так уж вышло, Томка,- сказал Вадим, пропуская ее вперед.- Пойду пешком, проводишь.

Вчера вовсю жарило солнце, таял снег, по мостовой текли ручьи, на тротуаре стояли лужи. К вечеру подморозило, а за ночь ветром и совсем подсушило дорогу, снежное крошево остекленело, стало скользко.

- Каток,- сказала Томка.

- А ты иди быстро, вся собранная, чуть наклонись вперед. Ногу ставь уверенно, твердо. Не упадешь.

- А вы не падаете?

Он поскользнулся, взмахнул руками. Сбалансировал на одной ноге, удержал равновесие и засмеялся.

- Хотел похвастаться: не падаю,- и едва не был наказан.

- А я вот не падаю, меня ребята из детской комнаты ванькой-встанькой прозвали: толкнут в снег, я полечу и сразу, сию секунду встану,- сказала Томка.

- А говоришь: «не падаю».

- Это не считается…

Порывы ветра становились все сильнее, в воздухе суматошно носились отдельные снежинки.

- Метелью пахнет,- сказал Вадим.

- А я люблю метель.

- Да, из окна смотреть,- сказал он, поворачиваясь спиной к ветру, доставая из кармана сигареты. Но закурить не удалось: ветер кружил, особенно сильный на открытом месте, гасил огонек спички.

- А я, правда, люблю метель,- повторила Томка.- Тебя швыряет, глаза засыпает, а ты все равно идешь и чувствуешь, что ты человек… Вот как вы считаете, человек живет не просто так? Не просто потому, что родился и уже живет и все?

Вопрос не удивил Вадима: он и его тревожил со школьной скамьи.

В чем может быть смысл такого короткого, такого мимолетного существования, как человеческое? Зачем он появляется на свет? Чтобы, помучившись, порадовавшись, уйти из него? Все равно уйти! Как можно жить, ожидая конца? Зная, что он неизбежен? Только в одном случае: если ты поверил, что появился на свет не зря. Что мучился и радовался - жил, словом,- как отработал смену. Твоя смена тоже имеет начало и конец, как заводская, только с одной разницей: неизвестно, когда прозвучит отбой. На заводской смене можно рассчитать время и успеть сделать до гудка то, что надо успеть. На жизненной смене рассчитать этого нельзя. И потому человек спешит. Смысл этой спешки - успеть улучшить мир до того, как прогудит последний твой гудок.

«Но тебе-то что?-спрашивал он себя.- Для тебя ведь это последний гудок! Или, если ты много успеешь, тебе не так страшно будет его услышать?..»

«А я его не услышу»,- отвечал он себе.

Зачем же вся эта суета? Как ни живи - один конец. И длина жизни - от гудка до гудка…

В том-то и суть: от гудка до гудка измеряется не временем. В том-то и фокус! Измеряется тем, что ты успел сделать. Принято измерять время годами. А ведь не годами оно измеряется… Сколько жил Пушкин?.. Сколько жил Ленин?.. Ведь жизнь их не только для нас, потомков,- она для них большой была, потому что вместили в нее много… Потому что много после себя оставили…

- Окажите,- снова заговорила Томка.- А если человеку пятнадцать и он еще ничего не сделал? Что же он сейчас - просто существо из атомов? Для чего-то он и сейчас живет? Или только зря кислород расходует и место на земле занимает?

- Если человеку пятнадцать,- сказал Вадим,- это значит, он еще напитывается. Вырастет и начнет отдавать.

- А если он плохим напитывается? Что он потом отдавать будет?.. А ведь он меня ударил из трусости, - с неожиданной жесткостью в голосе проговорила Томка.- Я, конечно, могу уйти в новую школу…- она запнулась, подняла глаза на Вадима, остро-требовательные, злые.- А он… как? Пускай дальше напитывается?

- Ты что - остаться решила?- спросил Вадим, пораженный ее мужеством.- Тебе очень трудно будет.

- Вы не так говорите!-Она сердито глянула на него и отвернулась.- Вам трудно, а вы же не уходите!

«Было трудно, и я ушел»,- подумал Вадим.

Шли молча. Из-под снега, на залысинах, проглядывала белесая прошлогодняя трава, низкие кустики бурьяна вздрагивали на ветру. Томка, сосредоточенно о чем-то думая, обходила их.

- Возьмем Альку и съездим втроем в лес,- проговорил Вадим.- Я с ним осенью ездил.

Он помолчал, припоминая поляну, где им было особенно хорошо. Золотые клены и липки стояли в рассеянном солнечном мареве, Алька собирал сухие листья в кучу, чтобы потом прыгать в них, безудержный его смех до сих пор звучал в ушах.

- Там сейчас снежно и пусто и тихо,- сказал он.- Деревья голые.

- И пускай. А мы давайте пойдем. В то воскресенье. Пойдем? Да?

Она загорелась и тормошила его, и он ушел от ее настойчивости в неопределенное: когда-нибудь съездим.

- Когда?- не отступала Томка.

- Весной. Нет, это недолго ждать, еще снег будет, а из-под снега полезут пролески. И воздух будет еще снежный, но ужа пронзительно весенний, ты помнишь, какой воздух ранней весной?

- С вами всегда надо ждать, ждать, ждать…- В голосе ее было уныние.-Сегодня в лесу так, а завтра будет уже иначе, а вы не понимаете и думаете, что лес вас ждет, стоит и ждет…

Вадиму стало грустно. Что-то прозвучало в словах Томки, больно затрагивающее его, созвучное его мыслям.

Не умеет человек быть счастливым! Либо оглядывается, либо нетерпеливо ждет завтра. И все ждет, ждет… Вот оно, настоящее,- впереди. И кажется человеку : пусть он живет не очень хорошо - завтра будет жить лучше… А завтра что-то уже утеряно, и сердце стало глуше, и седина в волосах, а человек все еще только собирается, все еще готовится к настоящей жизни, ждет перемен.

Говорят, ждать трудно. Чепуха! Ждать легко. И фантазировать легко. И принимать решения (я это сделаю завтра… послезавтра… через месяц… через год…). Сегодня, сейчас - вот что трудно.

Чего он ждет, Вадим?.. Сколько новых слов появилось у Альки за эти полгода? Сколько новых вопросов? Кто-то и как-то ответил на них - не он, отец. Какие-то понятия уже утвердились в Алькиной голове, какие-то утверждаются сегодня, сейчас. И не может ли так случиться, что лет через десять Алька поднимет руку на влюбленную в него девочку?..

Он хочет сам воспитывать сына. Он будет его воспитывать сам. Этого никому нельзя передоверить. Как никому нельзя передоверить своего собственного пути.

Его нужно пройти самому. Сегодня, решил Вадим. Сегодня он пойдет к Кире.

Он стал думать о Кире и увидел ее девочкой, спрятавшейся в осеннем саду. Отчаявшейся, продрогшей… Увидел ее в своей комнате, где она скрывалась, доверив ему себя и свою тайну. И девочкой постарше увидел ее. Пряменькая, напряженная, она разорвала письмо матери и подняла на него глаза - правильно ли поступила? Она ждала его совета и одобрения - только он и был у нее тогда. И тогда, и потом… Какая затаенно счастливая она была, когда он вернулся из армии!..

Стоп, сказал себе Вадим. Дальше не надо. Что бы ни было дальше, разве он может из памяти вычеркнуть эту продрогшую девочку, доверившуюся ему?.. Эту девушку, безмерно счастливую оттого, что он рядом?.. Эту женщину, которая родила ему сына?..

У меня есть жена и есть сын, сказал себе Вадим. Из командировок возвращаются.

Он ощутил взгляд Томки и перехватил его - удивленный, испытующий.

- Вы сейчас о чем думали?- спросила она.

- О сыне, Томка.

- Взяли бы да пошли к нему,- осторожно сказала она, чувствуя, что сейчас это сказать можно.

- А вот сегодня и пойду,- легко ответил он, словно это было обычно и совсем просто.

- А к Светлане Николаевне не пойдете?-совсем расхрабрившись, тихонько спросила Томка и сжалась вся в ожидании отповеди.

Вадим и сам в эту минуту думал о Светлане, о том нелегком - последнем - разговоре, который будет у них.

- Пойду,- сказал он.- Непременно.

Дорога завернула и оказалась перегороженной: стояли автобус и «Колхида» с прицепом. И люди стояли.

Подошли ближе, разглядели: «Колхида» налетела на столб, на земле лежали провода высокого напряжения, Вадим поздоровался с молодым милиционером, оказался знакомый.

- Случайно наскочил и стою,- объяснил тот.- Послал жену к телефону,- он кивнул в сторону новостройки.- Позвонить в отдел.

- Я тебе не нужен?

- Да нет, вон она возвращается.

Вадим и Томка пошли дальше, вдоль забора из шпалерных столбиков с натянутой на них металлической сеткой, отгородившей виноградник научно-экспериментальной базы от дороги. Сделали с десяток шагов и тут же поспешно свернули в сторону: прямо на них на большой скорости мчал грузовик. Водитель заметил машины и людей на дороге, резко затормозил. Машину занесло в распахнутые железные ворота базы (между створками сугроб). Из кабины выскочили двое.

- Осторожно!-крикнул Вадим.- Провод под напряжением!- И тут же узнал этих двоих.

Парни перескочили через провод и метнулись к виноградникам.

Вслед за ними из кабины вылез и третий.

- Женя!- крикнула Томка.

Паренек затравленно глянул на нее, потом туда, куда убегали двое: за ними, сбросив ботинки, в одних носках бежал по снегу Вадим,- и побежал в противоположную сторону, к городу.


Утром Женя еще не знал, зачем его вызывает Павел, но идти не хотелось: после его бегства из дома и расспросов Ивакина было ясно - есть у милиции какие-то счеты с Павлом. Но не пойти он не решился - друзья все-таки. Нужен.

А он, действительно, был нужен: Павлу и Юре необходимо было угнать машину, чтобы исчезнуть из города. И Женя вышагивал по кварталу в одну сторону, а Юра в другую, наблюдая за прохожими. Подали знак - и Павел открыл машину, вскочил в нее, рванул вперед, а они побежали за ним - Юра побежал, а Женя за Юрой, не отдавая себя отчета в том, зачем бежит. За углом Павел притормозил, распахнул дверцу…

Томка бросилась было за Женей, остановилась, оглянулась и побежала догонять Вадима.

Она видела две убегающие фигуры и третью - расстояние между ними все сокращалось. Она не понимала, что происходит, отчего те двое из машины бросились на виноградники, не понимала, зачем помчался за ними Вадим. Бежала, повинуясь инстинкту, не осознав, но ощутив, что Вадиму может понадобиться помощь. Какая помощь и как она, Томка, сможет ему помочь, она не задумывалась.

Вадим поравнялся с большим старым орехом, первым на его пути. Парни добежали до последнего ореха, пятого, и внезапно остановились. Они стояли у дерева и ждали, и Томка видела, как подбежал к ним Вадим и завертелся, забился в снежном мареве темный клубок.

Она была уже совсем близко, когда Вадим покачнулся, обхватив парня руками, и стал вместе с ним падать. Второй ударил его, и оба бросились бежать. «Помогите!»-отчаянно закричала Томка и, добежав, упала на бугристую землю коленями.

Вадим приподымался и падал, снова приподымался и снова падал, и Томка увидела темное пятно на снегу, в том месте, где была его голова. Она обхватила эту приподымавшуюся и падавшую на снег голову - пальцы ее стали липкими. Она закричала и громко заплакала, а Вадим молчал, и это было самое, страшное. Со стороны дороги к ним бежали люди, и еще Томка увидела, как несколько человек отделились от бегущих и бросились наперерез тем двоим.

Настигая преступников, схватясь с ними, Вадим Ивакин не знал и не мог знать, что полчаса назад в отдел позвонили из управления - сообщили об угоне машины. Не знал, что уже перекрыты все дороги, ведущие из города, - Павел Загаевский и Юра Вишняков в кольце.

36

На улице Светлану оглушил ветер. Ветер нес снег; дорога, деревья, крыши бело курились.

Идти приходилось против ветра, почти вслепую. Ветер свистел, грохотало железо крыш, снежные струи хлестали лицо, и все эти звуки на вымершей улице, это белое неистовство усиливало тревогу.

Влево, еще раз влево - так объяснил Женя. Светлана остановилась, осмотрелась, но ничего не увидела, кроме быстро летящих снежных струй. Вспомнила, что автобус не доехал до ее остановки, дорога повреждена, и значит, она свернула не там, где было нужно, и, наверное, заблудилась.

Светлана хорошо знала город и окраины его знала - изъездила, исходила их не раз. И вдруг, неожиданно, - незнакомые глухие улочки, глухие дома, все пусто, безлюдно, мертво. Она тычется, как слепая, ничего не узнает вокруг. Чужой город.

Ее закружила снежная маята, горело исхлестанное вихрем лицо, слезились глаза. И усталость свалилась на нее внезапно, рождая безразличие ко всему. Спешила, спешила, нервничала, а тут еле бредет, проваливается в глубокий снег, возвращается на дорогу, нечаянно как-то сворачивает с нее и снова проваливается. Сцена в милиции уже казалась ей нереальной, Женя дома, она, Светлана, наверное, спит, и снится ей бессмысленное это кружение, барахтанье в снегу, и надо только устроиться поудобнее, положить голову на мягкое и будет хорошо, и сон придет к ней другой - спокойный, счастливый сон.

Но вот опять в ушах прозвучал испуганный злой голос сына: «Спросите у классного руководителя, у ребят, - твердил он в милиции, - я ее ударил вчера в школе, и она мне мстит. Весь класс знает, все подтвердят».


То, что сын ударил девочку, только коснулось слуха Светланы, до сознания не дошло, да и не это было важно. Она ухватилась за спасительную мысль: девочка мстит, ей важно было уличить ее во лжи, только это и важно, и Светлана спешила к ней, чтобы вернуться вместе с ней в милицию, где она откажется от своих слов. Тома Ротарь не видела Женю в машине, не могла видеть - его там не было!

На дорогу, прямо ей под ноги, высыпали ребятишки, словно вихрь выхватил их из дому и швырнул сюда, во спасение ей, Светлане. Она поймала горячую детскую руку и не отпускала, боясь, что ребятишки исчезнут так же внезапно, как появились, и она опять останется одна. Чтобы удержать их, спросила про Ротарей и удивилась: дети знают Томку, они проводят к ней.

Светлана обрадовалась так бурно, словно в чужом городе встретила родных; и город был уже не чужой, и улица не мертвой. На какой-то миг она забыла, как и зачем очутилась здесь, и Томка, которую знали ребятишки и к которой вели ее сейчас, уже была своей. Она шла к своим и почти отчаялась, обнаружив, что хозяев нет дома.

Постучала к соседям, узнала: Мария с дочкой в больнице у квартиранта. Не в районной больнице - в республиканской.

В спешке она забыла спросить фамилию квартиранта и долго металась по больнице, прежде чем увидела Томку и ее мать. Стояли за стеклянной дверью, отделявшей хирургию от холодного вестибюля, - их впустили, но дальше дверей не допустили, и они стояли недвижные, нелепые в наброшенных поверх пальто белых халатах, смотрели на закрытую дверь палаты.

Светлана устала, издергалась, и столько передумала, что теперь ей казалось: Томе должно быть ясно, зачем она пришла. Она крепко взяла девочку за локоть и, ни слова не говоря, подтолкнула к выходу.

Томка дико глянула на нее. Мария тоже с недоумением обернулась к Светлане: они знали друг друга в лицо, встречались на родительских собраниях в школе.

- Она оболгала моего сына, - с горячностью пояснила Светлана. - Она должна сейчас же пойти со мной и признаться.

Мария перевела взгляд на дочку и снова уставилась на дверь палаты.

- Ты должна пойти, - возбужденно проговорила Светлана. - Ты обязана.

Девочка не слушала ее, и Светлана снова взяла ее за руку, потянула.

- Как вам не стыдно! - взорвалась Томка. - Еще неизвестно, выживет ли он, а вы… - Друг называется!

- Какой друг? - изумленно сказала Светлана.- Я его совсем не знаю!..

- Не знаете? - шепотом повторила Томка. - Вадима Федоровича не знаете?!

Светлана инстинктивно прижала руку к губам. С ужасом смотрела на замолчавшую девочку. Томка, отвернувшись, утирала слезы. И тогда Мария сказала, что парни угнали машину и ударили Вадима отверткой в голову и шею. Профессор операцию делал.

- Сейчас там… - она запнулась, посмотрела па дочку и неуверенно произнесла незнакомое слово,- консилиум.

Светлана все крепче прижимала руку к губам - пальцы побелели.

О Вадиме она думала дорогой. Думала, что если Томка не откажется от своей клеветы, он - единственный человек, который может спасти Женю. В невиновности сына она не сомневалась. Сейчас она поняла: все правда - Женя был в этой машине, с этими парнями. Припомнилось: утром его вызвал из дома незнакомый мальчик лет девяти, они разговаривали в парадном. Приоткрыв дверь, чтобы позвать сына, она услышала его испуганный голос: «Скажи, что не застал меня дома». Потом Женя все-таки ушел с этим мальчиком. «Я ненадолго, ма…»

И еще припомнилось, как он вернулся. Его трясло, он тяжело дышал, и она подумала, что сын простудился. Напоила горячим чаем, заставила принять аспирин и в постель уложила, и он послушно и как-то очень готовно выполнил все. Теперь она поняла - Жене было страшно, хотелось стать маленьким и чтобы она защитила его. А когда пришли из милиции, он убежал в ванную и заперся на крючок, словно ему на самом деле пять лет… Мелькнула мысль, что Женю могут отправить в колонию, и другая мысль, что эта девочка может спасти его, если захочет. Она обняла Томку и зашептала ей в ухо, и Томка снова вырвалась от нее, гневно сказала: «Как вам не стыдно!»- второй раз сказала это.

Светлана растерялась. Она всегда считала себя человеком честным - по большому счету честным и принципиальным. Пожалуй, никто из людей, знавших ее на протяжении всей ее жизни, никто, кроме Вадима да Веры Петровны Шевченко, не сомневался в этих ее качествах.

Светлана-школьница была откровенна предельно, и если на собрании обсуждалось поведение провинившегося, учителя и товарищи первого слова ждали от нее. Привыкли - Светлана и правду скажет и соученика не обидит - самые обидные слова в ее устах не вызывали злости, не ранили: прежде всего, они были справедливы и при этом высказаны так мягко, сочувственно и дружески, что просто невозможно было обидеться.

И студенткой Светлана оставалась такой же - доброжелательно-отзывчивой и откровенной. О ней говорили в группе: «Светка - рубаха-парень», - и любили ее и советовались с ней, во всем ей доверяя.

«Легкий, счастливый характер», говорили сослуживцы Светланы. И для себя и для других легкий. С ней просто и приятно было общаться и совета спросить легко - такой она была человек.

Нынешняя неприятность с сыном застала Светлану врасплох. Пока дело касалось других, для Светланы все было ясно: она твердо знала, кто прав и кто неправ в споре, знала, в чем истина. Сейчас беда обрушилась не на постороннего - на нее обрушилась, и Светлана оказалась незащищенной. Сейчас судить надо было не чужого - себя судить и, что еще страшнее, судить собственного сына. Она могла бы это сделать, если бы ее голос ничего не решал в жизни Жени. В этом случае она не пошла бы против совести, против правды. Но, осуди она Женю, признай его вину перед собой, ей пришлось бы признать его виноватым и перед другими. Светлана мгновенно ощутила опасность собственных сомнений и, не раздумывая, отринула их, приняла ложь сына за правду, потому что в этом была единственная возможность спасти его.

Она не нашла поддержки в других и в себе не нашла опоры, в своих убеждениях - сейчас у нее не было убеждений: понятие добра и зла сместились в ее голове.

Добром была бы ложь Томки, и Светлана принуждала ее ко лжи. Ей больше не представлялось важным, где и с кем был сын в этот вечер, ее не интересовала истина - важно было любой ценой оградить Женю от неприятности.

- Ты должна это сделать, - внушала она Томке. - Ты должна пойти со мной и сказать…

«Ты должна» - слова звучали как заклинание, осторожные пальцы беспорядочно касались то плеча, то головы, то руки девочки. «Я отправлю его к маме в Алма-Ату, - думала Светлана, ощутив свою беспомощность.- У матери с ним получалось…»

- Жаба! - сказала вдруг Томка с ненавистью. - Гадкая жаба!..

И тогда Светлана, забыв обо всем, кроме беды, нависшей над сыном, быстро пошла к палате, на дверь которой они смотрели, пошла к единственному человеку, который мог ей помочь.

Она только успела открыть дверь, как ее оттянули сзади, и дверь закрылась. В глазах запечатлелась кровать- головной конец высоко приподнят,. человек на кровати с подвешенной головой. Люди в белых халатах.

Только сейчас Светлана поняла, что беда не с Женей - с Вадимом. Только сейчас в сердце ее вошла другая боль, и то, что грозило Жене, отодвинулось, выпало из ее тревоги, из памяти выпало. Женщина в белом вела ее по коридору, полуобняв, придерживая сзади, и она шла послушно и остановилась у стеклянной двери рядом с Марией и Томкой.

Сестра ушла, уклонившись от молящего взгляда Томки, и они остались втроем, напряженные, каменно неподвижные, с огромными, до странного одинаковыми глазами.

Текло время. По коридору бесшумно сновали сестры. Проковылял на костылях и скрылся в процедурной бледный веснушчатый мальчик. Мужчины в полосатых пижамах томились у двери столовой, ждали, когда санитарка окончит уборку и можно будет включить телевизор. В тишине назойливо выл пылесос и тикали, тикали, тикали настенные часы.

А за больничными стенами бушевала метель. Сыпал колючий злой снег, северный ветер наметал сугробы. Они горбились на дорогах, лепились к деревьям, островерхие, мертвенно-белые.

Но короток век метели. Переменится ветер, повеет теплом, осядут сугробы, откроют жадные поры, отдадут земле влагу. И забьется, робко взойдет хрупким подснежником, душистой фиалкой новая жизнь - ранняя детская жизнь весны, вскормленной щедрым снегом…











КНИГА ВТОРАЯ. В ПОГОНАХ И БЕЗ ПОГОН


1

Кира стояла спиной к мужу, невысокая, тонкая, очень прямая в прямом вельветовом платье малинового цвета. Рукава закатаны, в суховатой, по-мужски крупной руке с коротко обрезанными ногтями ложка. Она помешивала в казанке жаркое, не замечая, что скребет только посредине. По краям казанок порыжел, покоричневел, прихваченный огнем, и мясо волокнисто прикипело к его бокам - вот-вот потянет горелым. А пока пахло вкусно, терпко и пряно.

Вадим доел борщ, поднял от тарелки лицо. Светлые, холодноватые, а теперь, в споре, и совсем льдистые глаза его, остановившись на темном затылке жены, смягчились. Кира недавно остриглась под мальчика, и стало особенно заметно, какая у нее тонкая, длинная, беззащитная шея.

- У тебя не горит, Кируша?

Она выключила газ, взяла со стола чистую тарелку и размахивала ею в воздухе в такт словам:

- Да, мы с тобой сами готовили уроки, но не забывай - нас палочки писать учили, с нами не мудрили… - она обернулась на скрип двери, увидела сына и обрушилась на него: - Стыдно подслушивать!

Черносмородинные глаза мальчика недоуменно округлились.

- Он не подслушивал, - сказал Вадим. - Тебе что, сын?

- Я н-никогда н-не подслушиваю, - спотыкаясь на каждом слове, обиженно проговорил Алька. - Я з-за мамой. Я уже тетрадку раскрыл и писать начал, а она не идет.

- Вот и пиши.

- Без мамы?

Вадим взял в руки стакан с компотом и, дожевывая на ходу мясо, увел сына в комнату. Мельком глянул в раскрытую тетрадь, пригласил жестом: пиши, мол, чего же ты?

- А если я неправильно? - растерянно спросил Алька.

- Постарайся, чтобы правильно было. Не торопись.

- А если и тогда неправильно?

- Учительница исправит.

- А мама? - недоумевал Алька.

- У мамы свои дела, у тебя - свои. - Вадим отставил пустой стакан на подоконник, посмотрел на часы. - Мама свою работу делает сама.

- Да-а, она взрослая.

Алька отвернулся.

- Тебе уроки не за пятый класс задают, а? - Вадим легонько повернул сына лицом к себе. - За первый?

- Ну да, за первый.

- А ты первоклассник, значит, все правильно.

- Со Славиком бабушка уроки делает, - заторопился Алька. - Славик сам и не сядет даже…

На кухне что-то грохнуло раз, другой. И опять грохнуло.

- Мама сердится…- прошептал Алька. - Мама хочет делать со мной уроки.

- Просто маме кажется, что ты еще маленький, - Вадим положил ладонь на худенькое плечо сына. Конечно, маленький, совсем еще маленький, подумал он и сказал: - А ты уже школьник, человек ответственный.

Алька повторил с удовольствием:

- Ответственный!

- У каждого из нас есть свои дела, каждому по силам, и делать их надо как можно лучше, сын. Нельзя уважать человека, который плохо выполняет свои обязанности.

На кухне опять загремело.

- А как же мама? - шепотом спросил Алька.

- Мама убедится, что ты справляешься сам, - ответил Вадим. - Ей тоже не сразу доверили оперировать больных. Раньше убедились, что она хороший хирург.

Скрипнула дверь. Кира со стаканчиком морковного сока в руках пересекла комнату, обронила: - Иди смотреть, Алька, - и скрылась в спальне.

Алька любил смотреть, как мама кормит, пеленает и купает сестренку, требовал: «Не начинай без меня!» Сейчас он не двинулся с места. Стоял растерянный, смотрел на отца.

- Мы договорились? - спросил Вадим.

- А если мне двойку поставят?

- Ты человек неглупый, почему тебе поставят двойку?

- А если я грязно напишу? Или букву пропущу? И мама не проверит?

- Ты и маленький не задавал таких простых вопросов. Пиши чисто. Внимательно. Старайся.

- Да-а, знаешь, как это трудно? У меня к перу всегда что-то прицепляется и мажет.

- И ты не знаешь, что делать с пером?

- Знаю… А я вчера написал «девчка» без «о». Если бы мама не проверила, так бы и осталось.

- Я всегда проверял вслух по слогам: де-воч-ка. Если бы ты так прочел, ты бы заметил ошибку.

- Де-воч-ка, - повторил Алька. Заулыбался. - Правда, заметил бы.

- Иди же! - позвала Кира.

- Значит, договорились,-сказал Вадим. - Свои обязанности ты выполняешь сам.

- А если «тройка»?.. Мама рассердится.

Из соседней комнаты послышалось сопенье, фырканье, Кирин смех.

- Мама расстроится, конечно, - сказал Вадим, слегка надавливая на плечо сына ладонью. - Обидно, если сын не очень честный человек.

- Я нечестный? - возмутился Алька. - Это я, по-твоему, нечестный?

- Ты честный, - успокоил его Вадим. - Потому я и не сомневаюсь, что к учебе станешь относиться по-честному. И к любому своему делу.

- Бу-у-дет вам, - совсем иным голосом, мягким и переливчатым, почти пропела Кира. - Надюшка ложку не отдает!

Алька посопел-посопел, коснулся фиолетовым, в чернилах, пальцем руки отца, сказал басом:

- Ладно. Договорились.

Обнявшись, они вошли в спальню. Раскрасневшаяся Кира посмотрела на них влажными счастливыми глазами.

- Все съела и чуть ложку не проглотила.

Девочка почмокала, заулыбалась беззубо.

- Идемте, пускай спит.

- А-а-а-а…

- Она уже себя укачивает! - Алька засмеялся. - А Славикиного братика бабушка укачивает. И пустышку дает. Я сказал, что это не по последнему слову, мы Надюшке никогда пустышки не днем, вырастет - не скажет, что ее с первых дней обманывали.

Втроем они вышли в большую комнату. Вадим предупредил: сегодня задержится.

Я провожу тебя, - сказал Алька. - Хоть немножко.

На улице было еще по-летнему жарко, душно. Раскаленный асфальт, очереди у цистерны с мустом, у автоматов с водой. Толстяк, пунцово-красный, взмокший, обеими руками держал над лысиной газету. Мальчик лет пяти тянул мать к киоску с мороженым, кричал истошно: «Эскимо!,. Хочу эскимо!» Женщина нашлепала его, и он затопал ногами, зашелся в плаче.

- Ты меня когда-нибудь бил, папа? - спросил Алька.

- Нет, никогда.

- Вовка говорит, я вру, всех бьют. - Помолчал, дотронулся до руки отца. - А почему ты меня не бил? Я был хороший?

- Почему «был»? Ты хороший.

- «Был» в смысле маленький. Все маленькие оруны и мешают.

- Оруны, конечно. И мешают. Вот и тебе Надюшка мешала спать. А разве ты ее бил?

- Ну-у, папа, ты скажешь! Я же большой.

- И я большой. Как я мог бить тебя, маленького?

Потянул ветерок. Большие деревья не шелохнулись. Крупные, тучно зеленые листья застыли в воздухе. Только молодые топольки залопотали, повернулись, как зеленые флажки, в одну сторону.

- А Вовкин папа… - Алька снова дотронулся до руки отца. - Ух, как он его бьет!

- Ты знаком с его папой?

- Понимаешь, я его много раз видел, но он со мной не знакомился почему-то. Я еще в первый день ждал-ждал, ждал-ждал, а он так и не познакомился. Я сказал, как меня зовут, и фамилию сказал, а он как глухой. Даже в комнату не позвал, я в коридоре стоял, пока Вовка не вышел. А когда мы уходили, он на мое «до свидания» не ответил. Я решил больше с ним не здороваться и не прощаться, если он ко мне глухой.

- Он вообще глухой… Стой, Алька! - Вадим удержал сына. - Красный свет. Ты же мне обещал…

- Я всегда смотрю, когда один, - начал оправдываться Алька. - А сейчас с тобой заговорился. И потом, когда я с тобой, я знаю, что ты смотришь. А он не глухой вовсе. Он в коридоре меня стережет, а Вовкиной маме кричит: «Что ты там с этим байстрюком шепчешься?» Все слышит!

- Есть такие люди: ушами слышат, а сердцем - нет.

Алька засмеялся.

- Ты скажешь!

- Злые люди всегда сердцем глухи… А отчего ты сказал, что он тебя стережет?

- Чтобы ничего не украл.

- Этого не может быть, Алька.

- Правда, папа, мне Вовка объяснил. И про байстрюка тоже. Только я не совсем хорошо понял.

- Есть слова-ругательства, их ни объяснять, ни повторять не следует.

На углу улицы, на зеленом газоне, экскаватор рыл траншею. Алька потянул отца поближе.

- Смотри, глубокая. - И вдруг закричал экскаваторщику, пожилому мужчине в черных очках и клетчатой, расстегнутой на груди рубашке: - Стойте, дядя, стойте! - Машина рокотала, стрела пошла вниз. Алька быстро нагнулся, взял ком земли, бросил в яму. - Воробей, дурак, залетел… Смотри, папа, какая у экскаватора лапа когтистая, как у медведя, правда? А земля какая, смотри, - он показал рукой на холм, уже насыпанный ковшом.

Земля была неоднородной: и светлая, охристая, в сухих твердых комочках, и темно-шоколадная, рыхлая, с островками зеленой травы, и желто-бурая, глинистая.

- Там песчаная, а тут… - Алька поискал слово, - …а тут земляная.

- Разные пласты, - сказал Вадим.

- А сверху вся одинаковая. Мы по ней ходим и даже не знаем, какая она разная, интересно… Что значит «байстрюк», папа?

- Я тебе уже сказал - это ругательство.

- Но в смысле чего? Дурак - глупый человек. Свинья - грязный и толстый. А это как?

- Мы с тобой только что договорились: плохие слова ни объяснять, ни повторять не надо. Где твой Вовка живет?

- От нас близко.

- Покажешь мне.

Алька покосился на него, подумал, сказал не очень уверенно:

- Ты лучше туда не ходи.

- Познакомиться хочу.

- Тогда осторожно. Чтобы не получилось, что Вовка нажаловался.

- Я скажу: наши сыновья дружат, вот и я пришел познакомиться. Ты не беспокойся, все будет, как надо.

- Ладно… - Алька помолчал, спросил: -А когда ты выберешься? - совсем как Кира спросил.

Они пересекли парк, вышли на главную улицу, к кинотеатру. Молодая цыганка предложила им цветы.

- Купите астры, свежие, горячие!

Алька хотел потрогать, и цыганка, смеясь, отдернула руку. Пошла по кварталу, плавно поводя бедрами, играя широкой юбкой.

- Кому астры? Свежие, горячие!..

- Дальше ты не пойдешь, Алька.

- Но я уже сто раз площадь переходил.

- Тебя уроки ждут. До вечера, Алька. И, пожалуйста, осторожно.

Алька побежал назад, оглянулся, обрадовался, что отец не ушел, смотрит ему вслед. Помахал рукой и побежал дальше.

2

Кира слышала звонок и как Алька открыл дверь, увидела обрадованную его рожицу - сын любит гостей, но не успела сделать и шага навстречу: Альку оттеснили, и в комнату уверенно вошла крутощекая женщина. Бесцеремонно огляделась, сказала, посмеиваясь :

- Ну, здравствуй, праведница. Вот и свиделись.

Кира удивленно и медленно, словно припоминая, спросила:

- Юка?..

- «Юка»! - язвительно повторила женщина. - Собачью кличку выдумали. Заместо собачки в дом взяли, чтобы руки лизала. А запаршивела собачка - пинком под зад. Катись ты к…

- Ты и покатилась, - плохо владея собой, запальчиво сказала Кира и тут же накинулась на сына: - Что ты стоишь! Мойся и сейчас же в постель!

- Так рано! - удивился Алька.

- Сейчас же!

Зина сгребла мальчика в охапку.

- Дай я прежде нагляжусь на вашего красавчика.

И начала его целовать.

Кира вырвала из ее рук сына, стегнула криком: «Не прикасайся! Не смей!» Опомнилась, увидев испуганные глаза Альки, вытолкнула его из комнаты. - Мойся и спать, немедленно, слышишь?

- Мойся, Аличек, мойся, - ласково сказала Зина. - Отмойся получше, а то как бы моя парша к тебе не пристала.

Алька убежал в ванную. Сначала там было тихо, и обе женщины молчали. Потом полилась вода.

- Хорошо ты меня встретила, - заговорила Зина, прохаживаясь по комнате. - Прямо как родная встретила, посочувствовала… Гляди-ка, шкафы полированные, импортные. - Распахнула дверцы, тронула рукой вещи. - Платья красивые.

Кира подошла, закрыла шкаф. Зина, посмеиваясь, повернула ключик, протянула ей.

- Запирай, чего стесняться! Из заключения я, не от мамочки.

Кира сразу погасла. Сказала устало: - Перестань, Зина… - Взяла ключ, вставила в замочную скважину. Но когда Зина подошла к дверям спальни, вспыхнула снова, размеренно-четко сказала:-Туда нельзя.

- Где нельзя, всего интереснее.

Она вошла в спальню, и Кира бросилась за ней, схватила за руку.

- Смотри ты, дочку завели! - Зина повернула голову, близко, с враждебным, как показалось Кире, интересом посмотрела на нее и перевела взгляд на ребенка. Заметила удовлетворенно: - Ну, эта-то на тебя нисколь не похожа. - И потянулась к кроватке.

Кира оттащила ее.

- Смотри ты, сильная, - удивилась Зина. - Руки что у хорошего мужика.

- Пойдем отсюда, разбудишь, - сдержанно проговорила Кира.

- Боишься, сглажу? А ты не бойся. Вон ведь какая девочка беленькая, хорошенькая, на тебя, ворону, не похожа. Что ты в меня вцепилась, может, я ее подержать хочу-

- Не смей!

- Что ты все окриками да окриками, - Зина усмехнулась недобро. - Со мной и в тюрьме так не разговаривали. Руками лезешь. А захоти я, и будешь ты со всеми своими потрохами лететь со второго этажа.

- Тетя, - раздался звенящий голос Альки, - мама никого к Надюшке не подпускает, не только вас. Она еще маленькая, ее нельзя трогать. Тетя, - он легонько, но настойчиво тянул Зину за рукав. - Тетя, идемте в ту комнату, я вам рыбок покажу, у меня большой аквариум.

Зина раздумчиво смотрела на мальчика.

- Тетя, хотите, я вам меченосца подарю? - в отчаянии сказал Алька, беспокойно взглянув на мать. Неожиданно схитрил: - Папа пришел! - и добавил тихо: - Кажется… Идемте, тетя!..

В голосе сына Кире послышались слезы. И ее горло сжалось: защитник!

Альке все-таки удалось увести Зину из спальни.

- Где же твой папа? - спросила она насмешливо.

Отчаянно краснея и заикаясь, Алька прошептал виновато:

- М-мне п-показалось…

Кира с усилием подавила в себе гнев против этой женщины. Дружелюбно, как ей думалось, а в действительности неприязненно-сухо спросила:

- Ты собираешься ждать Вадима?

Зина покровительственно взъерошила коротко остриженные, черные и жесткие волосы Киры. Усмехнулась, заметив судорожную гримасу на Кирином лице, беспечно проговорила:

- Ох, спать охота… Стели постелю.

Лицо Киры заполыхало, быстро задергалось правое веко, и в груди стало тесно. Она открытым ртом глотнула воздух. Зина сочувственно смотрела на нее. Сказала негромко:

- Некуда мне идти, Из заключения я.

Кира, казалось, не понимала.

- Из за-клю-че-ния, - точно глухому или ребенку, втолковывала ей Зина.- Из за-клю-че-ния. -Встретила напряженно-жесткий, враждебный взгляд Киры и уже другим, язвительным тоном сказала: -А ты не переживай, не поможет. Я ведь такая - лягу в твою постель, и ничего ты со мной не сделаешь.

«Вадим не выгнал бы ее на улицу», - промелькнуло в голове Киры. Руки ее, только что сжатые в кулаки, разжались бессильно. Она равнодушно, уже без злобы, посмотрела на Зину, словно ничего не произошло, и приказала сыну:

- Ложись на нашей кровати, только тихо, Надюшку не разбуди.

- А ты и папа?

- Втроем будем спать, -ответила Кира спокойно и устало. - Скорей ложись, не тяни.

Алька попрощался и ушел в спальню. Кира плотно прикрыла за ним дверь. Сказала ровно, не глядя на гостью:

- Спать будешь на этой кушетке. Идем в ванную, я тебе душ пущу.

- Боишься, вшей разведу? Не бойся, нас там чисто держали.

Кира зашла в ванную, включила газовую горелку. Подержала руку под струей воды, уменьшила огонь и опять подержала руку.

- Вода хорошая. Мойся.

Постояла в коридорчике, прислушиваясь, не уверенная в том, что гостья пожелает мыться. Стукнули сброшенные на пол туфли, что-то шлепнулось, шум воды стал приглушенней, мягче. Кира вернулась в комнату. Открыла шкаф, придирчиво осмотрела полки. Нет у нее ничего подходящего для Зины и взять неоткуда. Стояла, хмурясь, покусывая губы. Наконец достала халат свекрови - забыла в последний свой приезд. Подумала мстительно: «Для вашей любимицы… - и, словно оправдываясь: - В мои вещи эта толстуха не влезет». Подошла к ванной, приоткрыла дверь, просунула в щель руку, повесила на гвоздь чистое полотенце и халат. Закрыла дверь поплотней и подошла к телефону, позвонила мужу, зашептала в трубку. Опасаясь, что Зина может выйти, поспешила закончить разговор.

В комнате застелила кушетку чистой простыней, натянула свежую наволочку на подушку, с сердцем ударила кулаком по подушке. Ох, выгнать бы!..

Вплыла Зина, красная, распаренная, довольная. Обронила расслабленно: - Выключи там… - и плюхнулась на постель.

Кира выключила газ, хотела помыть ванну хлоркой, да передумала. Как бы эта красавица еще скандала не учинила, почуяв запах хлорки. Войдя в комнату, спросила:

- Что же ты улеглась, ужинать не будешь?

- А ты позови.

Кира ушла на кухню. Разогрела жаркое, нарезала хлеб. Отыскала тарелку с чуть отбитым краешком - не спутать бы потом, из какой ела Зина.

- Ничего готовишь, вкусно, - снисходительно похвалила Зина, быстро расправившись с едой. Вытерла губы ладонью, потянулась, зевнула. - Не дождусь твоего, лягу.

В комнате села на кушетку, спросила:

- Это я на Аличкиной постели спать буду?

Кира не ответила.

- Не переживай, - беззлобно сказала Зина, - ты ее потом продезинфицируешь… Дай книжку, а то не засну.

- Кто это тебя к чтению приохотил?

- Сказала бы - ты или муж твой, да неправда будет. Павел приохотил. - Спокойно, дерзко встретила настороженный взгляд Киры, сказала, посмеиваясь: - Да, Загаевский. Любовник мой.

- Не забывай, - Кира побледнела, - он едва не убил Вадима.

- Не убил же… - Зина громко зевнула. - А раз не убил…

- Не забывай, - Кира предостерегающе подняла палец, - не забывай, в чьем доме находишься.

- Хочешь, чтобы я, как тогда, убежала, тебя освободила? - Зина перевернулась со спины на живот, приподнялась на локтях, насмешливо оглядела Киру. - Не надейся: не семнадцать мне - тридцать.

- Стыда не осталось?

- Показать тебе стыд мой? Показать?

Зина проворно вскочила, отшвырнув одеяло, сбросила с себя халат, рубашку.

- Смотри! И Вадим твой пускай входит, смотрит. Есть на что посмотреть! Что он видел?.. Я то попышнее тебя буду, поаппетитнее! Кости не торчат, - она ткнула коротким пальцем в Кирину ключицу. - А ноги? Куриные лапки, обглодать нечего, а у меня - во! - шлепнула себя обеими руками по ляжкам. - Сардельки! - и захохотала.

Кира, онемев, в ужасе смотрела на нее. Опомнилась, вбежала в спальню, привалилась спиной к двери, чтобы эта страшная голая женщина не ворвалась сюда, к детям.

- Мама, - шепотом позвал Алька. - Из какого она заключения вернулась, эта тетя?

- Спи, Алька, скорее спи, - тоже шепотом ответила Кира.

А Зина еще постояла немного, с удивлением, будто только очнулась, оглядела комнату, себя, надела рубашку, подняла с пола халат, легла и, давясь плачем, натянула одеяло на голову.

3

Прижав плечом телефонную трубку к уху, Вадим Ивакин делал пометки на чистом листе бумаги. Изредка переспрашивал:-Где, где?.. Так. «Меридиан»? Так. В красной рубашке? Так, так… Ну, спасибо, Люда. Нет, мы его по другому делу задержали: обворовал квартиру своих родителей. Да? Футболили, значит… Угу. Я ее уже вызвал.

Опустил трубку и тут же снова поднял.

- Приведите, пожалуйста, Якименко.

Спрятал исписанный лист бумаги в ящик, положил перед собой чистый.

Дверь отворилась, милиционер ввел в кабинет бритоголового юношу. Ивакин кивнул, и конвоир вышел.

- Здравствуй, Борис. Садись.

- Здравствуйте.

Голос у юноши ломкий, взгляд настороженный, Якименко сел, не сдвинув стула, вопросительно-тревожно посмотрел на Ивакина.

«Старше своих лет выглядит», - отметил про себя Ивакин и сказал буднично, скучным голосом, словно продолжая давно начатый разговор:

- Расскажи, Борис, как в субботу транзистор украли.

Светлые, едва намеченные брови Якименко поползли вверх, морщиня тонкую кожу лба.

- Разве меня за это арестовали?

- До всего доберемся, Борис. Как было с транзистором?

- С каким транзистором?

- С тем, что в субботу украли.

Якименко подумал, спросил осторожно:

- А если я не крал?

- Так и скажи. Но лучше сказать правду.

Якименко потер лоб. Руки у него красивые, пальцы длинные, тонкие, ногти чистые, кругло и ровно подстрижены. Только на левом мизинце толстый, пожелтевший, давно отращиваемый коготь.

- Можно узнать, где украли?

- На улице Привозной.

Якименко смотрел прямо перед собой, морщил лоб, что-то обдумывал. Спросил:

- Угол какой?

- Это ты мне скажешь.

- А кто украл?

- Предполагаю, ты. И твой дружок в красной рубахе. Пока дружок в дверь звонил, ты руку протянул и взял. Через окно. Он что, на подоконнике стоял?

- Привозная угол Садовой, - по-деловому сообщил Якименко.-«Меридиан». На столе стоял, а стол возле окна. Товарищ позвонил, мужчина пошел открывать, а я взял транзистор.

Юноша говорил неторопливо, обдумывая каждое слово. Голос его уже не был ломким - ровный, приятный тенорок. Казалось, он совсем успокоился.

- Где же транзистор?

- Мы его в воскресенье продали.

- На толчке?

- На продуктовом рынке, возле автобусной станции.

- Кто продавал?

- Федя Троян.

- Сколько взяли?

- Сорок рублей.

- Деньги разделили?

- Нет, пропили.

- Ты, Федя и».

- …и одна женщина.

- Как ее зовут?

Якименко потер пальцами лоб.

- Я ее почти не знаю.

- Пили вместе, твою квартиру вместе обворовали… - Ивакин посмотрел на юношу: пригнувшись на стуле, он сосредоточенно тер лоб. - А имя забыл?.. - Он помолчал, и, не получив ответа, продолжал : - А это ты сказать можешь - кто тебя заставил свою квартиру обворовать?

Юноша поднял голову, проговорил удивленно:

- Никто не заставлял.

- По словам отца, тебе угрожали.

- Он мне не отец. И никто мне не угрожал. Родители уехали, я пригласил к себе наливку пить.

- Выпили?

- Да. Потом кто-то сказал, что хорошо бы к морю съездить, а денег нет. Я и предложил продать мои вещи. Я не считал это воровством. Мой дом - мои вещи.

- И материн плащ - твой?

- Мать тоже не чья-то.

- Так. А кто вещи вынес?

- Я вынес.

- Через дверь?

В окно.

- Отчего же?

- Мы и вошли и вышли через окно. Я ключ от квартиры потерял.

- Отчим твой сказал, что, уезжая в командировку, не оставил тебе ключа.

И опять тонкие пальцы взметнулись вверх и терли, мучили лоб до красноты.

- Да. Не оставил.

- Что же ты не так говоришь?

- Как-то неловко сознаться, что у тебя, по сути, нет дома. Уехали - ключа не оставили. Ночуй, где хочешь.

- Я его тоже спросил об этом, - заметил Ивакин. - Говорит, уезжал на три дня, а ты и сам частенько ночевать не являлся. Верно это?

- Верно.

Зазвонил телефон. Ивакин послушал, кивнул, будто там, на другом конце провода, его видели, и повесил трубку. И тут же телефон зазвонил снова.

- Я же сказал - да.

Якименко улыбнулся.

- Вы головой кивнули.

- Это со мной бывает, - Ивакин улыбнулся тоже. - Где же ты ночевал, Борис?

- Лето. Выпьем где-нибудь, там и ночуем.

- У Феди?

- К Феде сейчас нельзя, он в заводском общежитии живет, чужих туда не пускают. А когда он на чердаке жил, я иногда оставался.

- Отчего Федя на чердаке жил?

- Мать из дому выгнала.

- Где Федю найти? На каком заводе он работает?

- Если хотите, я вам еще о себе могу рассказать, о других кражах.

- Так… - Ивакин прихлопнул ладонью о стол, спросил: - Ты, говорят, с детства воруешь?

- Кто говорит? Мать?

И снова голос ломкий, напряженный.

- Ты на учете в детской комнате милиции.

- А-а… Был. Потом уехал к отцу в Москву. Вернулся - Людмила Георгиевна опять за меня взялась. Да, я у матери деньги брал.

- Брал?

- Ну, крал. А когда их стали хорошо прятать, я брал какую-нибудь вещь и продавал. А когда из дома выгнали, я стал чужое брать, то есть красть. Заходил во дворы вечером, снимал, что на веревке висело.

- И давно начал красть?

- Лет с двенадцати. Да, с двенадцати. Когда от отца в первый раз вернулся.

- Тебе не понравилось у отца?

- Как вам сказать… Отец ведь тоже женился. Жена всего на восемь лет меня старше. Тренер по фи-гурному катанию на коньках. Детей учит. Пес у них большой. Она из его шерсти свитера себе вяжет. Стрижет пса, как овцу.

- А со школой у тебя как?

- Здесь учился, потом в Москве, потом снова здесь, потом опять в Москве, а когда из Москвы в третий раз вернулся, уже не пошел в школу.

- Сколько же ты классов закончил?

- Почти семь. Я понимаю, мало…

- Какую ты последнюю книжку прочел?

Якименко задумался, потер лоб.

- Не припомню что-то…

- Ну, не последнюю. Какая тебе книжка больше других понравилась?.. Тоже не припомнишь?

- В кино я хожу, а читать… - Якименко покачал головой.

- Поглядишь на тебя, послушаешь - грамотный парень. А оказывается, не читаешь, школу бросил.

- Как-то странно уже сидеть за партой. Я ведь очень давно стал взрослым.

- Стать вором - не значит стать взрослым.

Якименко поморщился.

- Тебе не нравится слово «вор»?

- Очень не нравится.

- Как же тебя назвать иначе?

- Да; все верно. Но как-то не задумывался об этом.

- А досадно никогда не было: прожит день, неделя, месяц, год -а чего достиг? Не обидно, что жизнь зря уходит?

- Не задумывался, -повторил Якименко. - Шло само собой. Хочешь выпить - нужны деньги.

- Рано ты начал пить,

- Я все начал рано.

- Что же еще?

- Ну… все.

- Вот что, Борис. Придвигайся к столу, опиши все кражи подробно: когда шли, с кем, какие вещи взяли, кому продали, людей опиши. За сколько продали. Словом, все.

- Сейчас писать?

- Да, сейчас.

Пока Якименко писал, Ивакин ходил по кабинету, бросал короткие взгляды на склоненную бритую голову, на руки парня. Борис рассыпал разрозненные буковки по бумаге вкривь и вкось. Задумался, полез желтым своим когтем в ноздрю, старательно поковырялся там, очистил ноготь о край стола.

- У тебя платка нет? Смотреть противно, - не сдержался Ивакин.

- А что такое?

- Коготь отрастил. В носу ковыряешь, -отрывисто, с отвращением проговорил Ивакин.

Зазвонил телефон, и Вадим буркнул, что занят. Якименко нерешительно посмотрел на него.

- Может, мне обождать в коридоре?

- Пиши. Я сегодня только твоим делом и занимаюсь.

Снова зазвонил телефон.

- А приемные пункты стеклотары? - послушав, спросил Ивакин. - И жэки? Добро.

Повесил трубку, сам набрал номер.

- Слушай, Сергеич… официальную справку я получил. В картотеке нет, ясно. Но предположения-то у тебя какие-то есть? Дай хоть какие-то ориентирующие данные. Да никто от тебя ручательства не требует! Я же говорю - предположения… Правой рукой? Рост? Отлично. Средний и безымянный? Угу. Бородавки… Вот за это спасибо, Сергеич. Это уже кое-что.

Повесил трубку, спросил:

- Не знаешь, Борис, кто мог коньяк из закусочной унести в ночь с четверга на пятницу? А ты-то сам непричастен?.. Через форточку проникли, по всей вероятности, мальчишка. Бородавки на правой руке. Не знаешь такого? Толя Степняк - это имя тебе ничего не говорит?.. Ну, пиши, пиши…

И снова заходил по комнате, сунув руки в карманы, сжимая в левой руке ключи.

Упустила Люда Толю… Нелегкий рейд провела, объехала со своими активистами знакомые места. Проверили все «теплушки» - колодцы теплотрассы. Парки прочесали. В Ботаническом саду нашли землянку, тщательно замаскированную ветками. Тайник. В землянке-бутылки с коньяком и от коньяка. Толя Степняк и Митя Подгорный спят - не добудишься. Привезли ребят в детскую комнату, пытались расспросить - спят. Развезли по домам, обязали родителей

явиться с ними утром. Позвони ему Люда ночью, не исчезли бы ребята…

Якименко отодвинул от себя исписанные листы бумаги.

- Я кончил. Простите, как мне вас называть?

- Вадим Федорович... Ты еще не все написал, Борис.

- Все.

- Меня интересует кража в студенческом общежитии.

- Так вам и это известно!..

- Как видишь.

Общежитие Ивакин назвал наугад. В ночь с субботы на воскресенье была совершена дерзкая кража вещей у спящих студентов. Ивакин бросил пробный шар и, кажется, попал.

- Через фрамугу влез?

- Не я влез.

- Федя Троян?

- С нами был еще один. Я его имени не знаю. Он и влез.

- Кличку знаешь?

- Н-нет…

Значит, парень влез, а вы с Федей подсадили?

- Да, там высоко.

- Какие вещи он вам передал?

- Четыре портфеля. Три черных, один коричневый. Брюки, что сейчас на мне. Плащи, туфли, два свитера.

- Студентов раздели, значит, - как бы про себя отметил Ивакин.

- Я не хотел, отговаривал. Да что теперь оправдываться, все равно не поверите. И дело сделано.

- Скажи, Борис, в твоем классе много воров было? А во дворе?.. Один ты, значит. Почему именно ты, как думаешь?

Якименко покачал головой: не знаю, мол, не задумывался. Но Ивакин ждал ответа, и Борис пригнулся, начал растирать пальцами лоб. Проговорил неуверенно :

- У других и семьи другие…

- Значит, жили бы отец с матерью вместе, этого с тобой не случилось бы?

- Наверное…

- Пить ты, выходит, с горя начал?

Якименко улыбнулся.

- Нет, конечно. Попробовал, понравилось. Привык. Деньги понадобились. Ну и стал брать. - Подумал, добавил: - Втянулся.

- В чтение не втянулся, в учебу тоже нет. Отчего бы?

Якименко растирал лоб.

- А не кажется ли тебе, что дело не в семье, а в тебе самом? В лени твоей, в безволии. Может быть, я ошибаюсь, и характер у тебя сильный?

Якименко молчал..

- Как ты свой характер строил?

Юноша поднял голову - вопрос удивил его.

- Что же, считал, что он сам собой построится?

- Взрослые же… - начал Якименко и умолк. - Да, я понимаю, о чем вы. Я только об одном думал, чтобы не заметили, что я взял. Сначала брал на кино, на мороженое, конфеты. Считал, раз продается, почему мне не купить.

- Отказывать себе ни в чем не привык.

- Я не только себе. Я и другим покупал, никогда не жалел. Сначала по мелочам, потом на выпивку… Один не пьешь, на всю компанию надо. Втянулся. Да, вы правы - не привык себе отказывать. Как-то считал, зачем отказываться, если можно иметь? Я ведь не со зла делал. Скажет кто-нибудь из ребят, сигареты кончились, а денег нет, я и раздобываю. И с вином то же. Так что не только для себя, хотя это и не оправдание. Для себя ведь чаще… Хотелось - брал. Отчета у меня не требовали.

- Это не так. Разве мать тебя поощряла?

- Нет, конечно, но ее слова тогда для меня уже мало значили.

- Учителя?

- Они обо мне всего не знали. В школе я чужого не брал. На уроках сидел, слушал. Замечаний не было. Но вот ходил мало. Редко ходил на уроки. И не учил. У классной нашей сердце больное, я ее волновать жалел. Обещал много раз. Обещаю - день или два в школу хожу, уроки учу, а лотом… Воли не хватало. Я и в детской комнате много раз обещал. И тоже не врал, когда говорил, сам верил. Людмила Георгиевна такой человек… Я с ней всегда соглашался, даже в душе. А выйду от нее и как-то все само собой по-прежнему получается.

- Кого же винить прикажешь в том, что ты сейчас здесь, передо мной?

- Я никого не виню. Но если воли нет, откуда ее возьмешь?

- Воспитать надо. Самому.

- Это легко сказать. А как сделать?

- Думаю, с малого начинать. Захотелось конфет - не купил. Потянулась рука к материнскому кошельку - отдернул. Одна маленькая победа над собой, другая… С каждой такой победой ты все сильнее, и уже следующая задача тебе по силам.

- Легче, когда кто-то тебя заставляет… - пробормотал Якименко. - Да, я понимаю, лучше, если сам. Вернее. Кого-то с собой в кармане повсюду носить не будешь… Но ведь сейчас об этом говорить уже поздно?

- С четверенек подняться на ноги никогда не поздно. В шестнадцать лет, особенно.

- Вы меня еще к себе вызовете?

- Непременно.

- Я расскажу вам все, как есть. А лучше напишу.

- Ты еще о краже в общежитии не написал. Давай, Борис, подробно.

Якименко склонился над листом. Ивакин читал через его плечо. Почерк невыработанный, детский, буква на букву в обиде, косые строчки то наползают одна на другую, то расходятся далеко - пустота между ними. Ошибок много, по речи не подумаешь, что парень безграмотный. И снова полез своим когтем в нос.

- Прекрати!

- Привычка…

Закончил писать, сказал:

- Я не буду перечитывать, можно?

- Почему?

- Вам рассказывал, как будто во второй раз все проделал. На бумаге уже в третий…

- Тебе еще не раз и не два придется повторять. И мне, и в прокуратуре следователю, и на суде.

- Лучше бы сразу срок дали. А то сто раз повторишь и сам себе опротивеешь…

- Ты говорил, что никогда не задумывался. Теперь у тебя на думы времени хватит… Подписал? Доб-ро. Сейчас я дам тебе возможность увидеться с матерью, Борис. Она уже пришла, ждет.

Ивакин снял телефонную трубку, но Якименко жестом остановил его.

- Пожалуйста, не надо. Я не хочу ее видеть. Я очень прошу, пусть меня уведут раньше. Я не хочу с ней здесь встретиться.

- Почему?

Борис, морщась, сильно тер лоб.

- Начнутся слезы, упреки… Красивые слова про то, что жизнь мне отдала. Я ничего не хочу сказать о ней плохого, но видеть ее… Нет.

4

Мать Бориса Якименко, хрупкая большеглазая женщина, нерешительно остановилась у порога, а когда Ивакин предложил ей сесть, долго устраивалась на стуле, неловкая от смущения, роняла то сумочку, то платок, оправляла платье. Она, наверное, плакала, прежде чем прийти сюда, носик ее покраснел и распух. Голос у нее слабый, нежный, а взгляд больших светло-голубых глаз страдальческий и робкий.

- Нелегко разобраться в чужой судьбе, а осудить легко: четвертый раз замужем, - заговорила она, и Ивакин понял, что фраза эта приготовлена заранее и женщина поспешила с ней, не ожидая вопроса, чтобы не растеряться и не забыть нужных слов. Она выглядела такой слабой и несчастной, что Ивакин решил не сковывать, не стеснять ее вопросами. Пусть выскажется.

- У меня трудно сложилась семейная жизнь, необыкновенно трудно, но сыну я всегда отдавала и время и силы. Я не могу понять, отчего он такой. Неглупый, незлой мальчик… Меня, правда, не любит, - из ее глаз хлынули слезы, она приложила платок к одной щеке, к другой - не вытирая, «промокнула» лицо. Высморкалась негромко. - Только ко мне и злой. Я это давно поняла, он совсем маленьким был, когда я поняла это. Мы тогда разводились с его отцом, никак не могли разменять квартиру, чтобы это обоих устраивало. С большим трудом нашли. И менщики, казалось, довольны. Осмотрели комнаты, согласие дали. Зашел разговор о том, что в панельных домах большая слышимость, их это тревожило. А над нами как раз старики жили, тихие, интеллигентные люди. Я так и сказала. Менщица боялась жары, а у нас как раз восточная сторона… Вы извините, я такие мелочи рассказываю, но без этого не понять… В последнюю минуту, когда они уже уходили, Боря вмешался. До этого случая он мне никогда ни в чем не перечил, он очень любил меня. Приведет его няня из садика, а он кричит из передней: «Мамочка, ты дома?» Кинется ко мне, зацелует всю, как девочка. «Я не люблю приходить, когда тебя нет дома!»

А здесь вдруг говорит: мама вас обманула, соседи водку пьют, песни поют, ногами в потолок топают, стены дрожат. И солнце у нас летом с утра до ночи жарит, как в Африке. Слова какие нашел!.. Я тогда впервые его побила. Сильно побила, туфлей по лицу. Себя не помнила. А потом плакала, остановиться не могла. Сколько он заставлял меня плакать, вы себе даже представить не можете!

- Мальчик не хотел, чтобы вы разъезжались, - негромко заметил Ивакин.

- Он мне это назло сделал, назло, он уже тогда меня ненавидел!

В комнату вошел Цуркан, склонился к Ивакину, заговорил тихо, и женщина тотчас начала охорашиваться: взбила рукой легкие волосы, поправила воротничок, зачем-то переколола брошку. Пока Ивакин и Цуркан разговаривали, руки ее не знали покоя. То снова взметнутся к прическе, то остановятся на лакированном пояске платья, то расправят складочки на груди. Она была взволнована, взвинчена, она как будто вовсе не думала о своей внешности и в то же время ей хотелось произвести хорошее впечатление, может быть, это как-то повлияет если не на судьбу сына, то в какой-то мере на ее собственную судьбу. Ей нужно было во что бы то ни стало упросить этого человека с худощавым лицом и узкими спокойными глазами сделать так, чтобы история сына не получила широкой огласки, чтобы ее и мужа не вызывали в суд. Она ожидала увидеть на месте начальника пожилого милиционера в форме, а ее встретил высокий молодой человек в светлом костюме и белой нейлоновой рубашке с нарядным галстуком. Она ожидала четких вопросов, не сомневалась, что он будет записывать ее ответы, а он ни о чем не спрашивает, только слушает, и у нее появилась надежда разжалобить этого, по всему видно, штатского человека, вызвать его сочувствие. Почти бессознательно она пыталась подчеркнуть свою женственность и быть привлекательной, досадовала на себя за слезы, от которых распух нос, но без слез ее горе выглядело бы неубедительно, и она дала волю слезам, разве что теперь не сморкалась, только бережно прижимала платок к носу.

Когда Цуркан вышел, она виновато сказала:

- Вы заняты, а я отнимаю у вас столько времени.

- Я занят делом вашего сына, - сказал Ивакин, - и пожалуйста, расскажите обо всем подробно.

- У меня голова кругом идет… На работе как раз ревизия… Там у меня все в порядке, но нервотрепка, вы понимаете… И муж сердится. Из-за Бори его вызывали в милицию. Зачем? В конце концов, чужой ребенок… Я мать, я страдаю, так должно быть, но он-то за что? Я хотела… Но я даже не знаю, с чего начать.

- Начните с того времени, когда у вас разладилось с отцом Бориса.

Она закивала согласно. У нее были тонкие, очень редкие волосы, и когда она закивала, волосы разлетелись, обнажив плешь. «А ведь совсем молодая женщина», - подумал Ивакин.

- Мы несколько раз расходились и сходились и окончательно разошлись, когда Боре было шесть лет. Нет, семь. Или шесть… Нет, он тогда пошел в школу. Да, именно так, я дала ему деньги на цветы, чтобы сам купил, не до того было… Вы знаете, он хорошо учился, до четвертого класса отличником был. И тихий такой, послушный мальчик, уравновешенный. Он и сейчас тихий, характер у него мягкий, податливый, дети во дворе его любят, он их балует, конфетами угощает. Я вам уже говорила, он ко всем добрый, только ко мне беспощаден. Но я никогда не могла подумать, что Боря станет красть. Когда обнаружилось, что он взял у меня из сумочки деньги…

- Когда это было?

- Кажется, в четвертом классе. У меня был крупный разговор с мужем. Я потому и разошлась с ним, что он требовал, чтобы я… Я тогда заведовала столовой…

- Речь идет о вашем втором муже?

- Да, я за него по большой любви вышла, но он оказался не тем человеком, я ошиблась… Так вот, он говорил, что мы могли бы жить лучше, машину купить, если бы я не была идеалисткой. И все в таком роде. Он сказал, что если я такая, он запретит мне давать Боре деньги в школу на завтрак. Если мой сын будет голоден, я найду способ добыть деньги. Я так плакала… Вы мужчина, вам это трудно понять. Теперь говорят «слабый пол» с иронией. Но ведь это так, мы слабее мужчин, нас легко сломить. Вы даже не представляете себе, как страшно остаться одной. И боже мой, сколько лет мне тогда было!.. Я перестала давать Боре деньги. Я его хорошо кормила утром, обедать он приходил ко мне в столовую, мальчик был сыт. Но он уже привык к тому, что у него есть деньги. Он их, наверное, не на еду тратил - кино, мороженое… И вот он взял у меня из сумочки. Это было впервые. Я скрыла от мужа. А спустя какое-то время он взял опять. Уже из его зарплаты. Был ужасный скандал. Долго рассказывать. В общем, и на этот раз жизнь разладилась, из-за Бори я осталась одна. Он почувствовал мое охлаждение. Нет, это не тс слово. Боря почувствовал, что я не силах простить его. И тоже отдалился, замкнулся. Мы стали чужими. Потом я встретила человека… Вы понимаете, я не могла ввести его в дом, пока у нас так… Я отправила Борю к его отцу в Москву. Не сирота же он, отец жив, должен проявить какую-то заботу о сыне! Пол-года Боря жил у отца. У меня наладилась жизнь…

- С третьим мужем?

- Вас это шокирует, я вижу. Но скажите положа руку на сердце: разве лучше женщине быть одной и довольствоваться краденым счастьем? Чужие мужья… случайные встречи… А дома холостяцкая пустота, неуют. Я этого не хотела. Никаких связей у меня не было, я просто не могла себе позволить… Мы очень дружно жили, я отошла душой. Но вдруг, как снег на голову, без всякого предупреждения явился Боря. И все пошло кувырком. Мы прятали от него деньги - он стал уносить вещи.

- А прежде этого не случалось?

- Я не могу сказать точно. Может быть… Нет, кажется, это началось после Москвы, Да, именно тогда и началось, потому что муж спросил его: «Это твой папа научил тебя воровать?» И Боря бросил в него стакан с молоком, во время завтрака дело было. Новый костюм, вы понимаете… Муж не сдержался, ударил его. Рассек щеку, вы, наверное, видели - остался белый шрамик… Все очень нескладно вышло, но ведь и мужа понять можно, живой человек, горячий… Боря убежал. Он не ночевал дома, и я не знала, где его искать. Его не было дня три… или четыре… Нет, кажется, больше. Мне стыдно было заявить в милицию. Потом мне позвонили на работу из детской комнаты. Я пришла, забрала его домой. Муж ушел к первой жене. Они очень плохо жили, он не любил ни ее, ни детей, но Боря… Я написала Бориному отцу. Просила… унижалась… Пока пришел ответ… Я думала, не выживу. Боря уносил из дома все, что хотел… Отец согласился забрать его к себе навсегда. Муж вернулся, но ненадолго… Не знаю, что там было в Москве, у Бориного отца молодая жена, наверное, она не захотела…

- А Борю вы не спрашивали?

- Ну как же! Я спросила, почему он опять здесь, а он… С ним этого прежде никогда не бывало… Он нагрубил мне. И мужу сказал - вернулся, чтобы испортить нам жизнь.

Я плакала… Постарела… Я снова была одна… Боря не хотел учиться. Не всегда ночевал дома. Что я могла сделать? Пыталась определить его в интернат- наотрез отказался: «У меня есть дом». А мой, мой дом? Моя жизнь? Об этом он никогда не думал. Я знаю, это судьба меня покарала Борей, но за что?., за что?..

Она приложила к носу мокрый липкий комочек, раскрыла сумочку, поискала, нет ли там, случайно, другого, сухого платка, достала пушок из пудреницы, вытерла мокрые щеки - рефлекс сработал: она уже забыла, зачем достала пудреницу, осмотрела лицо в зеркальце, припудрила красный нос, достала помаду и подкрасила губы. Посмотрела на Ивакина, пробормотала, оправдываясь: «Женщина всегда должна оставаться женщиной…» - и жалко улыбнулась.

- Я вины за собой не знаю, даю вам слово. На работе меня ценят, мне так неловко, что вы туда звонили… Мне, вероятно, придется теперь сказать, что мой сын арестован…- Она готова была заплакать снова, но вспомнила, что платка у нее нет, и сдержала слезы.

- Как случилось, что Бориса приняли в кафе официантам?-спросил Ивакин.

- Видите ли… ему уже семнадцатый год пошел… Чем-то заняться нужно. О другой работе он и слышать не хотел. Только в кафе. Понимаете, сама атмосфера… деньги, выпивка…

- Вот именно,- подчеркнул Ивакин.

- Я решила, что так нам всем будет лучше, спокойнее. Да и куда я могла его устроить? Я ведь работаю в этой системе… Меня знают, ценят. Его приняли ради меня, мне отказать не могли. И вы видите, как он меня отблагодарил. После всего он еще озлоблен против меня!

- Да, Борис не хочет вас видеть.

- Но за что? За что? Я всю жизнь мучилась с ним, я, а не его отец, но к отцу у него нет злости. Вы поговорите с ним, спросите… Скажите, как это жестоко - не хотеть видеть маму… Мой нынешний муж хороший человек. Он очень терпимо относится к Боре, многое ему прощал…

- Однако уехал в командировку и не оставил Борису ключа.

- Но ведь иначе Боря все вынес бы из квартиры!- воскликнула женщина, изумляясь непонятливости этого милиционера в штатском.- Вы же видите, он и без ключа сумел.

- Когда Борис начал пить?

- Давно. Мой второй муж выпивал. В доме всегда было вино, коньяк. Но дело не в этом. Может быть, влияние улицы… И еще я не знаю, какая обстановка была там, у отца. Мальчику давали чрезмерную свободу.

- Но вы тоже не очень-то строго контролировали его. Приходил ночью, мог совсем не ночевать, и вы молчали.

- Это вам Боря сказал? А разве было бы лучше затевать скандалы? И характер у меня мягкий. Может быть, это малодушие, но я совершенно не умею кричать… Но почему, почему так бывает? В хорошей семье вырастает плохой мальчик. Я всю жизнь работаю. У меня высшее образование. О дурном влиянии семьи не может быть речи. Значит, улица? Школа?

- Сколько он школ переменил?

- Моей вины в этом нет. Он трижды уезжал в Москву и возвращался. Как-то остался на второй год. В пятом или шестом. Но если бы его приохотили к учебе… Если бы учителя отнеслись к нему повнимательней… В седьмой класс его перевели условно, но он вообще бросил… Вот вы как будто недовольны, что я устроила Борю официантом. А разве лучше, чтобы он нигде не работал? Жил тунеядцем? И главное, он сам был доволен. Каждый день ходил на работу. Директору слово дал, что поступит в вечернюю школу. Да, вы звонили его директору, мне это страшно неприятно. Надо было прежде поговорить со мной. Я бы вам объяснила. Мне сделали одолжение и вот… Неловко ужасно! И мужу на работу… Ну а ему зачем было звонить? Он ведь не отец Бори! Бога ради, не подумайте, что я вас упрекаю, но все получилось так ужасно… Я Боре жизнь отдала, а имею одни неприятности. И хоть бы капля благодарности!..

- Мне не совсем понятно, что значит «жизнь отдали»? - спросил Ивакин.

- Кормила, как в санатории, одевала. Вопреки мужу.

- Это ваша обязанность - кормить, одевать. За это не надо ждать благодарности.

- Но по крайней мере, уважение… В конце концов я ему жизнь дала!

- За это нельзя требовать уважения.

- Вы как-то странно рассуждаете,- женщина беспокойно заерзала на стуле.- Мне кажется, общепринято…

- Дети не должны уважать нас только за то, что мы их родили. Человеческие наши качества - вот о чем говорить надо. Дети понимают, какие мы люди, и нередко мы получаем от них то, что заслуживаем.

- Нет, вы очень, очень странно, просто даже антипедагогично рассуждаете. Так можно договориться бог весть до чего. Получается, что дети нас судят. Нет, я вас решительно отказываюсь понимать.

- Давайте разберемся. - Ивакин откинулся на спинку кресла, уперся ладонями в потертые подло-котники.- Я внимательно выслушал вас, Антонина Сергеевна.- Теперь выслушайте меня.

Она завозилась на стуле, открыла сумочку, близоруко сощурилась, отыскивая в ней что-то, растерянно посмотрела на Ивакина, попросила листок бумаги, ручку. Пояснила:

- Я слишком расстроена, чтобы запомнить ваши обвинения… Мне ведь придется потом отвечать…- И совсем робко, как-то обреченно спросила: - Я не знаю законов… Родители отвечают за детей, которые уже получили паспорт?..

5

Едва успела уйти мать Бориса, как явился Виктор Волков, свидетель по делу Якименко, давний знакомый Ивакина. Красивый парень. Широкие плечи, литой торс, поджарый зад. Держится прямо, чуть откинув античную голову - прямой нос продолжение лба, ходит неспешно, по-кошачьи вкрадчиво. Движения скупые, размеренные, каждое точно рассчитано. Говорит, едва разжимая губы, словно у него вчера удалили гланды, цедит слова. Иной раз приходится слух напрягать, чтобы расслышать. Пристально, в упор, смотрит на собеседника, бесстыдно назойливый его взгляд раздражает. Жестокий, жесткий парень, самоуверенный и бесстрашный. Аккуратный до педантизма: в назначенное время явится точно, секунда в секунду, костюм отутюжен, туфли блестят зеркально.

Волков был у Якименко дома, когда тот собрал вещи, вошел и вышел через окно, пил наливку, но вещей не трогал, из квартиры не выносил и в продаже их не участвовал. Он кратко сообщил об этом и замолчал, продолжая в упор разглядывать Ивакина,

- Кто вынес вещи?- спросил Ивакин.

- Хозяин.

- Ты вещей не выносил и не продавал?

- Не все на свадьбе танцуют.

Волков достал из пиджака толстую пачку денег, взвесил на широкой мозолистой ладони и небрежно сунул в карман.

Откуда столько?- поинтересовался Ивакин.

- Свои, кровные. С четырнадцати лет работаю. Слесарь пятого разряда.

- Разряд высокий. Мог бы на заводе работать, там коллектив другой.

- В коллективе не нуждаюсь. Людей для общения на свой вкус выбираю.

- А что, в жэке больше платят?

- Водичка у нас, сами знаете, какая чистая. Стукнешь по трубе - куски летят. Трубочки засоряются. Напора нет. Колонки газовые бездействуют. А людям каждую субботу купаться охота.

- Значит, «на лапу»?

- Сперва сделаю, как надо. Я плохую работу нутром не перевариваю. Рублевкой меня редко обижают. Если меня обидеть, я ведь второй раз не приду. Пришлют по заявке другого слесаря, так не сделает.

- Откровенно рассказываешь.

- Я вообще человек откровенный.

Зазвонил телефон. Громкий голос из трубки звенел на всю комнату.

- Не кричи. Соображения?.. Валяй. Конечно, можно. В данную минуту занят. Думаю, да. К тому времени. Тебе когда на работу? Вот и отлично, перед работой забеги.

Ивакин повесил трубку, посмотрел на Волкова, и его удивило лицо парня. Виктор явно прислушивался к разговору. Безразлично-дремотное выражение сменилось заинтересованно-напряженным.

«Узнал голос Томы,- подумал Ивакин.- Но что из того?..»

- Почему ты не в армии, Виктор?

Он ответил не сразу, медленно переключаясь на прежнюю волну.

- Это вы в военкомате спросите.

- Я тебя спрашиваю.

Волков еще помолчал, подумал. Заговорил лениво, кривя в усмешке тонкие губы.

- Была одна красивенькая потасовочка полтора года назад. Против меня шестеро. Четверых я из игры вывел, двое - меня. В больнице с сотрясением мозга лежал.

- Что ты о Борисе Якименко сказать можешь?

- Надкусить и выплюнуть.

- Разъясни.

- Понимайте, как знаете.

- О Ларисе Перекрестовой?

Волков брезгливо поморщился.

- Дешевка.

- О Феде Трояне?

- Шпаной не интересовался.

На том деловой разговор и кончился. Волков уже шагнул к двери, когда Ивакин спросил:

- Как тебя понимать? В детскую комнату который год по своей воле ходишь и с прежними друзьями не порвал.

- Меня хватает.

- Люди разные, прямо противоположных устремлений,- продолжал Ивакин.- Что же ты - двум богам молишься?

- Богов, кроме себя, не встречал,- с обычной кривой усмешечкой обронил Волков.

Ивакин тоже усмехнулся.

- М-да… бог.

- Чем же не бог? По вашей терминологии - творец. Сам себя сотворил. Если мне не изменяет память, вы в одну из наших увлекательных встреч изволили так выразиться: писать книги, картины, музыку- творчество. А разве не творчество создавать свою жизнь, себя. Я правильно вас цитирую?

Отклонив голову назад, он пристально и насмешливо глядел на Ивакина.

- Правильно цитируешь. Но творить можно по-разному: нужные людям книги, картины - и пасквили, унижающие, оскорбляющие человека… Между прочим, есть у нас с тобой общий знакомый. Вот он как раз создал себя сам, в лучшем смысле этого слова.

- Интересно,- процедил Волков.- Что-то не припомню такого.

- Алексей Юнак.

- А я уже было подумал…- насмешливо протянул Волков.

- Подумай. Стоит иногда и подумать.

С вами не соскучишься.

- А ты садись, побеседуем.

Волков ленивым жестом отодвинул манжет рубашки, посмотрел на часы.

- Что же… побеседуем.

Вернулся к столу, сел.

- Если не секрет, как ты себя создавал? Чем гордишься?

- Пацаном был самостоятельным. Родителям хорошо дал прикурить. За дело, конечно. За так я никогда ничего не делаю. Посудите сами: от папаши, кроме мата, ничего отродясь не слыхал. Мать не уважаю - не ушла. Я бесхарактерных за людей не считаю.- Он искривил рот.- Гусеницы. Раздавил бы - противно подошвы марать. Я на родителей не смахиваю. Мать без воли - я у себя волю выковал. Отец матерщинник, пьяница - от меня мата никто не слышал. До бесчувствия ни разу не напивался. Норму себе опытным путем определил - не нарушал.

- Школу бросил тоже по волевому решению?

- А как же! Учителям одолжение. Пусть живут. Я на уроках как себя вел? Поставит пару, а мне это не нравится. Встану, подойду к столу, скажу так это вежливенько: «Разрешите?»-и спокойненько плесну из бутылки чернила. Страничка испорчена, мадам в слезы, директор из берегов выходит, а я смотрю на них так это сочувственно - бедные вы, бедные, как мне вас жалко.

- Ты, что, и сейчас хвалишься этим?

- Детские шкоды. Помню, во всех классах радиоточки поснимал, унес. В другой раз унес из спортзала все мячи. Поиграл с товарищами и дворовой мелюзге раздал. Радости было!.. А еще водку в класс приносил. Насильно девчонкам в рот вливал. Писку было!.. Нравилось. Ребята со мной не связывались. Один, правда, нарывался. Я ему говорю: прикинь, стоит ли? Я ведь как дам… А он: попробуй, дай!.. Я человек такой: просят - даю. Несколько раз «Скорая» его увозила.

- Молодец, Волков,- не сдержался Ивакин.- Есть чем гордиться: хулиганом себя создал. А от хулиганства до фашизма - один шаг.

- Я привык людей на зуб пробовать. Слабаки все попадались, надкусить и выплюнуть. Одна девчонка у меня стакан с водкой из рук выбила, губу до крови поранила. Я ее отметил. Первая такая. При себе безобразить не даст. Уважаю. Человек.

- Противоположный тебе человек. Если ты ее уважаешь, как ты себя уважать можешь?

- И я - человек. С четырнадцати лет вкалываю.

За что ни возьмусь, все ол райт. Дерусь - после меня черту делать нечего. Работаю - после меня богу делать нечего. Люди это понимают. Я трубу пальцем поглажу - трешка выскочит.

- Только за хабар и работаешь?

- Прикажете за «спасибо» вкалывать? Нема дурных. Я год проработал - мотороллер купил. Еще год - на «Яву» сменял. К двадцати двум «Фиат» куплю. Решённое не перерешу никогда.

- У тебя товарищи есть?

- Товарищи, чтобы выпить, деньгу зашибить, к девочкам смотаться - есть. Побаиваются меня. При мне своего мнения не знают. Что скажу, закон. Неинтересно.

- А друзей нет?

- Был один друг. Хорошо меня старше. В тюрьме сидит.- Посмотрел на Ивакина в упор, усмехнулся.- Вы с ним познакомились - пообнимались на виноградниках года три назад.

- Павел Загаевский?

- Он. Тоже человек. Бесстрашный. Широкий. За деньгами не трусится. Бросает направо-налево. А они всегда при нем.

- Так вот кто тебя сотворил! Ты себе, выходит, чужие заслуги приписываешь.

- Не скажите. Дружба была короткая. По вашей милости.

- Вот и скажи мне спасибо. Неизвестно, куда бы ты мог подзалететь, будь Ревун рядом.

- Он вас помял немного, вы на него в обиде. А войдите в его положение: не он вас - вы его. Другого исхода не было.

- Я ловил преступника.

- У каждого Своя работа.

- Грабеж и насилие - работа Загаевского.

- Я пацаном был, говорил Павлу, чтобы людей не трогал. Закусочную взять, магазин, палатку… Но людей грабить,- Волков покачал головой.- Это у него от недостатка культуры. Тут мы с ним не сходились.

- Воровство и воровство, какая разница!

- Не скажите. Магазин ничейный. Придет милиция, опечатает. Подсчитают убытки. И спишут. Никто не пострадает. Ни в чей карман ты не лезешь.

- А государство?

- Что государство? Я государство, вы государство, он государство. Государство наше, общее, и доходы общие. Завмаг в карман себе меньше положит, со мной поделится, только и всего, У государства взять не зазорно.

- Что же ты не брал? Или я не в курсе?

- В курсе. Не брал. Образование не позволяет,

- Какое же у тебя образование?

- Пока восемь классов. Будет больше. Диплом будет. Или вы думаете, мне всю жизнь в канализации копаться охота? Я человек брезгливый. Я из канализации в чистое море прыгну. Усмехаетесь? Человек в грязи родится, в крови, а посмотрите, какие мы с вами чистенькие.

- Руки на работе выпачкаешь, отмоются. А душу выпачкаешь…

- Береги честь смолоду? Эта формулировочка мне из школы известна. Я свою честь берег. Заметьте, пацаном ни одной частной машины не угнал, не попортил. Человек трудился, спину гнул, руки мозолил…- Волков посмотрел на часы, сказал с улыбочкой: - Мое время истекло.- И поднялся.

- Договорить бы надо.

- Заеду как-нибудь,- небрежно обронил он.

- Заезжай. А пока вот над чем поразмысли: у каждого человека, молодого особенно, есть своя перспектива. Как у общества, как у всей страны. Какая у тебя перспектива?

Волков слушал с тонкой улыбочкой. Кивнул, процедил снисходительно-иронически

- Поразмыслю.

Ивакин подошел к окну, постоял, ожидая, что. Волков пройдет мимо. Была потребность увидеть этого человека, когда он не знает, что на него смотрят, и не рисуется. Но Волков, очевидно, свернул в другую сторону.

Певцу ставят голос. Пианисту - руку. Художнику, наверное, «ставят» глаз. Ребенку необходимо «ставить» душу. Ясельных малышей учить чувствовать, думал Ивакин. Чтобы природа и люди вызывали у него изумление, восхищение. Чтобы он видел прекрасное, чувствовал прекрасное. И еще. Маленький человек, такой, как Алька, должен уметь отделить главное от мелочей. Если я, вернувшись из командировки, встречу на улицу Киру, глаз схватит ее сразу, «залпом», без мелочей. Для меня неважно, какой у нее шарфик, какая сумка, есть ли морщинки на ее лице. Я вижу - это она, и я радуюсь. Человек должен видеть главное в жизни, и надо ребенка с самого раннего детства воспитывать так, чтобы мелочи не заслоняли от него большого. Муравей, который ползет по глобусу, видит только то, что под ним. Для человека такое видение не годится.

Художник стремится найти в человеке прежде всего значительное и прекрасное. У ребенка нужно воспитать душу художника. Волков не умеет смотреть на мир изумленными глазами. Он был обкраден в детстве… Но вот Женя, Светланин сын. Художник. Да, ему «поставили» глаз и руку, но о душе забыли. Видеть прекрасное?.. Женя, несомненно, видит прекрасную внешность - и только.

Внутренне обаятельное ему недоступно…

6

Дверь распахнулась со стуком, и в комнату стремительно вошла Тома. Спросила быстро:

- Что у вас Волк делал?

- Свидетелем по делу приходит.

- А я думала…

Она подошла к окну, прильнула к стеклу и глаза скосила. Засмеялась.

- Наполеон! -Стоит под деревом, руки на груди сложил.

- Сказал, торопится.

- Меня хотел на улице встретить. Он мой голос по телефону узнал. Шпик настоящий. Знает, когда мне на работу, какая у меня смена… Ну да теперь я его карты спутала: на полторы ставки работаю. Смотрите, какие сапожки купила!

Она прошлась по комнате - высокая, длинноногая. Рыжая челка, румянец во всю щеку, зеленые глаза блестят возбужденно, на веках тени - начала краситься. Золотистый свитер, большая бляха на длинной цепочке - чеканка в моде. Короткая юбка - новую моду, удлиненную, Тома не признает. «Перламутровые» сапожки на ногах.

- Ты бы обождала носить, жарко,- заметил Вадим.

- Зато красиво,

- Зачем ты еще полставки взяла? Когда заниматься?

- Заочники в году не занимаются, а на экзамены нам отпуск дают. Сдам, не волнуйтесь. А денег мне много надо, вы же знаете, какая я барахольщица. И вообще, я люблю так: суну руку в карман - вытащу рублики. Ужас как подсчитывать не люблю.

- Не знай тебя, и поверить можно,- Вадим улыбнулся.- Дома-то как?

- Порядок. Только мама боится, когда поздно прихожу. А я всегда поздно. «Ой, говорит, Томка, подколют тебя где-нибудь в темном углу!» И еще к Людмиле Георгиевне ревнует. Я ведь дома почти не бываю: если не на работе, то в детской комнате. Ужас как ревнует! «Какими пряниками она тебя заманивает?»

- Там пряники сладкие,- сказал Вадим.- Ты в ночном рейде была, когда Степняка с Подгорным упустили?

- Да кто же знал, что они, пьяные, сбегут? Слова от них добиться не могли и вдруг такая прыть. А вот как вы считаете, они для себя в закусочную лазили? Тогда почему в землянке только восемь бутылок коньяка оказалось, где остальные десять? Так я говорю?

- Ну-ну…

- Толик в форточку лазил, это мне ясно. Другому не пролезть. Но кто-то взрослый толкнул его туда. Нет, постойте, послушайте, что я надумала. Всего месяц-полтора назад Толик был обыкновенный мальчишка. Пусть лентяй, пусть хулиган, но не вор. И не пил. А Митя тот вообще… Дома одна мать, присмотра никакого, хоть ночевать не являйся - ей дела нет. А он этим пользовался? Не пользовался. Я в школу ходила, спрашивала. И ребята и учителя одинаково говорят: Митя старательный, неплохой был мальчишка, пока с Толиком не подружился. Толик им командует, как хочет, он же мямля, Митя, характера никакого. Казенит с Толиком на пару. Но чтобы выпить или украсть - этого никогда не было. И вдруг - пожалуйста… Что это значит? Нет, я не вас, я себя спрашиваю. Вот что это значит: появился кто-то старший, может, и совсем взрослый, прибрал мальчишек к рукам. В закусочную повел. Толику велел влезть через форточку, а сам с Митей на улице ждал, бутылки принимал. И вот еще что: если бы мальчишки сами, они все подряд похватали бы - и вино и водку и не из подсобного помещения, а прямо го стойки, где ближе. А тут - коньяк, да еще какой! Нет, вы со мной согласны, что за ними кто-то стоит?

- Конечно, Томка. Потому и следовало тогда же, ночью, задержать ребят. Ну, ничего, мы их найдем.

- Нет, это мы их найдем, увидите! Мы все ребячьи тайники знаем, все ходы-выходы…

- Когда ты время для рейдов находишь?

- А я прямо из яслей - в детскую комнату. Суббота и воскресенье свободные. Людмила Георгиевна выходных не берет, все самые важные рейды как раз в эти дни проводим. Нет, это ничего, что на полторы ставки. Вот только нянька у меня теперь злющая. Чистюля, правда, а что толку в чистоте, если дети будут запуганные, скучные! Она разговаривать не умеет, орет: «Сядьте немедленно! Пока не съешь хлеб, не получишь второе!» - смешно передразнила няньку Тома.-Дорогие игрушки прячет, а для кого их беречь? Я ей сказала, а она как разорется: «Молчи, Тамара, а то я тебя стукну, у меня нервы». Больше орать на меня не будет, гата.

- Представляю, что ты ей сказала.

- Сказала: не замолчит - я ее так шваркну, в стену влепится. Уже четвертый день тихо. Зато она специально оставляет меня одну, чтобы я всех детей сама раздела, сама одела и на горшки сама. А ведь у нас так: горшки до завтрака и после завтрака, перед прогулкой и после прогулки, после обеда, перед полдником, после полдника, после ужина, перед сном и ночью по три раза сажаю. Вся моя работа - еда - горшки, горшки - еда. - Тома засмеялась. - Но это даже лучше, что она теперь не суется, дети ее меньше видят и слышат. Ну вот, к вам пришли!..

Она с любопытством оглядела вошедшую пожилую женщину, вскинула руку: «Салют!» -и выскочила за дверь.

Вадим пригласил женщину сесть, посмотрел в окно. Томка промчалась мимо, заметила его, заулыбалась до ушей, и исчезла. И тотчас рванул под окном мотоцикл.

7

Тома взлетела на крыльцо, толкнула голубую дверь, в передней мигом облачилась в белый хрустящий халат и поспешила в комнату, где спят дети. С вечера их не видела. Засыпают днем с одной воспитательницей, просыпаются с другой.

Прошла между кроватками, поправила одеяльца, постеленные поперек, подоткнула под матрасы. Р половине третьего занялась горшками. В три явилась няня: поднимай! И не ушла, как в последние дни, осталась помогать. Вдвоем раздели малышей, повытряхнули из одинаковых, в цветочках, ночных сорочек.

- Одеваться! Каждый бежит к своему стульчику. Каждый одевается сам, - говорит Тома громким ровным голосом. Очень громким - к вечеру начинает хрипеть.

- Тетя, мне мама купила шандалики!

И бежит к ней босая девчушка с сандалиями в руках.

Гольфики, как всегда, надевают пяткой вверх. В рукава рубашки влезают ногами. Девочки просовывают головы в ворот платья, ходят, как в мешке, в рукава им теперь не влезть. Такая уж у Томы группа- третий год жизни.

- Тетя, застегни!

Самый маленький в группе еще не оделся, а уже тянет Тому к книжному шкафу,

- Тетя, ишку!

Тома не двигается: Стасик обхватил ее ногу, не отпускает. Ему бы только ласкаться. Когда она сидит, голову ей на колени положит, трется круглой мордашкой. Тая, вторая воспитательница, сердится: «Тома, ты мне Стаську не балуй. Ничего не могу с ним поделать!»

Тая на десять лет старше Томы. Строгая. Сведет широкие брови, прикрикнет - все у нее порядок знают. Один Стасик не слушается. Томин Стасик. Вот и сейчас - обнял ее ногу, кричит:

- Моя тетя!

И поднимается галдеж:

- Моя тетя Тома!

- Нет, моя!

- Моя!

Оденутся ребятишки, идут, полдничать. Столовая на остекленной веранде. Столики розовым пластиком крыты. Стульчики под стенкой.

- Каждый берет свой стульчик!

Волочат стульчики за собой, сталкиваются - не разойтись. А разойдутся, наконец, никак не могут в ряд у столов поставить.

Одна Лина стоит под стенкой, молчит, сопит.

- Лина, бери свой стульчик.

Не двигается. Нянька ее слонихой прозвала: неповоротливая толстуха, носик, глазки-щелки в щеках утопают, губы надуты. Ходит - переваливается, встанет - с места не сдвинешь. Когда Тома читает книжку, то ли слушает, то ли спит.

- «Го-го-го» - гогочет гусь…-прочтет Тома, все дети давным-давно о гусе забудут, другие книжки слушают, только Лина, спустя полчаса, вдруг скажет басом:

- Го-го-го!

Тома старается ее расшевелить - не получается. И ест слониха медленней всех, приходится ее подгонять.

После полдника - новая команда:

- Все бегут на горшочки!

Ребятишки гуськом тянутся в ванную, выложенную белым и голубым кафелем. Каждый берет горшок, ставит под стенку, садится надолго. Тома пристраивается рядом с ними на выложенном кафелем выступе стены. Теперь командуют дети:

- Тетя, пло кисаньку!

- Тетя, пло миску!

Ездят на горшках из одного конца ванной в другой, а Тома, чтобы угомонились, поет им. Потом Тома отдает новую команду: «Одеваться!» -и ребятишки бегут в вестибюль, к своим шкафчикам. Повытаскивают вое вещи сразу, сядут на пол, завалят себя и все вокруг разбросают - ищи, где чьи колготки, туфельки, Шапочки.

Одела одного - выставила за дверь: жди на скамейке. И так все двадцать. Из-под панамок, платочков чубчики выпустила. Лишнее время, конечно, но так детишки красивее. У Таи они как солдатики бритоголовые - платочки, панамки надевает в спешке, все волосы со лба забирает.

Тома в любую погоду водит ребятишек в парк. Парк далековато, Тая туда не водит, боится, как бы под машину не угодили. У Таи ребятишки играют во дворе. А во дворе совсем не то: впечатлений новых нет, песок влажный, все перепачканные, капризничают, вырывают друг у друга игрушки, требуют: «Масыну! Масыну!» А машин мало.

То ли дело на улице!

«Олена, запевай!»-скажет Тома, и поплывет над ясельной группой «Ласцветали яблони и глусы…» Дети помнят все песни, которые поет им Тома, но нет для них песни лучше «Катюши». Прохожие смеются: ничего себе ясли поют!

Сейчас будем переходить дорогу, - объявляет Тома. - Все смотрят под ноги.

- А ты меня не блосишь? - затянет вдруг кто-то, и сразу со всех сторон посыплется: -А меня? А меня?..

И в парке и по дороге к парку у Томы много знакомых: в одно время детей гулять водят. С ней непременно заговаривают, и Тома сияет - ребятишек его знают, любят.

- Смотрите, это березка, - говорит Тома, и все окружают деревце.

- Ну как, березка красивая?

- Класивая!

- А елочка нравится?

- Нлавится!

Все дети у Томы разговаривают, только Леночка, тщедушный такой комарик, ни «да» ни «нет» не скажет. Хнычет, хнычет… «Леночка, что у тебя болит?- Молчит кроха. Тома не сомневалась: не умеет говорить. Однажды вывела ее к отцу, а Лена как залопочет да так ясно, отчетливо! Тома присела перед ней на корточки: «Леночка, ты ли это!» Отец смеется, доволен. Рассказал: дома все стихи и песенки ясельные повторяет, но стоит только зайти чужому, и замкнется, слова у нее не выманишь. Разговорилась Леночка при Томе и с того дня перестала быть в яслях молчуньей.

Ясли круглосуточные, но многих детей родители по вечерам забирают. Остальных Тома укладывает спать. И любит она своих «круглосуточных» больше, может быть, потому, что ночью не спит из-за них, спящих на горшки сажает, губами касается лба и пугается страшно, если у кого-нибудь ей померещится жар…

8

Тома вышла на звонок, открыла дверь, но тут же поспешно взялась за ручку: перед ней стоял Виктор Волков. Не посторонилась. Смотрела, не понимая, как и зачем он здесь очутился, не собиралась его впускать.

- Миледи не меня ждала?

Он легко отстранил ее и вошел.

- Сюда нельзя, - предупредила его движение Тома. - Я на работе. Давай поворачивай.

С тонкой своей усмешечкой Волков подошел к вешалке, снял с себя, встряхнул, чтобы складки разгладились, и аккуратно повесил плащ.

- Уходи сейчас же! - потребовала Тома.

Волков не отводил от ее лица своего пристального насмешливого взгляда.

Тома демонстративно распахнула дверь. Придерживала рукой, чтобы сквозняком не захлопнуло.

- Я жду, Волк.

- Не крутите мне руки, миледи.

- Я на работе.

- А для меня не найдется работенки?

Тома смерила его взглядом - новые расклешенные книзу брючки, светло-голубая сорочка, вязаный жилет. Бросила с вызовом:

- Есть работа! Горшки мыть.

Он не спеша вынул запонки из манжет, аккуратно закатал рукава.

- Я готов.

Тома с силой толкнула дверь, щелкнул замок.

«Ну я тебе покажу, - подумала она. - Я тебе покажу!» - И повела его в ванную.

Волков посмотрел на горшки, усмехнулся и принялся перемывать их. Тома ушла к детям. Вернулась - он все еще мыл под краном горшки. Тщательно вымыл руки, долго вытирал серединой полотенца.

- Что прикажете дальше?

- На горшки сажать.

Он пошел за ней в спальню, понес горшки. Потянулся к ребенку, но Тома в последнее мгновение выхватила из его рук горшок.

- Тома… - Он никогда не называл ее по имени- все «миледи» да «миледи», в третьем лице, и она удивленно посмотрела на него. - Я осторожно, Тома… Я тебя прошу.

Она присела на низкий подоконник, смотрела, как ловко и бережно подхватывает он спящих ребятишек, подсовывает горшки, укладываем в постель и поднимает новых. Привалятся головенкой к его груди, обмякшие, тяжелые… «И это - Волк? - радостно недоумевала она. - Где же он настоящий?»

Они вышли из спальни, сели в коридоре на низкий диванчик, в разных его концах. Волков нарочито смиренно сложил на коленях руки, смотрел на Тому с затаенной усмешкой, послушный пай-мальчик, которого она, злая ведьма, не хотела впустить. И Тома смотрела на него допытывающе и чуть ли не виновато. Сказала негромко:

- Объясни, пожалуйста: зачем ты ходишь к нам, если с хулиганьем не порвал. Зачем сюда явился, зачем горшки мыл?

- Я делаю то, что мне нравится.

- Ты ходишь к нам, но не работаешь с нами. Со стороны наблюдаешь. А ведь кого-кого, а тебя мальчишки с первого слова послушали бы.

- Миледи хочет сделать из меня воспитателя? - он покачал головой.- Не выйдет.

- Тебе приятно, что мальчишки хулиганят?

- Они должны уметь постоять за себя. А вы хотите превратить их в ягнят.

- Перед кем постоять? Ты отдаешь себе отчет?

- Жизнь - темный лес. Никогда не знаешь, с какого дерева на тебя рысь прыгнет. Надо быть готовым. И развивать мускулы.

- Нет, ты волк, настоящий волк! - убежденно проговорила Тома. - Тебе в капиталистическом мире жить, не у нас!

- Агитация вам не к лицу, - укоризненно проговорил Волков. - Губу вы мне без слов разбили, миледи.

- Не забыл.

- Как можно!..- потешно-испуганно воскликнул он.

Около трех лет назад Волков явился в детскую комнату милиции по вызову. Пришел точно в указанное время, но Людмилы Георгиевны не застал. В комнате дежурила старая учительница, за столом инспектора сидела рыжая девчонка, лицо круглое, румяное, зеленоватые глаза широко расставлены. Расспрашивала встрепанного паренька лет двенадцати, записывала с его слов объяснение. Паренек угрюмо просил: «Ты про это не пиши, Тома, про это

не надо».

Волков подошел к столу, взял в руки стакан.

- Разрешите?

- Пей.

Он посмотрел стакан на свет, протянул пареньку.

- Ополосни-ка,

Мальчишка стремглав бросился исполнять приказание - видно, Волков был ему известен. Волков достал из кармана наглаженный носовой платок, вытер стакан снаружи. Тома подвинула к нему графин с водой. Он сунул руку во внутренний карман пальто, невозмутимо извлек из него поллитровку, налил водку в стакан, поднес к губам. Все трое оцепенели. Первая опомнилась Тома. Вскочила, кулаком выбила у него стакан. Из рассеченной губы Волкова потекла кровь. Он вытер кровь платком, небрежно кивнул мальчишке:-Стакан подыми. - Лицо его осталось бесстрастным. - Тряпку возьми. Подотри.-Волков не смотрел на мальчишку - сверлил взглядом побледневшее лицо Томы.

- Не будет ли миледи так любезна сообщить, зачем меня побеспокоили?.. Нет, ждать я не намерен: время - деньги. Старший инспектор в курсе. Я люблю аккуратность.

Повернулся, неторопливо прошагал к двери, бесшумно прикрыл ее за собой.

- Теперь он тебя убьет, Тома… - потрясенно сказал мальчишка.

На следующий день Волков явился снова. Людмила Георгиевна говорила с ним о последних его художествах, а он смотрел на нее, как прилежный ученик, и, вроде бы, молча с ней соглашался.

С того дня Волков стал регулярно приходить в детскую комнату по вечерам. Кивнет и сядет у печки, откинет назад голову, обведет всех насмешливо жестким тяжелым взглядом. Посидит молча и уйдет незаметно. Зачем приходил? Что ему здесь нужно? Этого не понимал никто.

Тома поднялась с диванчика.

- Пойдем, я запру за тобой дверь.

- У меня еще есть время.

- Уходи.

- Я прихожу и ухожу когда мне угодно.

- Ты не дома, придется считаться с другими.

- Считаюсь только с собственными желаниями. - Посмотрел на нее с ядовитой улыбочкой, предупредил вкрадчиво: - И всегда добиваюсь своего. К женщинам это тоже относится.

- Знаю. Девушки рассказывали, как ты вел себя с ними.

- Девушки? - Его тонкие губы брезгливо искривились. - Я знаю только одну девушку, и она передо мной.

- Дурак и пошляк.

- Благодарю, миледи.

- Не выламывайся, противно.

- Сама завела разговор.

- Пыталась понять, что ты за человек.

- Тебе хочется понять?

- Хочется - не хочется, а надо знать, с кем имеешь дело.

- Могу представиться,- Волков встал и каблуками щелкнул лихо. Склонил перед ней аккуратно причесанную на косой пробор русую голову. - Человек, который сам себя создал. - Он поднес к ее лицу большие руки - почти четырехугольная ладонь, короткие, необычно широкие, словно обрубленные на концах пальцы в твердых пожелтевших мозолях.- Этими вот руками…

- Перестань выступать, тошнит.

- А вот этого слова я физически не выношу. Прошу запомнить, миледи. Меня от него, как от теплого спирта, мутит. И нехорошо, некрасиво, когда девушка выражается,

- Ишь, какой нежный… Но ты не юли, прямо на вопрос отвечай. Зачем ты к нам ходишь, что высматриваешь? Или это можно - жить в двух враждебных лагерях? В гражданскую бывало: белым - белый пропуск, красным - красный. Что же, у тебя душа с двумя подкладками?

Волков пристально и недобро смотрел на нее. Первый отвел взгляд. Процедил, почти не разжимая губ:

- Замнем.

- Так я и знала! Ненавижу людей с двойным дном. И уходи, проваливай, оставь меня в покое.

- А не закаешься?

Он качнулся, выбросил вперед руки и, уперевшись ладонями в стену по обе стороны от Томы, почти пригвоздил ее к стене. Она рванулась и тотчас прижалась спиной к стенке: Волков был так близко, что она коснулась его грудью.

- Так-то, миледи. Не рыпайся.

- Отойди сей-час же, - тихо, бешено сказала Тома. И повторила: - Сейчас же.

Он опустил руки, выпрямился, и она быстро прошла в переднюю, сорвала с вешалки его плащ.

- Уходи!

Волков стоял в дверях, опирался плечом о косяк. Усмехался криво.

- Уходи, Волк.

- За что гонишь?

- За наглость.

- Будь на твоем месте другая… Но уточним: наглости не было. И еще одно обстоятельство уточним: не угодно ли миледи пойти со мной в ресторан?

- Еще наглость!

- Миледи ошибается. Посидим культурненько, поговорим. Брать столик?

- Иди ты к черту!

- Некрасиво, ох… Некультурно. Может быть, миледи предпочитает театр? Нет? Тогда филармонию? Кино? Эстраду?

- Не придуривайся. Отлично понимаешь: я никуда с тобой не пойду, никогда.

- А как же с перевоспитанием?

- Говорю, не придуривайся.

- Этот бифштекс мне не по карману?

- Я сейчас ударю тебя, - спокойно и ровно сказала Тома.

- Для справки: бифштексы сами в мою тарелку шлепаются, - тоже тихо и сдавленно процедил Волков. - А все не то. Хочу с психологической подливкой.

Тома побледнела, кулаки сжала. Шагнула к нему.

- Прости, - неожиданно просто сказал Волков. - Язык поганый. Привык.

- Уходи.

- Хорошо, я уйду. Сейчас уйду. А в субботу жди меня дома. Не делай больших глаз. Я приду к тебе в гости. Как все нормальные люди приходят. Хочу посидеть с тобой рядом. Как с человеком.

- Дома мать и отец.

- Знаю. Я все про тебя знаю. Зря ты так едко. Мне не мешают твои родители…

.- Ему не мешают!

- Да, мне не мешают. Я хочу приходить к тебе домой. Как друг. И чтобы ты меня не боялась.

- Я тебя боюсь? Я - боюсь?

- Не боишься?.. Тогда, может, поедешь со мной в лес? - Голос его снова звучал вкрадчиво. - На моем мотоцикле? Молчишь… А говорила, не боишься. В лесу сейчас тихо. Красиво. Птицы поют.

- Поеду! - неожиданно для себя сказала Тома и испугалась.

- Жди в десять ноль-ноль.

Он взял плащ из ее рук и, не надев его, быстро вышел. Тома заперла за ним дверь на ключ. Взглянула на вешалку, где только что висел его плащ, словно убедиться хотела, что Волков действительно ушел. Вспомнила - обещала поехать с ним в лес. Какое там обещала!.. Сказала, чтобы отвязаться. Он и не поверил, адреса не спросил. Не придет он, конечно, и она никуда с ним не поедет, не сумасшедшая же…

Тома успокаивала себя, но было ей неуютно, тревожно. Пошла в спальню, походила между кроватками, полюбовалась на своих малышей, но душевное равновесие так и не вернулось к ней.

9

Ни одно дело не затрагивало Вадима Ивакина так кровно, как дела подростков. Допрос подростка занимал у него иной раз значительно больше времени, чем допрос рецидивиста, умело запутывавшего ход расследования, потому что это был не только допрос, цель которого - выявить все обстоятельства совершенного преступления; это был пытливый расспрос о жизни, напряженное всматривание в душевный мир и судьбу несовершеннолетнего человека, стремление как можно точнее определить, когда он свернул с дороги и почему, далеко ли успел уйти.

Борис Якименко легко и охотно пошел навстречу Ивакину в этом поиске. Многое стало ясно Вадиму и после разговора с его матерью. С Федей Трояном дело обстояло сложнее, хотя - Ивакин понял это сразу - паренек был честнее и чище Якименко, не привык изворачиваться да и не умел, он был проще Бориса, но и угрюмей, недоверчивей, заторможенней и разговорить этого паренька было нелегко.

Невысокий, приземистый, он стоял вполоборота к Ивакину, раскачиваясь, теребя ворот красной рубахи. Смотрел в угол. Метнет взгляд из-под черных резко изломанных бровей и снова уставится в стену. Глаза темные, цыганские, с поволокой, но без цыганской хитринки и удали. Мрачные глаза. Веки припухли. Губы толстые, темно-красные, детские. Нижняя налитая, с трещинкой посредине, Троян поминутно облизывает ее языком. Шмыгает распухшим носом - простужен. Часто прижимает большим пальцем левой руки ноздрю.

- Может, ты все-таки сядешь, Федя? Не урок отвечаешь.

Настороженный косой взгляд на Ивакина и снова в стену.

- И тебе неудобно и мне. Раскачиваешься, как маятник.

Троян поджимает губы, на щеках появляется по ямочке.

Медленно-медленно распутывается ниточка. Ивакину все давно известно, но необходимо записать показания. И вот - его вопрос и быстрый контрвопрос Трояна; «Что?» - следуют друг за другом. Вопрос приходится повторять, иначе Троян не ответит. Эти почти непроизвольные «Что?» помогают ему выгадать время и собраться с мыслями. Вначале он показался Ивакину тугодумом, но потом Вадим установил некую закономерность: если вопрос касался одного его, Феди Трояна, он отвечал так же отрывисто и односложно, но сразу. Троян боялся подвести других, а все его действия были связаны с действиями этих других, были вызваны действиями других, потому и звучало почти непрерывно, вместо ответа, отрывисто «что?».

- Ты плохо слышишь, Федя?

- Нет.

- Зачем лее переспрашиваешь?

Ниточка распутывалась, и Ивакин, записывая показания Трояна, неизменно следил за тем, как эти показания давались, за их подводным течением, которое раскрывало отношение Трояна к происходившему и к людям. «Как ты был одет в тот день?» «В этой рубашке». «А как был одет Борис?» Настороженное «что?» и после повторенного вопроса контрвопрос: «А свидетели у нас есть?» И только получив утвердительный ответ и решив, что он не подводит Бориса, Троян отвечает.

- Транзистор куда дели?

- Что?

- Куда дели транзистор?

- Опрокинули.

- Где? Кому? За сколько?..

В кабинет вошел Лунев, располневший за последние годы, с залысинами на висках. Положил перед Ивакиным на стол листок бумаги. Сказал:

- Справка из поликлиники. Они этих больничных не выдавали. В аптеках тоже готовят для нас справки.

- Надо произвести повторный обыск на квартире.

Лунев кивнул.

- Выяви его знакомых, собери на них установочные и характеризирующие данные. Проверь, не соучастники ли кражи. Петрович еще на «Фармако?»

- Там.

Лунев вышел.

- У вас не одно наше дело? - полюбопытствовал Троян, повернувшись к Ивакину лицом.

- Не одно.

- А по тому делу взрослые сидят?

- Взрослые.

- Тоже воровали?

- Тоже.

Троян задумывается, Ивакин не мешает ему. И на вопросы отвечает охотно. По опыту знает - иной мальчишка полюбопытствует так, ответишь ему, что можно ответить, глядишь, он и сам заговорит. Вроде познакомились, чего уж отмалчиваться.

- А им зачем воровать было?

- А тебе зачем?

- Так у них свой дом есть, работа. Зачем же?

- А разве у этой женщины, что с тобой и Борисом ходила, нет своего дома?

- У нее мать строгая, она ее к девочке, к дочке, не пускает.

- Транзистор она вместе с вами продала?

- Что?

- Транзистор она продала?

- Как вы помните, про что раньше говорили?

- Работа такая.

- Я его сам опрокинул. Один.

Троян врет, Ивакину это известно. Но сейчас он не торопится с опровержением. Сам начинает рассказывать, что дальше было.

- Откуда вы знаете? - не выдерживает Троян.

Ивакин возвращается к вопросам. Теперь Троян отвечает охотней, но по-прежнему все берет на себя.

- Значит, это ты заставил Бориса обворовать свою квартиру?

Шмыгает носом, молчит.

- Что же мне записывать, Федя?

- Никто его не заставлял.

- Расскажи, как было.

И снова настороженный косой взгляд, и снова позиция вполоборота. Но теперь Троян не молчит. Рассказывает медленно, отрывисто и глухо. Скажет слово - пауза. Опять слово - и опять пауза. Ивакин его не торопит.

- Чьи же вещи он вынес?

- Свои, - не раздумывая, уверенно отвечает Троян.

- Какого цвета плащ?

- Голубой.

- Женский?

Недоуменный взгляд и тихое:

- Выходит.

- А ты говоришь, Борины вещи. А туфли какие?

- Черные… - И помедлив:-На каблуке. Лакировки.

- Тоже, выходит, женские?

- Выходит…

- А кофта какая?

Троян машет рукой,

- Тоже.

- Что - тоже?

- Материна. Голубая.

- Значит, не свои вещи Борис из квартиры вынес, матери? Тогда тебе это в голову не пришло?

- Выпивши был…

- Кто вещи вынес?

- Боря сказал мне, а Роман сказал, не тронь, грязное дело может получиться. Пускай сам свои вещи выносит.

Троян нечаянно назвал новое имя и не заметил этого. Ивакин продолжает разговор так, будто ничего нового ему не открылось.

- Что же, и Роман думал, что это Борины вещи?

- Да.

- И лакировки?

Троян отворачивается. Одно круглое ухо на круглой бритой голове перед глазами Ивакина розовеет.

- Выпивши были… - повторяет Троян.

Допрос продолжается. Вот уже проданы вещи, и кальвадос выпит в кафе, и названо, тоже нечаянно, имя «этой женщины» - Ларисы, у которой мать строгая и дочка.

- Лариса с кем из вас?

- Романа жена вроде…

- Вместе живут?

- Нет. Роман, как я раньше. Где придется.

- Отчего же ты… - начал Ивакин и не договорил - помешал телефон. Недовольно снял трубку, ко услышав голос Цуркана, закивал с удовлетворением.

- Да… Вот что, Петрович. Необходима документальная ревизия. И еще. Заезжай в тюрьму, допроси… - он помолчал. - Да, его. Неважно. Фотографии покажи, узнает, у кого покупал.

- Ревизия - это что такое? - спрашивает Троян, когда телефонный разговор окончен.

- Проверка. Отчего же ты ночевал, где придется?

- Долго рассказывать.

- А ты сядь, - Ивакин кивает на стул. - Сядь и расскажи подробно. Время у нас с тобой не ограничено… Ты в детдоме рос, Федя?

Троян смотрит на него, на стул и, наконец, садится. Он устал стоять, сейчас ему удобно, он почти спокоен, видит, что Ивакин не расставляет ему ловушки, и рассказывает подробно, то есть настолько подробно, насколько умеет.

- В детдоме. Потом мать нашла. Забрала. Привезла сюда. Потом выгнала. Сама на себя заявление написала. Чтобы ее родительских чувств лишили. А у нее их и не было.

- Ссорились?

- Не привыкли они с детьми жить, и мы не привыкли. У многих так. Ребята писали. Я ушел. На чердаке спал. Там Романа встретил. Тоже из дома ушел. От жены. Роман с Борей познакомил. Боря официантом в кафе. И жена Романа там. Официантка. Боря кормил. А раз позвал на черное дело. Мне интересно было. Что за такое черное дело? Пошли напились - и воровать.

- Когда это было?

- В августе. В начале.

- Где воровали?

- Шли поздно. Во дворы заходили. Что на веревке висело. Свитер взяли зеленый. Боря высушил, носил. Детские вещи. Лариске отдали.

- Для дочки?

- Нет. Мать не берет. Лариска другой женщине отдала.

- Лариса с вами ходила?

- Нет. Говорила, куда идти. В подвале консервы взяли. Тоже она сказала.

- Адреса знаешь?

- Показать могу.

- Что с краденым сделали?

- Консервы съели. Вещи продали. Я и Боря. Сапожки белые резиновые я взял.

- Продал?

- Нет.

- Где же они?

Отвернулся, уперся взглядом в стену.

- Собака залаяла, мы убежали.

- Вернемся к тому дню, Федя. Купались, замерзли, пошли в ресторан греться. Дальше.

- Пообедали в ресторане. Лариса и Роман поругались. Роман ушел. Мы пошли по городу,

- Отчего поругались?

- Боря знает.

- А ты не знаешь?

- Ихнее дело.

- Приревновал ее Роман?

- Да.

- К Борису?

- Да.

- Постой… Дочка у нее большая?

- На тот год в школу.

- Значит, Роман ушел, а Лариса осталась с Борей?

- Да.

- Пошли вы бродить по городу. Ты, Боря, Лариса и…

- Еще один парень.

Троян упорно его не называл.

- Какое время было?

- Темнело.

- Куда пошли?

- Услышали музыку. Свадьба была. Пошли к свадьбе. Посмотрели на этих пьяных и пошли. Лариска сказала открыть будку.

- Продовольственную палатку?

- Да. Боря не хотел. Она стыдить. Говорит, летом в Одессе одна на кражи ходила, трусы вы, а не мужчины. Идите, и чтобы была выпивка и закуска.

- Открыли?

- Нет. Подошел мужчина. Стал с нами разговаривать. Не вышло. Потом еще ходили. Поздно совсем. Ночь. Глицерин сказал пойти в общежитие.

Наконец-то проговорился!..

- Мединститута?

- Да.

- И что?

- Подошли. Боря сказал, у студентов нельзя. Лариска с него смеялась. Глицерин сказал, чтобы я влез в окно. А Боря сказал, не надо. Глицерин сам залез. Через фрамугу. Лариса сказала, пусть он, он умеет.

- Сидел уже?

- Да. Лариса сказала ему лезть. Если кто проснется, пусть рыбкой прыгнет на тротуар.

- Как же он туда влез?

- Подсадили.

- Кто?

- Все вместе. Высоко было. Залез и начал передавать вещи. Лариске и мне.

- А Борис что делал?

- Смотрел, чтобы никто не шел.

- Какие вещи передал вам Глицерин?

Троян старательно перечисляет, загибая пальцы.

- И что вы со всем этим сделали?

- Лариса уложила вещи в свою сумку и саквояж, что у Бори дома взяли. Прошли немного, выложили вещи на скамью, книги, тетради на землю. Подожгли.

- Кто?

- Глицерин.

- Зачем?

- Посмотреть, что взяли.

- Сожгли, значит, книги и конспекты студентов. Весь труд сожгли.

- Труд?

Троян напряженно смотрит на него, сведя брови.

- Не подумал об этом?.. У тебя в детдоме, говорят, несколько папок рисунков осталось. Представь себе, что их сожгли.

Троян опускает голову, смотрит на стертый, белесый носок ботинка.

- Дальше рассказывай.

- Книги не они писали.

- Из книг узнавали, как тебя лечить, если ты заболеешь.

Троян упрямо сводит брови, поджимает губы.

- Рисунки спалишь и все. А книги другие прочитать можно. Книги напечатанные.

- А конспекты?..

Троян молчит. Ивакин дает ему время помолчать.

Ждет, не заговорит ли сам, и, не дождавшись, спрашивает. Троян рассказывает охотно и смотрит на Ивакина с недоумением, так, словно не от него, а он сам ждет разъяснения всему, что случилось.

- Боря кинул документы в почтовый ящик, а Лариса опять с него смеялась, - сообщает он. - Потом Лариса остановила такси. Поехали на телецентр. Спать хотели. Три часа ночи. Там есть пустой домик. Хотели зайти. Собака лаяла. Ушли. Пошли к будке.

- К вагончику строителей?

- Да.

- Дверь была закрыта?

- Да. Лариса сказала мне открыть окно. А Глицерин дернул и открыл. Зашли. Там кабинет. Или контора. Ели арбузы. Лариса телефон взяла в саквояж.

- А кто там печати забрал?

- Я взял.

- Зачем?

- У меня никогда печатей не было.

- У тебя и машины никогда не было. Не приходило в голову украсть?

- Печать - кусок дерева. А машина дорогой стоит.

- Мы с тобой этот вопрос еще обсудим. Скажи, кто там записку писал? Про что?

- Лариска. Про Фантомаса. Спасибо за арбузы, заместо них оставили консервы. Телефон вернем при случае. Фантомас.

- А вторую записку кто писал?

- Глицерин сказал, плохо написано, надо пограмотнее. И написал. Матерщину.

- Вы там остались или ушли?

- Сторож ходил. Мы ушли.

- Куда?

- Спать. Лариска к Боре. Я в общежитие. Глицерин не знаю куда.

- Он часто с вами ходил?

- Нет.

- А с кем он ходил?

- Не знаю.

- На сегодня хватит, Федя.

Троян встал, взял с подоконника затрепанную, потерявшую цвет кепку, обеими руками глубоко насадил на голову, козырек на брови. Спросил:

- Ограбление собственной квартиры - это какая статья?

Ивакин удивился.

- Тебе-то зачем?

- За Борю спрашиваю. Долго нам сидеть?

- Как рассказывать будете.

- А если я все на себя возьму, скорее суд будет?

- Нет, ложь не ускорит, только запутает дело. Правда нужна… Да, Федя, ты в краже из закусочной участвовал?

- Нет.

- А если подумать?

- Нет.

- А Боря?

- Я по этому делу ничего не знаю. - Постоял, раскачиваясь, подумал, поглядел исподлобья. - Боря брал, что во дворах висело, сушилось. А чтобы взломать- нет. Он не такой.

- А Роман?

- Роман не вор!

Вот как горячо умеет, оказывается..

- А ведь воровал.

- Нет. Боря сам вещи из квартиры вынес.

- А Глицерин?

Троян насупился, отвернулся. Обеими руками еще глубже натянул кепку, глаз не видно.

- Ты Глицерина боишься?

- Что?

- Ты Глицерина боишься?

- Никого я не боюсь. Зря спрашиваете. Что знал, сказал. Больше ничего не знаю.

Трояна увели. Ивакин справился по картотеке: Леонид Батог по кличке Глицерин два месяца назад вернулся из заключения. Познакомился с его биографией - есть кого бояться.

10

Рослый молодой мужчина вошел напористо, чуть пригнув лобастую голову. Остановился посреди комнаты, широко расставил ноги, сказал развязно и громко:

- Я Володин. Роман Володин. Известная вам личность? Нет? Хорошо! - и потер руки. -Молодцы ребятки, молчат. Можно, я сяду? - И хмыкнул: - Боюсь только, надолго.

Нет, вы подумайте, до чего нелепо получилось: мог сесть за цемент, я прорабом работал, там не только цемент и доски летели. А тут… Слава богу еще, я на других кражах с ними не был. Прихожу в кафе, узнаю: Борьку арестовали. Идук Трояну в общежитие - сидит птенчик. Ну, думаю, Роман, и до тебя доберутся, негоже, чтобы тебя, как зайца охотники, обложили. Все равно обложат, иди лучше с повинной, такой-сякой.

Он засмеялся. Смех у него хороший, и улыбка хорошая, открытая, - пока говорил, он все время улыбался, насмешливо и отчаянно, и в длинных серых глазах его плясали огневые искорки.

- Я с работы уволился, вот-вот к матери должен был уехать. Да вы бы меня и там нашли! Нет, вы подумайте - крольчатинки захотелось! Теперь на тюлечке посижу. А когда Бориса арестовали, если не секрет?

- Недавно.

- Его первого? А Трояна?

Володин говорил быстро, уверенно, как с равным.

- Как же вы попали в их компанию? - спросил Ивакин.

- Все проще простого. Жена - бывшая жена - официанткой в кафе работает, где Борис. Там я с ним познакомился. Борис показал субчика, с которым мне моя благоверная изменяет. - Он взъерошил пятерней густые каштановые волосы. - Елки-моталки! Нет, знаете, что меня заело? Этому типу пятьдесят три года. Каково? Это-то больше всего меня и заело. Проверил. Все так. Тип этот сейчас с инфарктом лежит, жена его прознала. Без моей помощи, слава богу. Я к Ольге приложился. Не как к иконе, конечно. Она с мамашей и выгнали меня из дому. Да, я главного не сказал - пить начал. И ее - под пьяную лавочку. Трезвый не тронул бы. Пил, цемент ухнул, доски. Товарищ мой, вместе техникум кончили, говорит: «Уходи ты, Роман, пока не сел». Я и уволился. А тут из дома турнули. Нет, вы подумайте: проснулся утром с опухшей мордой и опять к бутылке. Как не турнуть! Ну так вот. К друзьям идти - стыд еще не весь пропил. Да и семьи у них. Я с виду молодой, да? На двадцать-двадцать два смотрюсь. А мне скоро тридцать стукнет. Сын третьеклассник, отличник, а папаша… Папаша сам себя за чуб, - он крепко рванул густые свои кудри, - ив милицию. Сделайте милость, люди добрые, посадите паршивца. Смотрите: милиция - милость, - интересно, да? Ха, вот уж не думал!.. Ну, ничего, в тюрьме водку, говорят, не дают, - он снова нервно засмеялся. - Встану, как человек, побреюсь, умоюсь, зубы почищу, а?

Вот вы сейчас смотрите на меня и думаете: а ведь скоморошничает! Думаете? Нет, вы скажите, есть маленько?

- Нет.

- А что вы думаете, если не секрет?

- Нервы разгулялись. Да и выпил для храбрости.

- Есть маленько… Но это же, на самом деле, и смешно тоже: крольчатинки захотелось.

- Что за крольчатинка?

- Троян не рассказал? Ха! Это же премилая история. Я говорил вам, что меня из дома турнули? Ну и нашел я себе чердак, вполне пригодный для моего скотского существования.

- На что же вы жили?

- У Бори на иждивении. Явлюсь в кафе - накормишь? Кормил. Пацан невредный: нас кормил - свои денежки потом выкладывал. Ну да свои - краденые. Я-то не знал тогда, а он, оказывается, с детства вор. Жалко, ей богу, невредный пацан.

Как-то вечером вернулся на свой чердак, а ложе мое роскошное занято. Догадываетесь? Ну да, Троян. Мамаша его выгнала. Между прочим, вы уже слышали когда-нибудь, чтобы мать сама заявление писала, просила: лишите родительских прав! Слышали? Нет, вы это себе заметьте где-то, это такое дело - нельзя пройти мимо. Она его, грудного, в деревне зимой оставила, в сугробе, еле спасли мальчишку. Пятнадцать лет прошло, и сердце материнское «заговорило». Нет, вы подумайте, отыскала, из детдома забрала, чтобы квартиру получить, получила и ногой под зад - катись. А парень способный, вы это заметьте и, где срок отбывать будет, напишите. Рисует замечательно. Хороший парень, честный. Смешно?.. Вор и честный. Он не будет вором, это я вам уверенно говорю.

- Куда он белые сапожки дел, не знаете?

- Девочка у него в Тирасполе, из одного детдома. Ей отвез. Сказал, заработал. Нет, он вором не будет, я с ним на чердаке жил, я знаю. Да…- Володин запустил пятерню в волосы. - О чем я до Феди говорил? А-а, за кроликов. Захотелось нам с Трояном жрать, и пошли мы по сараям шастать, кур воровать. А вместо кур напоролись на кролей. Хозяин выскочил, такой, знаете, трухлявый старичок, с костылем. Я и решил потом ему за кролей деньги вернуть. У Бори две десятки взял. Сказал, штраф уплатить надо, Сунул в почтовый ящик.

- С Ларисой Перекрестовой давно знакомы?

- С 22 июня, с четырех утра, это я вам точно говорю. Черный день, только на три десятилетия позже. Настоящее гитлеровское нашествие, ей-богу. Глицерин ее мне спихнул - надоела. Она еще девчонкой совсем, школьницей, с ним жила. Недавно ей коньяк принес - бутылок шесть, не меньше. Воровал, конечно.

- А вы пили?

- Пил, куда денешься?

- И знали, что ворованное?

- Ох, знал!..

- А с Глицерином где познакомились?

- У того же Бори в кафе. Штаб-квартира, так сказать. Он там частенько пасется. Борька его кормит, когда у того денег нет, говорит, Глицерин отдает. Я сейчас думаю, не пугал ли он Борьку? Это фрукт почище Ларисы, в другом роде только. Придуриваться любит. А стра-ашненький. Вы его уже взяли?

- Нет.

- А Ларису?

- Тоже нет.

- Ее найти нелегко. Ловко следы заметает. Я знаю, где Ларисина мать живет с дочкой Ларисы, Хорошая женщина и девочка хорошая. Ох, дети наши, у дураков родились!.. Мой сын спросит, где это папка делся? И жена ему с удовольствием: вор твой папка, в тюрьме сидит. Мальчик у меня прекрасный, умница. Отца только бог наказал - ум отобрал. Нет, это надо же, тридцать лет - ив такую лужу. Я техникум с отличием кончил, работал толково… Э-э, да что там! В рай грехи не пускают.

Да, я за Ларису говорил. Привел ее Глицерин на мой чердак, она у меня так с ходу и осталась. И пошло-поехало… Потом она к Борьке переметнулась. Я говорю: опомнись, Лариса, иди к Глицерину, к черту-дьяволу, но что у тебя может быть с мальчишкой! Представь, говорит, все может быть и распрекрасно даже, лучше, чем с тобой. Нет, вы скажите, как это получается: одна от меня к старику-инфарктнику убежала, другая - к малолетке!

А я прелесть, да? Тридцать лет - с малолетками кроликов ворую. Сын в третьем классе, отличник, а папа? Кроликов ворует. Ха!..

Я после техникума пошел работать и в университет поступил, в московский, заочно, на физмат. Пошел в армию. Все нормально. Вернулся, женился - университет бросил. Уже здесь слабинка, да? А если задуматься: падение жены и мое падение - зависимые события? Так получается: она изменила - я покатился. Легко! А ведь не тогда - потом покатился бы. Не Ольга - другой кто толкнул бы. В результате осуществления определенного комплекса условий это обязательно случилось бы. Теория вероятности! Если задуматься: мое падений - событие случайное? Подкинули монету - «орел» выпал. А могла выпасть «решка». А может, каждый человек так?

- Пьющий, - заметил Ивакин.

- А-а, вот как… Что же, верно. Для вас это было бы невозможно, и никакой комплекс условий…- Он но закончил, махнул рукой.- Сегодня шел к вам - ну, думаю, поседею.

- И что?

- Не заметно?

- Пока нет. И еще шутите.

- А что мне делать? Смеяться над собой - одно осталось. Пусть бы дали года три, не больше, а? И по специальности, на стройку. Я вас прошу, подскажите, кому надо будет, чтобы на стройку. Куда угодно, хоть к белым медведям, но по специальности. Я буду вкалывать, бригаду из самых отпетых возьму - шелковые станут… Выйду, может, поумнею к тому времени. Только напишите, пожалуйста, что я техник-строитель.

- Вы были дома у Бориса на краже?

- Как же, без меня не обошлось. Я тогда еще не был в опале у Ларисы и Бори. Для меня что важно: я был у Бориного отчима вчера вечером, он говорит, Боре угрожали, его заставили и все в таком роде. Так вот для меня важно, чтобы вы всех допросили по этому вопросу, чтобы все подтвердили, что не я предлагал, он сам позвал. Это важно… Да, я курево забыл купить да и денег, честно говоря, нет. Я же пропаду без курева. Вы сможете позвонить жене? Понимаете, кроме нее, некого попросить, все большие друзья в тюрьме сидят. - Засмеялся, взъерошил волосы. - Ох, елки-моталки!.. Только, если можно, от своего имени попросите. Так, мол, и так, сидит стервец, надо бы ему сигарет принести.

Да, где я остановился? А-а, дома у Бори. На улице встретил всю компанию. Позвали наливку пить. Выпили. Лариса свалилась, она до этого уже тепленькая была. Закуски не нашлось, холодильника нет, был бы - Борька и его утащил бы да продал. А что, у него, действительно, много краж было? Я на его фоне бледненько смотрюсь?.. Глицерин говорит, надо лето проводить, к морю съездить, а денег нет. Боря и предложил вещи продать. Взял электробритву, шарф, перчатки, кофточку матери, туфли, плащ. И вылезли мы через окно, как вошли. Скажите, а можно, чтобы меня по городу не вели, а подали, как тенору, машину? Шел к вам, товарищей по работе встретил. Солидные люди. Я пригнул голову, говорю: «Это не я, братцы». Только потом сообразил, что пока еще шевелюра при мне, конвоя нет и на лбу у меня не написано… Да, я хочу спросить вас: мать вызовут на суд? От кого это зависит? Я очень прошу, чтобы ее не вызывали, зачем ей краснеть за меня! Очень прошу. Мать у меня учительница, на селе работает, дети ее больше чем родителей любят. И что мне стоило уехать к ней! Нет, мать пусть не вызывают, это моя самая большая просьба. Да… Вытащили мы, значит, вещи и на рынок.

- Вы тоже продавали?

- Увы…

- Что вы продали?

- Бритву, перчатки, шарф. Оптовый покупатель нашелся.

- Троян говорил, вы ничего не продавали.

- Видите! - глаза Володина заблестели еще возбужденней. - Я вам говорю - хороший парень. Хоть и по пьянке, а выложили мы в наших чердачных апартаментах друг другу душу.

- Он вас не назвал, значит, хороший. А вот вы всех назвали…

Володин закивал, не дал договорить.

- И все-таки противоречия здесь нет. Федя - мальчишка, он меня не назвал, потому что за меня боялся, понимаете? Для него тюрьма - самое страшное. А я ничего себе дядя, правда? Хоть и пропил ум, на донышке осталось. Для меня - и для себя лично и для них - самое страшное - видели, как бочки катятся по наклонной? Ты ее одним движением руки пустил, а она уже не может остановиться, и ты, ты сам не можешь ее остановить! Вот это страшно. Вам, конечно, разобраться надо. Глицерин, на мой взгляд, неисправим. Лариса - черт, нехорошо получается, вроде из ревности… С Ларисой разберетесь сами. Борька оказался настоящим вором, малодушный парень, но ведь зеленый еще, сердце неплохое, тут думать и думать надо. Я и Троян вполне порядочные люди. - Он засмеялся, взъерошил волосы. - Представляете, кролей мы так и не попробовали тогда, зарезать не смогли - это тебе не курица. Продали по дешевке, колбасы купили. Дорого обошлась нам колбаска…

Наговорил я вам, как только моя благоверная способна. Недержание какое-то. Но если смотреть логически, мне надо было все вам выложить, чтобы освободиться. - Он засмеялся. - Освободиться и сесть в тюрьму. Или в КПЗ раньше? Я еще неученый… Да, так я за машину просил. Ей богу, в данную минуту больше всего боюсь знакомых по дороге встретить. Как водят - конвойный спереди, конвойный сзади? Никогда сам не видел. Нет, пусть уж меня отвезут в тюрьму, сделайте одолжение.

- Я пока не собираюсь вас туда отправлять.

- То есть как?.. - Володин весь подался к Ивакину. - Не понимаю.

- Дадите подписку о невыезде из города и можете быть свободны.

Володин, напрягшись, широко раскрытыми глазами смотрел на него. И вдруг обмяк весь. Вытер ладонью лоб. На секунду прикрыл глаза. Возбуждение схлынуло, и стало видно, как измучен, измотан этот человек. И возраст его стал виден…

…Выпить, выпить, выпить.,. - горько думал Ивакин. Вот что лежит в основе большинства преступлений. Ломает судьбы. Почему такой Володин не пошел с горя в библиотеку, не отвлекся за хорошей книжкой? Недостаток культуры? Только ли его, Володина? А окружающие? На работе видели - стал выпивать. Пытались оправдать: дома нелады. Добиться того, чтобы люди не смотрели на пьяницу снисходительно, - вот что важно. Принудительное лечение алкоголиков мы еще недостаточно используем. «Какой же я алкоголик, я выпивающий!» Сколько раз приходится слышать это? Надевают же на душевнобольных смирительную рубашку, чтобы увезти в больницу. Алкоголик - душевнобольной, и меры к нему необходимо применять те же. Как потом благодарны будут нам семьи да и сами эти насильственно исцеленные от болезни, от порока люди!.. У Володина растет сын. «Третьеклассник. Отличник». Он слышал скандалы, видел отца пьяным. Что запало в его душу?..

Володин, наконец, пришел в себя. Встал, посеревший, угасший.

- Значит, я могу уйти?

- Где вы ночевать будете? На какие деньги жить?

Задумался. Покрутил головой. Хмыкнул растерянно и развел руками.

- Надо попробовать вернуться в семью,-осторожно сказал Ивакин. Ждал вспышки - ее не последовало. У человека, стоявшего перед ним с опущенными плечами, больше не было самолюбия. Похоже, и зла на жену не было.

- Если примет, капли в рот не возьму. Упрекать не стану. Страшновато только идти… При сыне может скандал учинить, он и без того наслышан.

- Как ей позвонить на работу?

Володин назвал номер телефона и, точно слепой, нашарив рукой спинку стула, сел.

- Ольгу Володину прошу, - говорил Ивакин в трубку. - Здравствуйте. Из милиции. Ивакин. Необходимо сегодня встретиться. Когда вы можете? Устраивает. - Назвал адрес райотдела, положил трубку. Взглянул на Володина, сказал укоризненно: - Держались, держались, а тут…

Володин закрыл лицо руками. Пальцы его заметно дрожали.

- Вы сегодня ели?

Он не ответил.

- Я одолжу вам денег, сходите в столовую. Ольга придет в шесть, а вы заходите к семи.

Володин кивнул и, не взяв денег, нетвердой походкой пошел к двери. Отворил ее,, посмотрел на Ивакина. Сказал медленно, обессиленно:

- Я еще не конченный человек. Даю вам слово.

11

К концу рабочего дня, когда Вадим уже спрятал бумаги в сейф и собирался домой, дежурный сообщил, что пришла Светлана. Вадим не ждал ее прихода, не хотел его. Еще жила в памяти томительная неловкость последних встреч.

Три года назад она приходила к нему в больницу. Он знал, что вернется домой, к сыну и Кире, но не имел мужества сказать «не приходи». Еще больной, слабый после ранения, позволил себе и эту слабинку.

Был день, когда он уже поднялся, стоял со Светланой в коридоре. Подошла Кира, сказала, словно не замечая Светланы: «Завтра я забираю тебя домой».

«Разве ты уже здоров?» - спросила Светлана и тоже так, будто Киры не было рядом. «Нет, - ответил Вадим. - Но если жена врач, можно долечиваться дома».

Спустя полгода или немногим больше Светлана позвонила ему на службу.

- Как ты реагировал бы, Вадим, если бы тебе вдруг сообщилось, что я собираюсь замуж?

- Пожелал бы тебе счастья.

- Ты-то, ты счастлив?

- Да, - не раздумывая, твердо сказал он.

- Значит, расписываться? - спросила Светлана.

- Если ты его любишь.

- Разумеется! Он прекрасный человек, доцент университета, тоже филолог… Прощай, Вадим! - и положила трубку.

Вадим не солгал тогда Светлане. Он, действительно, был счастлив. Быть может, не так, как об этом мечталось в юности, но он был счастлив в своей семье, счастлив, что вернулся к сыну. И с Кирой было хорошо, она своя, родная, и незачем копаться, так он ее любит или немножко не так, забыл Светлану или не забыл.

В тот вечер они уложили Альку спать и пошли «на воздух», как говорила Кира. Побродили немного в парке и вернулись к дому, сели на пустую скамью. Был тихий, теплый еще осенний вечер - уже на следующий день полил холодный дождь и облетели деревья. Они сидели обнявшись, и Вадим подумал, что сказал Светлане правду. А Кира разрыдалась. Вадим растерялся от неожиданности и не нашел слов, чтобы ее успокоить. Она плакала из-за Светланы, он понял это, Кира как-то почувствовала, что он говорил сегодня с этой женщиной.

- Уедем, - плача, твердила Кира. - Я не могу жить здесь дольше. Все одно и то же, одно и то же! Этот дом, асфальт, этот тополь, эта скамейка. Уедем! Куда хочешь, уедем, прошу тебя!

Он целовал ее и вытирал слезы с ее щек, а они все катились. Наконец Кира перестала плакать. Заговорила смущенно:

- Я глупая, но я не могу больше. Одно и то же, одно и то же…

- Хочешь на берег озера? - спросил он.- Сидеть рядом, смотреть в тихую воду.

Она улыбнулась. Вадим положил согнутую в локте руку под ее затылок и начал медленно и легко отклонять назад, пока его рука не легла на низкую спинку скамьи. И сам соскользнул вниз, вытянул длинные свои ноги, тоже закинул голову.

- Мое озеро.

Над ними и впрямь опрокинулось озеро с тихой прозрачно-зеленоватой водой, и старый тополь окунал в него свою крону.

Кира резко выпрямилась.

- Зачем ты смеешься надо мной!

Вадим тоже выпрямился, но покачнулся, схватился руками за голову. Кира испугалась.

- Господи, Вадим, ты как ребенок… После такого ранения!..

Обида на него тут же была забыта.

Прошло много времени, уже была у них Надюшка, когда Светлана вновь напомнила о себе. Вадим вынес из дома коляску. Кира склонилась над ней, укладывая ребенка, и в эту минуту Вадим заметил Светлану,

Как только она очутилась у их дома! Сейчас Кира подымет голову и тоже увидит ее. И будет мучиться снова. Вадим быстро покатил коляску прочь, а Кира, смеясь, побежала за ним.

Он оставил Киру с коляской на улице, пошел по своим делам и сразу же за углом наткнулся на Светлану.

- Поздравляю,- сказала она, и Вадим, не разобравшись в тоне, готов был поблагодарить, но Светлана продолжала насмешливо: - Помнится, прежде ты трусом не был.

- Это все? - спросил он.

- Я вышла замуж.

- Что еще?

- Мне хотелось тебя видеть.

- Зачем?

- Разве хочется зачем-то?.. Женский каприз, прихоть.

- Ты поругалась с мужем, - сказал он.

- Дальше?

- Я не отгадчик. И тороплюсь.

- Как всегда,- иронически обронила она и, заметив его движение, испугалась, что он уйдет, и переменила тон. Теперь ее голос звучал, как прежде, мягко, дружески.-Вадим, ты угадал. Я сегодня злая. Прости, что так говорила. Со мной это редко случается, тебе это известно. Просто мне нестерпимо захотелось тебя видеть. Отправилась в редакцию - свернула сюда. И вдруг ты - с коляской. Счастливый отец семейства. Это было так неожиданно… Сорвалась. Не сердись на меня.

- Я не сержусь, Светлана, - тоже мягко сказал он.- Мне хочется, чтобы у тебя дома наладилось. Это не из-за Жени?

- Не сердись на меня, Вадик. Я больше не приду. Ведь ты об этом хочешь меня просить?

- Об этом.

- Ее бережешь? Или себя?

- Ты мне больше не опасна,- сказал Вадим, стараясь придать сказанному тон необидной шутки.

- О-о, ты стал монолитен и тверд гранитно! - воскликнула Светлана. - А может быть, это только трусость? Боишься стать прежним? Ты ее никогда не любил!

Вадим посмотрел на нее удивленно и холодно. Сказал : - Не узнаю тебя, Светлана. - И быстро зашагал по улице.

Это была их последняя встреча. Зачем Светлана пожаловала сегодня?..

Она вошла с улыбкой, располневшая, похорошевшая.

- Ну, здравствуй, здравствуй,- заговорила громко, крепко, по-мужски, встряхивая его руку.- Вечность не видались. Что у тебя творится? Кражи, угоны, угоны, кражи? Кто у тебя родился, я не догадалась спросить тогда. Дочка? Повезло! Пожелай и мне.

Вадим невольно перевел взгляд на располневшую ее талию.

- Я все не решалась: поздно, сын студент, неудобно как-то, - громко и весело говорила она. - А потом решилась. Я здоровая, выращу. Сознайся, Вадим, не всякая женщина решилась бы показать себя в таком виде, для этого храбрость требуется. Так вот, я пришла такая, чтобы ты понял: ты для меня больше не мужчина - давний друг, которому я могу показаться в любом виде. А тут еще причина: переезжаем на новую квартиру, может статься, совсем потеряем друг друга из виду. Мне хочется, чтобы у тебя был мой адрес.

Светлана говорила без умолку, и Вадим подумал, что она пытается скрыть истинную цель своего прихода.

- Отчего бы нам не встречаться?-сказала она.- Не пугайся, - она засмеялась, и смех ее показался Вадиму неискренним. - Я имею в виду встречаться семьями. Моему мужу все о тебе известно, ты ему заочно весьма симпатичен. Кире - увы! - она засмеялась снова, - все известно обо мне, и я ей явно несимпатична, но ведь все в прошлом, правда, Вадим? Все в прошлом, как на той картине, и отчего нам не быть добрыми друзьями? Тебе не думается, что мы оба многое теряем?

- Не думается, Светлана.- Вадим собрался сказать, что занят, и они с Кирой нигде не бывают, это была правда, но следовало найти иные слова, и он нашел их: - Я рад изредка узнавать о тебе, но встречаться нам не следует.

- Кому - нам?

- Нам всем, четверым.

- Почему?

- Не надо ставить близких в неловкое положение.

- Киру жалеешь. А ты устрой нам свидание, устрой! Если бы мне довелось поговорить с ней наедине, все разъяснилось бы прекраснейшим образом. Ей бы сообщилось, что у меня очаровательный муж и не менее очаровательный сын, что я жду второго ребенка и повода для беспокойства у нее нет абсолютно никакого. И мы могли бы преспокойно встречаться.

- Нам с тобой этого тоже не нужно, Светлана.

- Мне нужно!

- Тем более…

Светлана слегка порозовела.

- Ах, Вадим, сколько пощечин я от тебя получила, а все нарываюсь на новые! Ничего не говори, -она быстро протянула руку к его губам - оградительный жест, которого у нее прежде не было,- ничего не говори, я понимаю и не в обиде… Но мне все помнится, так помнится, будто вчера было… А знаешь, Женя из Алма-Аты вернулся. Учится на третьем курсе художественного училища, за девушками ухаживает,- она засмеялась нервно,- взрослый сын. Так ты запиши мой новый адрес.

Вадим не двинулся, и Светлана повторила настойчивей :

- Я тебя прошу, запиши. Мало ли что может случиться.

Вадим достал блокнот, и Светлана забрала его, записала сама. Спросила:

- Кира сюда, надеюсь, не заглядывает? Ей мой почерк известен.

- У меня от Киры секретов нет.

- Да, разумеется. И какие могут быть секреты? Жаль, что ты не хочешь бывать у нас. Мне было бы приятно повидать Киру. Друзьями когда-то были, какими друзьями! Я понимаю, все упирается во время. Но можно бы проводить отпуск вместе. Представляешь, все вместе, с детьми. Только где? Дом отдыха? И путевок столько, не достать на один срок и скученность там, чужие люди,- она говорила и говорила, не могла управлять собой. Говорила, лишь бы еще побыть рядом, продлить встречу. - Летом я ездила хоронить бабушку в село. Я теперь наследница, домовладелица, - она засмеялась. - А что, неплохой домик, речка. Мы все отлично разместились бы там, ты это на всякий случай имей в виду… Знаешь, - ее голос дрогнул и как-то сел, - когда я была там девочкой, стояли посреди улицы вербы, корнями держали почву. Трава курчавилась, спорыш-трава. Потом порубили деревья - и на колхозные нужды и сами крестьяне в трудные зимы. Я приехала летом - не узнать улицы. Вешние воды размыли овраг, ни проехать, ни пройти…- в ее голосе зазвенели слезы. Светлана тяжело поднялась со стула, пошла к двери. Не обернувшись, сказала сдавленно, через силу: - Всего тебе самого-самого…-И скрылась.

Вадиму было тягостно и очень жаль ее. Эта суетливость, так на нее непохожая, многословие - только бы не остановиться, ее уход, напоминающий бегство… Она нездорова, взвинчена, в ее положении это бывает, убеждал себя Вадим. Но горький осадок остался у него надолго. И не день, не два должны будут пройти, чтобы, листая блокнот, Вадим перестал задерживаться взглядом на строчке, написанной знакомым размашистым почерком Светланы. И не день, не два должны будут пройти, чтобы он перестал убеждать себя, что счастлив в семье - дай бог Светлане того же…

12

В субботу утром Костя поднялся рано, сделал хозяйские свои дела, приготовил завтрак и, удобно устроив мать в кресле, отправился в детскую комнату.

Во дворе увидел соседа. Голый по пояс, в одних пижамных штанах, широкогрудый, почти квадратный, он обхватил волосатыми руками молодую липу и тряс ее. Желтеющие листья падали на землю, зеленые не поддавались, и он начал обрывать те, до которых мог дотянуться.

«Зиму торопит, гад», подумал Костя. Взглянул на небо. Облака, минуту назад легкие, розовые, на глазах поблекли, посерели, ушли ввысь. Солнце, вроде бы поднимавшееся, обмануло: где-то оно есть и нет его, только одна стена дома высветленней и ярче других. На темной, неосвещенной стене распластались, прилепились длинными лучами-лапами гигантские пауки,

Заняли свои паучьи позиции, пока не выглянет, не загонит их в щели солнце.

Проходя мимо соседа к калитке, Костя почувствовал тяжелую руку на плече.

- Ты что, паразит, предлагал моей супруге? - исступленно зашипел сосед.- Работать подбивал? Или еще за чем к ней лазил? - Злобные, близко посаженные глазки ненавидяще уставились на него.

- Пустите.

- Если ты, паразит, еще раз заговоришь с ней, я тебе все зубы повырываю.

- Пустите,- предостерегающе повторил Костя.

- Сдохнет твоя калека, я тебя из дома… - сосед не договорил.

Костя резко взмахнул рукой. Он был намного выше, удар пришелся по глазам и переносице. Сосед взвизгнул, отпустил Костино плечо, прижал к лицу ладони.

- Разволнуете мать - убью, - сказал Костя и пошел к калитке. Кулак, который он обрушил на соседа, Костя держал чуть на отшибе, брезгливо и отчужденно. Прошел несколько шагов, обернулся: волосатый мужчина потирал рукой нос и озадаченно моргал. Почувствовав взгляд Кости, громко выругался, сплюнул, вернулся к дереву, обхватил руками ствол и тряхнул его изо всех сил.

Костя шел по улице растерянный. Прохожие смотрели на него, улыбаясь: движется навстречу длинный, тощий парень, брови приподняты, губы шевелятся - сам с собой разговаривает, руками размахивает. Затрепанная книжка торчит из кармана затрепанного пиджака. Глаза кроличьи: наверное, ночью читал. А когда Косте читать, как не ночью? Работает на заводе токарем, живет вдвоем с матерью. Мать инвалид, домашние дела на Косте. Все свободное время отдано детской комнате. Урывками и там читать умудряется. Несколько раз окликать надо, чтобы голову поднял. «А-а?..» и взгляд рассеянный, отрешенный.

Спорят ребята - он смотрит, слушает молча. И вдруг вздохнет глубоко. Товарищи не понимают, что случилось. А ничего не случилось. Проявляется человек в споре, и если окажется - не тот человек, не того от него ждать можно было,- Костя страдает. Каждый новый знакомый ему интересен. Приглядывается к нему, прислушивается, чертами прекрасными наделяет. А поймет, что ошибся, и вздыхает глубоко, больно переживает потерю. Никому слова не скажет, одной Томе выльет все свои думы, мечты и разочарования. С Томой он говорун, вроде Леночки-молчуньи: при Чужих немой, с ней - и спорщик заядлый, и себя наизнанку вывернуть может, и ее пытается вывернуть.

Сегодня Костя первый раз в жизни поднял руку на человека и теперь не мог разобраться, рад или не рад тому, что случилось. И рад, вроде бы, подлеца проучил и сам убедился, что постоять за себя может, но и смутно, нехорошо на душе, отчего бы? Нет, все-таки, наверное, рад.

Очень высокий, узкогрудый, вяловатый, Костя физически слабее подростков, которых сам приводит в детскую комнату. Он и в детстве избегал драки, а если его били, не умел дать сдачи. И страдал от этого.

От службы в армии его освободили, за матерью уход нужен. Пошел в военкомат, добился - возьмут. Обидно было доказывать Томе, что служба военная - долг, а к матери приедет тетка, поможет. И закалка тут совершенно ни при чем. Он начал было доказывать: «Если что, на современное оружие, как на восточные иероглифы, смотреть буду, да?»-И замолчал. Осознал, что, кроме долга, в армию его тянуло и то, о чем говорила Тома. Уходят в армию хиляки, а возвращаются…

«Расскажу Томе, как сейчас соседа ударил», - подумал Костя. И сразу легче на душе стало.

Но Томы в детской комнате не оказалось. Все были в сборе, только ее нет и поговорить не с кем.

Дел было много, Костя мотался по городу, возвращался и вновь уходил, а Тома все не появлялась. И это было уже не только странно, но и тревожно: суббота у нее выходной, и если уж Тома не пришла… Говорят, для взрослых особенно опасны детские болезни. Может быть, в яслях корь или скарлатина, и Тома заразилась?

- Сходи-ка ты к ней домой,- сказала Люда.

Она тоже была встревожена, и то, что Люда была встревожена, совсем испугало Костю.

В автобусе он стоял у дверей, пригнувшись, смотрел на дорогу. Нервничал на остановках: люди, как назло, входили медленно и неторопливо выходили.

Никто не спешил - суббота. Когда Костя, наконец, подошел к дому и взялся рукой за теплую, пригретую солнцем металлическую ручку калитки, его охватила слабость. Оперся грудью о калитку, смотрел на чистый дворик. Было тихо, и он вздрогнул, когда с ветки упало большое красное яблоко. Потянул на себя калитку, зашагал, пригнувшись под зеленым шатром винограда.

Мать Томы увидела его в окно, вышла навстречу, заулыбалась.

- Совсем ты нас забыл, Костя. - И вопросами засыпала: как мать себя чувствует, приехала ли тетка и когда он идет в армию.

- А Тома где? - спросил он успокоенно.

- В лес укатила на мотоцикле. Не опасно это, Костя? Говорят, мотоциклисты часто разбиваются.

- В лес? - переспросил Костя. - На мотоцикле? Этого не может быть.

- Часы по радио проверила и стирку бросила, умылась, спортивный костюм надела. Только начала причесываться, десять пропищало, он и приехал.

- Кто?

- Парень. Не познакомила меня, - пожаловалась Мария. - Сказала, едет в лес, вернется поздно.

- Какой из себя парень?

- Он на дороге остался, я и не разглядела хорошо. В шлеме.

- Мотоцикл «Ява»?

- Красный мотоцикл. Без коляски

- В какой лес они поехали?

- Разве мне скажут!

Костя уныло смотрел на Томину мать. Не в лицо ее, а куда-то на мочку уха, то ли на круглую сережку с голубым камушком, то ли мимо.

- Ты что-то знаешь, Костя? - заволновалась Мария. - Кто этот парень?

Он медленно покачал головой, вздохнул тяжело и, весь во власти тревожных своих мыслей, забыв попрощаться, пошел к калитке. Черные грозди винограда били его по лицу, а он шел, не пригибаясь, длинный, сухопарый, нескладный и бормотал что-то невнятное себе под нос.

13

В детскую комнату Костя вернулся посеревший, осунувшийся. Остановился на пороге, сказал:

- В лес уехала. - Сам будто удивился своим словам, повторил, вслушиваясь в них: - В лес, на красном мотоцикле. - И вопросительно посмотрел на Люду.

Люда переспросила: «В лес?» Приподняла бровь, пожала плечом и вернулась к только что прерванному из-за прихода Кости разговору с заплаканной девочкой. Девочка сидела в углу дивана, покусывала кончики длинных светлых волос.

- Людмила Георгиевна, - позвал Костя, - что же нам делать?

- А что надо делать? - вскинулась Люда. - Поехала в лес и отлично, что же нам надо делать!

- На красном мотоцикле.

- И отлично, - с горячностью откликнулась Люда. - Вот и отлично.

Вошел Алеша в клетчатой рубашке с закатанными рукавами, как всегда, румяный, свежий, точно сейчас умытый. Алеша одного роста с Костей, но Костя рядом с ним - тонкая осинка под ветром. Алеша широк в кости, статен, спортивен. Голубые глаза спокойны и ясны.

- Тома не показывалась?

Ему не ответили, и он выложил на стол три самодельных ножа.

- Павлуха? - спросила Люда.

- Он.

И снова открылась дверь. Валентин подтолкнул вперед двух упирающихся мальчишек. Огляделся.

- Не пришла?.. - И кивнул на мальчишек: -В хлебном на подоконнике устроились, монету кидают. Казенят. Продавщица видит, покупатели заходят - выходят и хоть бы что.

- Позвони в школу, пусть за ними придут.

Гремя подкованными ботинками, в комнату вошел парень в больших квадратных очках - комиссар макаренковского отряда пединститута. Хлопнул по плечу Костю, который так и стоял у двери. «Ты еще не в армии, старик?» Спросил Люду, договорилась ли с председателем райисполкома о встрече.

- Приходи послезавтра в четырнадцать часов, прямо в исполком, - сказала Люда. - Я буду на комиссии по делам несовершеннолетних. Ребят подобрал?

- Ребят много, работать хотят, остановка за помещениями.

Люда кивнула ему, ей хотелось, чтобы он поскорее ушел. И заплаканную девочку она выпроводила в соседнюю комнату: «Здесь нам поговорить не дадут. Я сейчас…» Посмотрела на Костю - вид у него был убитый. Проговорила так, будто с ней спорили:

- Ну и что? Суббота. Надо же и ей отдохнуть. - И спустя мгновение: - А кто тебе сказал?

- Ее мама.

- Что там с Томой? - спросил Валентин.

Люда бесстрастно сообщила, что ничего особенного, Тома сделала себе выходной, поехала в лес на мотоцикле.

- Красный мотоцикл. Без коляски, - уточнил Костя.

- Ну, не с Волком же! - воскликнул Алеша.

- А с кем? У кого из ребят есть «Ява»?

- Неужели вы так плохо знаете Тому… - начал Алеша. Оглядел тревожные лица товарищей и остановил взгляд на Косте. - Не думаешь же ты, что он увез ее силой?

- Сама поехала…

Валентин заходил по комнате из угла в угол. Руки в карманах, губы дудочкой, насвистывает тихонько. Костя стену подпирает, лицо помертвелое. Люда вышла в соседнюю комнату, дверью хлопнула. И скоро вернулась. Достала из ящика чистый лист бумаги, повертела в длинных смуглых пальцах и спрятала бумагу на место. Переставила пепельницу со стола на подоконник, выглянула в окно, сказала нараспев:

- А день-то, день какой! Я бы и сама в лес укатила. - Обернулась, посмотрела на Костю.

Он стоял у двери, рылся в карманах. Вытащил ворох каких-то бумажек, смятый рубль. Сказал, ни к кому не обращаясь:

- Подкиньте трешку.

Валентин протянул ему деньги и тоже подошел к окну, встал рядом с Людой. Они видели, как Костя вышел на улицу, ступил на мостовую и безуспешно пытается остановить такси. Как он махнул рукой и побежал вниз по улице, к стоянке.

За их спиной раздавалось мерное поскрипывание- теперь по комнате ходил Алеша, словно кому-то непременно нужно было занять собой эту большую и сейчас странно пустую площадь.

- У нас-то не выходной, - сказала Люда.-Займитесь ребятами.

- Я домой наведаюсь, - тотчас откликнулся Валентин. - Аля последние дни дохаживает. - И быстро вышел.

Алеша подсел к мальчишкам.

- Если мне позвонят, зови. - Люда ушла в соседнюю комнату. Девочка уже не плакала, смотрела прямо ей в глаза, как будто хотела сказать: я же вижу, у вас что-то случилось, что?

- Продолжай, - попросила Люда.

Она слушала девочку и одновременно не переставала думать о Томе. Совершенно невероятно, чтобы Тома просто так, за здорово живешь, поехала с Волковым в лес. Уж ей-то, не говоря ни о чем другом, отлично известны его художества. И его отвратительное бахвальство: «Ни одна пташечка из моих рук необщипанной не вылетела». Что-то заставило Тому поехать с ним, что-то такое, ради чего она готова была на риск. Если Тома поехала с Волковым в лес, значит, была на то серьезная причина, и они ничего не поймут, не зная этой скрытой причины. Не заманил ли ее Волков, сказав, что знает, где скрываются Толя Степняк и Митя? Это именно тот случай, когда Тома не стала бы раздумывать, даже по телефону не догадалась бы позвонить. Надо же знать Тому!

Люда снова оставила девочку, быстро прошла к телефону. Алеша прислушался: она звонила Грише на работу, просила выкроить часок-другой, объездить ближние леса. Гриша - водитель таксомоторного парка, его «лимузин» - пикап, крытый брезентом, - в нерабочее время исправно, как и его хозяин, служит детской комнате. Люда закончила разговор и позабыла о трубке - задумавшись, прижимала ее к груди. Оглянулась на Алешу, сказала:

- Нет, Толя Степняк и Митя здесь ни при чем. Костя сказал, что они заранее договорились. Ни о какой внезапности…

Она не договорила - услышала шаги в коридоре. Но это была не Тома - вернулся Валентин. Спросил:

- Ну что?

- У тебя что?

- Я не дошел домой. Позвонил маме, она посидит с Алей.

Валентин присел на подоконник, забарабанил пальцами по дереву, бормоча:«Цыкал, цыкал мотоцыкал…» -И снова то же.

- Перестань! - взмолилась Люда. - И ушла к девочке.

- Нечего вам здесь штаны протирать, - сказал Валентин мальчишкам. - Отведу в школу. - И Алеше: - Я мигом.

Алеша послонялся по комнате, и когда привели паренька лет одиннадцати, воровавшего деньги из кассы в троллейбусе, обрадовался ему как родному.

Мальчишка тупо смотрел на него и повторял, как заведенный.

- Я деньги не у людей, у автомата брал. Не у людей, у автомата. Я у автомата брал.

- Давай разберемся, - сказал ему Алеша и, пригнувшись, заглянул в опущенное лицо мальчишки.

Алеша редко «разбирается» с ребятами в детской комнате. Старший из Людиных помощников, пользующийся самым большим авторитетом среди «шпаны», он сам избрал для себя подопечных, всем на удивление избрал: взял на учет дошколят из неблагополучных семей и отдает им все свободное время. Свободного времени мало - Алеша комсорг цеха, учится заочно в политехническом институте. Зато суббота и воскресенье почти целиком принадлежат ребятне.

В глубине души Люда обижена на Алешу: он мог взять на себя самых трудных подростков, а избрал наилегчайшее - малышню. Она пыталась доказать ему, что это не работа, не дело самой первой важности, каких в детской комнате немало, да разве Алешу переспоришь!

- Кто-то из писателей сказал,-говорит Алеша,- что ребенок - это черновой набросок человека. Неправильно сказал. Набросок легко переписать, переделать. Ребенка перевоспитать неимоверно трудно. Если в самом раннем детстве он не впитает в себя доброту, откуда она появится у него потом? Если в пять лет он му-чает животных, откуда у него появится жалость к ним потом? Если ребенок срывает цветок, не чувствуя красоты газона, где он цвел, не понимая, что разорил красоту, откуда у него появится потом любовь к цветку, любовь к природе?.. Нет, ребенок не черновой набросок человека. Если сравнивать, ребенок - это семечко, из которого вырастет то, что уже в самом семечке заложено. Из семечка яблони вырастет только яблоня, а не слива,, не липа, не тополь. Другой вопрос, какие^ у нее будут плоды - крупные или мелкие, кислые или сладкие, обильным ли окажется урожай,-это и от почвы и от ухода зависит… Но то, что вырастет именно яблоня, уже в крошечном семечке запрограммировано.

Товарищи подшучивают над Алешей: «Как там твои семечки?..» Алеша охотно рассказывает о малышах. Хорошо, если ребенок в садике, и то на субботу и воскресенье его необходимо забрать из дома, где пьянство и ругань и драки. А если малыш не ходит в сад, если он всегда дома? Что он впитывает в себя?

Алеша расчистил для ребятишек площадку - пусть играют на воздухе, старших ребят к детишкам своим «приобщил», чтобы вместе играли, присматривали. Чаще всего Алеша уводит детей в парк, на озеро. Японцы, говорит он, из поколения в поколение передают культ красоты природы. Японец часами может созерцать цветущую ветку вишни, открывая в каждом отдельном цветке новую радостную красоту. Сломает ли он потом эту ветку, подымется у него рука?..

Алеша учит своих дошколят познавать и беречь красоту природы. В парке, на лужайке, он рассказывает детям сказки о солнце и воде, о цветах и деревьях, о земле и птицах.

- Ты уводишь детей от действительности, - упрекает его Люда. - С тобой они парят в небесах, а дома у них…

- Я увожу их от грязи в настоящую жизнь, - возражает Алеша.-В этой большой жизни добро всегда побеждает зло. Дети учатся сочувствовать добру и ненавидеть зло, они счастливы, когда у огнедышащего змея падают одна за другой все головы.

- Вместо сказочек ты мог бы заняться настоящим делом, - не унимается Люда. - Ты мог бы заняться Тараканом, помочь мне.

- Среди сорока моих малышей не будет ни одного Таракана, разве это не помощь?

Тома поддерживает Алешу, и Алеша горячо одобряет ее работу в яслях, говорит, что она делает самое нужное в жизни дело.

- Самое нужное? - думает Люда. - А она, Люда, ненужное дело делает?..

Тома и Алеша удивительно подходят друг другу - единомышленники. И внешне подходят, высокие оба, красивые. Как же это они до сих пор сердцем не нашли друг друга, думает Люда. Почему они только товарищи, и Алеша по вечерам провожает домой не Тому, а ее, Люду?..

Из армии Алеша часто писал письма - не ей лично, в детскую комнату писал. И Люда уверовала в его исцеление. Но когда Алеша вернулся, она в первую же встречу поняла, что все осталось по-прежнему. И еще она поняла: Алеша не заговорит с ней о своем чувстве и была благодарна ему за это. Может, и к лучшему, что видятся они теперь не каждый день, Алеша редко приводит своих ребятишек в детскую комнату, особенно последнее время: подбитую галку, которую они выхаживали здесь сообща, ежа и черепаху, которых они кормили, выпустили на свободу, а новых пока не раздобыли. Люда и рада, что Алеша бывает реже, она искренне хочет, чтобы он поскорее «вылечился», и грустно ей, когда его нет, словно теряет она самое светлое и дорогое, и она, не признаваясь себе в этом, ревнует его к детям.

Сейчас Алеша «разбирается» с троллейбусным воришкой, твердо уверенный в том, что попади он пятилетним в хорошие, добрые руки, не пришлось бы им встретиться в детской комнате…

С «трудными» каждый из Людиных помощников работает по-своему.

Тома засыплет вопросами, на которые не требуется ответов. «Ты думаешь, герой, да? Украл, напился… А для того, чтобы украсть и напиться, никакой храбрости не требуется. Ты, когда крал, прятался? Прятался. Пил - прятался? А кто от людей прячется, если без дураков?.. Трус прячется. Преступник прячется. Ты можешь уважать труса? Я не могу! Вот ты сильный, парень, а силы на что тратишь? От тебя кому-то, хоть одному-единственному человеку, лучше жить стало?

Нет, хуже, и не одному! Что-то изменилось на твоей улице? Чище, веселей стало? Ты сам честно подумай, мне ничего не говори. Ты хочешь спросить, а что от меня, от нас изменилось? Я вижу, ты сейчас об этом подумал! А вот приходи к нам, вместе в рейд пойдем, увидишь. У нас и голова и мускулы нужны. Не возьмут? Я попрошу, возьмут. Один раз пойдешь с нами, а тогда сам думай и решай, где тебе интересней, где ты нужнее, где силы свои полнее проявишь. Знаешь, какой у нас недавно рейд был?.. -и такое наворотит, такой романтикой дохнет от ее рассказа на паренька, что сидит, глазами хлопает, обо всем забыл. Только бы взяли!

Тома никогда не копается в том, что сделал. Объяснение брать - этого она терпеть не может. Но ничего не поделаешь, раз требуется. Возьмет объяснение, запишет наскоро-и точка на этом. Было и было, и не надо докапываться, ворошить, унижать мальчишку. В этом она с Алешей согласна. Главное, чтобы не повторилось. И все, что она говорит и делает, только одну эту цель имеет.

Валентин работает с «трудными» иначе. Собирает нескольких, чаще мало знакомых между собой или совсем незнакомых, приказывает одному: расскажи, как хулиганил. Тома всякий раз волнуется - расскажет да еще прихвастнет, чтобы покрасоваться перед такими же как сам, и ничего путного из этого не получится. У нее, точно, не получилось бы. Ее сфера разговор «по душам» и напористый, на едином дыхании, монолог. Здесь Валентин наверняка сплоховал бы. Зато его метод в его руках действует безотказно. Незаметно даже для Томы (что уж о мальчишках говорить!) повернет в нужный момент, направит рассказ паренька так, как сам того хочет, и вот уже остальные смеются, поддразнивают рассказчика. Й окажется вдруг - и всем и самому мальчишке очевидно, - что слабак он, ни к чему было все, что он сотворил, ничего никому не доказал, сам в дураках остался.

Валентин других уже не расспрашивает и каждый вздыхает облегченно. Предлагает всей группкой в воскресенье в «глухие» места сходить, в «далекие». И собьется новая компания, на совсем ином замешенная, старые связи сами собой поослабнут, а потом и совсем потеряются. И ходит Валентин с мальчишками черт-те куда, ведро с собой тащат, картошку, крупу, варят на костре кашу с дымком, пекут в золе золотую рассыпчатую картошку. В солдатском котелке (собственность Валентина, отец с фронта принес) заваривают душистый чай. И уже чуть ли не ежевечерне заглядывают ребята в детскую комнату: «Валентин есть? А придет?» Ждут его часами, налетают все сразу: «В то воскресенье опять пойдем?» «Непременно», - заверит Валентин, и слово свое сдержит, и еще новых ребят к этой группке пристегнет, и новый маршрут для похода выберет. А находятся, поедят у костра, разморятся, прилягут отдохнуть, негромко начнет рассказывать - начитался научной фантастики, на все походы хватит.

Прежде в этих походах всегда участвовал Семен, товарищ Валентина по интернату, бывший Людин подопечный. Сейчас Семен служит на флоте. Год еще служить. А детскую комнату не забывает, письма пишет, тревожится - что у них, как.

Много юношей и девушек приходят в детскую комнату работать. Состав их меняется: одни пропадают на недели, месяцы и появляются снова, другие совсем исчезают, приходят новые помощники. И только Алеша Юнак, Тома, Костя, Гриша да Валентин с Семеном, только эта шестерка, похоже, навсегда приписалась к детской комнате, работает, точно в штат зачислена, разве что зарплаты не получает да погоны и звездочки ей не положены…

14

Тома с утра была сама не своя. Стирку затеяла, чтобы не сорваться в детскую комнату. Убеждала себя: надо же заняться и этим, что все мама да мама! О Волкове старалась не думать, успокаивала себя - он не принял всерьез ее обещания, не дурак же! От театра, кино отказалась, а в лес - вдвоем - поедет?..

Гудела стиральная машина, и Тома испугалась, что часы отстали, машина гудит, и она не услышит мотоцикла. Включила радио. Оставалось еще полчаса до десяти.. Кое-как отполоскала белье. Мать посмотрела: такое вешать?.. Тома рукой махнула - пусть закончит стирку сама, отец поможет. Умылась, поглядывая на часы, облачилась в спортивный трикотажный костюм, сунула гребень в волосы. Радио пропищало время, и тотчас, будто за углом ждал, подлетел к забору, заглох у калитки мотоцикл. И Тома, уже ни о чем не думая и не рассуждая, побежала к нему.

- Какие мы быстрые, - сказал, усмехаясь, Волков.

Она едва успела сесть, как мотоцикл рванул с места. Схватилась за ремешок - водоразделом между нею и Виктором лежал, потом догадалась держаться за багажник. Не мог подсказать, сердилась она, замирая от страха. А Волков, как нарочно, показывал свою лихость. «Потише не можешь?» - крикнула она. Глянул на нее через плечо насмешливо и на спуске такой поворот заложил - Тома туфлей по асфальту шаркнула. Едва опомнилась - новый поворот, и опять мотоцикл на бок клонится, стелется, как яхта под ветром, вот-вот распластаешься на земле. У обрыва, уже за городом, по самому краю пролетел - у нее пальцы к багажнику прикипели. Успела подумать: «Ну всё… Конец». А он смотрит через плечо, усмехается.

- Куда едем? Волк! Что это за дорога?

- Бетонка.

Еще издевается над ней!

- Миледи?

Она молчала.

- Миледи, вы гневаетесь? Миледи!..

Бросил руль, на полной скорости встал, перекинул ногу через сиденье, сел боком, одной рукой руль держит.

- Сядь сейчас же, как надо! - заорала Тома. - Не в цирке!..

- Пожалуйста. Только не дуйтесь, миледи.

Дорога крутится, вертится перед глазами, поворот за поворотом, белые столбики как из-под земли выскакивают, мотоцикл вот-вот врежется в них. Свистит, хлопает в ушах ветер. Нырнули под мост, и опять крутой поворот, и опять «Ява», как яхта, почти ложится на бок.

- Вот же лес! - кричит Тома. - Куда ты?

Волков не останавливается. И снова лес. И снова мимо. Через овраги-вниз, вверх. Чертов лихач. Но страх уже прошел, Тома привыкла, «притерлась» к мотоциклу. Сидела спокойно, на кочках слегка приподымалась, сливаясь с машиной.

- А ты удобный седок, - похвалил Волков.

Наконец он выбрал место. Поставил мотоцикл у старой акации, пошел вперед, не оглядываясь. Тома смотрела ему в спину, и сердце ее билось гулко, казалось, весь лес стучит с ним заодно. Волков, наверное, услышал и понял, как она боится его.

Он оглянулся, позвал:

- Иди сюда! Гриб.

Она нашла в траве суковатую палку. С палкой подошла к нему, пробормотала: - Змей боюсь.

Волков, казалось, не расслышал. Протянул ей крепкий охристый грибок.

- Тащи сюда второй шлем, здесь много грибов.

Они набрали полный шлем, прицепили его к багажнику, как корзинку. Бродили по лесу, почти не разговаривая, не глядя друг на друга. Тома устала, но заставляла себя идти дальше. Будем ходить и ходить, думала она, успокаивая себя, а потом сядем на мотоцикл и уедем. Главное, ходить и ходить, не поддаваться усталости. Ей вспомнился документальный кинофильм, в котором матерый волк изматывал силы молодого оленя, пока олень не упал. И тогда волк расправился с ним. Надо заставить его говорить, подумала Тома, когда человек говорит, он больше человек, чем когда вот так молчит и копит в себе что-то…

- Ты вчера собирался о себе рассказать, - сиповато после долгого молчания проговорила она.

Волков усмехнулся.

- Это можно.

Но еще долго молчал, идя вперед сквозь гущу кустарника, придерживая за собой ветки, чтобы они не хлестнули Тому.

- Начну с пеленок, чтобы тебе легче было по полочкам разложить, - с той же усмешкой проговорил он. Обернулся, остро взглянул на нее: - Может, сядем?..

- Побродим еще… И давай с пеленок.

Он передернул ртом и заговорил неторопливо, с издевкой в голосе:

- Ведите протокол, миледи. Стоит вести. Я такие финты… С детства персона. Так и пишите. Многие от меня, пацана, в платочек сморкались.

Он выбрал дорожку, по которой они могли идти почти рядом-он на полшага сзади, слегка склонясь к ней, словно говоря на ухо.

- Помню, папаше пьяному казан на голову надел.

На заводе распиливать пришлось. Мамаша придет с работы - в комнату войти боится. Из коридора спрашивает: «Витенька, ты дома? Витенька, ты покушал? Сходил бы ты, Витенька, в кино». Денег не жалела, только бы от меня отделаться. Даст меньше трешки, не беру. Нет, я не требую. Не ругаюсь. Просто остаюсь дома. И трешка находится.

С тринадцати на такси разъезжал. Девочек к себе ночевать привозил. Мамаша с папашей глазами хлопают, а я так это вежливенько даму в свою комнату провожу. Утром мамаша в мусорном ведре предметы дамского туалета находит, всякие там лифчики, трусики, - Волков скосил глаза на Тому, засмеялся, не разжимая губ. - Ни одна от меня в полном ажуре не ушла.

Тома отвернула пылающее лицо, сказала негромко:

- Назад пойдем.

Он покорно руками развел.

- Как вам угодно, миледи. Показывайте дорогу.

Она огляделась - одинаковые деревья, одинаковые кусты. Сюда шла, не смотрела по сторонам. Не до того было.

- Ты привел, ты и назад веди.

- Что вы, миледи, даму - только вперед.

Тома сердито головой мотнула. Паяц несчастный! Быстро пошла по тропинке, которая их привела сюда. Тропинка кончилась, и Тома остановилась - дальше дороги не было, сплошная стена кустарника. Попыталась обойти ее, но показалось, что она углубляется в лес. Сердито отводя ветки, пошла напрямик. Волков, откровенно потешаясь над ней, брел следом.

Тома продралась сквозь кустарник и очутилась на поляне, где они не были. Оцарапанная, с пунцовыми щеками, прислонилась плечом к ореху, обняла ствол. Ноги дрожали, вот-вот подкосятся.

Волков бросил на нее усмешливый взгляд и повалился на траву у ее ног, словно только и ждал, чтобы она остановилась вот так, в полном изнеможении.

- Садитесь, миледи.

- Не хочу.

Голос у нее тонкий, жалкий голос.

- Не дури. Садись.

Она сделала шаг и села, почти упала на землю. Не очень близко, но и не далеко от него: протянешь руку - коснешься.

- Уже не просишь рассказывать, сыта? - спросил он.

- Нет, почему… рассказывай, - напряженно проговорила она.

- Может, тебя подробности интересуют? Я много баб перепробовал, могу рассказать.

Он явно издевался над ней.

- Чем больше гадостей, тем больше герой, - сказала Тома, едва не плача от сознания своего бессилия: она не могла одна выбраться из леса, да он и не дал бы ей уйти одной, понимала, что в нем произошла какая-то злая перемена, не хотела его слушать, но и показать смущения своего не хотела и повторила громче, с бессильным вызовом:

- В грязи по уши и доволен, как свинья.

- Миледи нехорошо выражается, некрасиво,-кривясь в усмешке, медленно протянул Волков. - Со мной дамы так не говорят, это тебе усвоить придется. И еще одно усвой: отказу мне не было. Протяну руку этак ленивенько, - Волков выбросил на траву, по направлению к Томе, широкую, как лопата, мозолистую ладонь, потом сжал ее в кулак:-моя. Так что, миледи, не зазнавайтесь, советую.-Помолчал, не отводя от нее испытующего взгляда. Спросил небрежно: - Так рассказывать, что ли?..

- Рассказывай.

- Храбрая девочка…

Он сел, охватил руками колени, голову опустил, и Томе почудилось, что в нем снова что-то переменилось, теперь по-доброму. Долго молчал, потом заговорил непривычно быстро, нервно, без всякой рисовки. Снова лег на спину, смотрел в небо. Пуговицу куртки в пальцах крутил, пока не сломал. Взялся ва другую, и ее сломал.

Тома слушала его бесстыдную мужскую исповедь, не решаясь прервать, страшась, что в эти минуты он возвращается снова к себе - худшему, стыдясь его и боясь, что вот сейчас он на нее взглянет и поймет, что с ней творится. Не выдержала, сказала:

- Довольно. Прекрати.

Он замолк на полуслове.

- Бахвалишься… - трудно проговорила она. - Разве это жизнь человека? Животного!

Он усмехнулся.

- Хочешь сказать - зверя. Что же, зверь-это неплохо. Зверь, по крайней мере, силен. И свободен. Свободен, миледи, вот что главное.

- Это свобода? - вскинулась Тома.- Да, захотелось выпить - выпил. Захотелось морду набить - набил. Захотелось девчонку под ноги себе кинуть - кинул. И тебе кажется, что это свобода? Никакая это не свобода - зависимость, и ты раб, раб - понимаешь?

Он сел рывком. Лицо его резко исказилось, поползло на сторону.

- Это я - раб?-процедил едва слышно.-Я раб?

Придвинулся к ней мягким кошачьим движением, и она осталась на месте, понимая что лучше не суетиться. А когда он стиснул руками, словно железными наручниками, оба ее запястья, не стала вырываться. Глупо меряться физической силой с Волковым, безнадежно глупо и опасно. Иная сила должна была найтись в ее душе, и только эту силу могла Тома противопоставить его закаленной и отточенной наглости.

- Сейчас поглядим, кто здесь раб, - вкрадчиво говорил Волков, уже плохо владея собой. - Может, мне до сотни как раз тебя не хватало. - Он приблизил к ней вплотную свое налитое кровью лицо, его дыхание обожгло ее щеку. - Велю раздеться - разденешься, никуда не денешься. Велю…

Она перебила:

- Отпусти руки.

Он молча смотрел в ее глаза.

- Отпусти руки, - тихо и четко приказала Тома. - Разве так спорят?.. Я сейчас докажу тебе, что права, но чтобы доказать, мы должны говорить спокойно, как человек с человеком. Со зверем я говорить не умею.

Он все так же близко и зло смотрел в ее глаза.

- У меня болят руки, Витя, - совсем другим, домашним тоном сказала Тома, впервые назвав его по имени.

Волков разжал пальцы. Поглядел на ее побелевшие, с красно-синими вмятинами руки. Тяжело перевел дыхание.

- Ты ведь не собирался угрожать мне и гадости говорить, не за тем в лес звал, - мирно сказала Тома, потирая пальцами запястья. - Просто привык делать, что в сию минуту захотелось. Вот я и говорю, что ты не хозяин, а раб сиюминутного своего желания. Желания и у зверя есть, и именно у зверя нет контроля над собой. Захотел есть - убил. Нет, это не тот пример, - быстро сказала она. - Мне трудно это хорошо объяснить, но ты постарайся понять.

- Сделаю усилие, - процедил Волков.

- В каждом человеке, может быть, есть зверь. Вернее, что-то от зверя. Но человек на то и человек, чтобы совладать с ним. Не выпускать наружу. Выпустишь - потом сам с ним не справишься. Это насчет хозяина и раба. Не перебивай, я еще не все сказала. Ты часто мускулами играешь. Силой похваляешься. И пользуешься. - Она взглянула на свои руки. - Ну, сильный ты, физически сильный от природы парень. Это твоя заслуга? Нет. И хвастаться нечем. И пользоваться этой силой, как сегодня со мной, стыдно. Из этой силы, без сильной души, знаешь, что может получиться? Слабость, ничтожность. Из физически сильного раба своих желаний фашист может получиться, вот кто!

Волков, уже довольно спокойно и миролюбиво слушавший ее, снова закаменел. Сказал с угрозой, цедя слова:

- Забери свои слова назад.

- Я правду сказала.

- Забери, пока не поздно.

Он смотрел на нее в упор, сузив глаза, стиснув зубы, и желваки ходили под кожей.

«А ведь он и убить может», - ощутила вдруг Тома. Не отводя взгляда от лица, пошарила рукой по траве, отыскивая палку. Палки не было, и она вся напряглась, кулаки сжала…

15

Из Центрального райотдела сообщили: в универмаге задержана женщина. Сняла со стенда отрез шелка, отвечать на вопросы отказывается, требует: «Везите к Ивакину, ему буду отвечать».

- Привезите, пожалуйста, - попросил Ивакин.

Встал из-за стола, заходил по кабинету. Не хватает только, чтобы это оказалась Зина. Зашел в комнаты работников отделения, поговорил с Цурканом. Молодец Павел, такое за несколько дней провернул! Завтра можно возбуждать уголовное дело. Интересно получилось: кража из аптеки, злоупотребления на заводе «Фарма-ко» и подделка больничных листов и рецептов, как поначалу казалось, не связанные между собой, объединились, круг замкнулся.

Вадим вернулся в свой кабинет, услышал - подъехала машина. Посмотрел в окно: ну, конечно, она самая. Кулаком по стене от досады стукнул. вина вошла с улыбкой, плюхнулась на стул. Юбка задралась, обнажив толстые ноги, обтянутые светлыми капроновыми чулками. Чулки лопнули где-то выше колен, побежали широкие стрелки, и Зина кое-как затянула их черными нитками.. Заметила, что штопки ее открылись, натянула юбку на колени, положила сверху потертую белую сумочку. Уставилась на Ивакина круглыми глазами.

- Что же ты не явилась тогда? - спросил Вадим раздраженно. - Я людей беспокоил, общежития добился, работа хорошая.

- А я, может, работать не хочу!

Он остановился перед ней злой, руки сунул в карманы. Спросил, чуть наклонясь:

- Воровать легче?

- Воровство мое не доказано и никогда доказано не будет, - с усмешкой ответила Зина. - Упал со стенда отрез, я его подняла, хотела повесить на место, а меня хвать за руку. Ясно? Вот оно как было. Для всех так было. Тебе-то я могу сказать, что не сам собой крепдешин упал, с моей помощью. Писать ты этого в протокол не будешь, я не подпишу и всюду от своих слов откажусь, ученая.

- Раньше краденое сбывала, теперь сама крадешь… - начал Ивакин.

Зина запальчиво выкрикнула:

- Я краду, а ты чистенький? Думаешь, не знаю, откуда у вашего брата гарнитуры импортные? Да вон костюмчик на тебе японский, сто шестьдесят рэ стоит. Не на выход - на работу таскаешь. Я все знаю! Мне надо было украсть, надо, чтобы такому, как ты, деньги отдать. Не таращись! Начальник паспортного стола, такие же звездочки, как ты, небось, носит. Пропишет человечка - сотняга в кармане.

- Не пачкай людей! - едва сдерживая гнев, сказал Вадим. - За клевету тоже на скамью подсудимых сажают.

- Ты не пуга-ай, - пропела Зина. - За правду не садют. А ты прикидываешься или так-таки святенький?

Щелкнул замок сумки-Зина достала паспорт, бросила на стол, победно взглянула на Ивакина.

- Легко нашего брата в городе прописать, а? То-то. Теперь погляди: прописка на месте.

Вадим открыл паспорт, внимательно осмотрел штамп, подошел к окну и там еще осмотрел. Послюнил палец, потер. Обернулся к Зине.

- Расскажи, как дело было.

- Есть у меня одна краля знакомая.

- Поведешь меня сейчас к этой женщине.

- Ты что, с приветом?

- Зина!

- Думаешь, все продажные? Давай сюда паспорт.

- Паспорт я тебе после экспертизы отдам. Тебя обманули, Зина. Это фальшивый, поддельный штамп. Рисованный.

- Врешь?

- Правда.

Зина вскочила, багровая вся. Сумка шлепнулась на пол.

- Га-адина! - закричала она. - Я из-за нее воровкой заделалась, чтобы сотню эту насобирать. Ну, погоди… Я этой Лариске святой рожу так изукрашу…

- Красивая Лариска-то? - невзначай спросил Вадим.

- Смазли-ивенькая, ничего не скажешь. Волосы белые, ровные, по плечам болтаются. Гла:за, как у кошки.

Вадим достал из ящика стола несколько фотографий, протянул Зине.

- Она! - Зина шлепнула себя по колену. - Вот она, моя раскрасавица!

- Где ты с ней встречалась?

- В парке. Она, стерва, адреса не давала. А задаток сразу взяла. Ну и я не дура, пошла за ней, выследила. Дом тебе покажу. А вернет она? - забеспокоилась Зина. - Деньги-то?

- Непременно.

По дороге Зина едва не разревелась. Обидно было. Вернулась из заключения, мечтала на кондитерской фабрике в шоколадный цех устроиться. «Я сладкое люблю, гляди, как зубы споганила, - и оскалилась: зубы желтые, изъеденные, искрошенные, как известняк. - На работу без прописки не берут, а тут и подвернись эта краля. Гони сотнягу-прописка будет. Пошла она, Зина, в обувной, надела, будто мерять, белые лакировки с бантами, свои развалюхи в уголок запихнула да так и вышла, в новых. Народу в магазине полно, не заметили. Продала туфли - той кошке задаток. А она еще шестьдесят требует, хотя паспорт вернула. «Я, говорит, тебе доверила, а если что, с под земли вытащу».

Поплакалась Зина Ивакину, похлюпала носом для видимости. Попросила: хочет помочь, пускай на кондитерскую устроит, на другую работу не согласна. Послушала его, закивала - деньги за туфли в магазин вернет, если, конечно, кошка эта белобрысая их не растратила.

Из дверей школы высыпали на улицу первоклассники. Зашумели, загалдели звонко, и Вадим не расслышал, что сказала Зина. Мальчонка с ранцем за спиной побежал им навстречу, то и дело оглядываясь и что-то вопя. Маленьким горластым крейсером врезался в Зинин живот и сам испугался.

- Ах, чтоб тебе!.. - вскрикнула Зина. - Смотреть надо.

Она потерла ушибленное место ладонью и, хотя мальчишка был уже далеко, послала ему вдогонку крепкое ругательство. Снова потерла живот и размягченно-мечтательно сказала:

- А ведь и у меня мог быть такой вот сорванец!..

Они вошли под арку, когда часы над их головой отсчитали двенадцатый удар.

- Лариска еще в кровати ворочается, мурлычет,- сказал Зина. - Никак глаза не разлепит.

Они пересекли парк и пошли вниз, вниз по улице, в старую, пыльную часть города.

- А я, Зина, от нашего общего знакомого письмо получил, - сказал Вадим. - От Павла Загаевского. Просит, чтобы послали его на самую тяжелую работу, как в войну в штрафные роты посылали. Только бы скорей на свободу выйти.

Зина быстро кивнула.

- Ему там не выдержать. - Глаза ее увлажнились. - Характер заводной, без рискового дела никак не может… Ты бы его потом в милицию не взял, а?.. От него ни один вор не спрятался бы, он людей насквозь видит. И через стены видит,-шепотом добавила Зина, озираясь. - Как дух какой.

- Ну, это ты брось.

- Я правду говорю. Я его через это умение боялась. - Она помолчала, вытерла глаза пальцем. - Ждать его буду. - Вздохнула. - Слышал бы ты, как он поет! Словно и сам не в себе, словно это в нем что поет, а он и не понимает, что такое с ним делается… Еще собаки его любят. Войдет в чужой двор, а она не залает, хвостом махнет, в руку носом тычется… Он в любой двор, как в свой, войти может… А еще артист. Ляжем спать, а он, как бы ни уходился за день, рассказывает. Какие фильмы видел, какие книжки читал, все мне перескажет, а то еще свет зажжет и представит, как на сцене. Чудно! Как выйдет, начнем с ним чистую жизнь. Он-то привязчивый. И жалел меня, не то что другие мужики…

Вадим слушал молча, боялся вспугнуть ее доверчивую откровенность. Впервые Зина говорила с ним так.

- Устроишь меня на кондитерскую, буду конфетками себя услаждать, время и пробежит.

Она уже усмехалась, поглядывая на него, уже была прежней Зиной Ракитной.

- От конфеток толстеют, - заметил Вадим.

- Я сильно толстая, как на твои глаза? - обеспокоилась Зина.

- Толстая. Намного старше своих лет выглядишь.

- Вот беда, - Зина расстроилась. - Много сладкого ем, ой, много, - она сокрушенно пока