КулЛиб электронная библиотека 

Александр Зиновьев. Прометей отвергнутый [Павел Фокин] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



П. Е. Фокин Александр Зиновьев. Прометей отвергнутый

Ольге Мироновне Зиновьевой

Наука — интересна, ученые — не интересны. В философии — наоборот: философия-то может быть и не достоверна, но сам философ есть просто прекрасное явление природы, есть просто прекрасное явление истории, кого история как-то посовестится забыть.

В. В. Розанов
Жизнь моя сложилась так, что если бы я описал её полно и точно, никто не поверил бы в реальность описываемого, сочли бы это литературным вымыслом или плодом больного воображения. Внешне всё вроде бы нормально, бывает и хуже. Но ведь моя жизнь — жизнь совсем не внешняя, а внутренняя. Она всегда проходила во мне, имея минимальные контакты с внешним миром.

А. А. Зиновьев
В Пахтино дороги нет.

Да и самого Пахтино давно уже нет. Ни на карте, ни в реальности. Как нет и других соседних деревень, некогда — давно ли? в сметающем время XXI веке даже и не скажешь наверняка! — населявших Чухломской район (уезд) Костромской (Ярославской, Ивановской — в разные годы прошлого столетия) области России (тоже за сто лет несколько раз сменившей своё официальное именование!).

«Тут было Сынково… Там — Чечулино… Ермаково… За этим лесом — Евдокимово…» — перечисляет названия исчезнувших деревень наш проводник Стас Кузьменко, указывая то налево, то направо от грунтовки, по которой, несмотря на всю вездеходность нашего (корейского!) «SsangYong»’a, нас уже двадцать минут нешуточно трясёт. Нам-то казалось, что это от Костромы до Чухломы дороги нет — тоже частенько бросало на выбоинах! А там была — трасса! Это только после московских хайвеев российские дороги выглядят как бездорожье. Настоящее бездорожье — в буквальном смысле слова — нам ещё только предстоит.

Мы в пути уже десятый час. Мы — это Ольга Мироновна Зиновьева, Максим Хромов (за рулём), Станислав Кузьменко и автор этих строк. За нами следует ещё один экипаж — Константин Макаров с женой и сыном. В пять утра мы стартовали от главного здания Московского университета, в одном из корпусов которого живёт семья Зиновьева. Наша цель — урочище Пахтино. Так сегодня официально называется то место, в котором, согласно документам, 29 октября 1922 года родился крупнейший русский мыслитель второй половины XX века, логик, философ, социолог, писатель, поэт, художник, общественный деятель, гражданин Александр Александрович Зиновьев.

На календаре — 21 июля 2012 года. Идёт «Год Зиновьева», приуроченный к его девяностолетию. В феврале в Москве, в Институте философии РАН, открылась выставка «Зиновьев = время = вперёд!». Осенью в Костроме, в Государственном университете им. Н. А. Некрасова, предполагается проведение юбилейных «Зиновьевских чтений», студенческий театр готовит спектакль «Иди на Голгофу» (по книгам Зиновьева). В московском издательстве «Канон+» завершена работа над сборником воспоминаний «Александр Александрович Зиновьев: Опыт коллективного портрета».

Пахтино — заветное место. Здесь Александр Зиновьев появился на свет. Здесь на пепелище родительского дома развеян его прах.

Зиновьев скончался 10 мая 2006 года. Спустя пару месяцев, 14 июля, над Пахтино, пригибая к земле траву и молодые деревца, разгоняя прочь лесных обитателей, загрохотал вертолёт. Его выделил для траурной церемонии губернатор Костромской области В. А. Шершунов. В руках у вдовы урна с прахом мыслителя. Она летит исполнить последнюю волю мужа. В кабине охапка из сорока чёрно-бордовых роз от губернатора — дань уважения и памяти.

Когда замирает мотор, воцаряется первозданная тишина, утренняя, прозрачная. День только собирается с силами. В молчании убирают поляну розами. К стволу берёзы прилаживается портрет — обложка автобиографического романа Зиновьева «Русская судьба, исповедь отщепенца».

Прах из урны ложится на серебряный поднос. Дыхание родного места, дыхание родного человека сливаются в прощальном дуновении. Вот он и дома.

С тех пор Ольга Мироновна ежегодно совершает сюда тихое паломничество. Преодолевая сотни километров, торит дорогу в Пахтино — дорогу к Зиновьеву.

Всякий раз её сопровождает небольшая группа друзей. У каждого есть на то своя причина. У каждого есть свой Зиновьев.

Максим Хромов в марте 2004 года, тогда — генеральный директор издательского дома «Крокодил», организовал в московском кинотеатре «Фитиль» выставку сатирических рисунков Зиновьева «Поддатые семидесятые». На самом-то деле о такой теме изначально не думали. В преддверии очередного юбилея Победы искали какого-нибудь карикатуриста из ветеранов. Коллега вспомнила про Зиновьева, что вот и шаржи политические рисует, и воевал, был лётчиком. Максиму и в голову не пришло, что это — тот самый Зиновьев, чьи «Зияющие высоты» читал в восьмидесятые в самиздате, получив копию на несколько дней (и ночей). Про того Зиновьева говорили, что он какой-то «профессор из Ленинграда, высланный за антисоветчину». Когда готовили выставку, много общались. Узнал, что Зиновьев ещё и логик, и социолог. Стал читать. После ещё несколько раз встречались, созванивались. Сейчас Максим работает в рекламной сфере и, в частности, продвигает в городском пространстве Москвы бренд «Год Зиновьева».

Стас Кузьменко посещал лекции Александра Александровича в 2004–2005 годах на философском факультете МГУ. Студент-биолог, он однажды прочитал в газете «Завтра» пространную статью Зиновьева «Идеология партии будущего» — своеобразную выжимку его одноимённой книги. Ему и ранее доводилось кое-что читать Зиновьева, но как-то шибко не задевало. А тут, захваченный новыми идеями, стал искать другие публикации по этой тематике. Оказалось, что ходить далеко не надо. Зиновьев здесь же, в alma mater, сам, живьём, регулярно читает курс «Логической социологии». Стал ходить. Конспектировать. Полтора семестра. Незваного студента никто из аудитории не гнал. Пару раз вместе с другими студентами провожал профессора до дома. Бывал по случаю и в гостях. Прикипел душой.

После смерти учителя ему пришла в сердце мысль «взять шефство» над малой родиной Зиновьева. В Пахтино он впервые пришёл в середине июня 2006-го. Поездом доехал до Галича, оттуда на автобусе — в Чухлому, а потом — пешком. По грунтовке, по которой мы едем, — до Коровьево, ближайшего к Пахтино жилого села. А дальше искать дорогу пришлось самому, сверяясь по дореволюционной карте и космоснимку, которые предварительно раздобыл у местных краеведов.

Он регулярно бывает в урочище. Живёт здесь по несколько дней — у председателя поссовета Коровьево получил добро ночевать в пустующем доме. Исследует место. Обустраивает его. Определил местоположение зиновьевского дома. Недавно выстроил своими руками небольшую избушку. В эту поездку планирует покрасить полы. Разбил небольшой огородик — несколько рядов картошки. Говорит, что хочет, чтобы в Пахтино вернулась жизнь. И она вернулась! Делами и любовью это странного юноши. Он угловат, ершист, порой задирист. В Зиновьеве он чувствует родственный дух. Он тоже — отщепенец.

Я еду в Пахтино как «биограф Зиновьева». В биографы я попал неожиданно для себя, почти случайно. Иначе говоря — по воле Судьбы. Я дважды видел Зиновьева. Первый раз в 1997-м на презентации романа «Глобальный человейник» в магазине «Библио-Глобус». Он мне тогда не понравился. Выглядел он лет на шестьдесят. Энергичный, напористый, но какой-то раздражённый, неприветливый, хотя на встречу пришли его явные поклонники. Меня поразило тогда, что во время автограф-сессии в очередь к Зиновьеву выстроились люди, державшие в руках целые пачки его книг — до десятка! В основном — хорошо узнаваемые по бумажным переплётам издания «L’Age d’Homme». Ловили каждое его слово, задавали осмысленные, непраздные вопросы. Никаких провокаций или подвохов. Он же всё время как будто сердился. И обижался. «Вот таким был бы Иван Карамазов в старости», — подумал я. Зиновьев тогда, как я теперь знаю, переживал один из самых тревожных периодов своей жизни, связанный с осознанием гибельности происходивших в России социально-политических процессов. «Я в отчаянии, — несколько раз повторил он. — Я не вижу разумного выхода из сложившейся ситуации». Я же в ту пору был ангажирован «перестроечной» риторикой, по молодости лет без особого драматизма воспринимал развал Союза и уж совсем не страдал от краха коммунистической системы, и иначе как парадокс не мог воспринять утверждения Зиновьева, что «советский период русской истории — самый грандиозный в истории XX века, вершинный в истории России», а «Ленин и Сталин — самые выдающиеся политические деятели XX века». Короче, он был мне чужд — идейно и стилистически. Но — вот судьба!

Я никогда не подписываю книги у авторов во время презентаций, но тогда взял со стеллажа книжку (она была какой-то неприлично дешёвой, чуть ли не в цену поездки на метро! — это особенно укрепило меня в моём решении) и пристроился в хвост за автографом. Подошёл последним. Он подписал механически, с полным безразличием. Взаимно: роман я читать не стал.

Во второй раз видел его в январе 2006-го, в одном литературном собрании, которое проводила филолог и критик Лола Звонарёва. Художница Наталья Баженова представляла портрет Александра Александровича, написанный ею незадолго до того. Отмечали тридцатилетие выхода в свет «Зияющих высот».

Казалось, он совсем не изменился. Всё так же выглядел на десять — пятнадцать лет моложе возраста. Был всё так же напорист и интеллектуально неожиданен. Его слова звуча-ли столь же категорично и остро: «Человечество погибнет не от ядерной войны, не от экологической катастрофы, а от своей глупости».

По окончании нас познакомили. Я был смущён: я по-прежнему не был его читателем. Выручило то, что я уже работал в Государственном литературном музее. Когда-то видел по телевизору сюжет о выставке картин Зиновьева, запомнил, что он ещё и рисует. «Может быть, сделать в нашем музее выставку Ваших работ?» — предложил я, пытаясь найти хоть какую-нибудь общую тему. «Почему бы и нет, — как-то легко отозвался он. — У меня есть цикл рисунков, посвящённых пьянству». Поскольку выставочный план на текущий год был уже свёрстан, договорились созвониться осенью. В общений он был мягче, открытее, светлее. Может быть, потому что рядом была Ольга Мироновна. Мы с ней тоже тогда познакомились. А через три месяца в утренних известиях на «Эхо Москвы» я услышал о том, что его не стало. И понял, что теперь-то я просто обязан организовать выставку. С работы над ней и началось моё вхождение в мир Зиновьева. Я благодарен Судьбе.

Выставка, учитывая сложившиеся обстоятельства, по содержанию качественно отличалась от первоначальной идеи. Теперь она, говоря профессиональным музейным языком, носила монографический характер, то есть была посвящена жизненному пути и творческому наследию Зиновьева. Мы называли её призывно: «Иди!» Так, сдержанно, без лишних сантиментов, простилась с сыном Аполлинария Васильевна Зиновьева, провожая его в августе 1933 года из Пахтано в Москву. Это простое материнское напутствие он помнил всегда.

«Иди» — значит «живи».

Об этом — его «Исповедь отщепенца».

Подготовку к выставке я начал с её чтения. И первым словом было — Пахтано. Пролетая над океаном по дороге в Нью-Йорк, герой «Исповеди» рассматривает карты в бортовом журнале. Находит на них знакомые города, мысленно отыскивает малую родину: «Я мучительно вглядывался в карты и видел эту деревушку так отчётливо, как будто только сейчас покинул её. Видел дома, поля, леса, ручьи. Видел людей. Видел даже коров, овец и кур»[1].

Пахтано — в сердце Зиновьева.

Пахтано — сердце Зиновьева.

С горечью размышляет он: «А ведь ничего этого давно нет. И никогда не будет. В русской истории вообще мало что сохранялось. Моя жизнь в этом отношении была вполне в её духе. Почти всё, где я бывал, куда-то исчезало. Я часто мечтал вернуться в прежние места и увидеть наяву что-то знакомое и пережитое. А возвращаться было либо не к кому, либо некуда. До войны я не раз ходил пешком от станции Антропово до своего Пахтино. На пути были деревни, обработанные поля, церкви. В 1946 году после демобилизации из армии я последний раз прошёл этот путь пешком. Почти ничего не осталось. На месте деревень — развалины домов. Как будто именно тут была война. Поля заросли лесом. И не встретил ни одного знакомого человека. Ни одного!»[2]

Нас в Коровьево ждут. Встречают. Первый заместитель главы администрации Чухломского муниципального района Алексей Викторович — Зиновьев! Крепкий, коренастый мужчина лет пятидесяти, в камуфляже, в резиновых сапогах.

Нам тоже нужно переодеться, сменить городской наряд на походный. Натягиваем привезённые с собой сапоги, заправляем в них брюки, облачаемся в куртки. От клещей, комаров и прочих насекомых обливаемся различными спецсредствами. Ну вот, готовы. Загружаемся в крытый брезентом гусеничный вездеход — наши машины увязнут в ближайшей рытвине! Суровая техника придаёт нашей поездке настрой боевой операции. Мотор ревёт, изрыгая клубы синего дыма. Во все стороны летят комья глины. Вмиг образуется туча злобных слепней. Они висят прямо за бортом, не отлипая ни на шаг, но и не забираясь под тент. С ходу атакуем брод на речке Виге. Первое время едем по колее, накатанной лесовозами. Трясёт так, что удержаться можно, лишь вцепившись в стальную арматуру каркаса. Впрочем, мы едем с комфортом. Пару лет назад Ольга Мироновна со спутниками добиралась до Пахтино в тракторном прицепе! Можно — невозможно! — представить.

Ещё в середине прошлого века это был довольно плотно заселённый район. Не менее десятка деревень, расположенных друг от друга на расстоянии от одного до четырёх километров: Агибкино, Лихачёво — родина Аполлинарии Васильевны, Тимошино, Костино, Корючево, Афаносово, Баршкадино, Крутцы, Лучкино — здесь Александр учился первые три года, Озерки — ходил сюда в школу в 4-м классе, Княжево. Их тени-призраки настороженно сопровождают нашу экспедицию. «Это — Троицкое. Здесь в Троицкой церкви крестили Александра», — пытается перекричать грохот мотора Алексей Викторович, указывая куда-то в чащу. Где? Где? Кругом только лес. Проехали. Продрались. Начинается обычный бурелом. Под тяжестью вездехода трещат поваленные деревья и сучья, по бортам и крыше стучат ветки. Кажется, это противоборство машины и зарослей никогда не закончится. И тут мы выскакиваем на поляну. Ура! Мы на месте. Двенадцать километров мы ехали почти сорок минут. Поистине — медвежий угол! Так Чухломской край прозвали ещё до революции. Стас говорит, что в один из своих приездов сюда видел медведя. Мне повезло меньше. Я обнаружил только гадюку. Большая, чёрная, она грелась на солнышке. Почуяв незваного гостя, поспешила соскользнуть в траву.

Идём к месту, где рассеян прах Зиновьева. На берёзе всё тот же портрет (в рамке под стеклом, упакованный в целлофан, он надёжно укрыт от непогоды). Небольшая площадка обнесена лёгкой изгородью. В прошлом году здесь установили памятный знак — валун, к которому прикреплена доска из чёрного мрамора: «Александр Александрович Зиновьев мыслитель гражданин 1922–2006». Возложив купленные в Костроме цветы, оставляем Ольгу Мироновну наедине.

Мужчины приготавливают стол. Стас ведёт для меня экскурсию по местности. Ничего — что бы напоминало о бывшем здесь некогда поселении. Стас показывает между стволами деревьев какой-то поросший травой и кустарниками холмик, кочку, где виднеются кирпичные обломки. Уверяет, что это завал печи зиновьевского дома. Наверное, так. Он тут всё облазил.

По рассказу младшего брата Зиновьева — Алексея Александровича, я знаю, что в Пахтино был десяток дворов. Его память сохранила имена соседей: Ефимовы, Шамарановы, Альбовы, Роговы, Селезнёвы. Человек двадцать пять — тридцать, в разное время (рождались, женились, умирали, приезжали, уезжали).

Семья Зиновьевых была самой многочисленной. Её состав тоже был переменным. Александр Яковлевич Зиновьев и Аполлинария Васильевна Смирнова вступили в брак в 1909 году. В 1910-м родился их первенец Михаил. В 1915-м — дочь Прасковья. В 1919-м — Анна. В 1922-м — Александр. В 1924-м — Николай. В 1926-м — Василий. В 1928-м — Алексей. В 1931-м — Владимир. Последней родилась дочь Антонина в 1935-м. Кроме них в доме до своей смерти в 1938-м жила немощная мать Александра Яковлевича — Прасковья Прокопьевна. В 1933-м перебрался в Пахтино доживать свой век отец — Яков Петрович, уже полупарализованный старик, с миром отошедший в вечность в 1936-м.

Сам Александр Яковлевич постоянно не жил с семьёй. Как и большинство мужчин Чухломского края, он был мастеровым и с юности жил между деревней и городом. По бедности почв и ограниченности пахотных угодий земледелие здесь исторически было слабо развито. Для прокорма семей мужчины шли в Кострому, Ярославль, Москву, Питер. Этому способствовало и то, что до отмены крепостного права большинство из них относилось к сословию государственных крестьян (в том числе, как установили специалисты Государственного архива Костромской области, и предки Зиновьева, первые документальные сведения о которых датируются серединой XVIII века). В отличие от помещичьих крестьян, они считались лично свободными, хотя и прикреплёнными к земле. Обладали юридическими правами, имели возможность заключать сделки, вести розничную и оптовую торговлю, открывать производство. После 1861 года они активно включились в жизнь капиталистической России. Чухломские мастера славились своим искусством и добросовестностью. Они знали грамоту, мало пили и умели работать. Их ценили. Многие из них имели хороший достаток, держали артели, владели несколькими домами. У тех же Смирновых, родителей матери, в революцию пропало двести тысяч рублей капитала, дома в Петербурге и в Лихачёво (его конфисковали несколько позже, в годы коллективизации — это был самый большой дом в деревне, почти пятьсот квадратных метров, в нём разместилась потом деревенская больница, прозывавшаяся между людьми «смирновской» аж до середины 1950-х).

Александр Яковлевич промышлял вместе с отцом в Москве. В советское время в анкетах профессию отца Александр Александрович указывал несколько уничижительно — «маляр». Действительно, после революции Александр Яковлевич по большей части занимался отделочными работами, изготовлял трафареты. А в юности они с отцом именовались «богомазами», в составе художественной артели занимались росписью храмов. Был он даже замечен кем-то из художественно-промышленного училища и имел шанс получить профессиональное образование, но обстоятельства не сложились. К искусству же был неравнодушен всегда. И в деревню, приезжая проведать семью, неизменно привозил карандаши, краски, бумагу для рисования. Ими всецело завладевал Александр. Страсть к рисованию перешла и в следующее поколение Зиновьевых: с изобразительным искусством связали свою жизнь дочери Александра Зиновьева — Тамара и Полина.

Когда у Александра Яковлевича подрастали сыновья он, по традиции, забирал их к себе в Москву. Он имел московскую прописку, и это в известной степени спасло семью от раскулачивания и гибели. В 1930-м из Пахтино уехал Михаил. В 1933-м — Александр. В 1936-м — Анна и Николай. В 1931-м — вышла замуж и уехала в Ленинград Прасковья. Впрочем, на летнее время дети приезжали помогать матери в деревню. Отец, напротив, в Пахтино обычно бывал зимой, когда ремонтный сезон в городах затихал. Жизнь семьи была динамичная, трудовая.

Дом Зиновьевых был ещё совсем новый. Большой, вместительный. Его строили в конце 1900-х годов, после того как сгорел прежний. По местным правилам он был возведён на высоком подклете. Пять окон в узорных наличниках выходили на главную улицу. С правой стороны — крытое крыльцо с лестницей. Жилая часть, в которую попадали из сеней, состояла из просторной гостиной с прихожей, отделённой перегородкой; кухни с русской печью; большой и светлой, в три окна, горницы, где спали взрослые, и детской. На границе между горницей и детской стояла голландская печь, выложенная изразцами. Из кухни был ход под пол, где хранились припасы. Ходить там можно было в полный рост, не пригибаясь.

Умелыми руками мужчин дом был отделан на городской манер. Стены обшиты фанерой и выкрашены. Под потолком — яркие лампы. На стенах — привезённые из города картины, литографии и, конечно, иконы. Икон много, хорошего письма. Был среди прочего и портрет государя. Александра Второго. Висел долго ещё и после революции. Вся мебель — стол, стулья, буфет, комод, даже диван — выстроена самостоятельно по городским образцам. Нарядные кружевные салфетки, скатерть, наволочки, покрывала с подзорами — не покупные, сплетены и вышиты хозяйкой. Мать содержала дом в идеальном порядке и чистоте. К этому приучала и детей. Да и как иначе? При таком количестве обитателей дом давно бы превратился в сарай, если бы не было за ним строгого ухода.

Из сеней можно было пройти на хозяйственную половину, в так называемую повить, где хранилось сено, инструменты, а внизу — хлев для скота (корова, овцы, свиньи) и курятник. К этой же части примыкала избушка, которой пользовались, когда вымораживали из избы вредных насекомых, обустраивавшихся в человеческом жилье в тёплое время. Когда наступали морозы, вся семья перебиралась в избушку, печь в доме гасилась, и недели две дом выстуживался от паразитов.

На усадьбе находился ещё ряд построек. «Каретный сарай» с конюшней (были свои лошади, обобществлённые в коллективизацию). В нём стояла лёгкая открытая повозка на рессорах, расписанная и оббитая ковром, — «тарантас», зимний возок на двоих — «кошёлка», тоже богато убранная коврами. Для праздничного, «парадного» выезда. До коллективизации был и хозяйственный транспорт — телеги, сани. По соседству стояла большая рига (в неё одновременно могли заезжать три повозки), рядом — овин. Ещё одна «достопримечательность» — баня «по-белому». Единственная в деревне. В бане зимой останавливались приходившие в Пахтино мастера, валявшие валенки. Разворачивали в ней свой маленький цех. Кстати, повседневную одежду, обувь, бытовую утварь тоже изготовляли странствующие ремесленники, регулярно обходившие своих клиентов. По снегу, везя на санках швейную машину, прибывал портной. Знакомый сапожник снимал мерки с ног у подраставших детей. Коробейник предлагал пополнить швейное хозяйство. Спасибо отцовским заработкам!

Главным кормильцем семьи был огород с традиционным набором овощей — картофель, морковь, свекла, брюква, капуста, огурцы, лук. Для его полива вырыли когда-то пруд. За ним тщательно следили. Периодически (где-то раз в три года) чистили, нанимая специалистов. Откачивали, выгребали ил, углём очищали набегавшую из почвы воду, снова наполняли. Его остатки, заросшие кочками и осокой, я отыскиваю достаточно быстро. Пожалуй, это единственный след, оставшийся от усадьбы Зиновьевых. Пытаюсь мысленно реконструировать пространство, опираясь на схему, которую нарисовал Алексей Александрович. Тщетно. Воображение бессильно преодолеть густую траву забвения.

Дом Зиновьевых стоял в центре деревни. На пересечении двух дорог. Он был у всех на виду. И всем открыт. Соседи, жившие значительно скромнее, приходили сюда за помощью, поддержкой, советом. Здесь узнавались городские новости, приобщались к культуре — Александр Яковлевич был книгочеем и всегда привозил с собой новые книги, иллюстрированные журналы.

Зиновьевский дом славился на всю округу. Начальство во все времена, приезжая в Пахтино, на ночлег устраивалось в доме Аполлинарии Васильевны. Любил гостить в нём троицкий батюшка отец Александр (Изюмов). Добродетельный порядок, уют и нарядность не могли не вызывать уважения. Но особенно ценили саму хозяйку, трудолюбивую, честную, спокойную. Благородную. Трудную свою жизнь, обременённую непрерывными тяготами и тревогами, воспринимала она без тоски и надрыва. Никто никогда не слышал от неё злого слова или брани. Участие, внимание, доброта определяли её отношение с миром. В ней был какой-то внутренний свет, притягивавший к себе людей. Аполлинария Васильевна обладала природной мудростью и несомненным интеллектом. Мыслила ясно и точно. Никаких иллюзий не строила. Часто предвидела ход событий. В Бога верила без натуги и истовости. Знала Его любовь. Руководствовалась простыми, но твёрдыми правилами: «Даже малое зло есть зло. Даже малое добро есть добро. Проси у Бога сил для преодоления трудностей, а не избавления от них. Благодари за то, что есть, и за то, что избежал худшего. Не используй труд других. Всего добивайся своим трудом, своими способностями. Не будь первым при дележе благ-наград. Бери последним то, что осталось после других. Не сваливай на других то, что можешь сделать сам. Не сваливай вину на других и на обстоятельства. Высшая награда за твои поступки — чистая совесть»[3]. Тому же учила детей. Воспитывала достоинство и честь. И — стойкость.

Внешностью и характером Александр пошёл в мать. Невысокий, худой, подвижный. Выносливый. Красивый, круглолицый мальчик, с ясными, внимательными глазами. Он был её шестым ребёнком (четвёртым из выживших). Рожала его, как и всех своих детей, «между делом», вернувшись с полевых работ. Так же кормила, поднимала на ноги. Слабенький был поначалу. Одно время казалось, что тоже долго не протянет. Дед даже гробик изготовил. Слава Богу, не пригодился. Окреп, зацепился за жизнь. Больших забот уже не приносил. Рос здоровым и послушным. Бойким. Наряду со всеми, чем мог, помогал ей — в доме, в огороде, в хлеву. Не ленился. Полол сорняки, копал грядки, косил. В лесу собирал грибы, ягоды — существенная прибавка к семейному столу.

Пришёл срок — отправила в школу. В первом классе Саша проучился одну неделю. Выяснилось, что делать ему там нечего. Пересадили во второй класс. Так получилось, что в доме у неё квартировала тогда учительница. Видя любознательного мальчика, стала ещё до школы объяснять ему грамоту, письмо, счёт. Учительница готова была поместить его даже в третий класс, так была уверена в его знаниях. Но через год ему бы, мальцу, пришлось бы одному топать через лес за восемь километров в Озерки, где была четырёхлетняя школа. Не стала торопить события. Пусть вместе с сестрой ходит. Всё спокойнее на душе.

Радовалась. Учился Саша легко и с азартом. Всё ему было интересно. Голова работала быстро, сметливо. Природная память тренировалась обстоятельствами — нехваткой учебников, тетрадей. Приходилось по ходу урока запоминать целые страницы. Ничего, справлялся. Вообще, похоже, нравилось упражнять ум разными задачами, складыванием и умножением про себя многозначных чисел. Порой даже развлекал этим окружающих в качестве аттракциона. Взрослые дивились, сверстники смотрели с восхищением. Так же легко складывал и сочетал слова. Глаз был приметливый, язык — острый. Когда выдавалось свободное время — читал, размышлял, выдумывал.

Учитель из Озерков — Павел Филаретович Изюмов, сам человек просвещённый, окончивший духовную семинарию, прирождённый педагог, — не скрывал похвал. Сравнивал с Ломоносовым. Говорил Аполлинарии Васильевне: «Никогда раньше не встречал такого одарённого ребёнка, да, наверное, и не встречу». Он же настоял на том, чтобы отправила учиться дальше, в Москву, хотя такой помощник был бы в доме очень кстати — на него можно было во всём положиться. Вспоминал Павел Филаретович пушкинского «Отрока»:

Невод рыбак расстилал по брегу студёного моря;
Мальчик отцу помогал. Отрок, оставь рыбака!
Мрежи иные тебя ожидают, иные заботы:
Будешь умы уловлять, будешь помощник царям.
Хорошо, коли так.

Трудно, тяжело было отпускать. Тоскливо. Чувствовала, как непросто будет одиннадцатилетнему деревенскому пареньку в большом городе. И всё же понимала, что и здесь, в родном Пахтино, станет со временем ему тесно. И тошно. Всё равно уйдёт, и будет ему тогда ещё труднее. Придётся нагонять сверстников и — нагонит ли? Ума-то хватит, но кроме ума нужен ещё и опыт, привычки, связи — всё то, чего ни по каким учебникам не наживёшь. Да и время приметно ускоряет свой ход. Аполлинария Васильевна умела видеть наперёд.

А вот предположить, что не долог тот час, когда ей с детьми придётся покинуть и дом, и саму деревню, вряд ли могла. Были, конечно, тревожные признаки, когда в разгар борьбы с кулаками загоношилась местная беднота — соседские Ефимовы пришли «раскулачивать», мол, дети у Зиновьевых спят «на белых тряпках» (у самих-то и кроватей не было, на полу, на рогоже ночевали). Спасибо, председатель исполкома райсовета вступился — многие годы знал Аполлинарию Васильевну, видел, чьим и каким трудом держалось её хозяйство, утихомирил. Но в 1940-м вышло распоряжение об укрупнении деревень. И как ни просила, а пришлось собрать самое необходимое и перебраться за четыре километра в Княжево, в пустующий дом, тесный, низкий, с земляными полами. Никогда его за свой не считала. Раз в неделю ходила с Алексеем в Пахтино проведывать прежний. Придут, молча посидят за столом, пыль какую смахнут и вроде как легче. С началом войны пригнали в Пахтино немцев с Поволжья, но они недолго задержались, отправили их дальше на север. Потом поселили крымских татар. Тоже ненадолго, но после них дом совсем потерял былой вид, стал чужим. Больше уж его не навещала — некого.

Судя по тому, что не видно сейчас здесь ни развалин, ни сгнивших остатков, в послевоенное время разобрали Пахтино на стройматериалы. А может, свезли куда целиком добротный Зиновьевский дом, и где-нибудь он ещё стоит, кому-то служит, кого-то согревает. Впрочем, где, кому? Мы же только что ехали мимо одних названий.

Июльское солнце смиряет свой жар. Возвращаемся со Стасом к нашей компании. Стол, сколоченный из досок в одну из прошлых поездок, накрыт немудрёной закуской. Водка разлита в пластиковые стаканы. «Помянем!»

Есть Родина-сказка.
Есть Родина-быль.
Есть бархат травы.
Есть дорожная пыль.
Есть трель соловья.
Есть зловещее «кар».
Есть радость свиданья.
Есть пьяный угар.
Есть смех колокольчиком.
Скрежетом мат.
Запах навоза.
Цветов аромат.
А мне с этим словом
Упорно одна
Щемящая сердце
Картина видна.
Унылая роща.
Пустые поля.
Серые избы.
Столбы-тополя.
Бывшая церковь
С поникшим крестом.
Худая дворняга
С поджатым хвостом.
Старухи беззубые
В сером тряпье.
Безмолвные дети
В пожухлом репье.
Навстречу по пахоте
Мать босиком.
Серые пряди,
Под серым платком.
Руки, что сучья.
Как щели, морщины.
И шепчутся бабы:
Глядите, мужчина!
Как вспомню, мороз
Продирает по коже…
Но нет ничего
Той картины дороже[4].
Такой запомнил свою малую родину Зиновьев. Ту, послевоенную.

Кстати, об упомянутой в этой элегии церкви. Мы до неё добрались на обратном пути.

Наш грохочущий транспорт, проломив подлесок и кусты, замер в лесной чаще. Алексей Викторович только ему видимым путём ведёт нас куда-то вглубь. Неожиданно натыкаемся на могильный крест. Один, другой. Под ногами попадается каменное надгробие. Конец девятнадцатого или начало двадцатого века. Надпись плохо читается, вся поросла мхом, местами осыпалась. Где-то рядом должен быть храм. Не сразу видим облупившиеся, раскуроченные стены. Но только заметили, как он сразу вырастает перед нами. Мощный, даже в руинах торжественный и властный. «Поникшего креста» уже нет. Высокая колокольня, приделы разобраны на кирпич. Со всех сторон храм обступили деревья. В разрушенных частях и вовсе — проросли сквозь него.

Входим внутрь. Стены богато расписаны фресками, узорным орнаментом. Увы, борцы с религией приложили свою безбожную руку. Не очень усердно, но всё же достаточно разрушительно. Да и погода поработала в открытом настежь доме. Всё изъедено густой рябью, белыми оспинами. Отдельные сюжеты тем не менее различимы. Собор архангелов на сводах. Спас в Силах над входом. А это — Богородица предстоит на коленях перед Богом-Отцом? Не разобрать. Лучше всего сохранился фрагмент стены, озаглавленный «Иисус Христос благословляет Детей». Христос в окружении апостолов. Подле Него ангелы. Отрок, скрестив ручки, доверчиво оперся на Его колено. Круглое миловидное личико с большими синими глазами, пытливо, не по-детски глядящими на нас. Знакомые черты, знакомый взгляд.

Девяносто лет назад Зиновьева крестили в этом храме. Тогда в нём было нарядно и чинно. Бывал, должно быть, в его стенах Александр и позже, с родителями — на службах, у причастия. Закон предков Зиновьевы чтили и под сомнение не ставили. Церковные праздники отмечали радостно и светло. Но времена менялись. В Советской России религия была объявлена пережитком прошлого. Со всех сторон наступала атеистическая агитация. На неокрепшие детские души она действовала убедительно. Старшие же смотрели на это сквозь пальцы. Да и побаивались, наверное, перечить официальной пропаганде.

Зиновьев стал безбожником не своей волей. В школе проводился медосмотр. Он постеснялся своего нательного крестика и куда-то его спрятал. Вечером всё рассказал матери. Аполлинария Васильевна сына не ругала, но слова её, сказанные в тот вечер, он запомнил крепко и старался им следовать: «Существует Бог или нет, — говорила мать, — для верующего человека этот вопрос не столь уж важен. Можно быть верующим без церкви и без попов. Сняв крестик, ты тем самым ещё не выбрасываешь из себя веру. Настоящая вера начинается с того, что ты начинаешь думать и совершать поступки так, как будто существует кто-то, кто читает все твои мысли и видит все твои поступки, кто знает подлинную цену им. Абсолютный свидетель твоей жизни и высший судья всего связанного с тобою должен быть в тебе самом. И Он в тебе есть, я это вижу. Верь в Него, молись Ему, благодари Его за каждый миг жизни, проси Его дать тебе силы преодолевать трудности. Старайся быть достойным человеком в Его глазах»[5].

Зиновьев называл себя «верующим безбожником». Церкви, обрядов — не признавал, но все романы его — от «Зияющих высот» до «Русской трагедии», — его мировоззрение, его социология, его этическое учение («зиновь-йога») пронизаны глубинным религиозным чувством. Один из самых распространённых жанров его поэзии — молитва. Он будет называть свои книги «В преддверии рая», «Евангелие для Ивана», «Иди на Голгофу». В живописи — не раз писать Распятие. Личность Христа, Его учение и образ будут вызывать пристальный научный и художественный интерес. Он соберёт целую библиотеку книг на разных языках о Христе. Живя в Мюнхене и часто посещая Старую Пинакотеку, будет подолгу простаивать перед полотном Сандро Боттичелли «Снятие с креста». Опера Ллойда Уэббера «Иисус Христос — Суперзвезда» станет одним из его любимых музыкальных произведений XX века, он выучит из неё целые арии, будет интересоваться судьбой постановки, исполнителями главных партий. Его диалог с отвергнутым в детстве Христом будет длиться до смертного часа. И, кажется, продолжается поныне. Этот заброшенный храм и место последнего приюта мыслителя так рядом! Но всё-таки — порознь.

Каким-то чудом держится над алтарём почерневшее, перекошенное распятие — часть утраченного иконостаса. В одной из ниш обнаруживаем бумажную иконку и наполовину сгоревшую церковную свечу перед ней. Кто-то сюда приходил, молился.

Странное, мистическое место. Русь заветная. Смиренно отошла в чащу. Молчит.

В Москву возвращаться поздно. На ночлег нас принимает брат Алексея Викторовича — Александр! Именно так: Александр Зиновьев! По дороге к нему проезжаем большое село Введенское. В нём есть библиотека имени Зиновьева. «У нас здесь тоже в прошлом году были „Зиновьевекие чтения“», — сообщает Алексей Викторович. «Как это?» — «Собрались в день его рождения, взяли „Зияющие высоты“ и читали вслух, обсуждали». Простодушно, но по сути своей — правильно. Зиновьева ещё читать и читать!

Вот и место нашего постоя. Нас радушно приветствуют, угощают. Приглашают поискать на кустах ягод — классическая сельская забава. На дворе ещё светло. Ходим, осматриваемся. Переживаем впечатления дня. И — боже мой! Дом. Ведь это он! Тот самый. Тот же высокий подклет, лестница, ведущая на крыльцо. Из сеней один ход — в жилую часть, в которой — всё сходится! — и гостиная, и горница, и кухня с русской печью, а с другой стороны — повить. Просторно, но всё как-то запущено. Кособоко. У хозяина уже нет ни сил, ни средств — пенсионер — содержать дом в порядке. Да, похоже, и особого желания нет. Стойло пустует, огород давно не копан — нет смысла вести, когда всё можно купить. Для дохода держит ульи.

Вечерние пчёлы усердно гудят в палисаднике. Из окна хохочут «новые русские бабки» в телевизоре. Вспоминаю горькие слова Зиновьева, сказанные им на закате дней: «Одно из важнейших последствий наступившей эпохи (если не самое важное) является утрата смысла социального бытия людей»[6].

Нет, это не тот дом.


В Москве на Ярославском вокзале брата встретил Михаил. Шёл дождь. Было темно и неуютно. До Большой Спасской, где жил отец, идти было недалеко. По деревенским меркам, совсем близко — двадцать минут ходу. Поклажи — никакой, только рубашка да штаны запасные. И документы — свидетельство о рождении и об окончании четырёх классов. Пока шли, Михаил расспрашивал о матери, о новостях. Александр примечал дорогу. После массивного Казанского вокзала, который сразу узнал по картинке, всё прочее совсем не походило на «сказочную Москву», о которой он слышал от деда, о которой читал в случайно попавшем в руки томе сочинений Гамсуна. Из путевых очерков великого норвежца запомнилась панорама, открывшаяся тому с Боровицкого холма в Кремле: «В Москве около четырёхсот пятидесяти церквей и часовен, и когда начинают звонить все колокола, то воздух дрожит от множества звуков в этом городе с миллионным населением. С Кремля открывается вид на целое море красоты. Я никогда не представлял себе, что на земле может существовать подобный город: всё кругом пестреет зелёными, красными и золочёными куполами и шпицами. Перед этой массой золота в соединении с ярким голубым цветом бледнеет всё, о чём я когда-либо мечтал»[7]. Но здесь, на Мещанке, всё проще — никакого золота, обычные жилые дома, дворы, заборы.

Вот и дошли. Дом одиннадцать. Такой же, как и прочие. Каменный, в два этажа. До революции принадлежал двоюродному деду Александра — купцу Бахвалову. Об этом извещала надпись на каменной балке над входом. Ну, если не «родовое имение», то, во всяком случае, не совсем чужое место. Всё — легче. Михаил почему-то спускается по лестнице вниз, в подвал. Оказывается, они с отцом живут здесь. Какие-то люди выходят в коридор. Михаил говорит, что вот, приехал брат из деревни — учиться, зовут Саша, будет теперь здесь жить. Соседи! Всего, вместе с Зиновьевыми, пять семей. Общая кухня, уборная.

Их «квартира» — № 3 — скорее походит на каземат: узкая длинная щель, тёмная, сырая, с маленьким грязным окном под потолком — мелькают ноги, стучат каблуки, грохочет по тротуару транспорт. В такой клетке «царские палачи» держали «борцов за освобождение рабочего класса», только железной двери и замка не хватает. Обстановка самая скудная. Стол, два стула, шкаф, железная кровать — отец и брат теснятся вдвоём. Ещё один, продуктовый, шкафчик вделан в нишу возле окна, под ним — сундук. Теперь это его спальное место — его личных полтора квадратных метра жилой площади в Москве. В двух шагах от Садового кольца.

Отца нет — где-то за городом на заработках. Михаил согрел чай, нарезал колбасы, хлеба и тоже ушёл до вечера. Хорошо было Гамсуну, путешественнику-иностранцу: «Я сижу здесь и чувствую себя, как дома, — благодушно восторгался он, увлекая за собой друга-читателя. — Я нахожу, что это самый уютный ресторан, какой мне когда-либо приходилось посещать. И вдруг ни с того ни с сего я встаю, иду к иконе, кланяюсь и крещусь, как это делали другие. Ни слуги, ни посетители не обращают ни малейшего внимания на это, и я не чувствую никакой неловкости и возвращаюсь на своё место. Меня всего заполняет чувство радости при мысли о том, что я нахожусь в этой великой стране, о которой я так много читал, и это чувство выражается в какой-то внутренней необузданности, которую я в это мгновение не стараюсь даже сдерживать. Я начинаю напевать, вовсе не желая кому-нибудь сделать неприятности этим, а просто потому, что это доставляет удовольствие мне самому». Напевать! Впору завыть от тоски. Он бы, пожалуй, тоже перекрестился — от ужаса, только у отца вместо иконы — на стене чёрный круг радиотарелки. Господи, что он тут забыл? Зачем он оставил Пахтино, мать, товарищей? В этой каменной дыре он долго не протянет. Хотелось бежать в ту же минуту. Но он остался. Смирил свой страх, обуздал малодушие. Стал взрослым.


Зиновьев — крестьянский сын. Мальчик, выросший в среде крестьянских ценностей, трудов и забот. Его ум сформировался в результате освоения крестьянского мира. В советской трактовке крестьянское сословие, в соответствии с марксистскими установками, подавалось как консервативное и малоразвитое, отсталое. Тому способствовало исторически сложившееся в России слабое развитие школ и грамотности на селе. Городские дети находились в этом плане в предпочтительном положении. Рабочие и ремесленники, получавшие специальное профессиональное образование, работавшие в условиях технического прогресса и постоянно обновлявшие свои профессиональные знания, выглядели по сравнению с крестьянами более развитыми. Однако на самом деле крестьянский мир сложнее пролетарского. Он требует от человека большего объёма знаний, готовности непрерывно осваивать и обрабатывать постоянно поступающую и обновляющуюся информацию.

Живущий в повседневном хозяйственном контакте с природой крестьянин общается с такими сложными, существующими автономно от него и по своим законам структурами, как поле, лес, воздушные массы, водоёмы (река, озеро, болото). Занятый в первую очередь земледелием и животноводством, крестьянин должен обладать технологиями переработки и консервации полученных продуктов, владеть навыками мелкого ремесленного труда. Всё это прививается и развивается с детства.

Крестьянин — охотник и рыболов. Он дружит с пространством. Приметлив и наблюдателен. Готов к неожиданностям, находчив. Знание звериных повадок, как и человеческой психологии, открывается ему вследствие жизненной необходимости быть всегда начеку. Он осторожен и несуетен.

Как и горожанин, крестьянин вовлечён в динамичную жизнь окружающего его социума — ближнего и государственного. Его историческое мышление формируется через предание и религиозное воспитание. Его метафизическое мироощущение носит более непосредственный и живой характер.

Крестьянский сын изначально приуготовлен к интенсивной мыслительной деятельности. Эта ментальная работа носит специфический характер. Она по своей структуре отличается от той, которую выполняет профессиональный интеллектуал. Форма её выражения носит практический, конкретный характер, часто облечена в образы и словесные формулы оперативного применения (пословицы и поговорки). Крестьянский ум серьёзен, конструктивен и критичен (ироничен). В процессе школьной обработки крестьянский ум получает колоссальное преимущество перед умом горожанина, чья жизнь более стандартизирована и упрощена разнообразными регламентами и схемами.

Крестьянин выражает недоверие городской среде, он видит её двойственность, преднамеренную усложнённость, чувствует её враждебность по отношению к себе. Его настораживает не внешнее оформление городской жизни (каменные дома, мощёные улицы, транспорт, разнообразные технические приспособления), а её внутренняя социальная организация, количественный масштаб участников процессов городской жизнедеятельности. В деревне все на виду: власть, трудящиеся, маргиналы. Деревенский социум умопостижим, он имеет персонифицированную историю, обеспеченную достоверными свидетельствами. Информационное пространство деревни открыто и обозримо.

В городе происходит усреднение личности, её социальная схематизация и унификация, что создаёт невозможные для деревенского обихода условия автономного существования индивидуума. Эта автономность порождает создание многочисленных и разнообразных социальных конструкций, содержание, структура и механизм функционирования которых ничем не регламентирован и никак не проявлен. Информация о них носит опытный и фрагментарный характер. Её отсутствие чревато многочисленными угрозами для личности. Обладание ею позволяет успешно ими пользоваться и противостоять им.

Одновременно личность в городе насильственно формализуется и документируется, попадает под контроль и регламентацию своего поведения, которому не может позитивно противостоять. Формы городского регулирования жизни образуют также многочисленные и разнообразные социальные конструкции, содержание, структура и механизм которых, в отличие от неформальных образований, декларативно структурированы и выявлены, но при этом информация о них, по сути своей публичная, на практике также носит фрагментарный и опытный характер.

Попадая в город, крестьянин робеет перед социальной стороной структуры города, он чувствует её силу и, с одной стороны, выстраивает свою систему обороны, а с другой — изыскивает возможности овладеть этой силой, привлечь её на свою сторону.

Крестьянин в городе всегда чувствует себя одиноким. Он по определению — единоличен. И по определению — личностен.

Степень индивидуализированности личности крестьянина в городе гораздо выше, чем представителей всех остальных сословий. И он всячески старается нарастить этот свой потенциал, приобщаясь к городскому знанию и практике. Оказавшийся в городе крестьянин в процессе адаптации не столько утрачивает свои изначальные качества, сколько прибавляет к ним новые, становясь в итоге более сильным и успешным, нежели коренной горожанин. Крестьянский сын, одарённый от природы талантом, в городе добивается выдающихся результатов.

При этом он сохраняет свою базовую оппозиционность по отношению к городу, считая город территорией войны, в противоположность деревне — территории мира.


Дождь закончился, во дворе затеялась детская жизнь. Соседский парнишка позвал играть. Новичка из деревни, как и следует, встретили смехом, дразнилками. Был он худосочен и на вид неопасен. Один задира, явно старше других и наглее, полез толкаться. Ответил, не думая. «Драка — вещь серьёзная» (так скажет годы спустя[8]). Нос разбил в кровь. От неожиданности и позора обидчик отступил, а к новичку прониклись симпатией и уважением.

Дальше было труднее. Вспоминая свой первый год в Москве, с августа 1933-го по август 1934-го, Зиновьев называл его «Годом ужаса». Каждый день приходилось отстаивать себя — в быту, во дворе, на улице, в школе.

Он был приучен к чистоте, порядку, простой, но вкусной пище. Постоянная, хоть и не всегда видимая забота матери, освобождала от массы мелких забот, о которых он даже не помышлял — тот же ремонт одежды, стирка. Отец был совершенно непригоден к ведению хозяйства. Максимум — готовил суп на неделю. Неизвестно из чего и по какому рецепту. Есть его было невозможно, но приходилось. Выбора не было. Про домашнюю экономику и говорить нечего. Пришлось самому осваивать покупки в магазине, готовку, штопку, стирку, глажку и даже ремонт ботинок. Средств было мало, продукты — по талонам, хозтовары — по случаю. Нужно было изворачиваться. Отец часто отлучался на несколько дней, и тогда образовывался излишек хлебных карточек, которые Александр продавал. Появлялась возможность купить тетради, карандаши, что-нибудь из одежды.

Как ни старался следить за собой, паразиты всё равно одолевали. Чего только не придумывал! Спустя годы не без гордости рассказывал: «Величайшим моим открытием того времени я считаю успешную борьбу со вшами. Они, конечно, завелись. А в школе каждый день устраивали проверку на гигиену, имелись прежде всего в виду вши. Я боялся, что меня выгонят из школы из-за грязи и вшей, и потому с первых же дней начал тщательно мыться под краном и уничтожать насекомых, чтобы они по крайней мере не выползали на воротник рубашки. Потом мне пришла в голову идея — проглаживать все швы рубашки и нижнего белья раскаленным утюгом. Успех был полный, но зато я пожег рубашки. Впрочем, это было уже не столь опасно. Наконец я попробовал смачивать швы одежды денатуратом, использовавшимся для примусов. Результат был тоже хороший, но от меня стало пахнуть как от заядлого алкоголика, и от денатурата пришлось отказаться»[9].

Такого рода открытиями был занят весь год.

Зимой брат Михаил женился и привёз из деревни «хозяйку». Отец уступил кровать молодым, а сам стал спать на сундуке. Александру, по договорённости с соседями, для ночлега определили место на ящике для картошки, который стоял в коридоре, в простенке между их комнатой и уборной. Здесь он прожил почти шесть лет — до конца 1939-го. Часть шкафа также была «конфискована» молодыми. Впрочем, присутствие женщины внесло в жилище какое-то подобие уюта.

Дворовые мальчишки жили своей кодлой. Войти в неё, сдружиться не получалось. Да и не очень-то хотелось. Верховодили там старшие подростки — грубые, циничные, развратные. Они сквернословили, курили, унижали младших самыми постыдными способами. К нему также не раз приставали. Он дрался. Со всеми, кто задирал. Его били. Он отвечал — зло, отчаянно. Входя в раж, заводился и уже тогда ничего не видел и готов был на всё. Не отступался, даже если противник был сильнее, если нападавших было несколько. Позже он сформулирует для себя такое правило: «Защищайся всегда и при любых обстоятельствах. Если нападающий на тебя враг во много превосходит тебя по силам, ты имеешь моральное право использовать для самозащиты любые доступные тебе средства. При этом ты должен сражаться до конца, не страшась никаких потерь и стремясь нанести врагу максимально возможный ущерб»[10]. После ряда кровавых разборок от него отступились. Более того, когда случалось вступать в конфликт с другими уличными бандами, звали на подмогу.

Бывало, его втягивали в разные неприглядные проделки. Отказаться значило струсить, дать слабину. Такие приключения могли кончиться весьма плачевно. Как-то раз попал в милицию. Пацаны подначили наскочить на пивной ларёк. Пришлось Михаилу выручать. А вообще, это ему было не интересно.

Интересно было в школе.

В ближайшей, рядом с домом, мест не оказалось. Записаться удалось в 266-ю, на Большой Переяславской улице. Идти до неё дворами и переулками минут пятнадцать-двадцать, если не отвлекаться по сторонам. Зато школа — новая, просторная, в четыре этажа, в духе конструктивизма — настоящий «дворец знаний». Секретарша, принимая справку об окончании четырёхлетней школы, отнеслась к ней, вернее к нему — щуплому деревенскому мальчику, — сочувственно-скептически: так и быть, запишем тебя в четвёртый класс. Но почему? Спросите что-нибудь, задайте какую-нибудь задачку. Кто-то из бывших в канцелярии учителей почти в шутку предложил помножить в уме четырёхзначное и трёхзначное число. Ну, этим-то не напугаешь! Даром что ли развлекал такими фокусами односельчан. Ответил с ходу. Школа — вещь серьёзная. Приняли в пятый класс.

Ему всегда нравилось учиться — узнавать новое, овладевать навыками, совершенствовать свой ум и тело. Расти. Здесь, в Москве 1930-х, этому не было преград. Ни трудный быт, ни голод, ни превратности улицы не могли встать на пути учения.

Советское государство, укрепляя свои позиции в экономике и внутренней политике, готовясь к противостоянию с внешним врагом, занялось интенсивным строительством школы, уделяло большое внимание образованию и воспитанию нового, по сути дела — первого, поколения своих граждан. В течение всего предвоенного десятилетия шло последовательное формирование образовательной системы СССР. Высшее партийное руководство регулировало процесс ежегодными постановлениями ЦК: «О начальной и средней школе» (1931), «Об учебных программах и режиме в начальной и средней школе» (1932), «Об учебниках для начальной и средней школы» (1933), «О структуре начальной и средней школы в СССР» (1934), «Об организации учебной работы и внутреннем распорядке в начальной, неполной средней и средней школе» (1935), «О педологических извращениях в системе Наркомпросов» (1936) и др.

Именно в эти годы сложилась система поступательного (от начального к высшему) образования для массового контингента учащихся, заложена идеология и практика непрерывного обучения. Установлены органы управления и контроля. Отобран круг базовых предметов. Разработаны программы и учебные планы. Обозначены проблемы общей педагогики и методики преподавания конкретных дисциплин. Утверждены критерии и нормы оценки учащихся. Регламентированы типы контрольных и экзаменационных заданий. Определены учебные и воспитательные обязанности учителей-предметников и классных руководителей. Основной организационной формой учебной работы стал урок «с данной группой учащихся со строго определённым расписанием занятий и твёрдым составом учащихся» (из постановления ЦК ВКП(б) 1932 года). Была создана система дополнительного образования школьников во внеурочное время. Большие средства выделены на развитие материально-технической базы учебного процесса, разработку и внедрение учебников, наглядных пособий, лабораторий. В 1936-м в несколько раз повышена зарплата учителей (одновременно началась их переаттестация и переподготовка). Все эти мероприятия сопровождались широкой пропагандой социальной значимости образования, утверждением его в структуре базовых ценностей советского человека — «всесторонне развитой личности».

266-я школа Дзержинского района Москвы была типовой общеобразовательной школой, но в ней работали настоящие профессионалы и энтузиасты. К преподаванию относились с большой ответственностью. Строгость и требовательность сочетались с открытостью и вниманием к ученикам. Авторитет школьных учителей был исключительно высоким. Их образованность и нравственный облик внушали уважение. Слово учителя звучало веско и значимо.

Он учился ровно и вполне успешно. Особых трудностей не возникало. Знания и навыки осваивал быстро. Контрольные миновал легко, сочинения писал без шпаргалок. Учителя отмечали его прилежание и способности. На открытых уроках вызывали к ответу, зная, что не опозорит. Ежегодно привлекали для участия в олимпиадах. Сочинения выставляли на конкурсы. Его суждения обращали на себя внимание оригинальностью, решения — самостоятельностью и новизной. Повторять за другими ему скучно, веселее — придумать что-то самому, изобрести свой велосипед.

Записался в кружок рисования. Пробыл в нём, правда, недолго. В задачи кружка входило оформление школы разной наглядной агитацией. Здесь рисовали плакаты, писали транспаранты, составляли коллажи для стендов. Требовалось точно соблюдать правила и пропорции. Он же обязательно вносил в рисунок какую-нибудь отсебятину. Всё время получались карикатуры. Даже когда и не хотел этого. Однажды чуть не погорел. В 1934 году в школе решили создать Сталинскую комнату. Ему поручили перерисовать с фотографии портрет Сталина. Очень старался. Но — как обычно… Было разбирательство в комитете комсомола — налицо вражеская вылазка! Происк. Даром что «вредителю» всего двенадцать лет. Еле отстоял его руководитель кружка, но больше рисовать вождей уже не рисковал поручать. Зато пристроил к работе в разделе сатиры и юмора школьной стенгазеты. Кто бы мог тогда подумать, что спустя десятилетия его политические карикатуры на Ленина, Сталина и пришедших им на смену новых руководителей СССР станут публиковать на своих страницах крупнейшие газеты и журналы мира. Он сам первый бы удивился.

Карикатурным оказалось и недолгое участие в театральном кружке. С его сипловатым голосом произносить со сцены монологи ему заведомо было заказано. Зато вполне сгодился на роль статиста — несчастной, замученной жертвы империализма. Над его чахлым телом юные американские революционеры — действие пьесы проходило в США — давали клятву борьбы, произносили обличительные речи, а потом его торжественно выносили на носилках со сцены. Наверное, в день спектакля он и впрямь простыл. Но когда в скорбной, взвинченной пафосом гневных тирад тишине «труп» шмыгнул носом, зал не удержался от смеха. А уж когда откровенно чихнул, не справились с собой даже артисты. «Труп» уронили. Под хохот зрителей он на своих двоих скрылся за кулисами. Нет, играть заученные роли — не его стезя.

Это чутко уловил учитель музыки. Голоса у Александра не было, слуха тоже, на уроке он, чтобы занять себя, обычно рисовал. Учитель подметил и предложил «рисовать музыку», визуализировать слуховые образы. Идея пришлась по душе. Можно проявить себя, освободиться от слепого подражательства. Полная свобода и простор для фантазии. Рисовал так музыку целый год. Учитель был стар и вскоре умер. А музыка осталась звучать. И в душе. И в живописи, к которой Зиновьев обратится в зрелые годы.

Но любимыми предметами стали литература и математика. Они равно владели им. Ведь в каждом столько пищи для ума! Столько возможностей для личного развития! Оба предмета пробуждают мысль, оба учат понимать действительность. Никогда никакого внутреннего конфликта между ними он не чувствовал. Наоборот, видел, как они дополняют друг друга. Число и слово — рычаг и опора, с помощью которых можно перевернуть Землю! Литература предоставляет богатый жизненный материал, математика — инструмент его обработки. Заманчиво следить за головокружительным развитием событий и находить в них свой строй и порядок. У охваченных страстями героев обнаруживать логику и смысл поступков. В изобилии образов различать типы и устанавливать иерархию. Литература демонстрировала сложность и драматизм мира, математика выявляла его гармонию и расчёт.

Читал много, с упоением. Ходил регулярно в «тургеневку» и «грибоедовку» — знаменитые московские библиотеки. Тогда все читали много. Но подросток Зиновьев отличался настоящей одержимостью. Учителя смотрели на его увлечённость с недоверием. Рано ещё. Что он может понять! Библиотекари, напротив, всячески потакали, допускали в хранилище к полкам. Он проводил там целые часы. Читал неутомимо.

Читал классику — не только ту, что значилась в школьной программе. Но и романы Достоевского, Л. Толстого, Тургенева, Гончарова. Мог страницами цитировать «Войну и мир», «Великого инквизитора». А ещё повести и рассказы Гоголя, Лескова, Салтыкова-Щедрина, Чехова. Пьесы Островского, А. К. Толстого, М. Горького. Выше всех ставил Лермонтова. Был заворожён его пророческим словом и гибельной судьбой. До конца дней сохранил к нему свою привязанность. Знал наизусть много стихов. Перечитывал.

Читал советскую литературу — всё, что было на слуху. Шолохова, Фадеева, Серафимовича, Фурманова, Н. Островского, Гладкова, Гайдара, Макаренко, А. Н. Толстого, Лавренёва, Катаева, Леонова, Зощенко. Они помогали разобраться в современности, предлагали образцы поведения, задавали настрой жизни. Среди современников бесспорный кумир — Маяковский. Нравилось:

И кроме
            свежевымытой сорочки,
скажу по совести,
                    мне ничего не надо.
Читал зарубежную литературу. Гюго, Бальзака, Стендаля, Сю, Дюма, Купера, Мопассана, Золя, Мильтона, Свифта, Дефо, Сервантеса, Бичер-Стоу, Лондона, Франса, Роллана, Барбюса, Войнич. Книги этих авторов брал по несколько раз. Интуитивно притягивала свобода и духовное изобилие мировой культуры. В прошлом, в чужом чудесным образом обнаруживал близкое — сродство душ. «Голод» Гамсуна — уже одним своим названием, но не только — оказался особенно понятен и близок: «Интеллигентный бедняк гораздо наблюдательней интеллигентного богача. Бедняк всегда осмотрителен, следит за каждым своим шагом, подозрительно относится к каждому слову, которое слышит; всякий его шаг заставляет напрягаться, работать его мысли и чувства. Он проницателен, чуток, он искушён опытом, его душа изранена…»

Его привлекали одинокие, гордые характеры. Он находил в них поддержку своей исключительности, которую рано осознал и стал культивировать. Демон, Мцыри, Печорин, Жюльен Сорель, Агасфер. Или, вот, Говоруха-Отрок из повести Б. Лавренёва «Сорок первый» — ведут его пленного через пустыню:

«Десять идут, спотыкаясь, качаясь от ветра.

Один идёт прямо, спокойно…

Руки у поручика связаны в локтях чумбуром, а конец чумбура у Марютки за поясом. Еле идёт Марютка. На снеговом лице только играет кошачья желть ставших громадными глаз.

А поручику хоть бы что. Побледнел только немного.

Подошёл однажды к нему Евсюков, посмотрел в ультрамариновые шарики, выдавил хриплым лаем:

— Чёрт тебя знает! Двужильный ты, что ли? Сам щуплый, а тянешь за двух. С чего это в тебе сила такая?

Повёл губы поручик всегдашней усмешкой. Спокойно ответил:

— Не поймёшь. Разница культур. У тебя тело подавляет дух, а у меня дух владеет телом. Могу приказать себе не страдать».

Здорово! Достойно подражания.

Читал газеты. Речи Сталина. «Краткий курс истории ВКП(б)». «Вопросы ленинизма». Общественно-политическая жизнь страны интересовала не меньше приключенческих романов. Страна жила подвигами и борьбой. Созидала и уничтожала. Возвеличивала героев и низвергала противников.

Он тоже всеми силами старался участвовать в строительстве нового мира. Одно время — буквально. Увлёкся архитектурой. Ходил в архитектурный кружок при городском Доме пионеров. Горячо обсуждал план — «сталинский» — реконструкции Москвы. Говорил о Корбюзье. Изучал памятники Москвы и Подмосковья. Делал зарисовки, расчёты. Одноклассники отметили его страсть прозвищем «архитектор».

Чуть позже дадут прозвище «философ». За то, что с ещё большим энтузиазмом, чем дома, хотелось ему строить новую социальную действительность. Ведь в новых домах должны жить новые люди. Как у Чернышевского, в «Четвёртом сне Веры Павловны». Прочёл в старших классах Вольтера, Дидро, Руссо, Гельвеция, Гоббса, Локка, Милля, Кампанеллу, Т. Мора, Кабе, Сен-Симона, Фурье, Оуэна, Герцена, Бакунина, Плеханова. И, конечно, Маркса, Энгельса, Ленина. Идеи социальной справедливости пленяли. Общество равных возможностей будоражило воображение. Подкупали чёткие и последовательные принципы анализа действительности. Энергичный стиль. Убеждённость и убедительность.

Ему мечталось, совершенно в духе социалистического утопизма, что нужно строить мир, в котором «всё принадлежит всем, отдельный человек имеет самый необходимый минимум, человек все силы и способности отдаёт обществу, получая взамен признание, уважение и прожиточный минимум, равный таковому прочих членов общества. Люди могут различаться по способностям и творческой производительности. В обществе может иметь место иерархия оценок, уважения. Но никаких различий в материальном вознаграждении, никаких привилегий»[11].

Он был частью страны. Она была его ровесницей. Они всё переживали вместе. Со страстью и самоотдачей. Вместе ходили на субботники. Сажали деревья. Собирали металлолом и макулатуру. Принимали повышенные обязательства. Шагали на демонстрации. Приветствовали полярников. Гордились Чкаловым, Байдуковым и Беляковым. По двадцать раз смотрели «Чапаева» и «Мы из Кронштадта». Оплакивали смерть Горького. Клеймили троцкистов. Осуждали Зиновьева и Каменева. Призывали к ответу. Кричали «Ура!»

Вместе верили в иллюзию светлого будущего.

Да и как было не верить? На глазах шло реальное обновление мира. Возводились новые, невиданной архитектуры дома. Прокладывались проспекты. Строилось метро. Всесоюзная сельскохозяйственная выставка. Вовсю обсуждался проект Дома Советов на месте снесённого храма Христа Спасителя. На башнях Кремля зажглись рубиновые звёзды. В Москве-реке после ввода в строй новых каналов поднялся уровень воды. Отменили продовольственные карточки. В оборот вошли новые купюры и монеты. В магазинах появились промтовары. Люди начали лучше одеваться. Это было очевидно. Наглядно. Кинохроника показывала ударные стройки по всей стране. Днепрогэс. Магнитку. ЧТЗ.

Но очевидно было и другое.

Когда в 1935 году вся страна обсуждала проект новой Конституции, на пару с дружком, без какой-либо задней мысли, резвясь умом, сочинили по аналогии свою собственную. Целую тетрадку извели. Каких только «прав» и «обязанностей» в ней не было! «Лодыри и тупицы имеют право на такие же отметки, как и отличники». «Самые плохие ученики имеют право поступать без экзаменов в самые лучшие вузы». «Самые глупые и безнравственные люди имеют право занимать самые высокие должности». «Народ обязан восхвалять все решения властей». И тому подобное. Из личного опыта собранное. Шутовская конституция пошла по рукам. В школе разразился скандал. Учинили следствие. Кто-то донёс об их авторстве. Правда, доказать ничего не смогли, а они всячески отпирались. Через некоторое время «дело» замяли.

Пародия на Конституцию возникла не со зла — идейным антисоветчиком он не был, но и не на пустом месте. Чтение книг и газет не могло затмить повседневную жизнь, полную вопросов и противоречий.

Пожалуй, самым явным было имущественное неравенство, которое напрямую было связано с социальным статусом людей. В Москве это было особенно заметно. Не имея своего угла, он часто бывал в гостях у одноклассников. Семьи простых рабочих и служащих жили столь же убого, как и Зиновьевы. Семьи номенклатурных работников, чиновников, творческой интеллигенции — детей из этого круга было не так много в классе, потом они и вовсе разошлись по «элитным» школам — процветали. И это считалось в порядке вещей.

Точно так же было в порядке вещей то, что «благородные» дети получали поддержку и снисхождение учителей. Их учебные успехи были социально значимее, а проступки — менее наказуемы. Кстати, дело с «антиконституцией» замяли, возможно, ещё и потому, что сочинялась она совместно с мальчиком из такой «благородной» семьи. Будь он один — вышвырнули бы из школы в одну минуту, как паршивую овцу.

А ещё он видел, как преимущество в классе получали различные общественные активисты, которые громче всех кричали лозунги и призывы, проявляли бдительность и политическую принципиальность. На первые места выдвигались активисты-общественники, демагоги и горлопаны. Не оставались обиженными и доносчики — тайные стукачи и «бесстрашные» обличители.

В обществе нарастала политическая истерия. Газеты чернели разоблачениями, осуждениями и приговорами. Образованность, культура, воспитание под натиском воинствующей идейности отступали на второй план. Вопреки свершившейся победе над эксплуататорскими классами, социальная борьба в стране не утихала. Гражданская война приняла новые — «холодные» — формы. С ожесточённостью выстраивалась новая иерархия, и проходимцев, желавших занять в ней наиболее высокие позиции, ничто не останавливало. Конкурентов они уничтожали безжалостно.

В начале тридцатых годов процветала так называемая педология. Учащимся предлагались различные тесты. На основе их результатов определялись социальные качества и перспективы учеников. В частности, предлагалось продевать нитку через дырочки в палках. У него этот получилось сделать ловчее прочих, в итоге его «зачислили» в рабочие текстильного производства. Менее проворные получили «квалификации» инженерно-технических работников. «Инженеры» тут же почувствовали себя на высоте. Когда же педологию признали ошибочной и «приговоры» школьных педологов отменили, многие одноклассники были расстроены такой «социальной несправедливостью». Они были абсолютно уверены, что мальчик из деревни, пусть даже способный и талантливый, не должен претендовать на большее. Самое курьёзное, что он и сам готов был с этим согласиться и всерьёз «утешал» товарищей обещанием стать рабочим-текстильщиком.

Дискриминацию деревни и деревенских жителей Александр переживал с особенной остротой. Приезжая каждое лето на каникулы в Пахтино, он видел, как год от года крепло в стране новое крепостное право колхозов, как крестьянский труд становился всё более тяжёлым и малопривлекательным, как под влиянием новых бюрократических практик стремительно деградировала социальная структура села, вырождалась народная культура, рушились нравственные устои, процветало пьянство и воровство. И над всем царил дух безрадостного безразличия. Люди массово бежали в город.

Мать работала от зари до зари, выбиваясь из сил и получая за свой каторжный труд какие-то небывалые «трудодни», которые потом отоваривались натуральной продукцией в размерах, совершенно издевательских, обрекавших семью на нищету и голод. Спасал только свой огород, который приходилось обрабатывать во внеурочное время. Как в годы проклятой барщины. Проработав в колхозе без продыху всё лето 1938-го и заработав трудодней на полгода, Александр получил взамен лишь два пуда овса. В Москву он возвращался с тяжкими мыслями и тоской в сердце. То, что он видел в родных краях, совсем не походило на праздничные картины сельского труда в «Четвёртом сне Веры Павловны».

Шипы повседневности ежедневно саднили душу. Никакие подвиги, стройки и достижения не могли заслонить их. Они не только не уменьшались по мере упрочения нового социального строя, как следовало ожидать согласно теории, но, напротив, находили в нём подпитку, крепли, отвоёвывали новые позиции. Странным был не только сам этот факт, но и то, что ни для кого он не был секретом. Все о нём говорили, порой с гневом и осуждением, порой со стоическим презрением, — и все с этим мирились. Да нет, не просто мирились, а даже не переживали особого конфликта. Подвиг и подлость советского строя уживались самым естественным образом. Подвиг осуждал подлость и тут же поступал самым подлейшим образом — и не замечал этого, продолжая осознавать себя Подвигом. И все видели подлость Подвига и продолжали величать его Подвигом. Подлость называла себя подвигом, и все соглашались считать Подлость подвигом. И совершали подлости, выдавая себя за героев. Это было даже не двуличие, не лицемерие, но особого рода слепота. Слепота добровольная и циничная.

Подросток Зиновьев не хотел слепнуть. В нём вызревали зёрна бунта. Душа требовала какого-нибудь действия. Прочитав «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева, он был так потрясён, что задумал писать собственное «Путешествие из Чухломы в Москву». Мысль Бердяева: «Когда Радищев в своём „Путешествии из Петербурга в Москву“ написал слова: „Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала“, — русская интеллигенция родилась» — Зиновьев тогда, конечно, не мог знать. А вот приговор Екатерины II: «Бунтовщик, хуже Пугачёва» — всем советским школьникам был известен отлично. Впрочем, замысел остался замыслом. Время ещё не пришло.

Личность и судьба Александра Радищева глубоко взволновали юношу. Не менее притягательной оказалась фигура ещё одного Александра — Ульянова, несостоявшегося цареубийцы, погибшего за свои убеждения, во имя освобождения народа от его угнетателей.

Странное совпадение: в 1934-м драматург Александр Зиновьев (был такой!) подал в Главрепертком пьесу «Александр Ульянов». Машинопись её хранится в РГАЛИ. Пьеса драматургически слабая, скорее ряд сцен из жизни Александра Ульянова накануне его ареста. С большим монологом об индивидуальном терроре. С неизбежным появлением в эпилоге юного Володи со словами «Мы пойдём другим путём!». Пьеса была отклонена. Но если бы она оказалась более талантливой и вышла на театральные подмостки Москвы, интересно, какое бы впечатление произвела на Сашу Зиновьева афиша спектакля, на которой бы он увидел своё имя рядом с именем своего героя? Увы, к разочарованию биографа, сюжет не состоялся.

Впрочем, своё имя, точнее фамилию, он в скором времени увидит и услышит не раз! В декабре 1934-го будет арестован, а в 1936-м предан суду и расстрелян один из конкурентов Сталина — участник революционного движения в России с 1901-го, соратник Ленина и Троцкого Г. Е. Зиновьев. Каких только проклятий от имени советских людей не прозвучит в его адрес! Саша Зиновьев тоже будет теперь «немножко проклятый». Одноклассники не упустят возможность при удобном случае обозвать его «врагом народа».

Вступив в 1937-м в комсомол — комсомольский билет № 0090569 — и оказавшись через год в составе школьного комитета комсомола, в качестве общественной нагрузки Зиновьев избрал выпуск школьной сатирической газеты, придумав ей название «На перо». Фактически это был его собственный единоличный печатный орган: он выбирал темы, рисовал карикатуры, сочинял к ним острые подписи, писал фельетоны и соответствующие стихи в духе Дмитрия Минаева — поэта из некрасовского окружения, которого очень ценил, восхищаясь поэтической находчивостью этого признанного «короля рифм». Увы, ничего от тех ранних опытов зиновьевской сатиры не сохранилось, и потому трудно судить, насколько смелы и действенны были его начальные шаги на этом поприще, но можно не сомневаться, что первые подступы к «Зияющим высотам» были сделаны им именно тогда.

Его ум, бойкий характер, острый язык и открытость миру привлекали к нему многих. Он сходился легко, хотя дружеских привязанностей было немного. В своих мемуарах Зиновьев с теплотой вспоминает о соседском мальчике Валентине Марахотине, дружбу с которым пронесёт через всю жизнь: «Он был чрезвычайно красив в русском стиле, атлетически сложен, смел, до болезненности честен и самоотвержен. Он покровительствовал всем в округе, кого могли обидеть уличные ребята. Я ему тоже был обязан многим. Отец у него умер от пьянства, а мать скоро заболела. Валентину пришлось бросить учёбу и начать работать. Уже с четырнадцати лет он подрабатывал водолазом на водной станции и тренером по плаванию… Я его очень любил и относился к нему как к брату»[12].

Ещё одно дорогое имя, которое Зиновьев посчитал необходимым сохранить и донести до потомков, — Борис Езикеев, пришедший в класс в 1937-м: «Он был на два или три года старше меня. Он был психически больным, пролежал два года в больнице. Теперь врачи сочли его достаточно здоровым, чтобы продолжать учёбу в нормальной школе. В моей жизни он сыграл роль огромную. На мой взгляд, он был гениально одарённым человеком… Борис прекрасно рисовал, сочинял замечательные стихи, был чрезвычайно тонким наблюдателем и собеседником. В годы 1937–1940-й он был для меня самым близким человеком. У нас произошло разделение труда: он стал в нашем маленьком обществе из двух человек главным художником и поэтом, а я — главным философом и политическим мыслителем. Кстати сказать, мы уже тогда в шутку объявили себя суверенным государством»[13].

Но были и завистники, недоброжелатели. Однажды придумали и донесли директору школы, что он якобы злостный хулиган, дружит со шпаной, носит финку в кармане пальто. Правда, кармана в его самопальном пальто не было вовсе — просчитались. Был в его классе некий Проре Гершкович. Проре — сокращённое «пролетарская революция». Он считался лучшим учеником по литературе, хотя особыми талантами не блистал. Зато правильно понимал политику партии. Умел видеть «отклонения» и «извращения». Не раз уличал в том Александра, мыслившего на свой лад. Впоследствии Проре напишет на него донос. У каждого Моцарта есть свой Сальери. Сколько их ещё будет в его жизни!

И как же без любви! Пришла и ей пора. Девочку, которая пробудила в нём чувство, свою первую любовь он встретил всё в той же библиотеке-читальне имени Тургенева. И вполне в духе Тургенева их любовь была целомудренна и духовна. Их сблизила литература, искусство, мысль. Прекрасное. Анна просила звать себя на испанский манер Инессой. Сокращённо — Иной. Ей хотелось быть иной, не похожей ни на кого, загадочной и особенной. Ему это было так понятно! Ведь он сам был иным.

Аня-Ина без труда вписалась в компанию необычайных юношей. А они охотно приняли круг её друзей. Гурьбой ходили в музеи, в кино или просто прогуливались по проспекту Мира. Иногда он развлекал их рифмоплётством — на спор, пока шли от Колхозной площади до Рижского вокзала, сочинял, не останавливаясь, потешную строфу за строфой, благо рифмы подворачивались сами собой. Смеялись, дурачились.

Ина-Аня была из тех девушек, которых в партнёре больше привлекает интеллект, нежели внешность, и он с самоупоением демонстрировал ей всё богатство и блеск своего ума. Ради справедливости надо сказать, что возмужавший Александр, был и внешне очень симпатичным и складным молодым человеком, только вот разве что одет скромно. Ну так, может быть, он — «переодетый принц». Ведь она — несомненно, принцесса!

Он всё-таки был очень книжным мальчиком! Часами бродили они под луной, вели долгие разговоры, делились впечатлениями и думами, и — никаких объятий, никаких поцелуев. Он даже ни разу не взял её за руку! Он, конечно, робел. Но кроме робости было в его сдержанности глубокое искреннее почитание своей возлюбленной, её достоинства и чистоты. Он давно всё знал про плотские отношения — дворовые университеты не обошли его стороной. Но свои знания «про это» он никак не мог соотнести с Иной — иной. Он вёл себя как благородный идальго. Кто знает, возможно, он был не прав.


Школа подходила к концу. Нужно было определяться с будущностью. В числе учителей, работавших в старших классах, был молодой аспирант Института истории, философии и литературы — ИФЛИ. Он преподавал общественные дисциплины. К нему Александр часто обращался с различными вопросами. Педагог охотно руководил любознательным подростком, рекомендовал книги, обсуждал прочитанное, комментировал в меру своего понимания сложные страницы классиков марксизма-ленинизма. Под его руководством прочёл Александр «Диалектику природы» и «Анти-Дюринг» Ф. Энгельса, первые главы «Капитала» К. Маркса. И стал страстным диалектиком. Он почувствовал, что наконец-то нашёл инструмент, который поможет ему разобраться в себе и в мире. Нужно только овладеть этим инструментом в совершенстве, набраться опыта работы с ним. Идея поступать в ИФЛИ пришла естественным образом. Конечно, не без примера старшего товарища. Хотя и математика, и архитектура также рассматривались Александром в качестве возможных сфер приложения сил. Для него, золотого медалиста, открыты были двери всех вузов. И всё же победила философия. Практического расчёта в том не было никакого. Ему нужно было — по-достоевски — «мысль разрешить». «Два вопроса стали завладевать мною, — вспоминал Зиновьев, — 1) что из себя представляет советское общество объективно и по существу, т. е. без идеологических приукрашиваний; 2) что такое я сам, каково моё принципиальное отношение к этому обществу и что я должен делать?»[14]

25 августа 1939-го приказом № 130а по Московскому государственному институту истории, философии и литературы Александр Зиновьев был зачислен студентом на первый курс философского факультета «как успешно выдержавший конкурсные приёмные испытания»[15].

С 1 сентября зачислен на стипендию. 25 рублей, с выплатой по частям два раза в месяц[16].

Подал заявление на общежитие, чтобы наконец вырваться из подвала на Спасской. Но в том подвале у него была московская прописка! Отказали.

Первоначально на курс было принято ровно пятьдесят человек. К концу семестра количество первокурсников увеличилось до шестидесяти семи. Из четырёх групп в итоге было сформировано три. Зиновьев с самого начала был включён в первую группу. Вместе с ним в ней оказались его будущие коллеги по Институту философии, с которыми он будет вместе работать в 1950–1970-е — Д. П. Горский, А. В. Гулыга, И. С. Нарский, П. В. Копнин.

Согласно учебному плану в первом семестре будущим философам читались теоретические курсы по основам марксизма-ленинизма, истории первобытного общества и Востока, биологии, химии, математике. Изучались иностранные языки — Зиновьев занимался в немецкой группе. И, конечно, значилась в расписании физкультура.

Среди наиболее ярких фигур в числе преподавателей выделялись профессора В. К. Никольский и Б. М. Завадовский.

Владимир Капитонович Никольский считался видным этнографом и антропологом, хотя был классическим кабинетным учёным. В конце 1920-х он ездил в научную командировку в Париж, где познакомился и имел общение с известным французским антропологом Л. Леви-Брюлем. «Очерки первобытной культуры» Никольского, несмотря на то, что носили ярко выраженный реферативный характер, пользовались признанием и популярностью, неоднократно переиздавались. Невысокий, подвижный, с резким голосом, Никольский вёл курс истории первобытного общества и Востока увлекательно, остроумно, весело. Это был человек талантливый и беспринципный. В 1930-е годы он не без личной выгоды изобличал «врагов народа» в академической среде. «Со мной перестали общаться враги советской власти за то, что я стою на революционных позициях», — говорил Никольский на партийных собраниях, нападая на очередную жертву идеологической травли. Студенты звали его «Капитошка».

Борис Михайлович Завадовский читал биологию. Крупный, круглолицый человек, пышущий здоровьем и энергией. Был он красноречив и уверен в себе. Он заведовал кафедрой дарвинизма в Московском педагогическом институте им. В. П. Потёмкина, возглавлял Биологический музей им. К. А. Тимирязева, был академиком ВАСХНИЛ. Ему принадлежали труды по физиологии желёз внутренней секреции, книги «Дарвинизм и марксизм» (1926), «Живая природа в руках человека» (1935). В начале 1930-х Завадовский выступил с агрессивной критикой исследований А. Л. Чижевского в области изучения и применения аэроионов в сельском хозяйстве, требовал закрытия руководимой Чижевским Центральной научно-исследовательской лаборатории ионификации. С гневом и издевательством обрушивался он и на работы К. Э. Циолковского, называя его не иначе как шарлатаном и призывая «смело ударить по рукам Чижевского и компании, дабы им неповадно было в дальнейшем портить наше социалистическое строительство и разбазаривать народные деньги на вздорные выдумки всяких Циолковских и Чижевских»[17].

Со своими сомнениями и душевными тревогами Зиновьев попал явно не туда. На философском факультете ковались кадры бойцов идеологического фронта. Атмосфера на факультете царила соответствующая. Он был здесь чужаком. К тому же нищим. Средств на жизнь катастрофически не хватало. Отец практически перестал его материально поддерживать. Мизерная стипендия едва удовлетворяла минимальные запросы. Он обносился, ещё больше исхудал. От полного позора спасали горящие глаза и копна буйных волос, придававшие ему романтически-вдохновенный вид. А на самом деле просто хотелось есть. Он был близок к физическому и нервному истощению. В довершение всего в конце сентября он расстался с Иной — её отца перевели на новую работу в другой город, и их семья уехала из Москвы. Ослабли отношения и с Борисом Езикеевым.

В институте он сошёлся с Андреем Казаченковым. Они сразу почувствовали в себе единомышленников. У каждого к моменту встречи уже был свой опыт критического осмысления действительности. Оба они были взволнованы когнитивным диссонансом, природа которого шла от очевидного для них конфликта идеологических установок партии и практики социального строительства в СССР. «Я был одним из тех, — вспоминал Зиновьев ту пору своей ранней зрелости, — кто всерьёз воспринял идеалы коммунизма как общества всеобщего равенства, справедливости, благополучия, братства. Я слишком рано заметил, что в реальности формируется общество, мало что общего имеющее со светлыми идеалами, прививавшимися нам. Я уже не мог отречься от идеалов романтического и идеалистического коммунизма, а реальный, жестокий, трезвый, расчётливый, прозаичный, серый и лживый коммунизм вызывал у меня отвращение и протест. Это не было разочарование в идеалах коммунизма — слово „разочарование“ тут не годится. Идеалы сами по себе гуманны и прекрасны. Это было предчувствие того, что идеалы неосуществимы в реальности или что их осуществление ведёт к таким последствиям, которые сводят на нет все достоинства идеалов. Рухнули мои внутренние идейные и психологические опоры. Я оказался в растерянности. Я был на пути к выработке большой жизненной цели, и вот вдруг обнаружилось, что такого пути вроде бы нет»[18]. В ежедневных разговорах с товарищем рождалось понимание происходивших в стране событий, искались причины и источники искажения коммунистического идеала. Одним из страшных ответов, таившим смертельную опасность, был: «Сталин».

Это имя затмило собой всё вокруг. Сталин был везде и повсюду. На каждой газетной странице. В каждом выступлении. В названиях городов и областей, проспектов и площадей, заводов и колхозов. Сталина прославляли. Сталина воспевали. Ему посвящали свои трудовые подвиги и достижения. О нём снимали фильмы (только в 1938-м на экраны вышло пять!). Ставили спектакли. Писали книги. Портреты Сталина глядели со всех стен. Бюсты и памятники стояли во всех населённых пунктах. Именем его клялись. Именем его разили врагов. Доносили и предавали. Осуждали и клеветали. Сажали в тюрьмы. Ссылали на поселение и в лагеря. Приговаривали к расстрелу. «Отец народов», Сталин, точно Отец небесный, даровал и отнимал жизнь.

Сталин был за всё в ответе!

От этого открытия знобило и лихорадило.


Понимание сущности сталинизма придёт к Зиновьеву значительно позже, когда сталинская эпоха — триумфальная и трагическая — станет историей, а созданное под руководством Сталина советское общество вступит в период затяжного кризиса. Потребуется колоссальная интеллектуальная работа, чтобы сформировать подлинно научный, лишённый идеологических акцентов подход к этому явлению, понять его социальную природу, обнаружить объективные причины возникновения тоталитарного строя в условиях реального коммунизма, увидеть всю сложность этого уникального исторического феномена и оценить в адекватных формулировках. И прежде всего избавиться от культа личности — избыточной персонификации социальных процессов.

Он будет думать о Сталине годами. Он проведёт в спорах о нём тысячи часов. Напишет сотни страниц. Его сталиниана будет многоликой и разноплановой. Карикатура, фантасмагория, историческая реконструкция, логический анализ. Он будет пробовать разные интеллектуальные инструменты. Освобождаться от идеологических мифов и политических клише. Пробиваться к истине.

В «Зияющих высотах», над которыми будет работать в середине 1970-х, он создаст образ Сталина запредельный по своей сатирической остроте. Хулиганский. Недопустимый не то чтобы на страницах советских книг, но даже в  мыслях советских людей — партийных, беспартийных, диссидентов, «антисоветчиков». Он подвергнет его тотальному осмеянию.

«Как известно, Хозяин обладал не только мощнейшим интеллектом за всю прошлую и будущую историю человечества, но и мощнейшим членом. По преданию, членом он уничтожал своих самых заклятых врагов. Делал он это так. Вызывал врага к себе поздней ночью, заставлял покаяться ради интересов Братии и назвать сообщников, вынимал свой мощный член и слегка стукал им по пустой черепушке врага. А-а-а-х, крякал он при этом. Череп врага разлетался вдребезги. А тыпэрыча, говорил добродушно Хозяин, подбыры за сабой сваё дырмо и ухады. И впред буд умнэя, балван. Враг подметал за собой осколки уже ненужного черепа, забитого ещё недавно трухой ибанизма, и покорно уходил сочинять донос на своего ближайшего друга и соратника, с которым они вместе просидели в юности пятьдесят лет в одной камере-одиночке»[19].

Глумлением перейдёт он черту банальности, оставив за ней весь комплекс расхожих чувств и суждений, идеологизированную обывательскую жвачку — страх, трепет, восторг, негодование, укор.

«В честь члена Хозяина складывались песни, были названы города, устраивались торжественные шествия. На углу улицы Хозяина (ныне — улицы Заведующего) и Хозяйской улицы (ныне Заведующевской улицы) в честь члена Хозяина построили Забегаловку. На главной стене её лауреат всех премий и носитель всех званий Художник изобразил мощный член Хозяина в рабочем состоянии, насадив на него всех видных политических деятелей Европы и Америки. Под картиной на мраморной плите золотыми буквами высекли стих лауреата почти всех премий Литератора:

Ты к нам грязный нос не суй,
А не то получишь… член!»[20]
Скоморошьим смехом стряхнёт он шелуху предрассудков, чтобы потом уже говорить только по существу.

В 1979-м, в статье к столетию Сталина, Зиновьев, будучи уже в эмиграции, к удивлению многих (всех!), скажет: «Оценка личности Сталина немыслима без оценки эпохи, неразрывно связанной с его именем, — эпохи сталинизма. Что такое Сталин без сталинизма? Человечек невысокого роста. Недоучившийся малограмотный семинарист. Рябой. С грузинским акцентом. Был коварен, мстителен и жесток. Своими пальцами оставлял жирные пятна на страницах книг… А не слишком ли это жидко для характеристики человека, владевшего и до сих пор ещё владеющего умами и сердцами миллионов людей?! После урагана разоблачений ужасов сталинского периода, который (ураган) начался со знаменитого доклада Хрущёва и достиг апогея с появлением не менее знаменитого „Архипелага ГУЛАГ“ Солженицына, прочно утвердилось представление о сталинском периоде исключительно как о периоде злодейства, как о чёрном провале в ходе истории, а о самом Сталине — как о самом злодейском злодее изо всех злодеев в человеческой истории. В результате теперь в качестве истины принимается лишь разоблачение язв сталинизма и дефектов его вдохновителя. Попытки же более или менее объективно высказаться об этом периоде и о личности Сталина расцениваются как апологетика сталинизма. И всё же я рискну отступить от разоблачительно-критической линии и высказаться в защиту… нет, не Сталина и сталинизма, а лишь возможности объективного понимания их»[21].

В своём эссе Зиновьев впервые попробует предложить современникам посмотреть на сталинскую эпоху и роль Сталина в ней с объективных социологических позиций — ни просталинских, ни антисталинских, называя вещи своими именами: «Сталин и его приспешники были негодяями, но негодяйство их особого рода: оно есть социальное негодяйство. Оно прёт само изо всех пор советского общества. Оно производится самим нормальным ходом жизни. Оно есть закономерный продукт светлых идеалов. Короче говоря, Сталин был адекватен породившему его историческому процессу. Не он породил этот процесс, но он наложил на него свою печать, дав ему своё имя и свою психологию. В этом была его сила и его величие»[22].

В романе «Жёлтый дом» (1978–1979) в серии исторических эпизодов «Сталин» Зиновьев продолжит разработку концепции сталинизма как явления социального, порождённого не злым гением отдельной личности, а задачами самоорганизации общества в целях выживания и самосохранения в условиях системного кризиса власти, деградации и распада прежних социальных структур и институтов — в условиях революции: «Исторический процесс — явление сложное и коварное, — говорит Сталин, обращаясь к своим подчинённым, в сцене, происходящей в его рабочем кабинете в Петрограде вскоре после октябрьских событий. — В нём есть поверхностная пена и скрытые глубокие течения. Есть свои смертельные водовороты и идиллически тихие заводи. Революция… Где происходит революция? На улицах? На митингах? На заседаниях? Конечно. Но это — лишь пена революции. Главное же её течение проходит здесь: это мы с вами, наша серая будничная работа. Революционная пена увлекла за собой почти всех видных деятелей революции и вскружила им головы. Где они? Они — на трибунах. В массе. Они вообразили, что слово есть всемогущее оружие революции. Но ведь людям надо есть и спать. Одеваться. Передвигаться. Им надо получать пищу и оружие. Они должны объединяться в группы и разделяться на группы. Кто-то должен назначать на должности, контролировать, отдавать распоряжения. Революция — это прежде всего новая форма организации миллионов масс населения»[23].

Комментируя эту сцену, Зиновьев акцентирует свою точку зрения на Сталина, принцип подхода к анализу и оценке его личности: «Когда говорят, что Сталин был верным учеником Ленина, а сталинизм — ленинизмом в действительности, говорят нечто бессмысленное. На самом деле они суть явления разнокачественные, идущие из разных источников. Ленин — фигура историческая, Сталин же — социологическая. Чтобы понять Ленина и ленинизм, надо рассматривать конкретно-исторические условия и обстоятельства в России и в Европе в конце прошлого и в начале нашего века, т. е. до революции. Ленин объясним, глядя из прошлого и в прошлое. Чтобы понять Сталина, надо рассматривать то, что сложилось в Советском Союзе и в мире вообще лишь в результате его деятельности и после него, т. е. после революции. Сталин объясним, глядя из будущего и в будущее. Ленин представлял смену во времени, Сталин — нечто остающееся, воспроизводящееся, постоянное. <…> Ленин действовал по законам истории, Сталин — социологии. И потому Сталин победил»[24].

На обложку первого издания своего «литературно-социологического очерка сталинизма» «Нашей юности полёт» (1983) он поместит карикатуру символического содержания. На фоне Кремлёвской стены одиноко стоит уродливая кособокая фигурка Сталина, попыхивающего трубкой. Поза уверенная, наглая. Ноги широко расставлены, одна рука в кармане. На куриной шее непропорционально большая голова. Рябое лицо с мясистым носом и оттопыренными ушами наполовину скрыто густыми усами. На голове топорщится ёжик короткой стрижки. Взгляд злой и бессмысленный. Должно быть, вышел прогуляться после ночного бдения. Утро красит нежным светом стены древнего Кремля и отбрасывает на полнеба гигантскую, величественную, монументальную тень Вождя и Учителя. Дым от трубки повторяет профиль Отца Народов, мрачной тучей нависая над всем миром. Уродливый карлик вырастает в могучего великана, оказавшись в нужном месте в нужный час.

В этой карикатуре нет и тени иронии. Зиновьев создаст адекватный портрет эпохи, великой и уродливой одновременно. И её лидера, одновременно уродливого и великого. Он признает их уродство и не будет его приукрашивать. Но он признает и их великость — и восстанет против принижения: «В условиях, когда все спекулируют на разоблачениях эпохи и её продукта (т. е. общества, которое сложилось в эту эпоху), самый сильный и справедливый суд есть защита. И я буду защищать тебя, породившая меня и рождённая мною эпоха!»[25]

Он примет на себя роль «адвоката дьявола» не для того, чтобы канонизировать сталинизм, но чтобы вырвать его из своего сердца — из сердца русского человека: «Сталинизм вырос не из насилия надо мною, хотя я был врагом его и сопротивлялся ему, а из моей собственной души и моих собственных добровольных усилий. Я ненавидел то, что создавал. Но я жаждал создавать именно это. Вот загадка феномена сталинизма. И я сам хочу в ней разобраться. Я знаю, что мои слова иррациональны. Но ведь человеческая история вообще иррациональна. Рациональна только человеческая глупость и заблуждения»[26].

Он — единственный в русской литературе — даст для оправдания слово Сталинисту, заставит присяжных-читателей выслушать его страшную в своей психологической и интеллектуальной достоверности исповедь. Речь в ней будет идти вовсе не о злодеяниях и преступлениях, о расстрелах и пытках, от которых стынет кровь. Речь пойдёт о любви и преданности Вождю. Единоличной и всенародной. Вопреки злодеяниям и преступлениям, расстрелам и пыткам. Благодаря им. О любви, что страшнее смерти.

О преданности, что сильнее любви. «И потом, что такое была любовь к Нему? Ведь Он — не женщина, не еда, не вино, не одежда. И не друг. И вовсе не Отец. Он был символом. А любовь к символу — это есть лишь определённая ориентация на Возможное, ожидание этого Возможного и желание его. Это было предчувствие неотвратимого хода жизни и принятие его. Это приняло форму любви. А когда началась сама жизнь в этом направлении, т. е. когда он добровольно ринулся в поток жизни, любовь к Нему утратила смысл. Гораздо больший смысл стало приобретать обычное человеческое чувство: ненависть. Но оно было человеческое. И потому оно не играло роли движущей силы их жизни. Движущей силой оставалась любовь, ибо она была в самом начале и в берегах их бурного потока. Иначе говоря, её не было никогда в обычном человеческом смысле, и потому она не могла исчезнуть»[27]. Сталинист ищет не оправдания, а понимания. А если не понимания, то хотя бы внимания: «Я хочу Суда, любого суда, ибо суд есть акт внимания»[28].

Он будет все последующие годы неустанно требовать такого суда над сталинизмом. Суда — внимания. Суда — понимания. Презрев человеческую глупость, бороться с заблуждениями. И когда настанут новые времена, и сойдёт с исторической сцены Советский Союз, и полетят в прошлое новые хорошо забытые старые обличения и проклятия, он скажет с ещё большим основанием и убеждённостью: «Масштабы исторической личности определяются масштабами событий, в которых они играли значительную и даже решающую роль. С этой точки зрения Сталин принадлежит к числу величайших личностей в истории человечества. Если девятнадцатый век можно назвать веком Наполеона и Маркса, то век двадцатый можно с полным правом назвать веком Ленина и Сталина»[29]. В статье «Имя века» (2003) к оценке сталинизма он подойдёт во всеоружии разработанной им за эти годы логической социологии и даст обстоятельный очерк грандиозного социально-исторического явления. Подводя итог, он констатирует: «Сталинизм не потерпел крах, как утверждают нынешние антисталинисты. Он одержал блистательную победу. Он сошёл со сцены истории, исчерпав себя и сыграв свою роль ещё в послевоенные годы. Сошёл осмеянный и осуждённый, но непонятый»[30].

Увы, непонятым будет и понимание сталинизма, которое предложит Зиновьев.

Непонятой будет сама его попытка понять сталинизм.


А пока он приходит к мысли отчаяния: убить Сталина.

Идея фантастическая. Нереальная. Детская. Что под силу одинокому, измотанному душой подростку? Найти оружие? Подготовить боеприпасы? Отследить маршруты вождя? Прорваться через его охрану? И всё это в Москве 1939 года, где каждый шаг на виду, где всё на учёте, всё под бдительным присмотром — соседей, однокурсников, прохожих, милиции, НКВД.

Без помощников не обойтись. Но кому довериться? Борису? Ине? Андрею? Он заговаривал с ними на эту тему, но поддержки не находил. Спасибо, что не донесли! Оставалось лишь угрюмо мечтать о том, чтобы обмотаться взрывчаткой, пристроиться к колонне демонстрантов, идущей ближе всех к Мавзолею, и, оказавшись рядом, броситься к трибуне, подорвать себя и тирана. Бессмысленно и гордо.

«Приведу одну деталь моих умонастроений, которую я запомнил более или менее отчётливо, — вспоминал Зиновьев. — Я не мог уснуть и ушёл пешком в Лефортовский парк (кажется, он тогда назывался парком Московского военного округа), который я очень любил. Ночью при луне парк выглядел как декорации к античной или шекспировской трагедии. Я сам был в состоянии предельного отчаяния и обречённости. Естественно, я обдумывал своё положение как участник и главный герой воображаемой трагедии. Меня мучил не вопрос, быть или не быть, а вопрос, кем быть — богом или червяком? Червяком я быть не хотел и не мог. А стать богом в нашей трясине подлости и пошлости можно было, как я думал, лишь одним путём: разрушить божество и религию нашей житейской трясины»[31].

Ни подвига, ни позора не случилось. Вмешались обстоятельства.

На одном из комсомольских собраний обсуждалась политика партии в деревне. Записные ораторы на разные голоса прославляли мудрость Сталина, говорили о достижениях колхозного строительства, приводили цифры надоев и урожаев. Он слушал всё это с тоской и отрешённостью. Вдруг кто-то предложил выслушать мнение «крестьянского сына» Зиновьева. Что на него нашло, почему он откликнулся на явную провокацию? Должно быть, устал отмалчиваться и копить в себе бунт. Он вышел к трибуне и стал говорить.

Он говорил о родном Пахтино. О его бедах. О новом рабстве. О непосильном труде и его несправедливой оплате. О том, как гибнет деревня. Как опускаются люди. Как бегут в город при первой возможности. А те, что остаются, — воруют, пьянствуют.

Он говорил и видел, как каменеют лица собравшихся, как незримая стена отделяет его от них, возносясь всё выше с каждым новым словом. Зачем, кому он всё это рассказывал? Он понимал, что подписывает себе приговор, но остановиться уже не мог. В мёртвой тишине он вернулся на место. А потом свора сорвалась с цепи. О, изничтожительным словом на факультете владели в совершенстве!

Сквозь дождь со снегом, мрак и холод возвращался он в свой подвал. Мысли мешались, в горле стоял ком. Всё рухнуло в одночасье. Столько усилий, столько трудов! И главное — что впереди? Уже началась сессия. Уже сданы первые зачёты — по математике и физкультуре. Но после этой истерики, после этой коллективной травли о продолжении учёбы можно забыть.

На другой день в институт он не пошёл.

Курьер принёс вызов в ректорат. Раздувать скандал никому не хотелось. Желательнее было найти какой-нибудь мягкий вариант интерпретации случившегося. Парень, скорее всего, просто свихнулся. Ему выдали направление на обследование в психиатрическую больницу.

Врач диагностировал физическое истощение и умственную утомлённость. Порекомендовал взять на год академический отпуск. Уехать в деревню, «на свежий воздух».

Из комсомола его исключили. Из института — тоже: «за непосещение занятий».

Однокурсникам сказали — заболел.

Но на этом история не кончилась. В те же дни его пришли «проведать» бывшие соученики по школе. Как-то они прознали про скандал. Решили «помочь» ему разобраться в себе. Расспрашивали, спорили, убеждали. Ему было до такой степени всё равно, что он не скрывался, хотя и понимал, что не стоит особенно откровенничать, тем более в присутствии вечного оппонента, идейного активиста Про-ре. Говорил с ожесточением, горячился. Спор — вещь серьёзная. Может быть, он и впрямь был на грани безумия? Во всяком случае, «друзья» решили, что без участия старших товарищей в этой ситуации им не обойтись, и обратились за помощью в органы.

Он не удивился, когда однажды вечером услышал из своего угла, что на кухне кто-то спрашивает, где найти Александра Зиновьева, мол, нужно поговорить. Он был готов. Надел пальто, взял паспорт и вышел к искавшему его молодому человеку. Молча они пошли пешком на Лубянку. Всё было буднично и скучно. Никаких ночных стуков в дверь, никакой повестки и обыска, никаких «чёрных марусь».

На Лубянке никто его не шмонал. Провели в кабинет, где за столом сидел мужчина средних лет. Их разговор не походил на допрос. Его не били, не пытали, не заставляли себя оговаривать. Всё и впрямь напоминало воспитательную беседу.

Потом отвели в одиночную камеру, больше похожую на номер в провинциальной гостинице. Заправленная постелью койка, тумбочка, столик, стул. На тумбочке стояла электрическая лампа, лежали книги. В углу — небольшой унитаз и раковина, мыло, полотенце. Только вот на окне решётка и «намордник», закрывающий вид.

Его водили на допросы-собеседования ещё трижды. Он ничего не утаивал. Более того, на него нашло вдохновение. Всё, что тревожило его ум в последнее время, о чём он неоднократно говорил с Борисом, Иной, Андреем, что знал из фактов и наблюдений, он обобщал в стройной, развёрнутой форме. Он не ведал страха, точно не помня, где он и с кем. Он вещал, благо слушали его внимательно и с интересом. Неудержимый поток мысли увлёк и его, и следователя. Такого тот ещё не слышал. Стоило насторожиться. Малец явно говорит не своими словами. Кто-то его этому научил. Кто? Может, кто-нибудь из профессоров сеет антисоветскую заразу в юных умах молодых философов? Вот если бы вычислить гада, какое сладилось бы дело! Заговор на зависть всем: не какой-нибудь дутый, высосанный из пальца, а настоящий, реальный, без дураков. На таком деле можно подняться! Было решено отпустить его под надзор. Как наживку. Чтобы выйти на главаря.

Ему выделили двух «друзей», которых он должен был познакомить со своими «наставниками» и единомышленниками. На проходной оперативники заполнили необходимые документы и уже вышли на улицу, как кто-то позвал их обратно. «Подожди здесь», — сказали они ему и вернулись в здание.

Он ждать не стал.

Не заходя домой, он отправился на вокзал и уехал в Пахтино. Как доктор прописал. Только вместо оздоровительной сельской идиллии на него навалился новый «год ужаса».


К сожалению, у нас нет никаких документов, которые могли бы установить точную хронологию и детали этих событий. В ответе на запрос в Центральный архив ФСБ России говорится: «Сведений о вызове или аресте А. А. Зиновьева органами НКВД СССР в октябре — декабре 1939 г., об объявлении его во Всесоюзный розыск в 1939–1940 годах не имеется». Очень может быть, что это правда. По свидетельству бывшего депутата Съезда народных депутатов РСФСР Виктора Шейниса, он в декабре 1991-го в качестве представителя государственной комиссии «по организации передачи-приёма архивов КПСС и КГБ СССР на государственное хранение и их использованию» вместе с коллегами побывал в одном из хранилищ архива КГБ СССР, расположенном в городе Чехове. В ходе ознакомления с документами и из бесед с сотрудниками архива выяснилось, что в 1990 году в соответствии с приказами председателя КГБ СССР В. Крючкова были уничтожены сотни тысяч документов, касавшихся агентуры и осведомителей сыскного ведомства (приказ № 00111 от 6 сентября 1990), а также тех, кто подвергался оперативной разработке (00150 от 24 ноября 1990). В частности, сообщает Шейнис, было уничтожено 35 томов «дела» А. А. Зиновьева[32]. Возможно, в их составе были и документы 1939 года.


Дома его встретили радостью и тревогой. Соседям сказали, что он в отпуске по состоянию здоровья. Вид его говорил красноречивее любых справок. Вон как отощал! Никто не усомнился. Да и не пристало Зиновьевым врать. Мало-помалу включился в привычный с детства круг деревенских дел и забот. Работал в колхозе. Помогал в учёбе младшим братьям и сёстрам. И хотя был он за сотни километров от своих бед, но напряжение не спадало ни на минуту. В голове непрерывно крутились недавние события и сцены. Он пытался их анализировать и терзался от осознания наделанных глупостей. Что за натура у него такая проклятая! Почему он не может, когда нужно, сдержаться? Вечно заводится, вечно теряет над собой контроль. Душа была парализована отчаянием. Он всё время ждал ареста.

В те дни он сочинил не очень складное, может быть излишне риторическое, но откровенное и безмерно горестное стихотворение, в котором отразился весь накопившийся к тому времени жизненный опыт.

Настанет Страшный суд. Нас призовут к ответу.
Велят заполнить за прожитое анкету.
И в пункте из какой земли и из какой эпохи,
Двадцатый век, Россия, — будут наши вздохи.
От слов от этих Богу станет гадко.
Опять проклятая российская загадка!
Нельзя пускать их в рай, двух мнений нету тут.
Их души тяжкий грех в себе несут.
Но как же быть?! В какой впустить их край?!
После России им и ад покажется как рай.
В сентябре к матери из Чухломы пришла знакомая, предупредить (она прознала о том частным образом), что за Александром должны вскоре приехать и забрать. Сам он в это время работал в поле. Мать тут же собрала в котомку продукты, достала деньги на дорогу и, не мешкая, отправилась к нему. Без слёз и лишних слов рассказала новость. Простилась своим кратким «Иди» и перекрестила.

Опять бегство. Опять неустроенность и страх.

Он вернулся в Москву. На Большой Спасской светиться рискованно. Заходил туда лишь по необходимости и ненадолго. Да и в округе небезопасно, можно случайно столкнуться с кем-нибудь из знакомых. Какое-то время обитал в дровяном сарае, рядом с домом Бориса. Перебивался случайными и разовыми приработками. На вокзале разгружал из вагонов картошку.

Однажды попал в облаву. Сидя в отделении милиции, услышал, как задержанным, многим из которых грозили суд и тюрьма, предлагали на выбор идти добровольно в армию — страна готовилась к войне. Мысль эта показалась ему спасительной, тем более что подходил призывной возраст.

Спустя некоторое время он отправился в военкомат. На всякий случай пошёл не к себе, по месту прописки, а в соседний — Ростокинский[33]. Сказал, что потерял паспорт, что скоро ему будет восемнадцать и он хочет идти в армию, защищать Родину. Препятствовать не стали. Вписали в списки призывников, заполнили анкету — для подстраховки назвался «Зиновьевым», сказал, что только окончил школу, в комсомоле не состоит (что было правдой!). Выдали на руки повестку.

Врачи на медкомиссии смотрели на него скептически — при росте сто семьдесят сантиметров он едва набирал пятьдесят килограммов. Предлагали даже отсрочку на год. Он горячо упрашивал признать его годным, уверял, что в армии окрепнет и закалится.

В день своего рождения, 29 октября 1940 года, он явился на призывной пункт.

Началась новая жизнь.


До места назначения эшелон шёл медленно, по дороге подбирая новые команды призывников. Ехали почти через всю страну. На Дальний Восток. Удобства в дороге были самые примитивные. Спали на двухъярусных деревянных нарах. Обогревались у печки-буржуйки, установленной тут же в вагоне. Щели в стенах, вытягивая тепло, не спасали от запахов человеческого общежития. Всё время хотелось есть. Кормили однообразно, скудно. Но ему было не привыкать. Новостью было наступившее вдруг внутреннее успокоение. Он почувствовал себя под защитой. Не нужно было никуда бежать, скрываться, думать о жилье и заработке. В его неустроенной жизни появилась наконец, пусть весьма специфическая, социальная определённость. Армейская жизнь проста и понятна. Есть устав, есть командир, есть распорядок дня. Нужно только правильно себя поставить. Принять неизбежное как данность и, насколько возможно, противостоять произволу.

Он не лез в первые ряды, но и понукать собой никому не давал. Его безразличие к исканию жалких выгод, с одной стороны, и готовность дать отпор любому посягательству на личность быстро оценили. И хотя в общие разговоры он особенно не втягивался, но в стороне тоже не оставался, подавая время от времени ироничные реплики или провоцируя различные хохмы. Да, он снова начал шутить. Без тени улыбки, с самым серьёзным видом, но так, что публика покатывалась со смеху. Особенно нравились шутки, в которых грубость физиологических метафор сочеталась с остротой социальных наблюдений и обобщений. Двусмысленность всегда была в цене. Балаган искони люб простому человеку.

На двадцать третий день прибыли на станцию Лазо. Приморский край. Дальше ехать некуда. До китайской границы — рукой подать. В гарнизон, который располагался в посёлке Себучары (в настоящее время — Кольцевой), предстояло идти пешим строем шесть километров. Здесь квартировал 98-й кавалерийский полк 31-й кавалерийской дивизии Особой краснознамённой дальневосточной армии.

По данным на 1 ноября 1940 года, в состав 31-й кавалерийской дивизии входили 12, 29, 98 и 151-й кавалерийский и 45-й танковый полки, отдельный конноартиллерийский дивизион, отдельный сапёрный эскадрон и отдельный эскадрон связи. При штатном расписании 7600 человек дивизия насчитывала 5820 человек личного состава, в том числе — 561 начальствующего, 998 младшего начальствующего, 4261 рядового состава. Дивизия располагала 4572 лошадьми, в числе которых было 3498 строевых, 703 артиллерийских, 371 обозная. На учёте состояло 266 автомашин, из них — 12 легковых, 139 грузовых, 115 специальных, 63 танка Т-26 и 4 бронеавтомобиля. Вооружение — 4022 винтовки и карабина, 142 ручных пулемёта, 22 станковых пулемёта, 24 зенитных пулемёта, двенадцать 45-мм пушек, шестнадцать 76-мм зенитных пушек, двенадцать 76-мм пушек, восемь 122-мм гаубиц[34].

Новоприбывшие представляли собой жалкий вид. Измученные длительной дорогой, в обтрёпанных штатских костюмах, отощавшие, полубольные они никак не походили на доблестных защитников отечества. «Песню запевай!» — бодро скомандовал старшина, но то, что раздалось в ответ, было столь жалобно и жалко, что он, грязно и изобильно выругавшись, приказал «заткнуть глотки». На дворе уже установилась зима. Пока добрались до части, многие отморозили себе руки, ноги, носы, уши, щёки.

На время карантина новобранцев разместили в здании клуба. Две недели жили по-походному. Спали на полу, на соломе, не раздеваясь. На улицу выбирались только по нужде. Еду доставляли в вёдрах и раскладывали по котелкам, которые потом чистили снегом. Понемногу они приходили в себя. Начались политзанятия, которые вносили долю развлечения, в первую очередь обилием ошибок и глупостей, которые допускал малограмотный политрук. Наконец приняли присягу. Их перевели в казармы, выдали зимнее обмундирование, распределили лошадей.

«О Боже, что это было! — саркастически будет рассказывать о тех днях автобиографический персонаж романа „В преддверии рая“. — Середина двадцатого века, на носу „война моторов“, а тут такая дикость, по сравнению с которой гусары времён войны с Наполеоном — верх цивилизации. Посмотрел бы ты на нас тогда! Тощие, обмундирование висит, как на огородных чучелах, шейки тоненькие, глаза сверкают от голода, а морды посинели от холода. А лошади! Маленькие, пузатые, волосатые. И ужасно старые. И нас они глубоко презирали, как старые служаки презирают новобранцев»[35].

Своего коня по прозвищу Зарубежный Зиновьев вспоминал и годы спустя: «Это был конь монгольской породы, маленький, с очень длинной шерстью. Он обладал одной особенностью: никогда не ходил шагом, а вечно бежал мелкой трусцой. Меня при этом трясло так, что все внутренности выворачивались наружу, галифе протирались до дыр и вылезали из сапог, обнажая коленки. Это был добрый по натуре конь, и мы привязались друг к другу, но изменить свой способ передвижения он не мог, как я ни пытался приучить его ходить нормально. Я ему благодарен за то, что после него мне уже никакая служба не была страшна»[36].

По крестьянской привычке и по врождённой добросовестности он старательно ухаживал за Зарубежным, хотя в целом в полку, как, впрочем, и во всей дивизии, дела по этой части обстояли неважно. Проведённая с 17 по 22 февраля 1941 года выводка конского состава свидетельствовала о низком уровне его содержания. Приказ командира дивизии констатировал: «Из итогов выводки видно, что упитанность конского состава очень низкая. Во всех частях до сего времени не ликвидирована худоконица. Высокий процент конского состава с удовлетворительной упитанностью. Процент лошадей с хорошей упитанностью всё время снижается, в особенности в кав. полках. Снижение упитанности конского состава можно объяснить ничем иным, как низкой требовательностью командиров частей и начальствующего состава. Чистка конского состава во всех частях неудовлетворительная. Как правило, недочищаются конечности, живот, грива, хвост и половые органы. На туалет лошадей вообще обращается мало внимания. <…> Также нетерпимым является высокий процент запущенной и технически неправильной ковки конского состава»[37]. В частности, в 98-м кавалерийскому полку, в котором служил Зиновьев, только 52,2 % лошадей имели хорошую упитанность, хорошо подковано было 61,2 %, положительную оценку за чистку и туалет получили лишь 13,7 % и 18,6 %.

Не лучшей была участь и самих бойцов. Из приказа командира дивизии № 26 от 24 февраля 1941 года в связи с чрезвычайным происшествием в 151-м кавалерийском полку, в котором 30 января 1941 года около ста военнослужащих получили пищевое отравление, вызвавшее заболевание кишечно-желудочного тракта, узнаём: «Игнорирование санитарных правил в приготовлении пищи имеется и в других полках. Так, например: в 98 кав. полку на обед выдаются котлеты, которые в приготовленном виде по несколько часов лежат на столе, а затем, не проходя термической обработки, выдаются бойцу. Санитарный надзор в столовой 98 кав. полка около 3-х недель осуществлял наименее дисциплинированный сан. инструктор, врач на кухню не появлялся. Нормы выдачи рыбы-сельди зав. столовой не знает. В кухне две комнаты не используются и находятся в самом безобразном состоянии. Котлов для варки пищи не хватает, ложки разворовываются. Халаты на кухне исключительно грязные и рваные»[38].

В другом приказе (№ 13 от 12 февраля 1941 года «О нарушении уставов караульной и внутренней службы») отмечается: «Территории частей загрязнены. Навоз и мусор сваливается где попало. Особенно загрязнена территория вокруг столовой 12 КП, 98 КП. Дорога, ведущая к дровяному складу КЭЧ, завалена навозом. 98 КП сваливает навоз возле конюшен»[39].

Каким был боевой дух и общее моральное настроение в полку, можно представить, читая шуточные наставления, срифмованные им в то время (он непрерывно что-то сочинял!):

Я книжки долбил. По команде не мешкал.
А старший товарищ твердил мне с усмешкой:
Чтобы хоть чуть было жить интересней,
С градусом жидкость учися лакать,
Слезу выжимать запрещённою песней,
Под носом начальства к девчонкам тикать.
Учись сачковать от нарядов на кухню,
Старшин обходить стороной за версту.
Придётся зубрить — на уроках не пухни.
И, само собой, спать учись на посту.
Наплюй на награды! К чему нам медали?!
Поверь мне, не стоят железки возни.
Чины и нашивки в гробу мы видали,
А в гроб, как известно, кладут и без них.
Настанет черёд, нам с тобою прикажут
Топать вперёд, разумеется, «за»…
И мы побредём, бормоча: «Матерь вашу!..»
И мы упадём, не закрывши глаза.
Ведь мы не в кино. И не в сказке бумажной.
Не будет для нас безопасных атак.
А матерям нашим, знаешь, не важно,
Что мы не отличники были, атак…[40]
В соответствии с приказом НКО № 0228 1940 года и приказом 1-й краснознамённой армии № 0570 1940 года «об укомплектовании первых взводов, первых эскадронов и батарей лицами с высшим и законченным средним образованием призыва 1940 года» 4 января 1941 года в составе 98-го кавалерийского полка был сформирован первый взвод первого эскадрона численностью 27 человек[41]. Старшина Неупокоев презрительно обозвал своих подчинённых «академиками». Так Зиновьев, толком ещё и не учившийся студент, впервые стал «академиком». «Академиком строевой службы». Вскоре он получил звание младшего сержанта.

Тем временем приближалась война. Пакт Молотова-Риббентропа только отодвинул её начало, но неизбежность её была очевидна. По крайней мере для тех, кто служил в рядах Красной армии. Повсеместно ускоренными темпами шла реорганизация войск, формировались новые части, велась передислокация сил. 18 марта 1941 года была расформирована 31-я кавалерийская дивизия Особой краснознамённой дальневосточной армии, а спустя неделю в соответствии с директивой Военного совета 1-й КА № 13/00370 и № 13/00371 от 24 марта 1941 года начата подготовка к отправке личного состава и лошадей в другие части.

На запад.

Опять предстояла дальняя дорога. Командир дивизии генерал-майор П. С. Иванов и начальник штаба А. А. Кичкайлов подготовили собственную директиву, предусматривавшую все детали предстоящего перемещения. Ею предписывалось:

«1. Отправке подлежит мл. нач. состав только срочной службы, рядовой состав призыва 1939–1940 года только годный к строевой службе <…>.

2. Командирам частей немедленно начать подготовительную работу по организации отправки.

3. Весь людской состав, подлежащий отправке, не позднее чем за два часа до отправки эшелона должен быть организованно доставлен на станцию погрузки.

4. Убывающий личный состав должен быть обеспечен: а) тюфячными наволочками из расчёта на три человека две наволочки, набитые сеном или соломой, подушечными наволочками, набитыми сеном или соломой по одной на каждого отправляющегося; б) собственные вещи выдать на руки; в) личные документы выдать на руки (служебная книжка красноармейца, сан. книжка и т. д.); г) на каждую команду составить именной список в 2-х экземплярах для вручения начальнику эшелона, в котором обязательно отметить принятие военнослужащими Военной присяги. <…>

5. Убывающий рядовой и младший начальствующий состав срочной службы обеспечить следующими видами вещевого довольствия: каждый отправляющийся должен иметь — шинель, летний головной убор (фуражка или х-б пилотка), гимнастёрку и шаровары летние, выданные по плану 1941 года, обувь кожаную (октябрьской или февральской выдачи), простыней 3 шт., наволочек по 3 шт., наволочку нижнюю 1 шт. (набитую соломой или сеном), тюфячную наволочку 1 шт. (с учётом набитых соломой), котелок 1 шт., брючный ремень 1 шт., поясной ремень 1 шт., ложку 1 шт., нательного белья 2 пары, спортивного белья трусы, майку 1 пару, полотенец 3 шт., летних портянок 3 пары, подворотничков 3 шт., носовых платков 3 шт., одеял зимних 1 шт., вещевой мешок или ранец. Тёплых вещей отправляемым не выдавать. <…>

9. Со всем личным составом, подлежащим отправке и назначенным для сопровождения эшелона, командирам частей организовать специальные занятия по правилам ж. д. перевозок и добиться чёткого уяснения обязанностей всем личным и должностным составом, подлежащим отправке.

Обратить особое внимание на отличную строевую выучку и умение правильно и чётко выполнять требования приказа НКА № 175. Предупредить должностной состав о сбережении имущества эшелона.

10. Перед отправкой на станцию погрузки командирам частей лично организовать и провести опрос претензий и смотр внешнего вида отправляемых. Все выявленные недочёты немедленно устранить и законные претензии удовлетворить. <…>»[42].

16 апреля 1941 года в 14 часов от станции Лазо отправился эшелон № 3006[43] с бойцами бывшей 31-й кавалерийской дивизии. Станция назначения — Славута Хмельницкой области. На Западной Украине.

Ехали на войну с немцами.

В возбуждённом, приподнятом настроении. В ожидании приключений. И пусть они из собственного опыта знали, каков уровень их боевой подготовки, как они вооружены и обеспечены, они были поголовно уверены в скорой победе. Уверены в своей стране. «Броня крепка»! Уверены в своей молодости. «И танки наши быстры!» Даже он, всегда скептически настроенный, сочинил вполне легкомысленный в свете последующих событий стишок, в котором, например, были и такие строки:

С нашей мощною силёнкой
Мы раздавим, как котёнка,
Всех врагов одним ударом.
В их земле дадим им жару.
С иностранною девицей
Погуляем за границей[44].
3 мая в праздничном, бодром настроении добрались до Славуты. Кругом всё цвело и зеленело. Оставалось только поскорее сделать своё дело и стать героями.


Зиновьев был зачислен башенным стрелком в 29-й танковый полк 14-й кавалерийской Коммунистического интернационала молодёжи ордена Ленина, Краснознамённой, ордена Красной Звезды дивизии имени тов. Пархоменко[45].

Он должен был погибнуть в первые дни войны.

Сгореть в пылающей боевой машине.

Или попасть в окружение. Оказаться в плену. Сгинуть в месиве паники.

Свой первый бой 29-й танковый полк принял уже 27 июня 1941 года. Описание его попало на страницы газеты «Известия». Даже по этой «победной» реляции видно, каким тяжёлым было это боестолкновение: «В 9 часов утра завязался крупный бой. Со стороны немцев действовало большое танковое соединение, поддержанное артиллерией и моторизованной пехотой. Двенадцать фашистских танков прорвались к мосту, но здесь их встретил ураганный огонь артиллерии. Восемь машин были подбиты, а на оставшиеся бросился танковый взвод лейтенанта Дюмина. Ещё два фашистских танка оказались выведенными из строя командиром танка младшим лейтенантом Гнеденко. Первая атака была отражена. Противник отступил <…>

Получивший отпор в районе моста, противник, продолжая демонстративные атаки, направил свой главный удар на левый фланг дивизии, чтобы форсировать реку значительно ниже моста. Внезапно из-за прикрытия в лощине показалось до 40 вражеских танков. Когда наши танковые эскадроны спустились в лощину навстречу немцам, с ними уже бился стоявший здесь стрелковый полк. Он медленно отходил, освобождая поле для нашей танковой атаки.

Эскадроны стремительно развернулись и открыли стрельбу с дистанции 1200 метров. Их огонь остановил противника <…>

Приданный дивизии танковый полк действовал по заданиям командира дивизии. Он поддерживал кавалерию на флангах. Искусно и быстро маневрируя, отдельные танки, взводы, целые эскадроны неожиданно для противника появлялись в самых опасных местах <…>

С помощью механизированного полка, измотав силы противника, уничтожив до 40 его танков, дивизия предприняла наступление»[46].

По другим, более достоверным источникам, враг потерял в том бою 13 танков[47]. Сколько сгорело наших — неизвестно.

Славуту немцы заняли 4 июля 1941 года.

29-й танковый полк прекратил своё существование 1 сентября 1941 года.

От него не сохранилось никаких документов.

Может быть, только один, датированный 17 июня 1941 года, в «Материалах по укомплектованию, прибытию, убытию личного состава» 14-й военной авиационной школы первоначального обучения лётчиков — ВАШПОЛ:


«НАЧАЛЬНИКУ АВИАШКОЛЫ

При сём следуют в Ваше распоряжение кандидаты отобранные 29 танковым полком 14 кав. дивизии, для прохождения дальнейшей службу (так! — П. Ф.) в качестве курсантов авиашколы:

Красноармеец ПОГОРЕЛЫЙ Фёдор Семёнович

Красноармеец ВОДЯНИЦКИЙ Владимир Андреевич

Красноармеец ГРОМОВ Владимир Иванович

Красноармеец ЗИНОВЬЕВ Александр Александрович


ОСНОВАНИЕ:

Наряд штаба 14 кав. дивизии н-р 00739.

ПРИЛОЖЕНИЕ:

1. Личные дела четыре шт.

2. Санитарные книжки четыре шт.

3. Прод. аттестаты шт. 3 (три)

4. Денежный аттестат один экз.

5. Арматурные карточки 4 шт.

6. Имен. список 2 экз.

7. Требование от № 1-542498

НАЧАЛЬНИК ШТАБА 29 ТП КАПИТАН ЖУЛЬНЕВ»

Приписка от руки карандашом: «Проверены все»[48]. Приписка означала, что «вышеперечисленные мл. сержанты прошли врачебную отборочную комиссию и по состоянию здоровья допущены для зачисления в авиашколу в соответствии с требованиями»[49].

В отношении Зиновьева у судьбы оказались иные намерения.


Буквально за несколько дней до начала Великой Отечественной войны он получил путёвку в жизнь — из передовой части отправлен в лётную школу. Правда, как оказалось, в не менее опасное место.

14-я ВАШПОЛ дислоцировалась в Орше. Её формирование только началось. Приказ о создании школы на базе Оршанского и Запорожского аэроклубов вышел 23 мая 1941 года[50]. Ещё даже не был назначен начальник штаба. Временно его обязанности исполнял лейтенант Вялков. Его подпись стоит на «Акте о передачи документов военнослужащих, прибывших на укомплектование 14-й Военно-авиационной школы» из 14-й кавалерийской дивизии в количестве 23 человек (в их числе под № 9 — Зиновьев А. А.[51]) под командованием лейтенанта И. А. Опанасюка[52].

Акт датирован 22 июня 1941 года.

Первые бомбы упали на Оршу 23 июня. Бомбили железнодорожную станцию. Он опять чудом уцелел — ещё два дня назад он был там. Налёты на город возобновлялись регулярно. Бойцов, прибывших в распоряжение ВАШПОЛ, отряжали охранять аэродром, по вечерам — патрулировать город. Обстановка осложнялась. Во время одного из налётов прямым попаданием был уничтожен грузовик ГАЗ-ММ, в кузове которого находилось 11 будущих курсантов. Погибли все[53]. Школа несла необоснованные потери. За десять дней — 21 человек убитыми[54]. Её штатное функционирование оказывалось невозможным. В начале июля командованием было принято решение об эвакуации ВАШ ПОЛ в глубину страны.

И снова эшелон. Снова тысячи километров под колёсами. Настроение тягостное. По пути они видели испуганные, встревоженные лица гражданских. Хмурые, уставшие, раздражённые — военных.

Александр Твардовский, также оказавшийся в эти дни в дороге, записал в дневнике: «Поезд Москва — Киев остановился на станции, кажется, Хутор Михайловский. Выглянув в окно, я увидел нечто до того странное и ужасающее, что до сих пор не могу отстранить это впечатление. Я увидел поле, огромное поле, но был ли это луг, пар, озимый или яровой клин — понять было невозможно: поле всё было покрыто лежавшими, сидевшими, копошившимися на нём людьми с узелками, котомками, чемоданами, детишками, тележками. Я никогда не видел такого количества чемоданов, узлов, всевозможного городского домашнего скарба, наспех прихваченного людьми в дорогу. На этом поле располагалось, может быть, десять тысяч людей. Здесь же был уже лагерь, вокзал, базар, привал, цыганская пестрота беженского бедствия. Поле гудело. И в этом гудении слышалась ещё возбужденность, горячность недавнего потрясения и уже глубокая, тоскливая усталость, онемение, полусон, как раз как в зале забитого до отказа вокзала ночью на большой узловой. Поле поднялось, зашевелилось, тронулось к полотну дороги, к поезду, застучало в стены и окна вагонов, и казалось — оно в силах свалить состав с рельсов. Поезд тронулся…»[55]

Люди смотрели на военных с надеждой.

А они — ехали на восток. Прочь от фронта.

Эвакуировались.

Бежали.

И пусть они подчинялись приказу, пусть их перемещение в тыл было разумно, пусть войны на них ещё хватит, всё равно им было стыдно.

Им было обидно.

Миновали Москву, Орехово-Зуево, Владимир. Наконец 12 июля прибыли в Горький.

18 июля 1941 года начальник школы полковник И. М. Жуков представил вышестоящему командованию рапорт:

«РАСКВАРТИРОВАНИЕ:

Начальником Горьковского гарнизона школе предоставлены следующие помещения:

1. Для размещения инструкторского состава, технического и курсантов отведены 1,5 казармы на территории Военно-политического училища. Площади выделено достаточно для размещения всего состава в стеснённых условиях. Здания требуют незначительного ремонта.

2. Выделены 2 тёплых гаража, 2 склада, бензоколонка.

3. В районе казармы предоставлена столовая, ремонт которой начинается 18.7.41. Размеры столовой обеспечивают питание всего состава школы в 2-е очереди.

4. Для штаба отведён двухэтажный дом, вполне обеспечивающий работу штаба школы.

5. Для размещения учебных классов намечена по плану КЭЧ Горьковского гарнизона начальная школа в районе аэродрома, что обеспечит теоретическую подготовку курсантского состава. Помещение школы не занято исключительно из-за неясности дислокации. <…>

УКОМПЛЕКТОВАННОСТЬ ЛИЧНЫМ СОСТАВОМ:

1. К 16.7.41 г. мандатной комиссией проверено — 703 кандидата, из них удовлетворяют требованиям директивы — 623 человека, зачислено согласно штата — 575 чел., сверх штата остаётся — 58 чел., которые подлежат откомандированию в неукомплектованные школы. Отклонено по разным мотивам — 55 человек. Убитых и пропавших в районе города Орша — 21 человек.

2. Школа не укомплектована преподавательским и техническим составом.

3. Инструкторским составом школа укомплектована полностью. Подготовка инструкторского состава плохая. Из 86 человек, работало инструкторами — 24 человека. Для подготовки инструкторов требуется 2–3 лётных дня.

4. Руководящим техническим составом школа не укомплектована, нет инженера школы, ст. техников эскадрилий. Всего школа имеет 16 человек техников и механиков, что не обеспечивает подготовку материальной части.

САМОЛЁТЫ-МОТОРЫ:

На 17.7. 41 школа имеет 55 самолётов У-2 и 1 УТ-2. Исправных У-2 — 33 самолёта, 22 самолёта требуют ремонта.

Моторов исправных — 39, остальные требуют ремонта.

Налётным внезапным шквалом 17.7.41 сорвано скрепление 13 самолётов У-2, из которых потерпели аварию — 6 самолётов, 3 поломки и 4 мелких поломки»[56].

Зиновьев был зачислен в состав 1-й учебной авиаэскадрильи.

Курсанты сразу же приступили к занятиям, хотя из-за отсутствия классов теорию проходили под открытым небом, на аэродроме, благо погода позволяла. Наглядных пособий не было. Инструктора имели слабый уровень подготовки. Большинство самолётов неисправны, сгнили и с малым ресурсом. А те, что исправны, не летали из-за отсутствия горючего. Дисциплина хромала[57]. Тормозило обучение и то, что почти половина курсантского состава принадлежала к различным национальным меньшинствам и плохо владела русским языком[58]. Не определено было и место постоянной дислокации школы. Оно стало известно лишь к 1 августа. Школу перевели в область. 1-я учебная эскадрилья расположилась в городе Богородске.

«Курсанты и младшие специалисты размещены: два отряда в двухэтажном деревянном здании (бывшая школа колхозной молодёжи) частично на двухъярусных и частично одноярусных кроватях, один отряд курсантов на двухъярусных кроватях и лётно-технический состав в кирпичном здании (бывший пионерский клуб).

Удаление зданий от аэродрома 3 км. Отдельных помещений для хранения лётного и технического обмундирования и чистки одежды нет, размещены курсанты скученно, по имеющейся кубатуре на 190 чел. размещено 307 чел.

Столовая кухня одна, в которой питаются мотористы, курсанты и весь лётный состав, включая командира и военкома эскадрильи. Технический состав эскадрильи питается в столовой Военторга г. Богородска.

Командно-начальствующий состав размещён в городе, в удалении от аэродрома до 3–4 км по отдельным избам деревенского типа, вместе с хозяевами этих изб»[59].

Учебный самолёт У-2 представлял собой одностоечный биплан. Его модель была разработана ещё в 1928 году и в довоенное время хорошо зарекомендовала себя в эксплуатации. Машина была небольшая, компактная: чуть больше 8 м в длину, около 3 м в высоту, размах крыльев — 11 м. Общий вес — 655 кг. Конструкция планера изготавливалась в основном из дерева (сосны) и фанеры и обтягивалась полотняной обшивкой. Узлы делались из нелегированной стали. Шасси — трехопорное, с двумя основными колесами и костылем в хвосте самолета. У-2 имел простейшее пилотажно-навигационное оборудование. Электрооборудование также было выполнено в минимально необходимой комплектации. Кабины лётчика-инструктора и ученика были открытые, с ветровыми козырьками из плексигласа.

Самолёт был прост в управлении, имел короткую полосу разбега, мог взлетать и садиться на небольших площадках. Его тихоходность позволяла летать на небольших высотах без риска неожиданного столкновения с деревьями, холмами и другими высотными препятствиями. Конструкция его фактически исключала возможность крушения. Даже в случае если лётчик терял управление, машина не входила в штопор, начиная планировать и равномерно снижаться.

В то же время лёгкость конструкции, материалы, из которых был изготовлен самолёт, затрудняли его использование в ветреную и ненастную погоду, во время заморозков и на большой высоте. Получить первоначальные навыки полёта на ней можно было довольно просто, а вот стать профессиональным лётчиком, военным асом — увы!

Зиновьеву своего первого полёта ждать пришлось до октября. Исправных машин школе катастрофически не хватало. Летали в очередь, небольшими группами. А тут ещё погода испортилась. В сентябре было всего три полных лётных дня! В остальные дни в каждой летающей смене стартового времени выходило 3–4 часа[60]. Так же и в октябре, и в ноябре. Световой день убывал. Температура снижалась. Шли частые дожди, стояла низкая облачность, не дававшая совершать полёты в заданную зону[61]. В ноябре прибавились густые туманы, дымка. Невозможными были даже элементарные упражнения — полёты по кругу[62]. В октябре из 19 лётных дней полных было только четыре[63]. В ноябре из 18 — три[64].

Первый выпуск курсантов предполагалось сделать в середине октября[65]. Потом его перенесли на середину ноября[66]. Но и этот срок пришлось отодвинуть на месяц[67].

Приближалась зима, а школу ещё не обеспечили достаточным количеством лётного обмундирования для курсантов. Не хватало комбинезонов, перчаток. Не было валенок. В донесении от 10 декабря 1941 года начальник школы писал: «Начало декабря характеризуется резким понижением температуры до 25–28 градусов и в этот период технический состав, не имея валенок, добросовестно готовил материальную часть, а курсанты летали в кожаной обуви без единого нарекания. В трудных условиях низких температур имело место несколько случаев обмораживания пальцев на руках и ногах и несколько случаев обмораживания носа»[68].

27 декабря курсант А. А. Зиновьев завершил обучение в 14-й ВАШПОЛ[69] со следующими результатами: строевая подготовка — 4; стрелковая подготовка — 65/1043; физподготовка — 4; уставы и наставления ВВС — 4; топография — 3; парашютное дело — 5; знание мотора — 4; знание самолёта — 5; теория полёта — 4; техника пилотирования — 4; дисциплина — 5[70].

Для прохождения дальнейшего обучения направлен в Ульяновскую военную авиационную школу пилотов — УВАШП.


«Казарма первой эскадрильи нашей УВАШП, казарма запасного батальона и Учебно-лётный отдел (УЛО) расположены на окраине города У-a. Штаб находится в центре города в купеческом особняке. Аэродром находится в пяти километрах от города, а вторая эскадрилья вообще размещается на „втором аэродроме“ в тридцати километрах. Для нас удобно. Например, если нас посылают в караул на аэродром, мы топаем через Подгородную Слободу, и кое-кто успевает назначить свидание бабам. И потом реализовать свои намерения во время бодрствования, а то и во время стояния на посту. Во втором случае либо драпаешь к бабе с поста (это недалеко), спрятав понадёжней винтовку (мало ли кто может заскочить на пост и стащить винтовку, и тогда тебе хана, хотя винтовке цена — грош), или приглашаешь бабу к себе на пост, и тогда делаешь своё дело, прислонив винтовку к бензоцистерне, самолётному крылу и другим подходящим предметам. Наиболее дисциплинированные делают это самое своё дело, не выпуская винтовки из рук. Один курсант в таком состоянии держал на должном расстоянии поверяющего до тех пор, пока не привёл в исполнение свой замысел и не спрятал бабу в пустой цистерне. Бабу курсант потом еле вытащил в полуобморочном состоянии. Этот случай кончился хорошо. А на втором аэродроме в сходной ситуации курсант чиркнул зажигалкой, чтобы осветить своей возлюбленной лесенку, ведущую из цистерны наверх»[71].

Это фрагмент из романа Зиновьева «В преддверии рая». В его творческом наследии УВАШП сродни Царскосельскому лицею Пушкина. Ей посвящены им десятки страниц в стихах и прозе. Только в отличие от лицея, УВАШП является предметом постоянной насмешки и издёвки. Ни намёка на симпатию. Ностальгию. Жизнь курсантов в изображении Зиновьева предстаёт во всём разнообразии её бытовой и духовной ограниченности, в максимальной полноте её эмоциональной и интеллектуальной пустоты. Она задушена грубыми анекдотами, плоскими хохмами и грязными проказами. Где-то (и не так далеко — Сталинград в 800 км) идёт Великая война, а здесь, в тылу, молодые здоровые парни изнывают от однообразия, скуки и бессмысленности своего существования, изощряя ум и фантазию в поисках возможности проспать лишний часок, съесть пожирнее кусок, выпить вина, приласкать девчонку. И вечные «кошки-мышки» с начальством всех должностей и чинов. Зиновьев безжалостен по отношению к этой навязанной ему судьбой alma mater.

Он пробыл в стенах УВАШП три года — с 3 января 1942 года по 31 октября 1944 года. Два года он фактически был в резерве, сначала в запасном батальоне[72], потом в запасной авиароте[73]. Только 10 февраля 1944 года он был переведён в состав 1-й учебной эскадрильи и наконец приступил к курсу обучения полётам на самолёте Ил-2[74].

Где-то кровь ручьями льётся.
Мне же тут лафа живётся.
Не в окопе жду обстрела,
А на койке дрыхну смело.
Честно родине служу.
Как? Хотите — расскажу?[75]
«Осенью по дороге мы делаем небольшой крюк и пересекаем колхозное поле с морковкой, капустой и картошкой. При этом мы поём патриотические песни и чётко печатаем шаг. Со стороны заметить, как мы набиваемся овощами, невозможно. Только после нашего прохода можно отчётливо заметить, что на этом месте колхозникам больше делать нечего.

Если нас посылают в штаб, мы проходим мимо базара, чайной и других мест, где можно поживиться. Более интеллигентная часть курсантов назначает свидание своим „девочкам“ и „женщинам“. „Девочки“ эти, однако, иногда годятся в мамаши (если не в бабушки) „бабам“ из Слободы. Но тут уж вступает в силу культура. У Мамалыги, например, „девочка“ была библиотекаршей. Судя по числу оставшихся зубов, ей было за сорок. Когда Мамалыга валил её прямо на сочинения классиков мировой литературы, она на весь город верещала что-то по-французски (что-то вроде „шармант“).

Здание УЛО, в котором расположены также столовая, караульное помещение и гауптвахта, находится в ста метрах от нашей казармы. Но путь туда не менее долог, чем на аэродром и в штаб. Только теперь это зависит не от географических и исторических обстоятельств, а от заместителя командира по строевой части (начпостроя) лейтенанта Шустова и его верного последователя старшины Неупокоева»[76].

Напоминающие похождения бравого солдата Швейка сцены, при всей их карикатурности, практически срисованы острым пером Зиновьева с натуры. Вот, например, что было установлено проверкой выполнения распорядка дня в 1-й авиаэскадрильи и запасном батальоне, произведённой штабом школы в период с 3 по 8 апреля 1942 года (из приказа № 106 с/п от 10 апреля 1942 года):

«1. Подъём производится неодновременно, общего сигнала для эскадрильи и батальона нет, 3.4.42 г. в запасном батальоне он длился 30 минут, что пытаются объяснить тем, „что сегодня идут на работу“.

2. Выход на физзарядку и окончание неодновременно. Особо безобразно с физзарядкой обстоит в запасном батальоне. Во взводе слушателей выход на физзарядку в разнообразной форме (в гимнастёрках, нательных рубахах). Строй при выходе разболтан, тянется поодиночке. Сам старший группы лейтенант Опара вышел на физзарядку 3.4.42 г. через 10 минут после выхода первого слушателя.

Общее руководство и наблюдение за физзарядкой со стороны среднего начсостава отсутствует. Нет установленного места для каждого подразделения для физзарядки.

3. Умывание производится большинством курсантов не раздетыми до пояса.

4. Постоянно установленного места чистки сапог нет, чистят кто где попало (в коридоре, на лестнице).

5. Утренний осмотр производится, в основном, только на вшивость. Планов-графиков осмотра нет.

6. Ежедневный строевой час, установленный распорядком дня, не имеет целеустремлённости и по качеству занятий не отвечает требованиям.

7. 8.4.42 г. отмечен случай, когда классное отделение ждало после звонка на занятия вахтёра, чтобы открыть класс.

8. Особо отмечаю отсутствие руководства со стороны УЛО в отношении установления единой формы одежды выхода на занятия. Каждый преподаватель действует по своему усмотрению. Так например: 8.4.42 — нач. цикла — подполковник т. Мозер приказал кл. отделению надеть шинели, а преподаватель — мл. лейтенант Кожин разрешил даже одеть шапки в классе.

8.4.42 г. обед курсантов запасного батальона начался согласно распорядку, а закончился на 20 м. позже. Ужин в этот день по вине работников столовой опоздал на один час.

В столовой продолжается шум. Старшие столов не назначены.

9. Самоподготовка продолжает проводиться неорганизованно, без контроля со стороны УЛО и командиров подразделений.

10. Во время сна, особенный хаос с одеждой у мотористов, обнаружено нач. штабом школы в ночь с 10 на 11.4.42 г. — сапоги, портянки, гимнастёрки и брюки разбросаны и сложены в навалку по разным местам»[77].

 Прямо как в «Балладе о неудавшемся лётчике», которую он сочинил тогда же, в стенах УВАШП, вдохновившись ходившей по рукам скабрезной балладой неизвестного автора:

Лишь успеешь разоспаться,
Как уж нужно подниматься.
В коридоре свет потух.
И дневальный, как петух,
Прокричал-пропел подъём.
Начинается содом.
Сна как будто не бывало.
Вверх летят штаны, одьяла.
Суй портянку в сапоги.
И на улицу беги.
Здесь согласно распорядку
Строят нас на физзарядку.
В дождь и в снег, в жару и в холод,
Боль терзает или голод,
Всё равно изволь бежать.
Надо комплекс уважать.
До чего паршиво, братцы,
Физкультурой заниматься.
Руки ломит. Шею больно.
Все ворчат: К чертям! Довольно!
Старшина в ответ: Заткнись!
На носочках подтянись!
Раз! И два! Не гнуть спины!
Наконец, кончаем мы.
Пять минут дано на мойку,
Блеск сапог, заправку койки.
Как помешанный, крутись.
На поверку становись[78].
А вот некоторые пункты приказа начальника школы об улучшения санитарного состоянии территории и помещений от 12 апреля 1943 года:

«1. До 20 апреля с. г. под ответственность моего помощника по МТО и командиров эскадрилий произвести полную очистку территорий дворов штаба, УЛО и аэродромов от мусора, грязи и нечистот. Очистить и привести в порядок уборные, выгребные ямы и оборудовать мусорные ящики. В дальнейшем производить систематическую очистку и дезинфекцию их хлорной известью 50 % раствором. Помойную яму во дворе общежития нач. состава штаба очистить и закрыть.

2. Начальнику отделения интендантского снабжения капитану интендантской службы т. Маслову немедленно навести должный порядок и чистоту в пищеблоках 1-го и 2-го аэродромов. Во всех столовых установить для начсостава умывальники с полотенцами. Обеспечить мойку посуды и ополаскивание рук работников столовых 0,2 % раствором хлорной извести. Негодную столовую и кухонную посуду (жестяные проржавленные миски и кружки) заменить доброкачественной посудой. Не допускать хранение мяса на складах навалом — только в подвешенном виде. Навести порядок в кухне Военторга, которая до настоящего времени находится в антисанитарном состоянии.

3. Командирам подразделений установить строгий порядок, обеспечивающий обязательное мытьё рук личным составом перед каждым принятием пищи»[79].

Кормят нас не так, чтоб очень,
Но не так, что нету мочи.
В общем, завтрак навернём,
И уже обеда ждём.
Поглотив обед, мы тут же
Ждём, когда наступит ужин.
Остальное — дребедень.
Так за днём проходит день[80].
Его сатирический талант в эти годы находит своё применение в работе над «боевыми листками», которые пользовались огромным успехом и даже отмечались в приказах благодарностями и денежными поощрениями[81]. Большого труда для него это занятие не представляло.

«Заправил, например, Гизат койку плохо, а Мамалыга не почистил сапоги. Сразу же „Боевой листок“ по сему поводу с карикатурами и стихами. Гизат изображён в виде человечка с торчащими ушами и волосами и улыбкой от уха до уха. Ошибиться невозможно: это он. И подпись:

Не стерпела даже койка.
Закричала: эй, постой-ка!
В коммунизм, это учти,
Нерадивым нет пути!
Мамалыга изображён почти так же, как Гизат, только ремень у человечка висит ниже пуза. И опять-таки всем ясно, кто это. Даже из второй эскадрильи сразу узнают: Мамалыга. И подпись:

Это что за забулдыга?
Это ж, братцы……!
Вот в таком духе Тоня иногда в день выпускал по пять листков»[82].

Материала было предостаточно.

Из приказа по школе № 277 с/п от 27 августа 1943 года: «Несмотря на ряд приказов по школе по укреплению воинской дисциплины и выполнению устава внутренней службы продолжает иметь место целый ряд нетерпимых безобразий. Например:

1. Курсантский состав, расположенный в лагсборе № 1, систематически опаздывает на занятия на 20–40 минут. Передвижение с аэродрома в УЛО и обратно проходит без соблюдения строевого устава пехоты, масса одиночек. Форма одежды нарушается: курсанты носят неположенные ремни, синие брюки, гимнастёрки; большое количество носят длинные волосы.

2. Часто встречается сержантский и рядовой состав в городе в служебное время без разрешения и увольнительных записок и не по форме одетый. Не подтянуты, руки держат в карманах, курят в неположенных местах.

3. Много личного состава без дела приезжает из лагсборов № 2 и № 3. Причём посылается 3–4 человека по разным делам, хотя это вполне мог сделать один человек. Так было отправлено 24.8.43 г. 7 человек с лагсбора № 2, тогда как объём работы могли выполнить 3 человека.

Все эти безобразия творятся на глазах у старшего и среднего офицерского состава и не получает должного отпора. К этим безобразиям командиры привыкли, не стали во главе наведения порядка в своих подразделениях, подчас много передоверяют сержантскому составу и слабо контролируют исполнение как моих, так и своих собственных приказов»[83].

30 июля 1943-го «сержант 1 АЭ УВАШП В-ов был уволен в городской отпуск. В 19 часов 30 мин. вышел из аэродрома в город. В городе, идя через базарную площадь, за кусок мыла купил красного вина и папирос. Там же на базаре и выпил его, после чего пошёл на ул. Гончарова к кинотеатру „Художественный“. Побыв около театра 30 минут, направился на Венец. У входа в Нижний Венец (парк в Ульяновске на берегу Волги. — П. Ф.) был задержан патрулями, которые предложили ему следовать в комендатуру. Сержант В-ов решил от патрулей сбежать. И после того, как по В-ву были произведены выстрелы, он прыгнул в одну траншею, где и был задержан вторично и доставлен в комендатуру»[84].

В ночь с 22 на 23 сентября 1943-го «курсант 2 АЭ К-ов, будучи часовым на посту по охране техсклада школы и склада КЭЧ Ульяновского гарнизона, выставил окно у склада КЭЧ гарнизона, проник в склад и похитил оттуда 26 стеариновых свечей, 650 г курительной бумаги и 450 г столярного клея. Все похищенные вещи курсант К-ов положил в сумку противогаза и после смены с поста принёс в караульное помещение, где последние и были обнаружены. За хищение курсант К-ов отправлен в штрафной батальон на 1 месяц»[85].

7 ноября 1943-го «курсант авиароты ст. сержант Ф-ин, будучи выделен отделу МТО для выполнения хоззадания, напился пьяным, учинил дебош в клубе школы и был удалён в комнату дежурного по штабу. Находясь в указанной комнате, ст. сержант Ф-ин вступил в пререкание с дежурным по школе майором Т-вым и стал наносить последнему различные оскорбления. Майор Т-ов вызвал караульных и направил Ф-ина на гарнизонную гауптвахту. Во время сопровождения Ф-ина на гауптвахту в действия сопровождавших вмешался командир авиароты ст. лейтенант И-ев, который приказал сопровождающим освободить Ф-ина, и он снова появился в здании школы. Дежурный по школе майор Тарасов вторично вызвал из караульной сержантов К-ца и Т-ак и приказал им Ф-ина отправить на школьную гауптвахту, но последние до места назначения не доставили и самостоятельно его освободили. Ф-ну — 5 суток простого ареста с содержанием на гауптвахте, К-ца и Т-ак — 3 суток простого ареста, И-ву — выговор»[86].

4 июня 1944-го «мл. лейтенант М-ев с инструктором-лётчиком лейтенантом А-ым в д. Чердаклы устроили совместную пьянку, после которой учинили между собой драку, сопровождавшуюся стрельбой из пистолетов, и всё это совершалось на глазах у подчинённых»[87].

Гвардии полковник Михевич, сменивший на посту начальника школы В. Г. Уруса, 26 октября 1944 года в приказе № 411 с/п «О недочётах в работе подразделений школы, мероприятиях по их устранению и укреплению воинской дисциплины» констатировал:

«1. Учёт людей и тщательная проверка командирами подразделений наличия всего состава в служебное время на занятиях отсутствует, вследствие чего много болтающихся людей без дела и увиливающих под разными предлогами от занятий и работы.

2. Часто встречается сержантский и рядовой состав в городе в служебное время без разрешения и увольнительных записок и не по форме одетыми.

Курсантский состав не подтянут, руки держат в карманах, курят в неположенных местах. Часть курсантского и сержантского состава срочной службы не острижен.

3. В обращениях между собой даже в присутствии руководителей занятий нарушают § 21 ВУС-37.

4. Внутренний распорядок систематически нарушается и, главным образом, вследствие плохого хозяйственного обеспечения мероприятий, регламентирующих чёткое выполнение распорядка дня во времени. В столовой мало столов и скамеек, крайне недостаточно посуды, освещение столовой, общежитий и классов проходит с большими перебоями, электролампочек мало. В часы отсутствия электросвета нет керосиновых ламп. Отсутствие освещения срывает выполнение учебных мероприятий и создаёт предпосылки к хищению имущества.

5. В комендантской службе нет достаточной бдительности на контрольно-пропускных пунктах. Пропуска при входе на территорию школы и выходе тщательно не проверяются. Контроль за комендантской службой со стороны коменданта школы слабый.

6. В казарменных помещениях уборка производится плохо, грязно, койки заправлены неоднообразно, часть матрацев не набиты соломой, под матрацами хранятся разные вещи, табуреток и скамеек в казармах нет и курсанты садятся на койки, тумбочек недостаточно, а имеющиеся требуют ремонта. Собственные вещи у части курсантского состава не отобраны для хранения их на складе.

7. При несении караульной службы и внутреннего наряда продолжают иметь место нарушения уставных требований, вследствие плохого инструктажа и систематического контроля. Дежурные по школе формально относятся к выполнению своих обязанностей, чётко не выполняют требования уставов и инструкции дежурному.

8. Несмотря на наличие приказа по школе дежурные офицеры в эскадрильях и запасной авиароте регулярно не назначаются.

9. В столовых имеют место срывы питания личного состава по распорядку дня, вследствие несвоевременного подвоза продуктов и особенно дров по вине работников ОИС. <…>

11. Во всех подразделениях вошло в систему нарушение сроков выполнения приказов по школе, в ряде случаев требуется напоминание»[88].

Судя по количеству объявленных благодарностей и поощрений, Зиновьев проходил службу исправно. Лишь однажды, да и то в самом конце курса, как говорится, напоследок, за месяц до окончания школы, получил десять суток строгого ареста «за оскорбление дежурного офицера по столовой»[89] — похоже, преждевременно вдохнул «воздух свободы».

Спустя годы УВАШП послужит прототипом Ибанской Военной Авиационной Школы Пилотов в романе Зиновьева «Зияющие высоты». Он придаст её образу символическое содержание, найдя в ней художественную формулу осмеяния советской коммунальности, в равных пропорциях сочетающей в себе казарменную дисциплину сверху и противостоящую ей снизу анархию, их непрерывную борьбу и взаимодействие, угрозу, страх и общее бессилие.

ИВАШП — воплощение концентрированного презрения Зиновьева к советской реальности, к её фальшивости, несуразности, глупости и самодовольству, к её агрессивной банальности и пошлой криминальности: «После обеда <…> захотелось есть. И тогда Сачок предложил похитить самую мощную кастрюлю со вторым, называемую „Фердинанд“. План похищения был гениально прост: двое арестантов заходят на кухню, снимают кастрюлю с плиты и уносят. Если заметят, что исключено по законам психологии, отделаемся шуткой. Караульного можно подкупить кашей, но лучше отвлечь. Так и сделали. Мазила, Литератор и Патриот затеяли „очко“ на жратву, Караульный клюнул на это, ему дали выиграть компот, и он забыл обо всём на свете, просадив затем обеды на три дня вперёд. Убийца и Паникёр спокойно унесли „Фердинанд“ с плиты, и никто не обратил на это внимания. Когда пропажу обнаружили, Школа пришла в невероятное возбуждение. Сотрудник первым делом направился к нам. Понюхав гнусную атмосферу губы и поглядев пристально в глаза каждому, он понял, что уже поздно. Операция „Фердинанд“ была одной из самых славных страниц в истории Школы. Когда Сослуживец несколько десятков лет спустя встретил одного бывшего курсанта Школы, то единственное, что тот помнил о Школе, была история с „Фердинандом“» [90].

Но было бы несправедливо считать Ульяновскую военную авиационную школу пилотов образца 1942–1944 годов каким-то малоэффективным и слабодисциплинированным учебным учреждением. Отнюдь. УВАШП возникла в начале войны на базе первого Всесоюзного авиатехникума Осоавиахима, существовавшего к тому времени в Ульяновске уже десять лет и имевшего опытный педагогический состав и достаточную материальную базу для подготовки военных лётчиков. Школа размешалась в просторном двухэтажном здании бывшего Симбирского ремесленного училища имени графа В. В. Орлова-Давыдова, которое было выстроено в начале XX века на берегу реки Свияги из красного кирпича в модном тогда «новорусском» стиле. Здание стоит и по настоящий день. В хорошую солнечную погоду оно выглядит нарядно и празднично. За годы Великой Отечественной войны из стен школы было выпущено 880 лётчиков, более сорока из них были удостоены звания Героя Советского Союза.

Лётная подготовка в школе в годы обучения в ней Александра Зиновьева проходила на самолётах Р-5 и Ил-2 (учебная модель — УИЛ-2). Р-5 — машина образца 1929 года, родственная по конструктивным особенностям, внешнему виду и функционалу биплану У-2, с которым Зиновьев имел дело в 14-й ВАШПОЛ. А вот Ил-2 был новинкой. Его разработка в КБ под руководством С. В. Ильюшина велась в конце 1930-х. Первые испытания прошли осенью 1939 года, а с февраля 1941 года началось массовое производство. Изучению строения самолёта, мотора, боевого вооружения, тактико-технических данных, правил пилотирования и ведения боя придавалось особое внимание. На теоретические занятия и практику отводилось большое количество учебных часов. О высоких профессиональных навыках инструкторов УВАШП свидетельствуют донесения о благополучных исходах лётных происшествий, возникавших порой из-за технических неполадок[91].


Полёты доставляли ему истинное наслаждение. Давали ощущение силы и подлинности. В небе была настоящая, не краденная исподтишка свобода. Экзистенциальная. Сверху открывался иной взгляд на мир. Менялся масштаб всего. Рек, домов, людей. Дел, забот, отношений. Всё наземное и земное становилось мелким и незначительным. Зато сам пилот и его машина вырастали точно под увеличительным стеклом и проявлялась их истинная суть и возможности. В небе он был не курсантом. Он становился Человеком. И подступало счастье.

«Полёты имеют самодовлеющую ценность независимо от того, на чём летаешь и ради чего. Кто вкусил это хотя бы однажды, тот поймёт меня. А „штурмовик“ оказался отличной машиной, в особенности — для маршрутных полётов, полётов строем, стрельб и бомбёжек.

Полёты — это от силы час в воздухе, а чаще — десять или двадцать минут. Остальное — наземная суетня (заправка и чистка машин, наземная подготовка, стартовый наряд). Но эти минуты окупают всё остальное. Они дают осознание исключительности нашего положения. По статистике „штурмовиков“ сбивают в среднем на десятом вылете. Немцы лётчиков-штурмовиков в плен не берут. Впрочем, и брать некого. Обычно самолёты взрываются в воздухе или при ударе о землю (они начинены снарядами, бомбами, бензином). Так что нас ждёт скорая и верная гибель. И потому нам позволяется многое такое, что запрещено простым смертным. Мы быстро обрастаем непокорными кудрями, кое-кто отпускает усики, обзаводится широкими офицерскими ремнями»[92].

За время обучения в УВАШП Зиновьев провёл в небе 192 часа. Из них на самолёте Р-5 — 104 часа (вывозных полётов, т. е. в сопровождении инструктора, — 58 часов, контрольных — 12, самостоятельных — 34 часа), на Ил-2 — 88 часов (вывозных — 25 часов, контрольных — 11 часов, самостоятельных — 52 часа)[93].

Не меньшее внимание в школе уделялось физической подготовке. Помимо двух ежедневных обязательных часов упражнений курсанты по выбору регулярно посещали различные спортивные секции — футбольную (три раза в неделю), волейбольно-баскетбольную, теннисную, гребли и плавания, легкоатлетическую, рукопашного боя (все — дважды в неделю)[94]. По этим видам спорта проходили соревнования. Постоянно проводились общешкольные смотры строевой и физической подготовки, в программу которых входили марш-бросок на 15 км, преодоление в противогазах «заражённого участка» протяжённостью 2 км, стрельба по мишеням, гранатометание, рукопашный бой, взятие двухсотметровой «штурмовой» полосы[95].

Каждое лето школа на три месяца выезжала на лагерные сборы.

Зимой проводились смотры лыжной подготовки на дистанции 10, 20 и 30 км. В соответствии с «Положением о лыжном смотре» дистанция 10 км проходила по следующим этапам и положениям: «Старт с надетым за 2 минуты до старта противогазом. В противогазе со старта участник идёт 500 м. На последнем километре дистанции ставится изгородь высотой 1 м 35 см, которая преодолевается лыжником любым способом, но на лыжах. Далее идёт метание гранат по столу, отстоящим на 25 м и имеющим размеры 1×3 метра, далее идёт поражение 3-х чучел. 1 укол вправо, 2 — укол влево, 3 — отбив влево и удар винтовкой вперёд, финиш за 100 метров преодолевается ползком 3-мя способами, указанными в наставлении по лыжной подготовке КА 1941 г.». 20 км преодолевалось по среднепересечённой местности. 30 км со стрельбой во 2-й половине дистанции из винтовки[96]. Для успешного проведения лыжного смотра командирам подразделений приказывалось составить двухнедельный план тренировок личного состава своего подразделения «с учётом использования всего свободного времени в рабочие и выходные дни. Ко дню смотра довести километраж находа каждого участника до 140 км»[97].

Знавшие Александра Александровича люди отмечали его крепкое, спортивное телосложение, отличное здоровье, неизменную бодрость и энергию. Даже в преклонном возрасте он сохранял стремительную походку, загоняя в отдышку своих значительно более молодых спутников. Несомненно, наряду с природными данными и внутренней жизненной установкой значимую роль в этом сыграла та физическая закалка, которую он получил в стенах УВАШП.

31 октября 1944 года в составе 6-го выпуска в группе из 21 человека Зиновьев окончил Ульяновскую военную авиационную школу пилотов[98]. В ходе выпускных испытаний показал следующие результаты: Дисциплина — 4; Техника пилотирования — 4; Политподготовка — 4: Строевая подготовка — 5; Физическая подготовка — 5; Воздушная стрелковая подготовка — 4; Воздушная навигация — 4; Матчасть мотора АМ-38 — 4; Матчасть самолёта ИЛ-2–5; Авиасвязь — 4; Военно-химическая подготовка — 5; Бомбометание — 5; Тактическая подготовка — 5; Военная топография — 4; Военная маскировка — 4; Метеорология — 5; Парашютная подготовка — 4; Уставы Красной армии — 4; Наземно-строевая подготовка — 4; Авиагигиена — 4; Теория полёта — 5[99].

11 ноября 1944 года приказом ВВС КА№ 0467 Зиновьеву А. А. присвоено первичное офицерское звание «младший лейтенант»[100].


В Ульяновске 14 мая 1944 года он впервые стал отцом.

Автобиографический герой романа «В преддверии рая» рассказывает: «В течение первого года армейской службы о женщинах мы не думали. Тяжёлая служба, плохая еда и медицинские препараты, добавляемые в еду, делали своё дело, — превращали нас в вялые существа, думающие только о том, чтобы поспать да пожрать. На втором году стал пробуждаться интерес к женщинам. Мы окрепли, приспособились к тяготам службы, научились сачковать. Очевидно, и действие лекарств стало ослабевать. Незадолго до войны нас направили на железнодорожный разъезд разгружать эшелон с авиабомбами. Около разъезда строили укрепления. И нагнали туда сотни женщин. Те копали землю, таскали шпалы. Вид у них был жалкий, — чёрные от загара и пыли, в рванье. Тут-то мы вдруг почувствовали, что мы — мужчины. Скорее, это бабы почувствовали, что мы — мужчины. Мы ещё некоторое время сопротивлялись. Но не устояли. За неделю мы обрели минимальные познания в делах любви. После этого отбить у нас интерес к женщинам не смогла никакая работа, кормёжка и медицина. Куда бы мы после этого ни попадали, мы первым делом обследовали ситуацию с бабами. Не брезговали ничем, руководствуясь принципом: бери, что подвернётся, бог увидит, лучше даст. <…>

Вокруг школы сложился устойчивый контингент женщин, которые переходят „по наследству“ от одного окончившего звена к другому. Однако это обычно некрасивые и неинтересные женщины, одно слово — бабы. На таких клюют только „с голодухи“. А если курсант удовлетворил свои насущные потребности, он уже метит выше, выбирает кое-что посвежей и повыгодней. К тому времени, как мы попали в школу, в окрестностях её все мало-мальски приличные места были „забиты“. К ним пристроились инструктора, техники, преподаватели, первые выпускники. Многие из этих девчат уже вдовы. Кое-кто вышел замуж вторично и имеет шансы повторить это. Женские резервы пополняются за счёт подрастающих поколений, но в город перевели танковое училище и училище связи. И наши возможности сократились. И найти в городе незанятую приличную бабу стало трудной проблемой»[101].

Он нашёл.

Правда, не в городе. Осенью 1943 года курсанты УВАШП привлекались к сельскохозяйственным работам в районе Екатериновки, неподалёку от которой находился один из учебных аэродромов. Рядом располагалась животноводческая ферма, где работали местные женщины. Нина была телятницей. Ей шёл двадцать третий год. Их отношения завязались легко, и хотя в них не было изысканного романтизма, общение приносило обоим человеческую радость и тепло. Он давно уже не испытывал не то что женской ласки, а простого душевного отношения. Доброго внимания и заботы. Всё время приходилось жить начеку. Держать оборону. Огрубел. Стал жёстче, циничнее. Потому новыми чувствами дорожил. При всякой возможности сбегал на свидание. И даже когда настала зима и все окрестности завалило снегом, надев лыжи, мчал к ней по пересечённой местности, одолевая овраги и ухабы. А вскоре стало ясно, что любовь их не бесплодна.

Сына назвал Валерием. В честь Чкалова.

А какое ещё мог носить имя сын лётчика?


Одно из последних интервью Зиновьева, вышедшее буквально за несколько дней до его смерти, в конце апреля 2006 года, называется «Правда о войне ещё не написана»[102]. Действительно, есть какое-то странное ощущение того, что, зная сегодня, казалось бы, про войну всё, мы в то же время толком ничего о ней не знаем. Откуда у нас эта иллюзия знания и это знание его иллюзорности?

Литература о Великой Отечественной войне — грандиозное явление русской культуры XX века. Она именно литература, а не только жанровое определение. Литература во всём многообразии проявления этого феномена социальной жизни.

По своим масштабам и структуре «литература о Великой Отечественной войне» вполне может быть сопоставима с понятием «национальная литература». Десятки тысяч произведений всех родов, форм и объёмов. Поэзия, проза, драматургия, публицистика. Героика, трагедия, психологизм, документализм, сатира. Лирические стихи и поэмы, рассказы и очерки, повести, романы, эпопеи.

Война представлена с многочисленных точек зрения: в окопах, на передовой, в штабе, в госпитале, в тылу, в плену, на оккупированной территории, на территории врага, в партизанском отряде и т. д. Глазами бойца и офицера, генерала и ополченца, санитара и сына полка, мужчины и женщины, взрослого и ребёнка, рабочего, крестьянина, интеллигента, бюрократа — практически всех социальных групп и профессий.

Среди авторов писатели с мировым именем, профессионалы, и любители, непритязательные очевидцы и свидетели.

«Литература о войне» имеет собственную историю. Разные этапы и направления развития.

Как предмет изображения и материал для художественного творчества Великая Отечественная война вызывает интерес у писателей до сих пор.

Произведения о войне имели и продолжают вызывать колоссальный читательский отклик. Многие из них стали, говоря современными словами, «культовыми» для целых поколений. Стихи заучивались наизусть, герои прозаических произведений брались за образцы поведения, в качестве мерила качеств человеческой личности.

Критика неизменно обращала внимание на все значительные публикации произведений о войне. «Литература о войне» стала предметом литературоведческих исследований. Ей посвящены тысячи монографий, сборников, кандидатских и докторских диссертаций, конференций и семинаров. Она присутствует как самостоятельная тема в школьных и вузовских программах.

«Литература о войне» нашла отражение в других видах искусства — живописи, графике, кино, театре, музыке.

А есть ведь ещё многотомная историческая дисциплина — со всей мощью своей научной инфраструктуры.

Есть краеведение. Мемуаристика. Семейная память.

Фольклор.

Ни прочесть всего, ни освоить!

Но чем дальше в прошлое отодвигаются события тех великих лет, тем острее становится чувство, что всего сказанного о войне недостаточно. Что сказано не всё. Что-то упущено. «Есть правдивость и правдивость, — говорил Зиновьев в том интервью. — Можно описать, как ходили в разведку. Или описать, какими мы были дружными. И это — правда. Но была и другая правда. О ней не писали! Война была реальной жизнью страны, огромного народа. И все социальные явления мирного времени имели место и во время войны, и порой в более острой форме. Никуда не исчезли ни стукачи, ни трусы, ни хапуги, ни все остальные. Да, правдивых описаний отдельных эпизодов войны много. Написаны и прекрасные литературные произведения. Но глубокого социального анализа Великой Отечественной войны в литературе я не встречал»[103].

Увы, новые слова не прибавляют знаний. Напротив, затуманивают картину ещё больше. Память о войне, её история в последние годы вновь оказались в центре идеологических битв. Противоборствующие силы рвут её на части. Сотворяя и низвергая кумиров. Одному мифу противопоставляя другой. За бутафорской канонадой пропаганды почти уже не слышны звуки реальной войны. В свете салютов и факельных шествий померкли картины подлинных событий.

Уходят в свой «бессмертный полк» последние ветераны, унося с собой остатки живого знания. Кажется, что огненный след тех событий давно простыл, его замели ветра, стёрли дожди. Затоптали, запахали, застроили. И небывалое волнение охватывает, когда в руки вдруг попадает документ времени — письмо, фотография, справка. Даже газета. С любовью, нежностью и благодарностью смотришь на них. И чувствуешь — они бесценны. Как лист или цветок, затерявшийся меж книжных страниц. В таком романтическом состоянии пребываешь до тех пор, пока не попадёшь в архив. И тогда на смену элегической задумчивости приходит лихорадка старателя, ибо вот где неисчерпаемый рудник информации.

Бесценным кладезем, настоящей национальной сокровищницей является Центральный архив Министерства обороны РФ, находящийся, а точнее — дислоцирующийся, в Подольске под Москвой. В нём наряду с актуальной военной документацией хранится гигантский массив материалов, относящихся к периоду Великой Отечественной войны — около 9 миллионов единиц хранения. Одна единица хранения (или дело) может содержать от нескольких десятков до нескольких сотен документов. Это могут быть карты боевых действий в несколько квадратных метров, а могут быть расписки размером со спичечную этикетку. В архиве хранятся документы фронтов, корпусов, дивизий, полков, военных учебных и медицинских учреждений. Приказы, боевые сводки, донесения, рапорты, отчёты, наградные листы, решения полевых трибуналов, переписка по движению личного состава, алфавитные книги офицеров, финансовая документация, протоколы партийных собраний, исторические формуляры частей и др. Описан и зафиксирован буквально каждый день каждой части. Конечно, есть лакуны и утраты. Но то, что сохранилось, поражает своей детальностью, обстоятельностью и полнотой.

Собираясь в Подольск, я располагал минимальной информацией о боевом пути Зиновьева — выпиской из листка по учёту кадров, хранящегося в его личном деле в отделе кадров Института философии. Она больше напоминала шифрограмму:

X. 1940 III. 1941 Красноармеец 98 кав. полка

III. 1940 VI. 1941 Красноармеец 29 танк. полка

VI. 1941 XII. 1941 Курсант 14 ВАШП

1.1942 X. 1944 Курсант УВАШП

X. 1944 III. 1945 Лётчик 5 и 10 3АП

III. 1945 VI. 1946 Лётчик 110 ГвШАВОАНП[104]

Моей целью было установить хотя бы точное название мест, в которых служил и воевал Зиновьев (в его воспоминаниях фигурируют лишь Орша да Ульяновск). Мог ли я подумать, что к концу моих двухмесячных поисков я буду знать, например, какое он получал денежное довольствие в сентябре 1941 года, будучи курсантом 14-й ВАШПОЛ (12 рублей на руки: начислено — 17,50, государственный займ — 2,50, удержано в фонд обороны — З)?[105] Или о командировке в Москву с 15 по 28 апреля 1943 года во время учёбы в УВАШП?[106] И о другой командировке, в Вольск, с 30 января по 14 февраля 1944 года?[107] Номер офицерского удостоверения личности (ЯО-000001 № 150643)?[108] И даже марку и номер парашюта (ПЛ-ЗМ № 43956)?[109] Не говоря уже об именах командиров, сослуживцев, сокурсников. О хронике боевых вылетов, характере целей и результатах штурмовки. Количество взорванных Зиновьевым вражеских укреплений, домов, танков. Число уничтоженных немцев. Нашлись фотографии разрушенных им объектов! Фотографии целей, сделанные из кабины самолёта во время штурмовки!

О российских архивах ходит дурная слава. И того-то в них нет, и сего-то. И такой-то фонд закрыт, и в такое-то хранение нет доступа. И работают медленно, и расценки на копирование документов высокие. Не без этого, конечно. Но по собственному опыту скажу, что дурная эта слава сильно преувеличена и в большей степени (по рассказам старших коллег) относится к практике советского времени, чем к настоящему положению дел. Как бы то ни было, без грамотного описания дел, отлаженного механизма их выдачи и профессиональной помощи сотрудников Центрального архива Министерства обороны РФ написать военную часть биографии Зиновьева было бы невозможно. Как и любого другого участника той Войны.


«5 и 10 ЗАП» из анкетного листа расшифровываются как 5-й и 10-й запасные авиаполки. Эти боевые подразделения выполняли функции курсов повышения квалификации. Молодых офицеров не сразу бросали на фронт. Ещё некоторое время они совершенствовали своё профессиональное мастерство в условиях мирного неба, но уже на боевых машинах.

10-й запасной авиаполк, в который после окончания училища был распределён Зиновьев для дальнейшего прохождения службы, располагался на станции Белинская в городе Каменка Пензенской области. Но здесь он пробыл всего две недели, после чего был переведён в 5-й запасной штурмовой авиаполк в Кинель-Черкассы, в 110 км восточнее Куйбышева (Самары), куда прибыл 11 ноября 1944 года.

В течение трёх месяцев он проходил «курсы переучивания» под руководством командира звена 2-й авиаэскадрильи 5-й ЗШАП старшего лейтенанта И. М. Корсакова. С положительными результатами сдал зачёты по материальной части самолёта Ил-2, его эксплуатации, матчасти вооружения, бомбардировочной и воздушно-стрелковой подготовке, навигационной подготовке, спецоборудованию и радиосвязи[110]. За это время общий налёт на самолёте Ил-2 составил 17 часов 54 минуты, без лётных происшествий[111].

Судя по приказам командира полка, изданным по итогам проверок, проводившихся в феврале 1945 года, общая обстановка и бытовые условия не сильно отличались от тех, что были знакомы ему по УВАШП:

«Внутренний порядок до сего времени не отвечает требованиям устава внутренней службы, суточный наряд обязанности знает не твёрдо, дневальные и дежурные рапортуют неоднообразно и не по уставу.

На территории аэродрома, военного городка и в районе общежитий ст. Толкай в рабочее время много болтается без дела людей, под видом хозяйственных работ, нарядов, освобождённых.

Строевая подготовка во всех подразделениях неудовлетворительная, движение лётного состава подразделений в строю и вне строя медленное и вялое, колонны движений, как правило, растянуты, и нет строевой, походной дисциплины.

Строевая выправка среди рядового, сержантского и офицерского состава отсутствует, подтянутости нет, внешний вид крайне неряшлив, отдельные лица офицерского состава не по форме и небрежно одеты и потому примером сержантского и рядового состава служить не могут»[112].

«Несмотря на ряд указаний и приказов о содержании пищевых блоков в должном санитарном состоянии до сего дня пищевые блоки полка находятся в плохом состоянии.

В столовой № 5 нет кладовой для хранения продуктов, нет хлеборезки отдельной, не хватает наплитной посуды (бачков), нет разделочных досок, нет тазов для раздачи пищи, нет ящика для проб.

В столовой № 3 нет стола для чистой посуды, не хватает вёдер для раздачи пищи. В столовой температура ниже 0 и столы покрыты льдом. Плохая мойка их. Нет кладовой для хранения продуктов, разделочных столов нет.

В столовой № 2 подсобный цех запущен, не отапливается, весь сырой и покрылся плесенью, работники кухни превратили его в комнату отдыха, сидят на разделочных столах в верхней одежде <…> и дежурный наряд обедает на них. Разделочные доски и ножи не имеют маркировки.

Во всех столовых, как правило, корыта для мойки посуды текут.

В столовой №№ 3, 5 нет помойных ям, мусорных ящиков, нет рукомойника и полотенца»[113].

Всё то же! Всё та же тыловая рутина и пошлость!

Казалось, настоящей войны он так и не увидит. Советские войска давно уже перешли в решительное наступление и в маршевом порядке продвигались на запад. В январе начались Висло-Одерская и Восточно-Прусская операции, шли бои под Кёнигсбергом. За годы, проведённые им в стенах школ, фронт отодвинулся на тысячи километров! Фактически война во всей полноте своего страшного и величественного действа состоялась. Победа была делом решённым — техническим.

Участь поневоле оказаться в числе тыловиков удручала. И когда пришёл приказ о переводе в действующую армию, он почувствовал облегчение. Да, там его могла ждать смерть. Обидная в двадцать три года. Несправедливая — в конце войны. Но точно — его ждала там жизнь. Осмысленное дело. Настоящая мужская работа.


Он снова ехал на запад. Знакомой — незнакомой! — дорогой. Страну было не узнать. Покалеченная, обгоревшая, разорённая. Измождённая, с серым, сосредоточенным лицом. Страх отступил, но на его место пришла боль. Чем дальше он продвигался к месту назначения, тем становился злее. В сердце закипала молодая ненависть, свежая, неистраченная, голодная. Хотелось мстить безжалостно и безоглядно. Никакого прощения! Никакого милосердия! Ни одному фрицу! Ни одному дому!

22 марта он прибыл в расположение части на аэродром Кульпенау (Kulpenau, ныне Kielpin), в 6 километрах южнее Зелёной Гуры, в Западной Польше. Приказом 6-й гвардейской штурмовой авиационной краснознамённой ордена Богдана Хмельницкого 2-й степени дивизии № 014 назначен лётчиком 110-го гвардейского штурмового авиационного висленского полка 2-го гвардейского штурмового авиационного Владимиро-Волынского корпуса. В тот же день приказом 110-й гв. ШАВП № 032 зачислен в списки лётного состава во 2-й авиационный эскадрон[114].

110-й гв. ШАВП начал участие в боях в июне 1942 года на Западном фронте в операциях на Ржевском и Глуховском направлениях. В декабре 1942-го переброшен на Юго-Западный фронт и в течение 1943-го бомбардировочно-штурмовыми действиями оказывал поддержку наземным войскам в районах Краматорска, Барвенково, Лозовой, Изюма, Харькова, Белгорода. Способствовал в овладении и расширении плацдарма на правом берегу реки Днепр в районе Днепропетровска. С июля 1944-го авиация полка содействовала наступлению 1-й гвардейской армии 1-го Украинского фронта на участках Владимир-Волынский, Рава-русская, Львов. В августе 1944-го вместе с частями 3-й гвардейской армии 1-го Украинского фронта вела бои по овладению и расширению плацдармов на левом берегу реки Вислы. За содействие в форсировании реки Вислы и овладение городом Сандомир 1 сентября 1944 года полку было присвоено наименование «Висленский»[115].

В период службы Зиновьева полком командовал гвардии подполковник Николай Иосифович Зубанев. Возглавлял штаб гвардии майор Алексей Дмитриевич Ликанов. Политотделом заведовал гвардии полковник Фёдор Васильевич Черников. Штурманом полка был гвардии майор Александр Яковлевич Суворов[116]. Все они были опытными офицерами, воевавшими на фронте с первых дней войны, отмеченные медалями и орденами. В июне победного 1945-го Н. И. Зубаневу и А. Я. Суворову будут присвоены звания Героев Советского Союза, так же как и командирам авиаэскадрилий 110-го гв. ШАВП гвардии капитану Петру Андреевичу Сибиркину и капитану Ивану Ивановичу Морозову[117]. Полк насчитывал около 270 человек личного состава и почти пятьдесят боевых самолётов.

С 9 февраля 1945 года полк наносил бомбово-штурмовые удары, уничтожая живую силу и технику противника, находившегося в окружении в городе-крепости Глогау (Glogau, ныне Glogów), в 40 км на юго-восток от Зелёной Гуры. Бои шли ожесточённые и кровопролитные с обеих сторон. Это была одна из двух крепостей в Силезии (наряду с Бреслау, ныне Вроцлав), которая продолжала оказывать решительное сопротивление советским войскам.

Крепость была заложена ещё в Средние века и в течение столетий неоднократно принимала участие в различных военных конфликтах, протекавших на территории Пруссии, в частности в Тридцатилетней войне и во время войны с Наполеоном. Оборонительные сооружения крепости регулярно обновлялись и усиливались в соответствии с требованиями времени. Последние фортификационные преобразования, превратившие Глогау в мощный укреп-район, были произведены в 1940-е годы. Оборона основывалась на системе мощных опорных пунктов, соединённых между собой тщательно замаскированными, частично подземными, ходами сообщения. На левом берегу Одера с давних времён возвышался массивный замок, оборонявший переправу через реку. Напротив него, на острове, северо-восточные подходы блокировал каменный городок. В оборонительные центры были превращены железнодорожное депо со станционными постройками, городской стадион, старинная крепостная стена, казармы Людендорфа и Гинденбурга — шесть больших трехэтажных зданий с железобетонными перекрытиями, первые этажи и подвалы которых имели вид дотов с отсеками. Рядом с первой и шестой казармами располагались доты, по шесть амбразур каждый. Во всех казармах имелись амбразуры с расчётом на круговой обстрел. В подвальных помещениях располагались гарнизоны в 100–150 человек. Тут же хранились боеприпасы и продукты питания. Подступы к стадиону были тщательно заминированы, по его западной окраине шло проволочное ограждение, усиленное траншеями с площадками для пулемётов. В старой крепости и в центре города все улицы были перегорожены баррикадами из кирпича высотою в два метра, перед ними были вырыты широкие противотанковые рвы. Баррикады обороняли расчёты, вооружённые пулемётами и противотанковыми ружьями[118].

По вызову командного пункта дивизии самолёты 110-го гв. ШАВП почти ежедневно вылетали в район Глогау и работали по всей территории крепости, в соответствии с указанными целями. В атаке, как правило, принимали участие несколько групп по 6–8 самолётов. В течение дня могло быть по несколько атак. Случались и передышки, когда самолёты и экипажи находились в боевой готовности, но на задание не поднимались. Машины и лётчики, не задействованные в боях, ежедневно выполняли учебно-тренировочные полёты, проходили наземную подготовку, посещали политзанятия, тренировались в стрельбе.

Фронтовая реальность предстала перед ним уже через день. 24 марта с боевого задания не вернулся экипаж гвардии майора Терёхина. При заходе на очередную атаку его самолёт был сбит над целью интенсивным огнём малокалиберной зенитной артиллерии (МЗА) — одной из главных угроз идущих на небольшой высоте малоскоростных Ил-2. В результате прямого попадания снаряда в кабину погибли лётчик и воздушный стрелок гвардии младший сержант Аренин[119].

Шли решающие бои за Глогау. 27 марта была предпринята массированная атака крепости. В течение дня лётчики полка совершили 61 боевой самолётовылет. Начиная с 10 часов утра с аэродрома каждый час одна за другой уходила в небо группа из 6–8 самолётов.

В 15 часов 49 минут от взлётной полосы оторвался Ил-2 с хвостовым номером № 46. За его штурвалом сидел Александр Зиновьев.

Это его первый боевой вылет — 3144-й в летописи полка.

В паре с ним — воздушный стрелок гвардии младший сержант Ковалёв. Снаряжение — 300 кг боеприпасов. В группе ещё семь самолётов. Командир звена — гвардии капитан Александр Николаевич Шерстнёв. Большинство — испытанные в деле лётчики. У Шерстнёва за плечами 70 боевых вылетов. У идущих рядом Кобелева — 18, Блинова — 19, Кротова — 49, Хомяка — 64, Клюева — 87. У Ковалёва (однофамильца его стрелка) и вовсе невероятные — 166![120]. С такими товарищами чувствуешь себя уверенно. Главное — самому проявить себя достойно, действовать уверенно, точно. Штурм — вещь серьёзная. Группу сопровождает звено из четырёх Як-1 107-го гвардейского истребительного авиаполка.

Время подлёта к цели — 23 минуты. Погода облачная — 10 баллов, высота облаков — 1500 м, видимость — 6 км. Смеркается. Внизу свинцовой полосой лежит Одер. На северо-западной окраине города у причала виднеются похожие на дохлых тараканов гружёные баржи. Полтора десятка железнодорожных путей с высоты напоминают борозды вспаханного поля или гряды какого-то гигантского огорода. Густой дым, подкрашенный по краям заревом пожаров, застилает целые районы. Повсюду вспышки артиллерийских и танковых орудий. За грохотом мотора не слышно ада, царящего на земле. Ну что ж, подбросим в него ещё поленьев! Предстоит уничтожить несколько домов в центре города, превращённых немцами в неприступные укрепления[121].

Илы становятся в боевой порядок, так называемый «круг», и делают несколько заходов. Сначала при резком снижении до 500–600 м в пикирующем положении 25°—30° сбрасываются тяжёлые бомбы. Потом ещё несколько заходов на штурмовку огнём бортовых пушек и пулемётов с высоты 50 м. И, напоследок, для моральной поддержки пехоты несколько пролётов без огня. На всё уходит каких-то 13 минут! За это время они сбросили на оборону противника 3,6 тонны бомб, выпустили несколько сотен снарядов[122]. Что ещё может оставаться после такой атаки? Только руины и смерть! Но противник не уступает, держится, и, значит, впереди — новые боевые вылеты.

Он возвращается на аэродром удовлетворённый. Он нанёс удар. Он приступил к работе. Страха — никакого. Жалости — ни капли! Только азарт и расчёт. Душа ликует. Ил-2 — надёжная, послушная машина. Без капризов. Не то что его первый боевой конь Зарубежный. Смешно вспоминать. Нет, здесь всё под контролем. И какая боевая мощь! Недаром же прозвали «летающим танком». Не только за броню. Две массивные скорострельные пушки калибра 23 мм — ВЯ-23, симметрично расположенные на крыльях, с боекомплектом 150 патронов каждая! Пара синхронизированных пулемётов ШКАС, стреляющих трассирующими и зажигательными патронами со скоростью 3000 выстрелов в минуту! Реактивные снаряды РС-82 и PC-132! Противотанковые (ПТАБ), фугасные (ФАБ) и осколочные авиабомбы (ОА)! Поистине, как говорят фашисты, «Fleischwolf» — «мясорубка». Или ещё вот «Schlächter» — «мясник»!

День закончился торжественным митингом, на котором весь личный состав полка приветствовал лётчиков гвардии капитана Суворова и гвардии старшего лейтенанта Аверьянова, которые совершили свои 125-е боевые полёты. «Выступающие на митинге призывали лётные составы летать так, как летают т. т. Суворов и Аверьянов, учиться у них боевому мастерству и военному боевому опыту, а также пожелали им новых боевых успехов в деле окончательного разгрома немецко-фашистских захватчиков»[123].

В последующие пять дней советские войска продолжали долавливать сопротивление гарнизона Глогау. Операция вошла в решающую стадию. Наземные части приступили к решительному штурму. Вместе с лётчиками 110-го гв. ШАВП в небе воевали ещё два штурмовых полка. В этот период Зиновьев ещё трижды вылетал бомбить крепость, в частности железнодорожную станцию, склады и ремонтные мастерские.

1 апреля 1945 года в 11 часов 30 минут оборона немцев пала. В приказе Верховного главнокомандующего № 325 отмечалось: «В ходе боев за Глогау войска фронта взяли в плен более 8000 немецких солдат и офицеров и захватили большое количество вооружения и другого военного имущества»[124].

Выезжавшая 1 и 2 апреля в Глогау для установления результатов действия 6-й гв. ШАД комиссия констатировала:

«1. В результате бомбардировочных действий авиации город Глогау полностью разрушен. Разрушен водопровод, канализация, электростанция и электросеть, сеть телеграфно-телефонная и почтамт. Уничтожены почти все заводы, жел. дорожная станция выведена из строя на продолжительное время. Здания и дома на 60–70 % ремонту и восстановлению не подлежат.

2. Особый эффект действия дают бомбы ФАБ-250 и СД-250, которые пробивают трёх- и четырёхэтажные здания и дома до фундамента, а взрывом производят огромные разрушения.

3. В городе отмечено большое количество уничтоженной авиацией техники противника — автомашины, артиллерия, миномёты и пулемётные точки.

4. Многие здания разрушены до основания и развалинами верхних этажей засыпали все выходы из подвалов. Жители и гарнизоны таких домов погибли.

5. По всему городу имеется большое количество трупов немецких солдат и офицеров»[125].

Москва салютовала победителям двадцатью залпами из ста двадцати четырёх орудий. Войскам была объявлена благодарность, войсковые части и соединения, офицеры и рядовые, отличившиеся в боях за овладение Глогау, представлены к различного рода наградам[126].

В боевых действиях полка наступила небольшая передышка. По-прежнему ежедневно проводились многочисленные занятия и зачёты по различным темам, учебные полёты и стрельбы. «С вопросом изучения и обмена опытом боевой работы в проведённых операциях были подготовлены и проведены в полках лётные конференции, на которых разобраны все положительные поучительные случаи действий отдельных лётчиков и групп в прошедшей операции, кроме этого, были разобраны ошибки, допущенные отдельными лётчиками и группами в целом. Конференции были хорошо подготовлены и проходили организованно, руководителями конференций были командиры полков.

Например, 10.4.45 г. проводил такую конференцию командир 110 гв. ШАВП гвардии подполковник т. Зубанев. На этой конференции с докладами выступили 7 человек наиболее опытных лётчиков, которые в своих докладах по-деловому вскрыли недостатки и причины, порождающие лётные происшествия, и поделились своим боевым опытом»[127].

Однако затянувшаяся пауза провоцировала и различные нарушения дисциплины. Так, 8 апреля группа младших сержантов 3-й авиаэскадрильи в количестве пяти человек «после отбоя ушли к немке, якобы за водкой, но на самом деле, видимо, побарахолить, хотя они в этом не сознаются, но были задержаны комендантским надзором, где просидели до утра. Случай недостойного их поведения разобран перед строем сержантского состава полка, на всех наложено дисциплинарное взыскание, а комсомольцы будут разобраны в комсомольском порядке»[128].


Те дни Зиновьев вспоминал не без удовольствия: «Самые опасные для штурмовиков годы войны прошли. Советская авиация завоевала господство в воздухе. Нас сбивали, но не так часто, как раньше. <…> Кормили нас по тем временам превосходно. Одевали по общеармейским нормам, но мы ухитрялись раздобывать щегольское обмундирование. Плюс лётное обмундирование тоже придавало нам вид аристократии армии. После полётов нам давали водку официально. Мы добавляли ещё. Вечерами проводили время на танцах. В полку было много девушек — радистки, мотористки, механики. Многие из них были красивыми и имели среднее образование. Плюс к тому в зенитных батареях, охранявших наши аэродромы, служили в основном девушки.

Дело шло к победе. В армии назревало состояние ликования по этому поводу. Это было время наград. Летать стало не так опасно, а награды получать стало легче»[129].

12–14 апреля 110-й гв. ШАВП, следуя за линией фронта, передислоцируется на территорию Германии, на аэродром Липпен и 16 апреля подключается к действиям на Берлинском направлении. «Перед боевым вылетом во всех частях были проведены митинги под развёрнутым знаменем части, на митингах также присутствовали и выступали работники политотдела. В 110 гв. ШАВП на митинге было принято обращение ко всему лётному, техническому и офицерскому составу 110 гв. ШАВП, где личный состав брал на себя обязательства работать в этой операции только на „отлично“ и целый ряд других конкретных пунктов, обязующие крепить советскую воинскую дисциплину, организованность и порядок»[130].

Вылеты производятся в район Котбуса. Обстреливаются транспортные магистрали, инфраструктура, движущиеся колонны автомобилей и эшелоны, живая сила противника.

Боевые донесения сохранили перечень целей и результаты штурмовок, в которых принимал непосредственное участие Александр Зиновьев. (Сам он об этом почти ничего не рассказывал: «Это обычно была рутинная работа, интересная только опасностью и приятными последствиями, если ты уцелел»[131]). Обычно он летал в группах под командованием гвардии капитана Александра Шерстнёва или гвардии лейтенанта Николая Голощапова, но выходил на штурмовку и с другими — гвардии младшим лейтенантом Степаном Хомяком, гвардии майором Александром Суворовым:


18 апреля.

«Группа Голощапова <…> в период 16.35–16.42 действовала по автомашинам до 100 штук у южной окраины Хенхен, двигавшихся на запад по шоссе. <…> В результате прямого попадания бомб: повреждена автострада и разбито 15 крытых автомашин, из них 5 загорелось. Рассеяно и частично уничтожено до 70 солдат»[132].


19 апреля.

«Группа Шерстнёва <… > в период с 13.28–13.31 действовала по автомашинам до 15 шт. и живой силе до 70 солдат в пункте Нойендорф, что 10 км северо-восточнее Котбус[а], которые двигались с юга на север. <…> Ущерб, нанесённый противнику: разбито 5 автомашин, создано 2 очага пожара, рассеяно и частично уничтожено до 50 солдат»[133].


20 апреля два боевых вылета.

«Группа Хомяка <…> в период 13. 46–13. 53 действовала по крытым автомашинам до 15 шт. в пункте Нойендорф, что 10 км северо-восточнее Котбус [а]. <…> В результате: разбито 7 автомашин, создано 5 очагов пожара, уничтожено и рассеяно 15 солдат»[134].

«Группа Суворова <…> в период 17.03–17.15 действовала по автомашинам до 20 шт. и до 150 солдат в пункте Диссенхен и в лесу севернее его и по батарее МЗА на высоте 72,2, что 1 км южнее Диссенхен[а], восточнее Котбус[а]. <…> В результате: взорвано 2 склада с боеприпасами, произошло 2 сильных взрыва с последующими пожарами, разбито и подожжено 12 автомашин, рассеяно и частично уничтожено до 100 солдат, полностью уничтожена батарея МЗА с расчётом и взорваны боеприпасы на батарее»[135].


24 апреля два боевых вылета.

«Группа Хомяка <…> в период 14.38–14.49 действовала по автомашинам до 15 шт. и повозкам с грузом до 10 шт. в пункте Турнов, что 2 км северо-западнее Пейтц[а]. <…> В результате: разбито 5 автомашин, 10 повозок с грузом, создан сильный 1 очаг пожара»[136].

«Группа Шерстнёва <…> в период 16.21–16.27 действовала по пункту Турнов, что 10 км севернее Котбус[а]. <…> В результате: создано 10 очагов пожара, весь пункт объят пламенем и окружён дымом. <…> 16.15–16.20 проведена разведка по маршруту Янтвальде, что 4 км восточнее Пейтц, Беренлау, что 10 км западнее Губен, Либерозе, Пейтц. В данном районе скопления и продвижения войск противника не обнаружено. Редкое движение отдельных автомашин и повозок»[137].


25 апреля два боевых вылета.

«Группа Голощапова <…> в период 13.44–13.49 действовала по автомашинам до 15 штук в пункте Гросс Ланге, что 12 км северо-восточнее Любен[а] и до 10 шт. в пункте Кляйн Ланге. <…> В результате разбито 7 автомашин, из них 2 загорелись»[138].

«Группа Голощапова <…> в период 17.40–17.47 действовала по танкам до 15 шт. и автомашинам до 50 шт. на опушке леса в 1 км западнее пункта Вендит Бухгольц и в пункте Биркхольц. <…> В результате: разбито 15 автомашин, из них 5 загорелось, подожжено 2 танка, в пункте Биркхольц произошло два сильных взрыва, создано 6 очагов пожара»[139].


26 апреля.

«Группа Голощапова <…> в период 12.48–13.13 действовала по автомашинам до 10 шт. и 3 ж. д. эшелонам без паровозов по 30 вагонов на северо-западной окраине Хальбе. <…> В результате: подожжён один ж. д. эшелон, разбито до 20 вагонов, разбито 5 автомашин»[140].


29 апреля.

«Группа Шерстнёва <…> в период 15.35–15.44 действовала по автомашинам 50, танкам 5 шт., бронетранспортёрам — 5 по дороге, что севернее пункта Хальбе. <…> В результате зажгли до пяти автомашин и до 10 автомашин разбито»[141].


30 апреля.

«Группа Шерстнёва <…> в период 17.27–17.32 действовала по живой силе до 50 чел. в окопах на выс. 70, что в лесу Штатсфорст Штахов юго-западнее Хальбе 8 км. <…> В результате уничтожено до 10 человек»[142].

В фотоальбомах, документирующих результаты действий 110-го гв. ШАВП, десятки фотографий разбитых домов, искорёженной немецкой техники, разбросанных по обочинам, обгоревших, перевёрнутых грузовых и легковых автомобилей, неубранных трупов. Мёртвые пейзажи войны — торжество натюрморта.

«Осмотром местности 3.5.45 г. комиссия установила:

1. В результате бомбардировочно-штурмовых ударов в указанных районах противник понёс большие потери как в технике, так и в живой силе.

2. Барут и по дорогам идущим (по лесному массиву) на Хальбе, Торнов, Фрейдорф, Нойендорф сожжено, разбито и подбито большое количество танков, самоходных орудий и автомашин (все дороги забиты разбитой техникой противника). По всем дорогам и по всему лесному массиву от Барут до Хальбе имеется большое количество убитых солдат и офицеров, на ст. Барут сожжен ж. д. состав до 20 вагонов.

3. Тойпитц — в центре города и на его восточной окраине разбито и сожжено до 100 автомашин. По дороге на Тойпитц — Хальбе разбито и сожжено до 50 автомашин.

4. Хальбе — в самом населённом пункте разбито и сожжено до 200 автомашин, 12 танков, до 100 мотоциклов и убито более 1000 чел. Солдат и офицеров. В лесу вокруг ХАЛЬБЕ сожжено, разбито и брошено много танков, самоходных орудий, автомашин и другого военного имущества (которого учесть не представляется возможности), а также по всему лесу большое количество убитых солдат и офицеров.

5. По дороге Хальбе — Вендиш Бухгольц разбито и сожжено до 50 автомашин и 5 танков, в населённом пункте Вендиш Бухгольц разбито и сожжено до 100 автомашин и 6 танков.

6. Во всех указанных пунктах интенсивно действовала штурмовая авиация по таким признакам: вся территория этих пунктов изрыта воронками взорвавшихся бомб, везде видны гильзы и звенья пушек ВЯ. Танки подожжены бомбами ПТАБ, а подбита вся ходовая часть осколками фугасных и крупно-осколочных бомб; автомашины, повозки и живая сила поражалась всеми видами вооружений»[143].

Всего за апрель полк произвёл 776 самолёто-вылетов с налётом 631 часа 20 минут. Из них боевых эффективных самолёто-вылетов — 516, с налётом 328 часов 33 минуты[144].

30 апреля приказом 6-й гвардейской штурмовой авиационной ордена Богдана Хмельницкого 2-й степени дивизии № 014/н Александр Зиновьев награждён орденом Красной Звезды № 2095519 (Орденская книжка А-224070)[145]. В наградном листе сообщается: «За период боевых действий на 1-м Украинском фронте произвёл 12 успешных штурмовых боевых вылетов на самолёте Ил-2 с боевым налётом 11 часов 56 минут.

В боях с немецко-фашистскими оккупантами показал себя мужественным и отважным лётчиком-штурмовиком.

Лично за 12 боевых вылетов тов. Зиновьев уничтожил: 4 автомашины с войсками и грузом, подавил огонь 1 батареи зенитной артиллерии, разрушил 8 домов, создал 5 очагов пожара, расстрелял из пушек и пулемётов 25 гитлеровцев»[146].

«Должен сказать, что я, как и другие, с удовольствием принимал участие в боевых вылетах. Настроение было праздничным, приподнятым. Было приятно ощущать себя обладателем мощной боевой машины, было приятно бросать бомбы и стрелять из пушек и пулемётов. Жертв нашей „работы“ мы не видели близко. Они фигурировали в наших отчётах в виде чисел убитых солдат и офицеров противника и уничтоженной техники. Иногда мы летали бреющим, т. е. на малой высоте, расстреливая из пушек и пулемётов мечущихся на земле людей. И это тоже доставляло удовлетворение»[147].

Ещё одна жестокая правда войны, о которой почти никто никогда не говорит. О которой не принято говорить. О которой боятся говорить. Ибо в ней слишком много правды о человеке. Она под силу лишь избранным. И ничто не может её отменить. Даже то, что убивающий сам каждую минуту может быть убитым. А в тех последних боях войны пощады не было никому. Смерть собирала с её полей свой последний урожай.

«По нам, конечно, стреляли зенитки. На нас нападали „мессера“. И многих сбивали. В этом было мало приятного, но мы знали, что если тебе суждено погибнуть, то „это только раз“»[148]. В 110-м гв. ШАВП человеческих потерь, к счастью, больше уже не было. Благодаря везению. Профессионализму. Чуду.

17 апреля «при выполнении боевого задания самолёт мл. лейтенанта Андрейчикова был сильно подбит МЗА противника, у самолёта были пробиты водорадиатор, плоскости, шасси, костыль, фюзеляж и несмотря на это тов. Андрейчиков привёл машину на свой аэродром, отлично произвёл посадку, сохранил машину. Командир полка гв. Подполковник Зубанев объявил ему благодарность»[149].

18 апреля «самолёт № 99110, лётчик гв. лейтенант Кротов, над целью получил значительные повреждения от ЗА (зенитной артиллерии. — П. Ф.), был отбит элерон, повреждена плоскость и пробиты пневматики обоих колёс шасси. Несмотря на значительные повреждения гв. лейтенант Кротов довёл самолёт до своего аэродрома и произвёл нормальную посадку, пробежав 120 м самолёт из-за повреждения пневматиков загруз, стал на нос и затем упал на хвост. Повреждён фюзеляж. Самолёт восстановлению не подлежит»[150].

22 апреля «при возвращении с боевого задания гв. капитан Морозов потерял ориентировку, произвёл вынужденную посадку в пункте Штайнбах, с ним гв. мл. лейтенант Баробохин, в. стрелок гв. старшина Коновалов, самолёт ИЛ-2 № 11784. 22.4.45 г., гв. капитан Морозов, взлетел с места вынужденной посадки и возвратился на свой аэродром. Лейтенант Баробохин, в. стрелок старшина Коновалов при взлёте с вынужденной посадки отказал мотор, в результате чего скатился в лес, потерпел аварию. Самолёт разбит, ремонту не подлежит»[151].

25 апреля «в результате противодействия ЗА на 3-ем заходе самолёт № 3989, лётчик гв. лейтенант Майоров, в. стрелок гв. ст. сержант Полищук, подбит ЗА противника, на самолёте с горящим мотором и завалившейся одной ногой шасси гв. лейтенант Майоров стал тянуть на свою территорию и передал по радио, что идёт на вынужденную посадку, самолёт приземлился в 3 км юго-восточнее Ламсфельд, что 6 км западнее Либерозе, после чего лётчик и воздушный стрелок выскочили из горящего самолёта и, отстреливаясь от подбегающих к самолёту солдат противника, скрылись в лесу. Истребители сопровождения обстреливали бежавших солдат противника до тех пор, пока экипаж скрылся в лесу»[152].

26 апреля «при возвращении над нашей точкой, зам. ведущего был атакован на Н—200 м (на высоте 200 м. — П. Ф.) сбоку двухмоторным самолётом противника нового типа с очень большой скоростью. Произвёл одну очередь, но не попал и ушёл с горкой вверх. Потерь нет. 521645 получил повреждение от МЗА. После посадки группы Голощапова на стоянках было обнаружено, что у трёх самолётов в кассетах зависли по одной бомбе ПТАБ. При этом из одного самолёта выпала бомба ПТАБ и взорвалась, в результате легко ранен лётчик гв. мл. лт. Кобелев»[153].

29 апреля «ранен воздушный стрелок Настенко (в руку и ногу). Придя на аэродром, ведущий заметил одного МЕ-262, подал команду по радио стать в круг, приказал воздушному стрелку дать ракету и замкнул круг. МЕ-262 идя на параллельном курсе на Н—400 атаковал 645, лётчик мл. лейтенант Зиновьев, воздушный стрелок вёл по нему огонь. Заметив подходящих двух 524, 629 МЕ-262 развернулся и отошёл. Ведущий Шерстнёв, лётчик Хомяк, Коробейников и воздушные стрелки вели огонь. В результате МЕ-262 со снижением ушёл на юг. 629 его преследовал»[154].

Его орден мог стать посмертным.

Ему могла достаться другая красная звезда — на могильной пирамидке.

До Победы оставалось несколько дней.


До Победы оставалось несколько дней. Полк находился в постоянной боевой готовности, но заданий на вылет не получал. 7 мая его переводят на аэродром Грассау, ближе к чешской границе — несмотря на взятие советскими войсками Берлина, здесь ещё продолжались бои.

8 мая во второй половине дня полк эшелонированными действиями пяти групп по 6 самолётов Ил-2 каждая уничтожал живую силу и технику противника в пунктах Нейгерсдорф, Румбурк, Красная Лига, Каменице, Эгренберг. Погода была облачной, лёгкая дымка на высоте 200 м ограничивала видимость до 4–6 км[155]. Зиновьев в этот день поднимался в небо дважды. Противник оборонялся с остервенением отчаяния. Наши тоже не жалели боеприпасов.

«Группа гв. капитана Шерстнёва в составе 6 Ил-2 под прикрытием 4-х Як-9 107 ГИАП в период 18.15–18.17 действовала по автомашинам до 80 единиц и живой силе до 100 человек по дороге Нови-Каменице. Рация наведения на вызовы не отвечала. Взлёт 17.45, посадка 18. 51. Налёт 6 ч. 14 м. К цели подошли на Н-1500 м шестёркой в правом пеленге. Цель обрабатывали с круга, произвели 2 захода с севера на юг. Бомбы сбрасывали с пикирования с Н—400 под углом 30° с одновременным обстрелом, штурмовали до Н—200 м. Израсходовано ФАБ-100 — 8, АО-100 — 2, ФАБ-50 — 7, АО-25-36, РС-82 — 3, ВЯ — 680, УБТ — 50, ШКАС — 400. В результате разбито и подожжено 29 автомашин, рассеяно и уничтожено до 130 солдат. Фотографирование не производилось из-за отсутствия фотоаппаратов. ЗА до 1-й батареи и МЗА до 3-х батарей оказала сильное противодействие с высоты 733 Каменицы и Красна Липа. Встреч с ИА (истребительная авиация. — П.Ф.) противника не было. Потерь нет. 1 самолёт получил повреждения от ЗА и требует ремонта ПАРМ (Передвижная авиационная ремонтная мастерская. — П. Ф.)»[156]. «У меня был повреждён руль глубины. При посадке тяга руля совсем оборвалась. Если бы я в воздухе сделал резкое движение, то гибель была бы неизбежна»[157].

Так закончилась его война.

Шестьдесят лет спустя, в мае 2005-го, он напишет: «Мне неоднократно задавали вопрос: что из прожитой жизни я хотел бы повторить? Я отвечал и отвечу сейчас так: совершить хотя бы один боевой вылет на штурмовку объектов врага, пусть даже последний»[158].

«За образцовое выполнение заданий командования в боях при прорыве обороны немцев на реке Нейсе и овладении городами Котбус и другими и проявление при этом доблести и мужества» 110-й гв. ШАВП был награждён орденом Александра Невского[159].

Зиновьев получил медали «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «За взятие Берлина», «За освобождение Праги»[160].

«В ночь на 9 мая был принят по радио акт о безоговорочной капитуляции и Указ Президиума Верховного Совета СССР об установлении 9 мая всенародного праздника — Дня Победы. Эти документы к утру были отпечатаны, разосланы во все части и вывешены в общественных местах. В торжественно приподнятой обстановке утром 9 мая прошли митинги, посвящённые всенародному торжеству — Дню Победы.

Прославленный лётчик гв. капитан Сибиркин заявил на митинге: „Наш полк внёс большой вклад в разгром ненавистного врага. Мы должны и в мирной обстановке продолжать свои славные традиции“.

„Гибель на боевом посту славных соколов Столярова, Масленникова, Набокова и других наших товарищей, — говорит командир АЭ гв. капитан Шерстнёв, — не прошла даром, она принесла нам великую победу над ненавистным и коварным врагом“.

„Нашей великой победе мы обязаны своему мудрому полководцу, гению человечества — родному Сталину“, — заявил лётчик Морозов. <…>

Вечером того же дня были проведены торжественные ужины, организован показ самодеятельности, демонстрировались кинофильмы. Везде были выпущены боевые листки. Над всеми зданиями, в которых живёт лётный состав, были подняты красные флаги. Лётный и технический состав соединения отпраздновали День Победы с великою радостью и гордостью за свою родину, мужественный советский народ, за героическую большевистскую партию и великого маршала победы — тов. Сталина»[161].

Тов. Сталин тоже испытывал «великую радость и гордость за свою родину, мужественный советский народ, за героическую большевистскую партию». На торжественном приёме в Кремле 24 мая 1945 года, по старинной кавказской традиции, он произнёс краткую речь и поднял тост: «За русский народ!» Видевший фасад и изнанку войны, позор и унижение, выпавшие на долю русского народа в 1930–1940-е годы, Зиновьев откликнулся на него стихотворением лермонтовской ярости, презрения и боли.

Вот поднялся Вождь в свой невзрачный
                                                    рост
И в усмешке скривил
                              рот.
«Поднимаю, — сказал, — этот первый
                                                          тост
За великий русский 
                            народ!»
«Я пью, прежде всего, за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза, — сказал Сталин. — Я поднимаю тост за здоровье русского народа потому, что он заслужил в этой войне общее признание как руководящей силы Советского Союза среди всех народов нашей страны».

«Нет на свете суровей его
                                судьбы.
Всех страданий его
                           не счесть.
Без него мы стали бы все
                                  рабы,
А не то что ныне
                         мы есть».
«Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он — руководящий народ, но и потому, что у него имеется ясный ум, стойкий характер и терпение.

У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941–1942 годах, когда наша армия отступала, покидала родные нам сёла и города Украины, Белоруссии, Молдавии, Ленинградской области, Прибалтики, Карело-Финской республики, покидала, потому что не было другого выхода».

«Больше всех он крови за нас
                                         пролил.
Больше всех источал он
                                 пот.
Хуже всех он ел. Ещё хуже
                                       пил.
Жил как самый паршивый
                                      скот.
Сколько всяческих чёрных
                                       дел
С ним вершили на всякий
                                    лад.
Он такое, признаюсь, от нас
                                стерпел
Что курортом покажется
                                        ад».
«Иной народ мог бы сказать правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой.

Но русский народ не пошёл на это, ибо он верил в правильность политики своего правительства и пошёл на жертвы, чтобы обеспечить разгром Германии».

«Много ль мы ему принесли
                             добра?!
До сих пор я в толк
                           не возьму,
Почему всегда он на веру
                                 брал,
Что мы нагло врали
                           ему?
И какой народ на земле
                              другой
На спине б своей нас
                             ютил?!
Назовите мне, кто своей
                                   рукой
Палачей б своих
                       защитил!»
«И это доверие русского народа Советскому правительству оказалось той решающей силой, которая обеспечила историческую победу над врагом человечества — над фашизмом.

Спасибо ему, русскому народу, за это доверие!

За здоровье русского народа!»

Вождь поднял бокал. Отхлебнул
                                         вина.
Просветлели глаза
                        Отца.
Он усы утёр. Никакая
                              вина
Не мрачила его
                           лица.
(Бурные, долго несмолкающие аплодисменты.)[162]

Ликованием вмиг переполнился
                                            зал.
…А истерзанный русский
                                   народ
Умиления слёзы с восторгом
                                        лизал,
Все грехи отпустив ему
                             наперёд[163].
Его антисталинизм, приглушённый страдою войны, в мирной жизни пробудился с новой силой. Уже в первые недели стало очевидно, что руководство страны не готово к новой ситуации. Лозунг «Всё для фронта — всё для победы» означал: «Ничего — для дома, ничего для мира». Но вот фронта нет, победа одержана, а дальше? О «дальше» подумать было некогда. За общей установкой восстановления народного хозяйства никакой конкретики не стояло. И особенно социального плана. О людях, о народе, преображённом испытаниями войны, опять забыли. Эйфория парадов и митингов прикрывала полную растерянность и неготовность власти начинать возрождение мирной жизни. Как-нибудь само всё устроится. Отстроится. Пристроится. Под мудрым руководством партии большевиков и её Великого Вождя. Новым — трудовым! — подвигом. И новыми жертвами. Кнутом и пряником.

Кнутом, пока пряников не напекли.


Что делать с армией, тоже было не очень ясно. Сразу всех демобилизовать невозможно, да и обстановка не позволяла. Но и в таком количестве войска уже не нужны. Необходимо было чем-то занять миллионы молодых мужиков, возбуждённых победой, весной и заграницей.

Буквально на следующий день после официального окончания войны по всем частям, и 110-й гв. ШАВП не был исключением, состоялись совещания офицерского состава по вопросам выполнения распорядка дня, организации и методики проведения занятий по наземной подготовке[164]. Особо голову не ломали — вспомнили про строевую подготовку. Надёжное средство восстановления армейского порядка! Начались ежедневные построения на плацу и прочая муштра. Для усмирения сил — обязательные два часа физподготовки. Не забыли и про политучёбу — два раза в неделю по два часа изучали речи Сталина, марксистско-ленинскую теорию, международную обстановку. Да уставы армейские вспомнить-подучить — тоже полезное занятие. Иногда — пострелять в цель. И что-нибудь для поддержания профессиональных навыков. У лётчиков: тренировка в штурманском глазомерном расчёте, тренировка в кабине самолёта Ил-2, способы восстановления ориентировки, способы и средства самолётовождения по наземным ориентирам, особенности применения штурманской службы в штурмовой авиации, основные данные мотора АМ-38Ф и даже — исключительно актуально! — «действие ШАП по живой силе на поле боя и в траншеях при прорыве обороны противника». 6–8 часов учебных занятий в течение дня[165].

И всё равно — удержать было невозможно. Погода стояла отличная. Всё кругом цвело. Дни становились длиннее, ночи — теплее. Дисциплина ползла по швам. Пьянство приняло массовый характер. Временами возникали драки, часто с пальбой из оружия. Снаряжались регулярные походы за трофеями. Наплевав на запреты, вступали в сексуальные отношения с немками.

Меняли место дислокации. Один раз. Другой. Третий.

В середине июня из Грассау, откуда делались последние боевые вылеты, перебрались в Пардубице (Pardubice) в Центральной Чехии, на слиянии рек Лабе и Хрудимки, в 104 километрах к востоку от Праги.

Через два месяца, в начале сентября, — в Секешфехервар (Székesfehrvár) в Венгрии, юго-западнее Будапешта.

В декабре — в Винер Нойштадт (Wiener Neustadt) в Австрии.

И везде картина повторялась.

В итоговом приказе за июнь месяц командир полка Зубанев констатировал: «Не выдерживается в подразделениях распорядок дня, особенно вяло проходит подъём и физическая зарядка, а также не наблюдаются требования уставов при построении подразделений и внешнего вида. До сего времени советско-воинская дисциплина в подразделениях находится на низком уровне. Имеются случаи грубого нарушения несения караульной службы, сон на посту <…>. В большинстве нарушение воинской дисциплины в июне месяце связана с самовольными отлучками и пререканиями»[166].

3 июля «в 110 гв. ШАВП лётчик Л-ов в городе нашёл водку, выпил, после чего познакомился там с русской девушкой и в разговоре с ней он начал её подозревать как шпионку и повёл её в городскую комендатуру. В это время подъехал гв. майор В-кий и инженер полка, забрали эту девушку в машину и хотели увезти. Л-ов стал сопротивляться, получилась драка, во время которой майор В-кий и инженер полка избили Л-ова и увезли эту девушку»[167].

«18.7.45 в 110 гв. ШАВП ст. техник-лейтенант О-ев, б. п., и механик самолёта гв. техник-лейтенант 3-вец, чл. ВКПб, днём, в рабочее время напились пьяными, были не в состоянии работать и заниматься. Оба были арестованы командиром полка, а член ВКПб т. З-вец разобран на партбюро полка и объявлен ему строгий выговор.

В этом же полку лётчик, гв. мл. лейтенант П-ов, б. п., пошёл к местным жителям-чехам, напился у них пьяным и отравился и лишь благодаря вмешательству врачей его удалось спасти»[168].

Начальник политотдела 6-го гв. ШАД гвардии полковник Ф. Черников в очередном политдонесении докладывал: «Необходимо отметить, что за последнее время участились пьянки. Командиром дивизии и мною даны указания о проведении не только партийных и комсомольских собраний, но и строевых, отдельно сержантских и офицерских с вопросом „О состоянии и укреплении воинской дисциплины“. Такое строевое собрание уже проведено в 110 гв. ШАВП, на котором присутствовал командир дивизии»[169].

В июле в полку было наложено пятнадцать дисциплинарных взысканий, при том что командиры относились к нарушениям дисциплины достаточно лояльно. Командир полка специально отмечал в приказе, «что дисциплинарной практикой пользуются не все категории командного состава, имеющие право налагать дисциплинарные взыскания. Слабым звеном являются командиры эскадрилий, которые в течение месяца не наложили ни одного взыскания»[170]. В основном взыскания относились всё также к нарушению караульной службы, появлению в пьяном виде в общественных местах и пререканиям со старшими командирами.

Среди личного состава накапливалось раздражение и недовольство. Всем хотелось поскорее вернуться домой. Послевоенные «каникулы» затянулись. Пора было заняться делом. В разговорах между собой люди не скрывали критических настроений. Начались внешне немотивированные самоубийства.

Полковник Черников всё добросовестно фиксирует: «Массовое настроение и желание побыстрее побывать в отпуске. Так, например, в 110 гв. ШАВП гв. старшина Шубин, член ВКПб, заявляет: „У меня в голову ничего не идёт, только и думаю — как бы попасть в отпуск и побыть дома“.

Лётчик этого же полка т. Коробейников заявил: „Почему дают в первую очередь отпуск техникам и штабным работникам? Ведь мы, лётчики, вынесли главную тяжесть войны, а не они“»[171].

«Ряд офицеров не имеет положенного офицеру обмундирования. Гв. техник-лейтенант Алоничев — 110 гв. ШАВП, заявляет: „Слов нет, у нас офицерский состав живёт плохо, не получает даже положенного ему обмундирования“»[172].

«Имеется много отрицательных настроений и недовольств по семейным вопросам. Например, офицеры 110 гв. ШАВП Мирошниченко и Пажитов спрашивают: „Когда же будет дано разрешение на привоз семьи, так как нет больше терпения ждать?“ Семьи их дома, живут плохо, квартир нет, топлива нет, а помощи им в этом никто не оказывает»[173].

«У некоторых лиц вызвали интерес продажи Советским правительством хлеба Франции. В беседе с товарищами сержант Серухин 154 гв. ШАП заявил: „По-моему напрасно продали хлеб Франции. Сначала надо бы у себя количество хлеба увеличить, а продать можно было бы позже. Запасы у нас небольшие, об этом и правительство говорит, а всё же продали“. Несколько в иной форме это же настроение высказано мастером по электрооборудованию 110 гв. ШАВП Сергеевым, б. п., в кругу товарищей Сергеев говорит: „Смотрите, австрийцы живут культурно, работают мало, имеют хорошие квартиры, а у нас колхозники живут в землянках, хлеба в достатке не имеют, а во Францию продали 500 тонн“ <…> В этом же 110 гв. ШАВП гв. старший сержант Емелин, член ВЛКСМ, в беседе с товарищами заявил, что в Советском Союзе только начальство живёт хорошо, а остальной народ — плохо, нет заботы о человеке, только в газетах пишут об этой заботе. Колхозникам ничего не дают, а работать заставляют много, единоличное, мол де, хозяйство было лучше»[174].

Зиновьев тоже томился бессмысленностью службы. Подавал рапорты на увольнение, но получал отказ. Месяц проходил за месяцем, наступил 1946 год, а он всё ещё тянул лямку в полку. Тем временем десятками демобилизовывали наземный состав. Это раздражало и злило. Хотелось успеть вернуться к началу учебного года, попробовать продолжить университетский курс. Его новый опыт, наблюдения, мысли требовали оформления. Как никогда прежде, он чувствовал необходимость овладеть инструментом понимания. Если нужно — изготовить его самому. Для этого требовалась профессиональная подготовка.

Война сильно изменила его. Теперь он держался уверенно и дерзко. Даже позволял себе идейное фрондёрство. Всё тот же Черников, возмущаясь пренебрежением политзанятиями, доносил: «Имеют место недостатки в учёбе, главным образом, которые сводятся к несерьёзному отношению к занятиям отдельных офицеров, таких как лётчик 110 гв. ШАВП Зиновьев, чл. ВЛКСМ, который занимается плохо, считает занятия второстепенным делом и халатно к ним относится»[175]. Ну не считать же ему эту пустозвонную, набитую газетными штампами и малограмотными фразами белиберду достойной внимания! Даже смеяться над ней уже скучно и неинтересно.

Он решает попробовать написать что-нибудь серьёзное и значительное. Хотя бы так, в образах и событиях, зафиксировать пережитое и передуманное. Пусть пока без масштабных выводов и обобщений, но всё же цельно. С деталями и подробностями. Это должна быть настоящая правда, а не лубок вроде тех бесчисленных «книжек для бойца», которыми наполнены политотдельские библиотечки и «красные уголки» и которые негодны даже для закруток, не то что для чтения. Про подвиги и геройство пишут те, кто на войне по-настоящему не был, кто видел её только со стороны, в журналистских командировках, а то и вовсе — с чужих и недостоверных слов. Пишут для тех, кто никогда на войне не был, не видел её даже со стороны, кто готов поверить в любую патриотическую небылицу, лишь бы враг был разбит, а победа была за нами. Подвиг — приступ безумия, отчаяния и тоски. Ему нет места в жизни. Он — из другого измерения. А война — это жизнь, во всей своей полноте и неприглядности. Во всей полноте своей неприглядности. Вот об этом и надо писать. О подвигах пусть пишут газеты.


Его юность была оборвана предательством. Его спровоцировали институтские товарищи, подло подтолкнув на то бессмысленное и гибельное выступление. На него донесли бывшие одноклассники. Свои деревенские, что-то заподозрив, поспешили стукнуть в город. Да и в армии — всё время под прицелом чьих-то озабоченных глаз, настороженных ушей, чутких носов. Органов.

Предательство — ключевое слово эпохи. Повсюду доносительство и надзор. Занятие занимательное и, как оказалось, выгодное. Стыдное не более, чем любой другой грех человеческий. И столь же сладкое. Люди предаются ему с лёгкостью и воодушевлением. Отдаются всем сердцем. И потом — как иначе углядеть за порядком в такой гигантской стране? В нашей стране? Власть у нас — народная, так что кому ещё её блюсти, как не народу, то есть — нам! Донос есть одна из форм проявления народовластия! Подлинного, сущностного, неформального. Живого. Это не шутки. Тут — дело. Так и на папках НКВД, куда складывают доносы, пишут: «Дело». А в НКВД знают, что писать. Общенародное дело.

Он припомнил, как в начале службы, по дороге на Дальний Восток, трясясь сутками в холодном вагоне, он сдружился с интеллигентным мальчиком с поэтической фамилией, начитанным и мыслящим, как держались они вместе во время карантина, как вместе выживали на учениях и смотрах. И не было закадычнее друзей.

Им было интересно разговаривать, благо общих тем достаточно — книги, искусство, кино. Конечно, говорили и о жизни. Они доверяли друг другу абсолютно. Делились мыслями о происходящем, о будущем. Как-то он проговорился рассказать другу историю своих бед.

Через какое-то время его вызвали в Особый отдел и попросили написать автобиографию, подозрительно пристально расспрашивая о причинах, побудивших его оставить институт, пойти добровольно в армию, о выходе из комсомола. Насочинял, отписался, но если бы не скорая война и предвещавшие её реорганизации и перемещения, ещё неизвестно, какими бы оказались последствия той дружбы.

Почему этот симпатичный, воспитанный мальчик так поступил? Зачем? Он ведь ничего плохого лично ему не сделал. Напротив, всегда старался помочь, поддержать. Какова природа предательства? Каковы её истоки? Тут одной психологией не обойтись. Пошло. Да и ничего не проясняет. Напротив, запутывает, уводит в дебри иррационального. Надо искать в очевидном. Истина всегда открыта.

Предательство — не единоличный акт, а результат совместных действий. Если бы не было тех, кому доносить, не было бы и доносчиков. Вот в чём дело. Нужно показать механизм взаимодействия интересов, выстроить систему, порядок. И главный в этой системе — не предатель. Предателей миллионы. Они — побочный продукт. Главный тот, кто заказывает музыку.

Свою повесть Зиновьев выстраивает вокруг образа полкового особиста. Это даёт ему возможность представить широкую панораму осведомительской деятельности, описать типы и функции доносов, их тематику и объекты. Всё это иллюстрируется примерами, историями, анекдотами. Его повесть — месть предательству. Его месть — правда. И пусть ему ещё не всё удаётся с точки зрения литературной формы, явно устаревшей для такого материала, он определился с методом. Его художественное кредо — беспощадность!

Он отдаёт отчёт, насколько рискован замысел и какие могут быть последствия, если рукопись попадёт в чужие руки, но тема — жжёт. Не отпускает. Она слишком больно далась ему, чтобы отказаться. И ещё, он чувствует, что ухватил что-то существенно важное в характеристике того общества, которое сложилось в СССР, в котором он вырос и в котором предстоит жить. Предательство как-то связано с самой природой советского общества. Нет, само по себе оно, конечно, не является его сутью. Да и предатели были во все времена и во всех странах. Евангельская истина! Но те масштабы, которых достигло предательство в социальной практике советских людей, заставляют взглянуть на него как на феномен, специфически присущий именно такому типу их объединения. Проще говоря, социализму. И даже — что кривить душой! — коммунизму.

Предательство как социальный феномен реального коммунизма станет одной из главных тем будущих романов Зиновьева. Его герои не мыслят себя без этого. Они непрерывно, усердно, настойчиво, красноречиво, с выдумкой и фантазией, преодолевая страх и тошноту, мучительно, изнемогая и корчась, пишут друг на друга доносы. Без роздыха. Наперегонки. Писание доносов для них — почти физиологическая потребность. Как еда, сон, испражнение, секс. Для них это так естественно, что никто уже и не обращает внимания. Что естественно, то не безобразно. Выпил лишку пива — пошёл под кустик, отлил. Поболтал в компании от души — стукнул куда надо.

В «Повести о предательстве» Зиновьев предпринял первую попытку системного описания предательства как социального феномена, хотя и не был до конца удовлетворён тем, что получилось. Через некоторое время (это отдельная история) повесть пришлось уничтожить. Частично он восстановит её в романе «Нашей юности полёт», включив в состав многоуровневого художественно-социологического исследования феномена предательства.

Рукопись повести — единственный трофей, который он привезёт с войны.


В полку Зиновьев пробыл до последнего дня его существования.

30 мая 1946 года приказом командира полка по личному составу № 94 гвардии младший лейтенант А. А. Зиновьев на основании плана перемещения офицерского состава 110-го гв. ШАВП, утверждённого командующим 2-й Воздушной армией от 29 мая 1946 года, откомандировывался «в резерв» с 1 июня 1946 года[176].

31 мая 1946 года приказом по полку № 78 в соответствии с директивой Генерального штаба Вооружённых сил Союза ССР № ОРГ/1/98 от 5.5.1946 года, приказом 2-й Воздушной армии № 0010 от 13.5.1946 года и 1-го Гвардейского штурмового авиационного корпуса № 0050 от 14.5.1946 года 110-й Гвардейский штурмовой авиационный висленский ордена Александра Невского полк считался расформированным[177].

Зиновьев прослужил пять лет и десять месяцев. С ноября 1940-го по июнь 1946 года. Все годы войны. Он встретил её на западных рубежах и завершил в боях за Прагу. Но так сложилось, что в действующей армии он был только полтора месяца. В воздухе во время боевых вылетов Зиновьев провёл 20 часов. Непосредственно в боевых действиях — 158 минут. Такое впечатление, что Судьба, дав ему испытать и лично пережить ключевые моменты воинской и военной службы, сознательно ограничила его участие в зоне активных событий. Берегла для иных целей. Видела иной его миссию.

Армия дала Зиновьеву богатый материал для изучения социальных отношений. Идя в неё, он, конечно, менее всего думал о социологии. Он искал спасения. Но неожиданно он получил уникальную возможность наблюдать за процессами социальной динамики в их специфической, утрированной обстоятельствами, иногда почти карикатурной и потому наиболее явной и характерной форме. Их однообразие и повторяемость, наблюдаемые годами, позволили ему лучше разглядеть структуру и механизм целого ряда первичных социальных объединений.

Как известно, проведение социальных экспериментов — дело сложное, затратное и не всегда эффективное. Искусственно создаваемые условия неизбежно ущербны, вынужденно ограниченны. Они не адекватны живой жизни, и потому их результаты истинны лишь частично, а иногда даже ошибочны или умышленно искажены. Ему же Судьба предоставила грандиозную социальную лабораторию. Бесплатно. Безгранично. Нужно было лишь об этом догадаться. По счастью, он был сметлив. И у него уже был некоторый опыт абстрагирования — опыт выживания крестьянского мальчика в большом городе. Он умел смотреть и обдумывать увиденное. Его это увлекало. Он не упустил свой шанс на эксперимент.

Именно в эти годы сформировался его приоритетный интерес к социологическому, а не психологическому аспекту человеческого индивидуума. Весь армейский быт, с первых дней службы, подсказывал это. Армейская форма, унифицированная во всех своих деталях, превращала разношёрстных призывников в однообразных бойцов. Под пилоткой и гимнастёркой всё личное становилось безличным. Всё частное — общим. Конкретное — абстрактным. Стирались черты лиц — оставались только глаза, носы, рты, уши. Исчезали фигуры — сохранялись головы, торсы, руки, ноги. Походка превращалась в шаг. Физподготовка и одинаковое питание исправляли особенности физиологии. Политзанятия — мозги. Всё это облегчало работу невольного исследователя, бывшего одновременно и участником эксперимента.

За годы армейской службы он сменил несколько коллективов. Он повстречал сотни людей, разных по своему происхождению, образованию и культуре. И он видел: кем бы они ни были, в определённых условиях они, не задумываясь, без подсказки и руководства, вели себя одинаково. Оказавшись вместе и принужденные жить общей жизнью, они организовывали её одним и тем же образом. Именно здесь, в армии, он особенно отчётливо осознал значимость социальных отношений, их силу и влияние на личность и историю. Много позже, осмысляя свою жизнь, Зиновьев напишет: «Годы армии и войны не пропали для меня даром. Они стали для меня фактической школой (если ещё не университетом) будущей философской, социологической и литературной деятельности»[178].


Ещё три недели его не отпускали. Только 23 июня он наконец-то был уволен из рядов Красной армии: «за невозможностью использования, ввиду сокращения штатов»[179]. Поступая в полк, он, по сложившейся привычке заметать след, в качестве домашнего адреса указал Пахтино, к тому времени, как он уже знал, не существовавшее. Его призывные документы давно затерялись. И вот теперь его зачислили на учёт в Чухломской райвоенкомат! Ну что ж, мать он давно не видел. Есть повод съездить на родину. С припиской надо как-то решать вопрос. Без взятки наверняка не обойтись, но иначе путь в университет закрыт.

В Москве он начинает энергично действовать. Вновь прописался на Большой Спасской. Разузнал про учёбу. Оказалось, что как фронтовик, начавший своё обучение в МИФЛИ до войны, имеет право без экзаменов восстановиться на философский факультет МГУ (в состав которого в 1941-м влился МИФЛИ). В архиве МГУ взял соответствующую справку. Вместе с заявлением и краткой автобиографией сдал всё в канцелярию. Переговорив с отцом и братьями, в Чухлому поехал не только для того, чтобы сняться с учёта, но и забрать в Москву мать и живших с ней младших детей — Владимира и Антонину. Решили, что вместе выживать будет легче. Спокойнее друг за друга.

Поездка вызвала противоречивые чувства. От станции Антропово почти двадцать километров он привычно прошагал пешком. Праздничная зелень лета, трудовое оживление природы, могучий, щедрый, исполненный внутренней жизни лес, звенящие деловитым гулом насекомых поля, дорога, памятная с детства, сама подгоняющая ногу, наполняли радостью и счастьем. Но уже первые встреченные по пути деревни настораживали неустроенностью и запустением. А разорённое Пахтино и вовсе вызвало горечь и гнев. Спасибо, мудрая мать, как всегда, нашла простой и верный тон общения. Без жалоб, без ненужных обид. Спокойный. Сердечный. Она видела своего любимца Сашу живым и светло радовалась. Здоровым, красивым, решительным. С Красной Звездой на гимнастёрке. Не зря она все эти годы молила Бога. Бог милостив! За пару дней уладив формальности, они скоро собрались и, попрощавшись с соседями, без долгих проводов, не оглядываясь, покинули чухломскую землю навсегда. Здесь их жизнь была прожита до дна.

Теперь их в подвале на Большой Спасской собралось семь человек: отец, мать, сестра Анна с мужем, Володя, Тоня и он сам. Семь я. Вскоре из армии демобилизовался Николай — восьмым!

После относительно отлаженного армейского быта, пусть сурового и не больно разнообразного, но всё же определённого, когда вопросы еды, обмундирования, гигиены были регламентированы соответствующими нормами, за соблюдением которых ответственность несли специальные интендантские службы, после этой специфической беззаботности в мирной жизни предстояло вновь впрягаться в ярмо повседневности. Искать заработок. Решать квартирный вопрос. Социализироваться.

Попытался устроиться в гражданскую авиацию, но через неделю понял, что совмещать полёты с учёбой — нереально. А на стипендию не прожить. Пришлось искать разовые заработки. Чем только не промышлял в студенческие годы! И вагоны разгружал, и ямы под деревья копал, и ночным сторожем был, и кровь сдавал, и хлебом, добытым по липовым карточкам, спекулировал! А как-то поучаствовал в массовке на съёмках фильма «Сказание о земле Сибирской» — в полосатом халате с деревянным мечом изображал азиата в эпизоде битвы казаков Ермака с войском царя Кучума. Позже, на старших курсах, появилась возможность преподавать в школе логику. Был почасовиком, что позволяло работать сразу в нескольких местах. Выживал, как мог.

Фотографий Зиновьева той поры практически не сохранилось. Только маленькая — 3×4 — в личном деле и в зачётке (одна и та же). Он в гимнастёрке. На груди — орден. Густые волосы широкой волной зачёсаны назад. Уже обозначаются небольшие залысины на лбу. Лицо круглое. Открытые уши и причёска придают ему некоторую остроту. Губы плотно сжаты. Тонкие, рисованные брови. В цепком взгляде — твёрдость и бесстрашие. Общее ощущение напряжённой энергии. Высоковольтной.

Философский факультет занимал особое положение в структуре университета. Это был идеологический факультет. В его задачу входило не только воспроизводить кадры советской философии, но и задавать идеологический тон учебного процесса на всех факультетах. В марксистской иерархии научных дисциплин философия — наука наук. Квинтэссенция истины. Всё своей мудростью обнимает. Всё объясняет. Всему даёт правильное направление. Биологии и филологии, физике и истории, химии и праву, географии, почвоведению, математике, экономике — всему, всего, всем! Советская философия считалась стержнем и скрепой знаний. Выступала охранительницей марксистско-ленинско-сталинского мировоззрения. Научной опричниной партии. Философы МГУ чувствовали себя на передовой идеологической борьбы. А она как раз входила в новую фазу. Внутреннюю свободу, обретённую советскими людьми в ходе смертельного противостояния с фашизмом, необходимо было укоротить, подчинить партийной воле, связать клятвами и страхом.

Август 1946-го дал старт мощной идеологической кампании, направленной на усиление партийного руководства всеми сферами духовной жизни. 14 августа вышло погромное постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“». 26 августа последовало не менее грозное постановление «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению». 4 сентября получили своё кинематографисты — «О кинофильме „Большая жизнь“». Эта спланированная атака на советскую интеллигенцию имела своей целью сплотить идеологическое войско большевиков, несколько расслабившееся после победы над грозным и явным противником, поднять его боевой дух, задать идейный камертон послевоенной эпохи.

Партийные функционеры от культуры и науки решительно среагировали на него — труба зовёт! Уже 25 ноября 1946 года в МГУ состоялось общеуниверситетское собрание профессоров, преподавателей и научных работников, на котором с докладом «О перестройке учебной и научной работы университета в связи с решениями ЦК ВКП(б) по вопросам идеологии» выступил ректор МГУ профессор И. С. Галкин. В первых словах он чётко заявил: «Постановления ЦК ВКП(б) по вопросам идеологии имеют прямое отношение к нам, к высшей школе, готовящей командные кадры строителей социализма. Их прямое отношение к нам объясняется ещё и тем, что мы готовим теоретических работников в области литературы, языка, искусства, философии, логики, психологии, юриспруденции, истории, политической экономии, географии. Да и философско-теоретическая подготовка специалистов в области физики, математики, механики, астрономии, химии, геологии, биологии возможна только на единственной научно-философской основе диалектического и исторического материализма. Кроме того, как известно, наши студенты — это будущие работники научно-исследовательских учреждений, руководители различных участков социалистического строительства; все они не могут стоять вне политики»[180].

Касаясь задач философского факультета, Галкин отмечал: «Особое место в нашей университетской системе занимает философский факультет. Наши философы в большом долгу перед Родиной, и прежде всего перед учащимися и всеми теми, кто желает заниматься диалектическим и историческим материализмом. До сих пор не подготовлены учебники по этим философским дисциплинам. Нет учебника по логике. Нет плана по разработке философского наследия В. И. Ленина. Нет работ по исследованию закономерностей социалистического общества, по вопросу о движущих силах развития советского общества. Работники кафедры диалектического материализма и кафедры истории западноевропейской философии не ведут критики современных буржуазных философских концепций. Слабо поставлена работа по разработке курса социологии»[181].

Секретарь парткома МГУ Сергеев, выступая в прениях по докладу, подчеркнул необходимость усилить работу по идейно-политическому воспитанию студентов. «Для этого, — сказал Сергеев, — необходимо самим научным работникам университета непрерывно повышать свои идейно-теоретические знания. Профессорско-преподавательскому составу следует особое внимание обратить на организацию изучения произведений товарища Сталина. Учёные университета должны превратить кафедры в организационные центры идейно-воспитательной работы»[182].

В такой обстановке начиналась учёба Зиновьева на философском факультете. И с годами идеологический напор только нарастал. Параллельно в течение многих лет шла ожесточённая борьба между различными лицами и партиями за влияние на факультете, и шире — в философской науке[183]. Противники писали друг на друга откровенные доносы, адресуя их в Министерство просвещения, в Отдел пропаганды ЦК, в Политбюро, лично Сталину. На партсобраниях сыпались взаимные обвинения и упрёки. Стороны не стеснялись в оценках недостатков оппонентов, высказывались жёстко, «по-партийному». У каждой стороны были свои покровители, поэтому идейно-карьерные битвы носили затяжной характер. Всё это так или иначе транслировалось в студенческую среду, отражалось на общей атмосфере на факультете — накалённой и агрессивной.

В 1947 году в Институте философии прошла философская дискуссия (по сути своей идеологическое совещание) о книге кандидата в члены ЦК ВКП(б), начальника Управления пропаганды и агитации Центрального комитета партии, академика Г. Ф. Александрова «История западноевропейской философии». С заключительным словом на ней выступил секретарь ЦК А. А. Жданов. Выступление его было согласовано со Сталиным и носило директивный характер[184]. Подвергнув книгу Александрова обстоятельной критике, Жданов объяснил её появление и положительный приём в научной среде, вплоть до выдвижения на Сталинскую премию, «серьёзным неблагополучием» на теоретическом фронте[185]. Этому вопросу была посвящена вторая половина речи Жданова, в ней он обозначил ключевые задачи, которые ставит перед советскими философами партия на новом этапе.

«В нашей стране идёт мощный расцвет социалистического хозяйства и культуры, — сказал в заключение Жданов. — Неуклонный рост социалистического сознания масс предъявляет всё больше и больше требований к нашей идеологической работе. Идёт развёрнутое наступление на пережитки капитализма в сознании людей. Кому, как не нашим философам, возглавить ряды работников идеологического фронта, применить в полной мере марксистскую теорию познания при обобщении огромного опыта социалистического строительства и при решении новых задач социализма!

Перед лицом этих великих задач можно было бы спросить: способны ли наши философы поднять на свои плечи новые задачи, есть ли порох в философских пороховницах, не ослабла ли философская сила? Способны ли наши научные философские кадры своими внутренними силами преодолеть недостатки своего развития и перестроить по-новому свою работу? В этом вопросе не может быть двух мнений. Философская дискуссия показала, что эти силы есть, что эти силы немалые, что эти силы способны вскрыть свои ошибки для того, чтобы их преодолеть. Надо только больше веры в свои силы, больше пробы этих сил в активных боях, в постановке и решении жгучих современных проблем. Надо покончить с небоевыми темпами в работе, стряхнуть с себя ветхого Адама и начать работать так, как работали Маркс, Энгельс, Ленин, как работает Сталин»[186].

Итогом дискуссии стало дальнейшее усиление партийного руководства во всех областях философского образования. Не остался в стороне и философский факультет МГУ. Прошли соответствующие заседания партийных бюро факультета и кафедр. Семинары и обсуждения речи Жданова на курсовых собраниях и в учебных группах. В середине ноября научное студенческое общество философского факультета провело собрание, на котором обсуждался вопрос о партийности философии. Доклад на эту тему сделал студент Аскинадзе. В обсуждении доклада приняли участие студенты, аспиранты, доцент Т. И. Ойзерман, профессор З. Я. Белецкий[187] (именно Белецкий был инициатором философской дискуссии — его письмо Сталину от 18 ноября 1946 года, в котором он жёстко раскритиковал книгу Александрова, послужило толчком к масштабной идеологической акции ЦК).

В новогоднем выпуске газеты «Московский университет», 2 января 1948 года, профессор Белецкий в заметке «На новом подъёме» писал: «Прошедший год был для нас, работников философского фронта, замечателен во многих отношениях. Философская дискуссия и речь тов. А. А. Жданова явились крупнейшими событиями этого года. Дискуссия не только двинула нашу философскую науку вперёд, но и помогла также освободиться от буржуазных идей, проповедуемых до последнего времени некоторыми философами. Наметившийся рост активности, целеустремлённости в философской науке позволяет говорить о подъёме работы на философском фронте. Но ещё многое предстоит сделать»[188].

14 февраля 1948 года газета «Московский университет» поместила статью М. Эпштейна «Улучшить подготовку философских кадров», в которой говорилось: «Партия требует от философского факультета подготовки высококвалифицированных кадров „воинствующих философов, вооружённых в совершенстве марксистской теорией, ведущих развёрнутое наступление на враждебную идеологию за рубежом, на пережитки буржуазной идеологии в сознании советских людей у нас внутри страны, двигающих неустанно нашу науку вперёд, вооружающих тружеников социалистического общества сознанием закономерности нашего пути и научно обоснованной уверенностью в конечной победе нашего дела“ (А. Жданов).

Для подготовки на философском факультете таких философских кадров необходимо, чтобы лекции профессоров и преподавателей были проникнуты большевистской партийностью, подлинной научностью, чтобы они воспитывали студентов в духе указаний ЦК нашей партии. Необходима, с другой стороны, серьёзная и упорная работа всех студентов над освоением учебного материала, привлечение их со студенческой скамьи к участию в творческой научной работе.

В целях улучшения преподавания, устранения ошибок и недостатков в работе отдельных кафедр партийное бюро факультета заслушало на своих заседаниях отчёты руководителей кафедр логики, истории русской философии и истории западноевропейской философии. Работа этих кафедр была подвергнута на бюро серьёзной критике. Особое внимание при этом обращалось на партийность преподавания, на политическую заострённость лекций, на непримиримую марксистскую критику современной буржуазной философии.

Бюро указало коммунистам кафедр на необходимость решительной борьбы с проявлениями буржуазного объективизма и преклонением перед буржуазной наукой (кафедра истории западноевропейской философии — профессор Асмус, доцент Овсянников), с академичностью и формализмом (кафедра логики — профессор Попов, доцент Виноградов). Бюро указало на низкую культуру некоторых лекций по истории русской философии. Эти решения были затем обсуждены на заседаниях соответствующих кафедр, которые приняли меры к их практическому выполнению»[189].

В течение 1947/48 учебного года на факультете было проведено три теоретические конференции по изучению произведений Сталина. Конференции проводились также и по кафедрам. В работе конференций принимали участие почти все профессора, преподаватели и подавляющая часть студентов факультета[190].

В октябре 1948-го в университете широко отмечалось десятилетие выхода в свет «Краткого курса истории ВКП(б)». «Долг каждого студента, аспиранта, научного работника, — говорилось в передовице газеты „Московский университет“, — неустанно изучать гениальный сталинский труд „Краткий курс истории ВКП(б)“, черпая из этой сокровищницы марксизма-ленинизма знание законов развития общества, умение пользоваться самой передовой революционной теорией для решения практических задач.

Гениальный сталинский труд — „Краткий курс истории ВКП(б)“ — классический образец творческого марксизма.

Книга товарища Сталина — испытанное руководство к действию. Изучая, претворяя в жизнь её великие идеи, научные кадры университета будут идти в первых рядах советских учёных вместе со всем народом вперёд и вперёд — к полной победе коммунизма»[191].

И всё — в таком духе. Всё — в таком стиле.

Учебники, книги, газеты.

Лекции, семинары, практические занятия.

Собрания, конференции, политинформации.

Экскурсии, театр, кино.

Обсуждения, осуждения, обличения.

Отчёты, проработки, критика.

Постоянный, непрерывный, безостановочный, бесперебойный, безудержный, яростный бубнёж: партия — народ — революционный — реакционный — передовой — отсталый — коммунистический — буржуазный — Маркс — Энгельс — Ленин — Сталин — великий корифей науки — Мичурин — товарищ — расцвет — советская власть, интернационал, рабочий класс, колхозное крестьянство, Лысенко, вред, борьба, Сталин, упорно, Ленин, настойчиво, единство, Маркс, блок коммунистов и беспартийных, вейсманисты-морганисты, Энгельс, идейное воспитание, партия! Сталин! народ! массы! революция! Ленин! прогрессивный! Маркс! мракобесие! Марр! идеализм! Энгельс! оппортунизм! героический! Сталин! трудовой! могучий! товарищ! Жданов! победа-Родина-Сталин-Маркс-народ-партия-Энгельс-Ленин-гениальный-забота-коммунизм-гнев-народ-принципиальный-гений-пролетарский-борьба-достижения-великий-трудящиеся-воодушевление-критика-самокритика-отповедь-реакционный-империализм-диалектика- народпартияленинсталинмарксэнгельспартиянародленинленинмарксмарксмаркссталинсталинсталинсталинста-линсталин… ста… ста… ста… мар… лен… эн… пар… нар…

Тупой и звонкий барабанный бой!

«Учёные нашей страны гордятся высокой оценкой, которую дал советской науке товарищ Сталин, указавший на её коренные, основные особенности как науки поистине народной, поистине большевистской»[192].

Нудное, нагоняющее сон камлание.

«Великий корифей науки, товарищ Сталин обогатил и развил марксистско-ленинскую науку об обществе. Его труды служат непреложной основой для плодотворного изучения явлений общественной жизни. В трудах товарища Сталина наши историки, философы, юристы, экономисты, литературоведы находят неиссякаемый источник знаний, пример гениальных решений конкретных вопросов на основе принципов непримиримой, большевистской партийности, марксистко-ленинской методологии»[193].

От зевоты челюсти сводит. Бежать хочется.

И сбегали.

«Вот, к примеру, тебе сейчас надо идти на лекцию в „круглый зал“ (угол Герцена и Моховой). История КПСС. Читает профессор Гурвич. Читает, конечно, блистательно. От скуки сдохнуть можно, но здорово шпарит. Потом его за космополитизм куда-то убрали. Теперь-то мы знаем, что нехорошо поступили. А тогда мы хихикали: ещё одного подонка из этой банды трепачей убрали! Ну да дело прошлое. Итак, читает Гурвич. Ты вспоминаешь об этом. Отчётливо видишь его на кафедре-трибуне. С поднятой рукой. Словно сам Ильич на броневике. Отчётливо слышишь его чеканный голос. Только Маркс и Энгельс!.. Только Ленин и Сталин!.. И тебе становится тоскливо, и не выпить уж никак нельзя. И ты потихоньку, блудливо опустив глаза, проскальзываешь в толпе мимо комсорга группы, парторга группы, старосты группы, старосты курса, уборщицы тёти Даши, инспектора учебной части Тебенькова (фамилию его мы произносили без буквы „Т“)…, быстро мчишься мимо памятника Герцену (или Огарёву?), скрываешься под арку центрального входа, выныриваешь с противоположной стороны во внутренний двор и через ворота налево мчишься на улицу Герцена, как раз напротив скопления пивнушек, получивших общее название „Ломоносовка“. Теперь на этом месте нет ничего. Что-то вроде клумб и газончиков и скамеек, на которых избегают сидеть даже пенсионеры.

И ты не одинок. Вслед за тобой филолог Костя (он чуточку отстал от тебя, поскольку его факультет был этажом выше). С какой лекции удрал Костя, он сам не знает. Около истфака вас уже ждёт историк Эдик. Он смылся с лекции профессора Толмачёва, одного из самых выдающихся кретинов советской (очень богатой кретинами) истории. Того самого, который четвертовал Польшу на три неравные половины. Толмачёва мы все хорошо знаем. Им потчуют первокурсников на всех гуманитарных факультетах университета. В аудиторию Толмачёв не входит, а врывается, на бегу срывая с себя шляпу, пальто и ещё какие-то тряпки. Ещё от двери начинает истошно вопить какую-то дребедень. К примеру, такую: в то время, как буржуазия ела цыплят, лимоны, апельсины, шпроты и прочие цитроусы, пролетариат подыхал с голоду на баррикадах. Дорвавшись до кафедры, Толмачёв приходит в неистовую ярость. Скидывает пиджак, расстёгивает галстук. Говорят, что однажды он чуть было брюки не снял. И зовёт нас спасать жизнь Карла Либкнехта и этой, как её, Клары Цеткин… Нет, Розы Люксембург. Толмачёв — член партии с семнадцатого года. И с тех пор играет роль пламенного революционера.

В „Ломоносовке“ нас ждёт экономист Степан. Он фронтовик, прошёл огни и воды. Три ранения. Куча орденов. Нервы железные, закалённые. Но и он не может выдержать, когда профессор Токмолаев в сотый раз начинает жевать высоты марксистской экономической мысли: одна сапог равен два булка… Степан на четвереньках выползает из аудитории, послав на… старосту, парторга, комсорга и всех прочих. Ему можно, он — ветеран, золотой фонд университета»[194].

Философский факультет готовил преподавателей средних школ, техникумов, вузов и работников научно-исследовательских учреждений. В его составе было три отделения: философское, психологическое, логики и шесть кафедр: диалектического и исторического материализма, истории русской философии, истории западноевропейской философии, психологии, логики и педагогики. Согласно учебному плану, на всех отделениях читались курсы основ марксизма-ленинизма, диалектический и исторический материализм, политическая экономия, история философии (русской, античной, средневековой, новой и новейшей), логика, психология и языкознание. На философском отделении кроме того изучались спецкурсы по истории социологических учений, история логики, теория и история эстетики, латинский, греческий языки, основы современной математики, физики, биологии.

В зачётке Зиновьева — в основном отличные отметки. С его памятью, интеллектуальным азартом и умением структурировать и излагать информацию освоение программных предметов не составляло для него большого труда. Он быстро уловил алгоритм построения марксистских текстов, вполне прямолинейных и предсказуемых, и при необходимости мог легко реконструировать любой из них, только пробежав глазами. Он не зубрил билеты — главный метод студенческой подготовки к экзаменам. Он строил свои ответы, опираясь на знание предмета и логику. Он говорил осознанно, свободно, без начётничества, и это подкупало экзаменаторов. Бывший в ту пору заместителем декана по учебной работе А. Косичев вспоминает: «Это был талантливый студент, одновременно мягкий, вежливый, уважающий оппонентов, но твердокаменно непоколебимый в защите своих убеждений»[195].

Об уровне и качестве полученных на занятиях знаний Зиновьев вспоминал с большой иронией: «Мы знали, что такое материя и сознание, производительные силы и производственные отношения, базис и надстройка. Уже после второй лекции маразматика Бугаева мы знали, что мы на голову выше всех предшественников, включая Аристотеля, Канта и Гегеля. И даже наших соотечественников Герцена и Чернышевского, которые вплотную подошли к…, но остановились перед… А мы перешли и не остановились.

И хотя нам об этом говорил косноязычный маразматик Бугаев, нам это льстило, мы этому охотно верили. И отправлялись в ближайшую забегаловку, переполненные величайшей мудростью и беспредельно обрадованные необычайной лёгкостью её приобретения»[196].

На самом деле педагоги в массе своей были опытными и знающими преподавателями. Многие — заслуженные профессора и даже академики, настоящие учёные, а не только партийные пустозвоны (таких тоже хватало). Специализированные курсы читали лучшие в своей области специалисты. Умный студент мог многое из них усвоить. И Зиновьев ничего дельного мимо себя не пропустил. Другое дело, что каких-то особенно любимых или по-доброму запомнившихся на всю жизнь личностей среди них для него не оказалось.

Исключение — Валентин Фердинандович Асмус. Ему шёл тогда шестой десяток. Нервный, худой, всегда в чёрном, он был несомненным мэтром. Автор многих трудов по истории философии и эстетике, лауреат Сталинской премии, создатель новейшего — 1947 года выпуска — учебника по логике. У него было международное признание. Его ценили интеллектуалы. Дружил с Пастернаком. Власти то ополчались на него, то благоволили.

Рассказывали, будто бы как-то раз, в 1946 году, чуть не в полночь, в дверь квартиры Асмуса раздался звонок. Входят военные: «Товарищ Асмус?» — «Да». — «Следуйте за нами». Дело известное — арест! Надел пальто, поехали. Долго везли куда-то, наконец: «Выходите!» Какое-то здание. Длинный коридор. Идут. Открываются двери. Перед ним большой зал и там — Политбюро в полном составе, весь Совет министров. Сталин из стороны в сторону прохаживается. Говорит ему: «Товарищ Асмус, расскажите товарищам, что такое логика». Что делать, пришлось прочесть лекцию о предмете логики. Закончил. Сталин обращается к собравшимся: «Вы поняли, что такое логика? Преподавать логику в средней школе! Доброй ночи, товарищ Асмус». На следующий день логику ввели в школьную программу[197].

Яркого молодого человека он отметил сразу и впоследствии неоднократно поддерживал, высоко оценивая его научные достижения. Они были близки по духу: «Мой учитель проф. В. Ф. Асмус когда-то говорил, что основу научного творчества образует именно удивление», — сочувственно вспоминал Зиновьев в одном частном письме[198]. В 1962 году Асмус был вторым оппонентом на защите докторской диссертации Зиновьева[199]. Их тёплые дружественные отношения сохранялись неизменными до самой смерти Асмуса.

Асмус — исключение. Прочие — предмет бесчисленных карикатур и насмешек. Тот же Толмачёв, чьи лекции больше напоминали митинг. Или Белецкий, который, объясняя, что такое объективная истина, подходил к окну и, указывая на видневшуюся из него Кремлёвскую стену, поучительно восклицал: «Вот что такое объективная истина!»

Собирательную карикатуру на лекторов философских дисциплин и отношение к ним студентов Зиновьев создаст в романе «Жёлтый дом»: «На первой же лекции я стал подсчитывать число грамматических ошибок, допускаемых лектором. За полчаса я их насчитал более ста. И был потрясён этим. Сказал о своём открытии хорошенькой соседке. Она удивилась: неужели я слушаю этого косноязычного идиота?! И предложила сыграть в „морской бой“ или в „балду“. Но я отказался. Я уже был захвачен своим исследованием и с методичностью метронома отсчитывал языковые ошибки лектора. Дамарксисьсський пиридавой филасофия, мямлил лектор… Сто семьдесят пять, сто семьдесят шесть, отсчитывал я… Чьчитал, что материя… Сто семьдесят семь, сто семьдесят восемь… Материя они понимал, конешна, неправильна, агранична… Двести тридцать три, двести тридцать… Русские ривалюцианеры-димакраты падашёл вплотную… Триста сорок, триста сорок один… Я уже не успевал отсчитывать. Соседка, заинтересовавшись моими подсчётами, посоветовала молча ставить палочки на бумаге. Через неделю мы уже с полной очевидностью установили, что самый грамотный лектор по философским дисциплинам делает за полчаса не менее ста ошибок. Я так набил руку на этом деле, что уже по первой фразе мог точно предсказать число ошибок, которые сделает лектор. Потом я обнаглел и уже по одному только способу, каким лектор закатывает глаза и разевает пасть для первой фразы, мог делать безошибочные предсказания. Весь наш курс заразился моими расчётами. И если бы не вмешалось сначала комсомольское, а затем партийное бюро, мы смогли бы развить новую науку — идеологологию или, лучше сказать, идиотологию»[200].

Студент Зиновьев был неистощим на выдумки и интеллектуальные проказы.

«Однажды мы объявили конкурс портфелей преподавателей университета. Сами преподаватели об этом и не подозревали. Это мы потешались между собой. Конкурс шёл как по внешнему виду портфелей, так и по содержимому. Первую премию мы присудили портфелю одного доцента нашего факультета. С внешней стороны это был гигантский сундук, изодранный до такой степени, что если бы доцент выбросил портфель на помойку, то даже старьёвщики не позарились бы на него. А по содержимому он превзошёл все наши предположения. В нём рядом с грязным бельём лежал общипанный тридцатикопеечный батон хлеба и „Материализм и эмпириокритицизм“ Ленина. Потом мы устроили конкурс женских задов. На сей раз в жюри вошло около пятидесяти человек с разных факультетов. Было обследовано около тысячи задов. Победу одержал… да, одержал, а не одержала… преподаватель эстетики с филологического факультета, работавший по совместительству также и в консерватории, который впоследствии оказался гомосексуалистом и был осуждён на пять лет. По этому поводу у нас возникла острая дискуссия — предшественница нынешних дискуссий о правах человека»[201].

Схоластику и догматизм, сопровождавшие даже самые содержательные лекции, а тем более — откровенную демагогию, он побеждал смехом. Его хохмы, искусным мастером которых он был ещё со времён службы на Дальнем Востоке, пересказывались из уст в уста по всему факультету и передавались следующим поколениям студентов по наследству.

«Когда я был студентом первого курса, ещё верившим в величие марксистских святынь, я спросил у профессора, болтавшего косноязычную дребедень про первичность материи и, само собой разумеется, про вторичность сознания, чем отличается гносеология от эпистемологии, а обе они вместе — от теории познания, и в чём преимущество трансцендентального подхода ко всем трём перед трансцендентным»[202].

Во время лекции, на которой речь шла о теории условных рефлексов Павлова, он предложил свою интерпретацию этой теории, перевернув отношение собак и экспериментатора. Считалось, что теория Павлова приложима и к человеку. Вот он и приложил.

Или, всё по тому же поводу, сострил, что Павлов изгнал идеализм из его последнего убежища с помощью собак. Довольно рискованная шуточка, учитывая, что за основу была взята расхожая формула Энгельса из хрестоматийного «Введения» к «Анти-Дюрингу».

Или, в другой раз. «Профессор излагал нам марксистскую концепцию происхождения человека от обезьяны. При этом он сослался на известные в то время слова Сталина о том, что, когда обезьяны спустились на землю, кругозор их расширился. Я сказал довольно громко, что с деревьев-то вроде бы виднее. В аудитории начался смешок. Профессор от неожиданности растерялся. Но он был старый марксист-ленинец, набивший язык на диалектических выкрутасах. „Когда обезьяны сидели на деревьях, — воскликнул он ликующе, — они смотрели вниз! А когда слезли на землю, стали смотреть вверх! Ясно?“ — „А зачем нужно им было смотреть вверх?“ — спросила наивная девочка, относившаяся к белиберде такого рода с полной серьёзностью. „Они с тоской вспоминали о том, что раньше на ветках сидели в безопасности“, — поддержал мой шутливый тон один студент, бывший офицер. „Но дело не только в этом, — продолжал развивать прерванную гениальную мысль лектор. — Когда обезьяны слезли на землю, у них высвободились передние конечности для трудовой деятельности“. „Передние конечности у обезьян высвободились прежде всего для того, чтобы было удобнее держать стакан с водкой“, — сказал я под одобрительный хохот аудитории»[203].

Или, совсем уже запредельное: «Марксизм не догма, а руководство к ней» — перифраз ленинского афоризма: «Марксизм не догма, а руководство к действию»!

«Сущность человека — это такая совокупность человеческих отношений, которые человек в состоянии выдержать»!

Как-то пустил байку про студента, который мог спать на лекциях с открытыми глазами. Садился на первую парту и, глядя в глаза лектору, засыпал. Пока однажды не захрапел.

Вопрос на засыпку: «Почему в Советском Союзе разразилась засуха?» Ответ — на посадку: «Потому что двести миллионов людей набрали в рот воды и не выпускают».

Его ёрнические рисунки ходили по рукам. На споры о том, к какому виду материализма относится русская революционно-демократическая философия, он отреагировал карикатурой: в коридоре напротив кафедры истории русской философии сидят Добролюбов, Чернышевский и Герцен, над ними табличка: «Не курить». Герцен держит папиросу. Ждут решения кафедры по вопросу, куда отнести русскую философию.

И ещё.

И ещё.

И ещё.

Другой надёжный способ противостояния — не держать ничего лишнего в голове. Сдал экзамен (зачёт) — и забыл. Тряхнул головой — снова чист и свеж. И можно пойти выпить в «Ломоносовку».

«Для начала мы пропускаем по кружке пива. Иногда — по сто граммов водки. Но это реже, в дни выдачи стипендии. А что, если?! Это идея! И мы уже идём вверх по улице Герцена, к Никитским воротам. По пути мы покупаем копчёную треску и пару батонов хлеба. Проходя мимо консерватории, вспоминаем Витю-пианиста. Что-то давно не видать его. Может, заболел. Или за ум взялся, к конкурсу готовится. Он же талант, может быть, даже гений. Но Витя сам увидел нас из окна столовой. И догоняет нас, едва мы миновали аптеку.

У Никитских ворот забегаловок не счесть. Можно остановиться тут. Но мы наметили свой маршрут далее, к площади Восстания. Там, поблизости от площади, есть одно из самых прекрасных мест в Москве — „Грибоедовка“. Это — магазин молдавских вин в доме, в котором жил Грибоедов. Витя, однако, уговорил нас задержаться на несколько минут в угловом гастрономе и выпить по фужеру шампанского, постепенно опускаясь до пива, водки и даже денатурата. Мы соглашаемся. Тем более, платит сам Витя. Он подработал, играл на свадьбе на баяне.

Оставшуюся часть пути до „Грибоедовки“ мы бредём сначала медленно, смакуя легкое опьянение. Шутим. Хохмим. Знаете, что сейчас идёт в Большом? — спрашивает Витя. Галет Блиэра „Мрасный как“. Мы смеёмся. До Степана шутка не доходит: он не знает никакого Глиэра и тем более того, что он сочинил балет „Красный мак“. Потом Витя говорит, что у них в консерватории только один профессор живёт с женщиной, это — Варвара Дурова. До Степана опять не доходит, и ему приходится пояснять, что в сфере музыки принято мужчинам сожительствовать с мужчинами, а женщинам с женщинами. Педерасты, что ли? — спросил Степан. Ну так бы и сказали. А при чём тут эта баба?

Чем ближе „Грибоедовка“, тем быстрее наше движение. Садовое кольцо мы пробегаем уже на полной скорости. Впереди мчится Эдик, размахивая копчёной треской, за ним я с батонами. Мы захватываем подоконники и угловой столик. Продавцы нас знают и встречают как своих»[204].

За пивом, за стаканом вина, за рюмкой водки завязывались разговоры. Бесконечные, безграничные, бесцензурные. Пересыпаемые шутками и анекдотами, разнообразными сведениями и слухами. То закручивающиеся в спор, то разворачивающиеся исповедью. Теоретические, масштабные, смелые. Философские. Интересные. В них восполнялась интеллектуальная свобода, ограниченная догматикой университетских аудиторий.

И если профессорско-преподавательский коллектив не вызывал особых симпатий и отклика, то среди студентов — и однокурсников, и тех, кто был старше или моложе (не в возрастном, а в учебном исчислении), — оказалось много живых, психологически и духовно родственных лиц. Было много фронтовиков, знавших о жизни такое, что не мог рассказать ни один лектор. Были дети репрессированных. Молодые интеллектуалы из московских интеллигентских семей.

На всю жизнь сдружился он с Карлом Кантором, который пришёл на факультет осенью 1947-го после демобилизации. И хотя он был в ту пору истинным сталинистом, он умел мыслить, а для Зиновьева это было главным. Полемический характер, который носили их разговоры, способствовал становлению и развитию взглядов каждого. Впоследствии Кантор стал одним из крупнейших советских теоретиков искусства в области технической эстетики, был инициатором создания и на протяжении многих лет фактическим редактором журнала «Декоративное искусство СССР». С его подачи в обиход советских эстетиков вошло столь актуальное сегодня слово «дизайн».

Александр Пятигорский полагал, что Кантор «был, может быть, единственным человеком, которого Зиновьев всю жизнь по-настоящему любил». Вспоминал случай их дружеского пикирования: «И вот я помню, опять: не курилка, а лестничная площадка, старое здание (университета на Моховой улице. — П. Ф.), левый вход. То есть правое здание, если вы спиной к Кремлю. <…> Стоим. И он говорит: „Главное в человеке — это ум. Вот ты, Карлушка, — а мы всегда знали, что Зиновьев не мог без публики, но это нормально для студентов всего мира, если есть жизнь. — Ты, Карлушка, ты еврей?“ Карлушка, прекрасно понимающий, что это начало представления, говорит: „Еврей, Саша“. — „Дурак ты. Кабы был умным, не был бы евреем. В следующий раз будешь умнее“. Еврейскую тему в самые антисемитские времена Зиновьев обожал развивать. Ничего не боялся»[205].

Легко и весело было с Василием Громаковым, бывшим капитаном и командиром батальона. Он тоже был правоверный сталинист, партиец, на старших курсах возглавил факультетское партбюро, занимался работами Сталина о Великой Отечественной войне, но при этом знал бессчётное число политических анекдотов и трезво оценивал реальность.

Совсем иная фигура — Эвальд Ильенков. Тоже фронтовик. Артиллерист, встретивший победу в Берлине. С орденом Отечественной войны II степени. Будучи на два года младше Зиновьева, он успел в 1941–1942-м отучиться один год на философском факультете ИФЛИ, поэтому, демобилизовавшись, как и Зиновьев, в 1946-м, восстановился сразу на второй курс и оказался, таким образом, «старше». Утончённый интеллектуал, поклонник Вагнера, неогегельянец, обстоятельно изучавший работы молодого Маркса и «Капитал», Ильенков был влюблён в философию. Мыслительная деятельность представляла для него единственный интерес в жизни. Доставляла истинное наслаждение и радость. В этом они с Зиновьевым были близки. К тому же он был не лишён иронии и тоже прекрасно рисовал едкие карикатуры.

Необыкновенно деликатный, скромный, миролюбивый в повседневной жизни, Ильенков в философских спорах стоял твёрдо, последовательно проводя свои взгляды, оспаривая и убеждая оппонентов. Вместе с Зиновьевым Ильенков — один из главных революционеров философской мысли послевоенного периода. Вечные оппоненты, «друзья-враги», они придерживались разных, в чём-то непримиримых, философских позиций, но оба решительно и действенно выступали в своих работах против догматики, предлагали новые пути и подходы, генерировали идеи, которые легли в основу целых направлений научных исследований. Они вернули советскую философию в область научного знания, показательно выведя её из сферы идеологии и пропаганды.

Чуть позже в университетском корпусе на Моховой появились Мераб Мамардашвили, Лен Карпинский, Юрий Левада, Борис Грушин, Александр Пятигорский, Юрий Карякин, Георгий Щедровицкий, Эрнст Неизвестный — блистательная плеяда отечественных мыслителей и общественных деятелей. Они были разные, но их объединяла жажда живой мысли, живого познания. Они постоянно собирались вместе, то на квартире Ильенкова, то у Щедровицкого, то просто гуляли компанией по московским бульварам, заходя в пивные и забегаловки. Безусловными лидерами были Зиновьев и Ильенков, у каждого был свой круг поклонников и последователей. Они были гуру. Им поклонялись. Младшие откровенно звали Зиновьева «Учитель». Пятигорский говорил, что Зиновьев «стал для меня на факультете всем»[206].

Карл Кантор вспоминал: «Чему он учил? У него не было никакого особого предмета, он учил философии. Учил философии, учил критическому отношению к тем оценкам истории философии или фигур философских, которые навязывались курсом философского факультета. Вот так бы я сказал. И особенно это касалось марксистско-ленинской философии. К примеру, он говорил мне в 48-м, примерно, году, что первым вульгаризатором марксизма был Энгельс. Я отвечал: „Саша, побойся Бога, как так? Вот Энгельс сделал то-то, то-то…“. „Всё это правильно, продолжал он, но ты почитай его ‘Диалектику природы’, — ведь это совершенный бред, вся диалектика природы надуманна, ты что-нибудь подобное у Маркса найдёшь?“ Это воспоминание об одном моменте такого критического удара по сознанию в противовес тому, что говорилось. Презирал работу Ленина „Материализм и эмпириокритицизм“, иначе её не называл как „Мцизм-мцизм“. „Ты пробовал, — он меня спрашивает, — когда-нибудь читать Маха и Авенариуса?“ Я говорю — „не пробовал“. Он говорит: „Попробуй. Они на десять голов выше Ленина, который их критикует. Критикует он Богданова. Ты читал Богданова?“ и т. д. А потом мне в руки попала книжка Богданова против книги Ленина „Материализм и эмпириокритицизм“, и я понял, насколько Саша был прав. Я хочу сказать, что он привлекал неожиданностью, своим углом зрения на изучаемые предметы, казалось бы выверенные и проверенные, и утверждённые и т. д. И это наиболее способных и критически настроенных ребят, желающих знаний, к нему привлекало. Вокруг него всегда собирались, если он где-то в аудитории или на улице, но на улице меньше. На улице он не любил ходить гуртом. <…> И все вообще на факультете знали, что вот есть такой небольшого росточка худенький парень, философ, который умеет думать по-своему. Это задевало всех. Они могли не вникать в то, что он именно говорит и чему он обучает и с чем он не согласен. Но что вот есть такой вот с виду вроде бы человек, который умеет мыслить. Умение самостоятельно мыслить — это была черта, которая к нему привлекала и студентов, и аспирантов, надо сказать. Иногда преподавателей, того же Алексеева, который прислушивался к тому, что говорит Зиновьев. Очень уважительно к нему относился Асмус, бесспорно совершенно. Они замечали — это талант. На третьем курсе уже все видели, что он не как все, другие»[207].


На собственно философской проблематике он сосредоточился не сразу. Первое время он ещё помышлял о карьере писателя. Рукопись, привезённая с собой, понуждала к действиям. Естественно, после учинённого в августе 1946 года партийного разноса советской литературы и, в частности, литературной периодики на примере журналов «Звезда» и «Ленинград», предлагать куда-либо «Повесть о предательстве» в её первоначальном виде не представлялось возможным, если, конечно, исключить вариант полного безумия или самоубийства. Но нет, ему хватило того «года ужаса», который он чудом пережил в 1940-м, и снова наступать на грабли он не собирался. Уцелев тогда, а потом — на фронте, он научился действовать осмотрительно. Но осмотрительность не исключает риска. Он всё-таки решил попробовать.

Литературных связей у него не было. Но, познакомившись с Ильенковым, ему пришла на ум мысль показать рукопись его отцу, известному советскому писателю, лауреату Сталинской премии Василию Ильенкову. Какие-то его рассказы про лётчиков и партизан попадались в своё время в руки. Были они, как и все произведения той поры, в патриотическом духе, в заданном обстоятельствами жанре героической новеллы, впрочем, не лишены психологизма и даже философских обобщений. К тому же Василий Павлович имел богатый опыт редакторской работы. В течение многих лет он возглавлял отдел прозы журнала «Октябрь», а после войны стал заместителем главного редактора.

Свою повесть он переписал наново. Теперь главным героем стал осведомитель или точнее, на языке того времени, разоблачитель врагов. «Повесть о предательстве» превратилась в «Повесть о долге». Достаточно остроумно, как ему показалось. Из остатка сбережений, накопившихся за время службы в армии, заплатил машинистке, которая напечатала рукопись в двух экземплярах. Один передал Ильенкову. А второй отнёс в «Новый мир», который как раз возглавил Константин Симонов, лауреат уже трёх Сталинских премий, популярный журналист и поэт, известный всей стране своими яркими фронтовыми очерками, публиковавшимися в «Красной звезде», и бессмертными строками стихотворения «Жди меня».

Несмотря на хитроумную перелицовку, обвести матёрых литераторов ему не удалось. Они были искушёнными читателями, и его простодушные ухищрения их не обманули. Отзывы были осторожными и по результату своему отрицательными. А Симонов и вовсе посоветовал больше никому повесть не показывать, а когда узнал, что её уже читает Ильенков, рекомендовал немедленно забрать и уничтожить как можно скорее. В тот же день «Повесть о долге» пополнила библиотеку сожжённых рукописей русской литературы. С изящной словесностью, как ему тогда думалось, было покончено навсегда. Писать по прописям соцреализма он не желал.

Свою литературную неудачу он переживал трудно. Накатила очередная волна отчаяния. Столь мощная, что казалось, накроет его насовсем. «В конце 1946 года у меня обнаружилась язва желудка. Я не стал лечиться, продолжал пьянствовать, в морозы ходил полураздетым, без головного убора. Спал где придётся и как придётся. Открыто издевался над всеми советскими святынями и над Сталиным. Я хотел безнадёжно заболеть, быть убитым в пьяной драке или быть замученным в застенках „органов“. Но мне почему-то всё сходило с рук. Людям, с которыми мне приходилось сталкиваться, казалось, что я качусь ко дну и к гибели»[208].

Но в конце концов он с собой справился, переключился на философию, а свои литературные наклонности удовлетворял писанием юмористических стихов и текстов к карикатурам для факультетской стенгазеты «За ленинский стиль», бессчётными эпиграммами, импровизированными пародиями, устными рассказами «из жизни», такими красочными и убедительными, что порой даже сам начинал в них верить.

От тех лет остались лишь осколки, сохранившиеся в памяти друзей. Леонид Греков запомнил, как летом 1948-го во время колхозных работ Зиновьев сочинил на мотив популярной «Песенки фронтовых корреспондентов» свою шуточную песню, в которой был такой куплет:

Нас не ждёт работа
до седьмого пота,
но мы скажем тем, кто упрекнёт:
с наше покидайте,
с наше побросайте,
с наше походите на омет![209]
О чём в ней пелось ещё, можно догадаться, если вспомнить слова симоновского оригинала:

Без глотка, товарищ,
Песню не заваришь,
Так давай по маленькой нальём.
Выпьем за писавших,
Выпьем за снимавших,
Выпьем за шагавших под огнём!
Есть, чтоб выпить, повод —
За военный провод,
За У-2, за эмку, за успех и т. д.
Потешаясь в душе над слушателями, с серьёзным видом рассказывал, как летал через линию фронта с деньгами для зарплаты югославским партизанам. Или как однажды подняли их эскадрилью по тревоге. Взлетели. Вдруг из мотора у него дым повалил. Пришлось садиться на запасной аэродром. В бою все экипажи погибли, кроме командира, который подтвердил, что у него загорелся мотор, а то бы расстреляли за дезертирство. А загорелся на самом деле не мотор, а телогрейка, которую он обычно подкладывал на кресло пилота, когда занимался любовью с полковыми подругами прямо в кабине своего штурмовика. Он её обычно прятал под крышку мотора, чтобы всегда была под рукой. Перед полётом вынимал, а тут в спешке забыл. И изучением «Капитала» он тоже начал заниматься ещё во время войны, в свободное от полётов время. Писал по ночам. Особисты, конечно, заинтересовались, что он такое сочиняет. Приходилось прятать рукопись в бомболюках. Однажды случайно сбросил её на немцев вместе с бомбами.

На самом деле «Капитал» привлёк его пристальное внимание только на третьем курсе, когда он основательно обратился к его тексту в ходе подготовки к занятиям по политэкономии. Его поразило не столько собственно политэкономическое содержание, сколько жёсткость и разработанность логической конструкции Маркса. Он попробовал формализовать логическую структуру «Капитала» и увидел, что эта операция позволяет получить нетривиальное понимание диалектики и логики. Неожиданно открылись совершенно новые перспективы работы. До него никто по этому полю ещё не ходил. Никому не приходило в голову рассматривать «Капитал» как текст, построенный по особым законам, как отражение мыслительной деятельности выдающегося учёного-аналитика. Для всех «Капитал» был главным образом фундаментальным исследованием законов капитализма. Его структура, интеллектуальные технологии Маркса оставались в стороне. Он понял, что это может стать предметом специального исследования. Более того — началом новой науки, которую он может создать.

Он сразу увидел её целиком. Многомерную, сложную, динамически развивающуюся. «Я решил построить такую науку, которая бы охватила все проблемы логики, теории познания, онтологии, методологии науки, диалектики и ряда других наук, имевших дело с общими проблемами языка и познания. Но охватила бы не в качестве различных разделов, объединённых под одним названием и под одной обложкой, а в качестве единого объекта исследования»[210].

Это было как откровение. Масштабы предстоящей работы потрясали и завораживали. Было ясно, что на детальную, тщательную разработку и описание уйдёт не один год. Возможно, вся жизнь. Но на это и жизни не жалко. Ведь с этим знанием человечество вступит в новую фазу своего существования! Он даст людям универсальный инструмент познания! Свершив это, можно будет умереть спокойно.

Он чувствовал, что ухватил Бога за бороду. Похитил (ну, почти) огонь.

Он понял, что нашёл свою судьбу. «Как назвать эту науку, было для меня делом второстепенным»[211].

И ещё он понял, что он — гений.

Он всегда ощущал свою исключительность, но до сих пор не мог определить содержательную сторону этого состояния, понять, в чём именно смысл его прихода в этот мир. Да, он был на голову умнее всех сверстников. Да, умел анализировать и глядеть на вещи с необычной точки зрения. Но зачем? Для чего? И вот теперь всё стало ясно. Пришло прозрение. До этого времени он был лишь как совершенный, искусно спроектированный и отлаженный мотор. На испытаниях он показывал прекрасные результаты. Им восхищались. Им любовались. Ему аплодировали. Но он оставался выставочным образцом. И вдруг его как бы поместили в двигатель. Предстояла большая работа. Специально для него предназначенная.

Он был исключительным.

Он стал уникальным.

Началось его личное восхождение от абстрактного к конкретному.


И сразу навалилось чувство колоссальной ответственности. Он поменял образ жизни. Начал следить за здоровьем и питанием. Разработал свою систему утренней зарядки. При возможности занимался спортом. Даже по улице стал ходить строго посередине тротуара, чтобы, с одной стороны, ничего не упало на голову, а с другой — не сбила случайно выехавшая машина. Газет не читал, чтобы не засорять мозг. По тем же соображениям не слушал радио. При первой возможности снял жильё, так как на Большой Спасской сосредоточиться было невозможно.

Всё время он теперь посвящал разбору мыслительных конструкций «Капитала». К анализу буржуазных экономических отношений Маркс применил разработанный Гегелем логический метод восхождения от абстрактного к конкретному, где под абстрактным понималось некое специально суженное, обобщённое, одностороннее представление о предмете, выделенная для определённых аналитических целей его черта, качество, свойство, функция. Конкретным же считалось максимально полное знание о нём, со всем комплексом его абстрактных свойств в их индивидуальном взаимоотношении. Использование Марксом метода восхождения от абстрактного к конкретному для советских философов было хрестоматийной истиной. В конечной инстанции. Для Зиновьева она стала отправной точкой исследования. «Капитал» Маркса оказался трамплином, оттолкнувшись от которого Зиновьев впоследствии создал свою комплексную логику. Как говорил Мамардашвили, «Зиновьев мог заниматься содержательной логикой на материале „Капитала“, а мог и без него. „Капитал“ был просто полигоном, и Зиновьева интересовала не политэкономическая и не политическая сторона труда Маркса, а образец чисто мыслительной работы, стиля, в котором, нам казалось, отпечатался сдвиг к какому-то новому типу мышления»[212].

На четвёртом курсе процесс восхождения от абстрактного к конкретному стал темой его курсовой работы, которая позже была развита в дипломе и, далее, в кандидатской диссертации. Диплом назывался «Процесс „восхождения от абстрактного к конкретному“ в „Капитале“ Маркса». Руководил работой молодой преподаватель кафедры логики, сам недавний выпускник философского факультета, только-только защитивший кандидатскую диссертацию, Митрофан Николаевич Алексеев. Энтузиаст «диалектической логики» — нового и модного в то время термина, освященного авторитетом Ленина, который, вслед за Энгельсом, несколько раз употребил его в своих трудах, — он видел своей задачей разработку этого понятия. Термин «диалектическая логика» был практически пуст. Скорее это было ещё только словосочетание. Его можно было наполнить неким содержанием. Лакомый кусок для исследователя. Он принесёт Алексееву докторскую степень, профессорство и место заведующего кафедрой логики в МГУ. Алексеев придерживался идеи, что диалектическая логика — это классическая формальная логика, прошедшая горнило диалектики и обретшая новое качество. Вместе с её другими сторонниками он полагал необходимым обнаружить и показать в классических понятиях, умозаключениях, суждениях их развитие и внутренние противоречия. Иными словами, дать диалектическую интерпретацию формальной логики. По сути дела, эта была идеологически эффектная, но совершенно бесплодная работа.

Зиновьеву такой подход был совершенно неинтересен. Его занимало само существо процесса мышления, а не словесные формулировки, в которые его можно было рядить. Впрочем, внутреннее несогласие с руководителем не стало серьёзным препятствием для успешного приведения работы к защите. Зиновьев не лез на рожон и готов был использовать термин «диалектическая логика», чтобы не вступать в конфликт с руководителем и кафедрой по второстепенной, как он считал, причине. Алексеев оказался вполне либеральным руководителем и позволил талантливому студенту, чей ум был уже широко признан на факультете, сделать самостоятельную работу, предоставив пространство полемики официальному рецензенту — заведующему кафедрой сорокапятилетнему Виталию Ивановичу Черкесову, тоже недавно остепенённому кандидату философских наук и стороннику диалектической логики, бывшему фронтовому политработнику, майору запаса, орденоносцу.

Сохранившийся в архиве МГУ отзыв Черкесова даёт представление об уровне и характере мышления, доминировавшего в послевоенной советской философии, а также о глубинном, сущностном непонимании оппонентом позиций начинающего Зиновьева, их невольного (или умышленного) передёргивания, вызванного очевидной раздражённостью новизной заявленных подходов. Своё бессилие перед выставленными в работе дипломника нетривиальными идеями рецензент компенсирует язвительными нападками, желая выставить молодого исследователя в глупом виде, обвинить в незнании азов марксистской диалектики — зубодробительный когда-то, проверенный временем приём.

Диплом тем не менее получил оценку «отлично».

Три «пятёрки» на госэкзаменах, положительная характеристика, содержательный реферат открыли ему дверь в аспирантуру.

Восхождение продолжалось.


Интерес к социальной сущности свершившейся в 1917 году социалистической революции, желание познать природу и суть советского строя привели его в своё время в стены ИФЛИ. Эти же мотивы двигали им и после войны, давшей ему богатейший материал для анализа. Но заниматься на факультете историческим материализмом, а именно к этой дисциплине относились волновавшие его вопросы, означало славословить величие Ленина, мудрость Сталина, дальновидность ЦК, руководящую роль партии, светлое коммунистическое будущее всего человечества, а также бороться с капитализмом, изобличать империализм, проклинать Америку, осуждать милитаризм, предрекать всеобщий кризис буржуазного мира. А ещё быть на передовой идеологического фронта, крушить идейных противников за рубежом и выявлять их скрытых пособников внутри страны. Он давно уже вырос из этих штанов. Вся эта пустозвонная и агрессивная деятельность вызывала у него одно презрение. Марксизм — тошноту и скуку.

Его уход в логику был актом личностного самосохранения. Не физического, а духовного. Логике трудно было навязать партийность, классовость, идейность. Она имела за своей спиной тысячелетнюю историю, выводила к вечным, общечеловеческим категориям, предлагала универсальный, освобождённый от оценок и субъективности язык. Не всякий прохвост сунется критиковать логические исследования. Не по зубам! В лучшем случае упрекнёт в формализме. Так ведь тут же сам и станет всеобщим посмешищем. Под сенью логики можно было укрыться от палящего солнца сталинской пропаганды. В интеллектуальном уединении обдумывать любые вопросы. Когда же он, читая Маркса, обнаружил невостребованный до него потенциал логического инструментария, он стал изучать и совершенствовать его с целью последующего приложения к социальной действительности. Он никогда не выпускал её из поля своего внимания, какими бы отвлечёнными на первый взгляд ни были его исследования. Маркса, в отличие от марксизма, он почитал и внушал это уважение всем своим ученикам. Об этом спустя годы свидетельствовал Мамардашвили: «Для нас логическая сторона „Капитала“ — если обратить на неё внимание, а мы обратили — была просто материалом мысли, который нам дан как образец интеллектуальной работы. Это не марксизм, это текст личной мысли Маркса. Я лично прошёл не через марксизм, а через отпечаток, наложенный на меня личной мыслью Маркса»[213]. Последняя формула справедлива и в отношении Зиновьева.

Но уход в логику не означал ухода от действительности, самоотстранения. В повседневном общении он был открыт и искренен и никогда не скрывал своих антисталинских взглядов. Он не вёл какой-либо явной деятельности или агитации против существующего порядка вещей и никаких тайных заговоров тоже не затевал, однако все, кто с ним тогда общался, попадали под влияние его критической аналитики и заражались её убедительностью и остротой поднимаемых вопросов. Тем более, что сарказм и ирония Зиновьева действовали на слушателей магически. Разрушительным оружием смеха он владел виртуозно. Вёл он себя в этих разговорах с какой-то избыточной смелостью, которая пугала и завораживала, вызывала восхищение и любовь. Он не делал скидок на обстоятельства и окружение, вёл себя привычно свободно даже с малознакомыми людьми.

Характерный эпизод рассказал Юлиан Панич, предваряя выступление Зиновьева в передаче «Экслибрис» на радио «Свобода» 27 августа 1989 года: «В году сорок седьмом, господи, почти полвека назад, в восьмой класс мужской средней школы № 276 Щербаковского района г. Москвы, школы, что находилась на улице Мархлевского, у центрального телефонного узла, совсем недалеко от Лубянки, в третью смену, значит поздним вечером, вошёл коренастый крепыш в ладненькой гимнастёрочке со следами споротых погон. „Я пришёл к вам, — сиплым, высоким, эдаким деревенским голоском начал вошедший, — чтобы вести у вас уроки логики“. Чего-чего? Диковинный предмет, только что введённый в программу средней школы. Это тебе не геометрия, не химия, это — логика. „И Вы думаете, что мы после Ваших уроков поумнеем?“ — спросил один, который хотел быть во что бы то ни стало самым остроумным. Вошедший спокойно ответил: „Когда Аристотель открыл силлогизм, то на радости он приказал заколоть шестнадцать быков. Вот с тех пор скоты и не любят логики“. Остряк-школьник разинул сначала рот, чтобы что-то возразить, а потом заржал первым. Смеялись все. И был урок логики. И домой, ночной Москвой, шли гурьбой школьники и их новый учитель. Гоготали. Иногда наиболее осторожные поглядывали по сторонам. То, что рассказывал о недавно прошедшей войне, о быте лётчиков — он сам был лётчиком — этот учитель логики, были тютелька в тютельку те вещи, что мы знали с раннего детства как „контрреволюционная агитация и пропаганда“. А проходили школьники и их учитель совсем рядом от Лубянки. И в классе том учились дети сотрудников этого дома. Правда, только одна часть. А другая часть — дети репрессированных, которых репрессировали отцы другой части учеников. В этот раз дело обошлось. Учителя не посадили. Поучительствовал он и исчез. А жизнь шла своим чередом. Тот балбес-ученик, пытавшийся издеваться над учителем, был Юлиан Панич, а тот учитель, с деревенским голоском, — Александр Зиновьев»[214].

О мировоззрении, интересах и поведении Зиновьева той поры подробно рассказывал Г. П. Щедровицкий, для которого встреча с Зиновьевым стала поворотным событием в жизни. Она состоялась осенью 1952-го, где-то в середине или в конце октября. «Мы снова встретились, — за несколько месяцев до того, по воспоминаниям Щедровицкого, произошёл небольшой, но эмоциональный эпизод, во время которого состоялось их личное знакомство, — в комнате комсомольского бюро, где он как обычно рисовал карикатуры. Вокруг стола, где лежал лист ватмана, стояли несколько человек и горячо обсуждали проблемы логики „Капитала“. Разговор этот продолжался где-то около часа. Зиновьев рисовал и вёл дискуссию — в первую очередь со Смирновым. Был такой аспирант на философском факультете, может быть, на год старше Зиновьева, может быть, его однокурсник. У них были практически одинаковые темы: логика „Капитала“, диалектика в „Капитале“, метод восхождения от абстрактного к конкретному в „Капитале“. <…>

Спор, возникший между Зиновьевым, Смирновым и Карпинским, который тоже там присутствовал, меня привлёк. Сначала я минут 20–30 молча слушал, что они обсуждают. Потом бросил несколько замечаний, поддержанных Зиновьевым. Слово за слово, и мы начали обсуждать более тонкие темы, и примерно ещё через 20–30 минут остальные участники дискуссии, мы это оба почувствовали, как бы отвалились. Они уже перестали понимать, что нас интересует. И тогда Зиновьев сказал, что вот он сейчас дорисует и мы с ним пойдём куда-нибудь и, может быть, выпьем. На что я ответил, что не пью. Он бросил своё привычное „жаль, но я быстро научу“ или что-то в этом роде, закончил карикатуру, и мы с ним ушли, продолжая наш разговор по поводу „Капитала“ и тех перспектив логического анализа и исследования, которые открывала эта книга. Разговор наш продолжался больше восьми часов кряду, и разошлись мы уже где-то в полпервого ночи на площади Свердлова, проходив при этом больше часа внутри самой станции метро из конца в конец, и разъехались только потому, что времени уже больше не было. Мы договорились встретиться с ним на следующий день и продолжить наши разговоры. <…>

Мы обсуждали с ним буквально всё. Оказалось, что почти по всем вопросам у нас с ним если не тождественные, то во всяком случае очень близкие взгляды. Мы оба отвергали практическую теорию марксизма. Нам обоим, как тогда казалось, было совершенно ясно, что представляет собой подлинный социализм. Причём (очень интересно, что это обсуждалось тогда же) мы оба считали, что социализм необорим и что это — система, которая будет существовать ну если не многие столетия, то во всяком случае многие и многие десятилетия.

Для меня основные структурные принципы социализма буквально впрямую накладывались на социальные, культурные, политические структуры средневековья. И это тоже составляло очень важное содержание единства нашего мировосприятия. Выяснилось, что мы совершенно одинаково с ним трактовали буржуазную эпоху — как эпоху переходную между устойчивыми социально-политическими и социально-культурными структурами средневековья и вот того будущего времени, которое надвигалось.

Тогда же выяснилось, что мы одинаково понимаем отношение между социализмом и традицией русского народа. Мы оба считали, что социализм, сложившийся в России, носит, по сути дела, национально-русский характер, как ничто более соответствует культурным традициям и духу русского народа и, короче говоря, есть то самое, что ему нужно при его уровне самоорганизации, уровне культурного развития и т. д. И мы оба знали, что миллионы людей находятся в условиях подневольного труда или просто в концлагерях. И всё это очень органично замыкалось общим пониманием принципа диктатуры, её социально-организационных структур и т. д. <…>

Я в то время уже очень хорошо знал две классические работы Маркса „Классовая борьба во Франции 1840 года“ [215] и „Восемнадцатое брюмера“ и владел методом многопланового и многослойного исторического анализа. Всё то, что развертывалось у нас в стране, я понимал и осознавал сквозь призму этих исторических аналогий.

Зиновьев, наоборот, работал на чётком, ясном, глубоком видении самой окружающей жизни. Но при этих двух совершенно разных типах знания был момент — может быть, один из самых значимых тогда для меня моментов, — буквально поразивший меня. Дело в том, что у каждого из нас был свой прогноз, и, как выяснилось, они совпали: мы оба считали, что Сталину осталось жить пять-шесть месяцев от силы и что в этой ситуации он должен умереть. Мы не знали как, но, по сути дела, тогда, в октябре 1952 года, мы уже думали вперёд. Мы думали о том, что будет происходить после смерти Сталина, и это занимало нас обоих в очень большой мере. <…>

Мы договорились встретиться на следующий день на факультете, и мы встретились, и продолжали наши разговоры, и никак не могли насытиться этим взаимопониманием»[216].

Война всё-таки сильно изменила людей. По крайней мере, никто не спешил донести на него. А когда возникали какие-нибудь проблемы, они решались на уровне воспитательных вызовов в деканат или наставительных бесед с комсоргом. Его фронтовое прошлое имело вес. Да и национальная охота шла тогда на других ведьм.

Крошечная фотография Зиновьева в личном деле аспиранта пронзительно экспрессивна. Пять мирных лет стоили пяти военных. На карточке 1946-го он точно со сжатыми кулаками. На этой — с ножом в кармане. Такой невероятной встревоженности в лице Зиновьева больше нет ни на одном его портрете за всю его долгую жизнь. А ведь он сделан в обстановке казённого фотоателье, во время рутинной съёмки на документ! Накануне (буквально) торжественного вручения диплома с отличием! (26 и 27 июня 1951 года соответственно). В этом снимке, запечатлённом безразличной и равнодушной камерой, психологизма больше, чем в работе искусного портретиста, работающего с моделью из сеанса в сеанс.

Тайну этой тревоги приоткрывает замечательно ёмкая и выразительная характеристика, которую дал своему старшему другу Щедровицкий, вспоминая те годы: «Он представлял собой комок нервов. Это вообще был удивительно восприимчивый, „звенящий“ аппарат, который отзывался на мельчайшие изменения — остро воспринимал их, чувствовал, реагировал. И я-то убеждён, что пил тогда Зиновьев только для того, чтобы заглушить, забить эту постоянную остроту своих переживаний и реакций.

Он ненавидел практический социализм — такой, каким он предстал для него. Он ненавидел его в прошлом, он ненавидел его в настоящем. А так как мы оба считали, что социализм есть неизбежная форма, к которой идёт весь мир — и мир развивающихся стран, которые в то время ещё только-только начинали называть развивающимися, и мир капиталистический, с нашей точки зрения, неизбежно и вынужденно шёл туда же, — то вот этот социализм, который мы имели здесь и который Зиновьев имел возможность наблюдать во всех его вывертах, он проецировался туда — в будущее. Поэтому Зиновьев ещё больше ненавидел будущее, альтернативы которому он не видел. И для него всё практически концентрировалось на вопросе: как же сумеет в таком мире прожить он? <…>

У меня было социально-стратовое прошлое — у Зиновьева такого социально-стратового прошлого не было; у меня было совершенно ясное будущее, и оно мне представлялось оптимистичным — у Зиновьева не было исторического будущего, поскольку он не считал себя ни членом страты, ни членом класса, ни членом сообщества интеллигентов. Он был один. Вот он — Зиновьев, который чудом уцелел, который ещё должен пробиваться, — и всё: его существование, его мысли, то, что он сделает, напишет, целиком зависят от того, сумеет ли он, успеет ли он пробиться или нет, или его удавят раньше»[217].


Тамара Филатьева училась с ним на одном факультете, на курс младше. Она была дочерью работника НКВД. Приехала из Ашхабада, где служил в ту пору отец. Жила в общежитии на Стромынке. Родители ежемесячно высылали ей небольшую сумму денег в дополнение к стипендии. Красивый, умный, мужественный сокурсник покорил её девичье сердце. Глядя, как он порой ест в столовой один чёрный хлеб, который подавался бесплатно, она могла иногда «по-дружески» угостить его тарелкой гречи со шницелем, «одолжить» несколько рублей. Так они стали дружить. Он не возражал против её «ухаживания», да и девушкой она была симпатичной, неглупой, много читала, интересовалась искусством. И хотя мужская компания, с выпивкой и разговорами, была ему привлекательней, женское общество тоже доставляло удовольствие. Они встречались. На пятом курсе друзья посоветовали расписаться. Помимо прочего, это обстоятельство давало некоторые преимущества при распределении.

Они стали мужем и женой. Отчасти по любви, отчасти по расчёту. Кто там что выгадал большего в этом браке, сейчас трудно сказать — проиграли оба. На первых порах всё казалось нормальным, как у всех. Жить было негде — подвал на Спасской давно уже был переполнен, он числился в нём лишь номинально. Снимали комнату то там, то там. Через некоторое время стал обозначиваться разлад. Возникали трения. Сыпались упрёки. В 1954-м родилась дочь Тамара. В 1955-м жена получила от работы восьмиметровую комнату в коммуналке. У них появилось своё жильё. Но всё это не укрепило семью. С годами отношения становились всё хуже. Они всё больше и больше отдалялись друг от друга. У каждого был свой профессиональный путь и свои амбиции. Всё меньше становилось общих интересов, уходило понимание друг друга. Накапливалось взаимное раздражение. Его пьянство усугубляло и без того нервную обстановку в доме, создавало дополнительное напряжение. В целом их супружеская жизнь не удалась. Семьи не получилось. «Наш брак превратился в пустую формальность и источник неприятностей. Лишь долг перед дочерью и практическая невозможность жить раздельно поддерживали его»[218]. Через двенадцать лет они официально развелись. О браке с Филатовой Зиновьев вспоминал без радости. Да и у Тамары Николаевны их союз не оставил светлых воспоминаний.

Тамара Александровна запомнила, что в день развода родителей они с мамой поехали в Краснопресненский универмаг и купили музыкальный проигрыватель.

Его диплом по сути своей представлял собой концентрированную программу намеченного им исследования. План-конспект. Его оппонент отчасти был прав, когда говорил, что «слишком общими неразвитыми остаются заявления дипломанта о диалектических абстракциях, о „суждениях сущности“, о единстве анализа и синтеза, индукции и дедукции». Они и не могли быть развиты в объёме дипломной работы. Он и не собирался их в ней развивать. Ему нужно было зафиксировать мысль. Очертить контуры. Его критик и представить себе не мог, что он уже видел перед собой.

Увиденное, однако, ещё предстояло разглядеть. Надо было внимательно и тщательно разобрать, а где-то — реконструировать, а где-то и вовсе — разработать те элементы мыслительной деятельности, которые обеспечивали слаженную и исправную динамику стержневого мыслительного процесса восхождения от абстрактного к конкретному. «Капитал» Маркса как документ исследовательской работы гениального ума содержал богатый материал для анализа, достаточный для многолетней, творчески успешной, социально благополучной академической карьеры — со званиями, степенями и наградами. Но он был молод, и ему этого богатства было мало. Он жаждал большего. Не только того, что есть у Маркса, но и того, что можно на этой основе создать. Ему нужен был свой капитал. Задача не просто амбициозная, но, в присутствии единственного живого «гения эпохи», необыкновенно рискованная. За гранью фола.

Для её решения ему потребовалось три года напряжённой работы и пятьсот три страницы машинописного текста[219].

Не следует, однако, думать, что все эти три года он сидел за письменным столом не разгибая спины. Или проводил часы в читальном зале библиотеки, выписывая и конспектируя. Или в аспирантских семинарах. Было и это, конечно, но лишь в достаточной и разумной необходимости — перед сдачей экзаменов кандидатского минимума, например (все четыре — на «отлично»[220]). Способ выработки мысли у него был иной. Да и письменного стола, классического, для академической работы, и рядом тогда не стояло.

Основная содержательная работа шла в нём самом и в непрерывных разговорах со своими молодыми единомышленниками. Ему необычайно повезло, что рядом оказались такие люди, как Борис Грушин, Георгий Щедровицкий, Мераб Мамардашвили, с которыми он мог общаться, находя не только интеллектуальное, но и эмоциональное понимание. «Разницу в возрасте, — рассказывал Борис Грушин, — мы совершенно не ощущали, по всем статьям Саша был мальчишкой, одним из самых молодых среди нас, хулиганом и выпивохой. Тем не менее, мы считали его учителем: он не имел себе равных по мощи конструктивных решений. Работая нещадно, он являл образец совершенно истощающего себя труда и в этом давал пример всем нам — при всей внешней лёгкости, даже несерьёзности своего поведения. Впрочем, мы все тогда были такими»[221].

Они его любили.

Они его боготворили.

Это льстило самолюбию, укрепляло веру в собственные силы, вдохновляло на творчество. Он и так-то был как бурлящий ключ, а тут, в присутствии восхищённого ожидания учеников, он взмывал фонтаном мысли, покоряя и увлекая за собой.

Смотри, как облаком живым
Фонтан сияющий клубится;
Как пламенеет, как дробится
Его на солнце влажный дым[222].
Они тянулись за ним. Задавали вопросы. Додумывали. Сами формулировали.

Шло настоящее сотворчество.

«Мы настаивали на содержательно-диалектической логике, основывавшейся на новом прочтении „Капитала“ Маркса, — вспоминал Борис Грушин. — С другой стороны, мы очень иронически относились к собственной деятельности и поэтому называли себя станковистами, по аналогии с описанием подобного „течения“ у Ильфа и Петрова. В „Золотом телёнке“ художники-артельщики писали не маслом, а гайками, фасолью и горохом. Ильф и Петров назвали своих художников диалектическими станковистами. По аллитерации можно провести параллель — мы чувствовали себя „диастанкурами“ — античными Диоскурами»[223].

Так зародился Московский логический кружок, ядро будущего Московского методологического кружка — ММК.

«До появления „диалектических станковистов“ логика делилась на диалектическую и формальную, — рассказывал Грушин. — Диалектическая была просто болтовнёй, потому что формулы „отрицание отрицания“, „единство и борьба противоположностей“ к науке, с нашей точки зрения, не имели никакого отношения. И в том числе к Гегелю, у которого данная терминология во многом была почерпнута. В ММК речь шла о том, чтобы понять, как происходит процесс мышления в раскрытии предмета, в добывании истины. Формальная логика занималась исчислением высказываний в лучшем случае. Важно было, зная что-то, грамотно это изложить. А мы считали, что это не логика вовсе или так называемая формальная логика, которая никак не затрагивает содержание, не затрагивает процесса получения знания!

Мы же стремились раскрыть приёмы и процессы самого мышления, познания и расчленения вещи. То есть всего того, что Щедровицкий затем блистательно доведёт до конца. Он — единственный из нас, кто создал и сохранил научную школу. Речь шла о том, чтобы раскрыть приёмы и операции мышления, чтобы отнестись к мышлению, как к виду деятельности. Мышление — деятельность, которая располагает своими инструментами и орудиями по расчленению объекта. Щедровицкий первым разделил „объект“ и „предмет“. Имея дело с объектом, исследователь создаёт предмет, то есть отражает объект в виде предметов; один и тот же объект может быть представлен в виде разных предметов. Мы назвали эту логику генетически-содержательной, — содержательной в том смысле, что мы пытались раскрыть содержательные процессы познания, а не формальные»[224].

Они были тремя мушкетёрами от философии, а он — их д’Артаньян, вечный задира, бесстрашный искатель интеллектуальных приключений и битв. «Для него самое большое удовольствие было лезть на драку, провоцировать», — вспоминал Пятигорский[225].


Но они не только обсуждали волновавшие их философские проблемы. Их команда и впрямь была маленьким боевым подразделением. Его мальчики, хоть и не воевали на фронте, вполне могли бы летать с ним на штурмовку в одном звене.

Первой их совместной социальной акцией стала поддержка Щедровицкого при защите диплома в 1953 году. Заведующий кафедрой логики Черкесов высказал решительное неприятие его работы и публично заявил, что «провалит» защиту. Речь шла не о плохо подготовленном дипломном проекте, а именно о принципиальном несогласии с высказанными в нём идеями.

«Я отправился домой к Зиновьеву, — вспоминал Щедровицкий, — и попросил его прийти на защиту и выступить. Мы вместе отправились к Грушину. Я дал им экземпляры работы и просил их срочно прочесть с тем, чтобы выступить. Я полагал, что этого вполне достаточно.

Мы обсудили основные принципы декларации по новым исследованиям в логике. Ну и, соответственно, я приготовил текст с защитой принципов моей работы против возможных нападок Черкесова, Алексеева и др. При этом было очень много шуток. Мы впервые сидели втроём на лавочке в университетском маленьком дворике, там, где Герцен и Огарёв, и обсуждали со всевозможными хохмами, как вообще будет идти обсуждение, кто и как должен будет выступать. И составили то, что в литературе называется „сценарий“. Были заготовлены вопросы, которые должны быть заданы возможным оппонентам, расписаны все члены кафедры, распределены роли: кто кого на себя берёт, кто кому будет отвечать, кто и что потом будет говорить… Так примерно час мы играли в эту игру и получали гигантское удовольствие, заготавливая заранее все возможные ходы… <…>

Удачную защиту мы отметили — как это и принято — небольшой пьянкой у меня дома. Это было, наверное, первое испытанное мною ощущение радости от победы в коллективном деле. Хотя борьба-то была в общем смехотворной — мы рассчитывали на более жестокое сопротивление, а по сути дела, ни Зиновьеву, ни Грушину почти не нужно было выступать, и лишь один из них сделал это для проформы, ну просто чтобы отметиться. Но всё равно радость была настоящей: мы вместе задумали и осуществили дело, привели его к удачному, запланированному концу!»[226]

Более значительным с точки зрения отстаивания общих позиций было участие в философских дискуссиях, прошедших на философском факультете в 1953–1954 годах. Сразу после смерти Сталина обстановка в университетской интеллектуальной среде оживилась. Люди начали раскрепощаться, смелее высказывать свои взгляды. Преподаватели и профессура постепенно освобождались от слепого догматизма. Молодёжь — аспиранты, студенты — были полны решимости стряхнуть идеологическую пыль с философской мысли. Научные дискуссии стали плацдармом ожесточённых сражений, в которых решалась не столько судьба научной истины, сколько вопрос о смене поколений. Младшие яростно шли в атаку, но и «старики» не намеревались уступать, тем более что тем «старикам» было по 45–50 лет и они как раз только распробовали вкус настоящей жизни. Их позиции были предпочтительнее, мотивации — сильнее. Но «молодая шпана» изрядно потрепала им нервы.

В феврале — марте 1954-го состоялась дискуссия «О разногласиях по вопросам логики». Она проходила в форме регулярных заседаний учёного совета, в ходе которых выслушивались позиции противоборствующих сторон. Всего состоялось шесть заседаний, на которых прозвучало около тридцати выступлений[227].

Основную суть разногласий внятно и доступно сформулировал на первом заседании профессор В. Ф. Асмус:

«1. Часть членов кафедры полагают, что диалектика (диалектическая логика) в той своей части, в которой она изучает законы развития мышления, изучает в них то же самое, что в законах и формах мышления изучает логика (формальная). Отсюда эти товарищи вполне логично выводят, что, если обе эти науки изучают в мышлении в точности один и тот же предмет, то разница между ними может быть только в глубине этого изучения. А именно: логика изучает законы и формы мышления элементарно, примитивно, поверхностно, а диалектика те же самые законы и формы мышления изучает глубоко, неэлементарно.

Другая часть членов кафедры полагают, что диалектика (диалектическая логика) — в той своей части, в которой она изучает законы развития мышления, — изучает в них то, что есть в законах развития мышления общего с законами развития природы и общества. Логика же (формальная логика) изучает не общие законы развития природы, общества и мышления, а законы и формы истинного и обоснованного мышления. Этих законов и форм диалектика не изучает. Таким образом в мышлении диалектика и логика изучают не одно и то же. Значит, предметы у этих наук — разные.

Члены кафедры логики, стоящие на этой точке зрения, полагают, что логика изучает свой скромный предмет — законы и формы истинного и обоснованного мышления не элементарно, не примитивно, не поверхностно, а так же основательно и глубоко, как всякая наука — на каждой данной ступени своего развития — может изучать и изучает свой предмет. Элементарных наук вообще нет. Элементарным может быть преподавание науки, например, в средней школе (элементарная математика), но сама наука не может быть элементарной. Диалектика (диалектическая логика) — наука высшая в сравнении с логикой не потому, что диалектика неэлементарно изучает то, что логика изучает элементарно, а потому, что диалектика даёт всем наукам (в том числе и логике) метод для исследования законов развития.

2. Первая часть членов кафедры полагают, что когда исследователь (в любой области знаний) мыслит диалектически о своём предмете, он в это время уже не соблюдает тех законов истинного и обоснованного мышления, которые выясняет логика, и мыслит уже не в тех формах мышления, которые выясняет логика, а соблюдает законы истинного и обоснованного мышления, которые выясняет диалектическая логика, и мыслит в формах мышления, которые выясняет диалектика. Выходит, будто в мышлении все законы существуют в двоякой форме — элементарной и высшей. <…>

Вторая часть членов кафедры логики полагают, что, так как законы и формы истинного и обоснованного мышления изучает не диалектика (у которой совершенно другой предмет), а логика (формальная), то исследовать в любой области знания даже тогда, когда он мыслит о своём предмете диалектически, мыслит согласно тем законам истинного и обоснованного мышления и в тех формах истинного и обоснованного мышления, которые выясняются логикой (формальной). Это не значит, что диалектическая логика (т. е. наука об общих законах развития, природы и мышлении) „подчинена“ науке логике: ведь предметы у этих наук — разные! Какое же тут может быть „подчинение“? Это значит только, что, исследуя свой предмет, которым формальная логика вовсе не занимается и который, следовательно, никак не может быть в подчинении у формальной логики, исследователь, применяющий диалектический метод, мыслит в общечеловеческих логических формах мышления, соблюдает общечеловеческие законы доказательного, непротиворечивого, определённого мышления. Никто ведь не скажет, что физика наука „низшая“ в сравнении с математикой на том основании, что, исследуя свой предмет, математикой не изучаемый, физик пользуется аппаратом математики: уравнениями, вычислениями и т. д. и что правила решения уравнений обязательны и для физика.

3. Первая часть членов кафедры склонны думать, что логика (формальная) — не наука, способная, как всякая наука, развиваться, углубляться в свой предмет, но скорее предмет среднешкольного преподавания, все правила и положения которого уже выяснены и нуждаются только в поправках. Вторая часть членов кафедры склонны думать, что хотя логика (формальная) должна преподаваться с поправками — в средней школе, логика есть не только предмет среднешкольного преподавания (действительно элементарного), но, кроме того и прежде всего, есть настоящая наука, имеющая свой особый предмет, которого она не делит ни с какой наукой, в том числе и с диалектикой (диалектической логикой), у которой — совершенно другой предмет. Как наука, логика — наука развивающаяся и в настоящее время. Она не закончила исследования своего предмета, но, как всякая другая наука, продолжает углублять и совершенствовать его исследование»[228].

На стороне «диалектической логики» выступили В. И. Черкесов, В. С. Молодцов, М. Н. Алексеев, Н. И Никитин, А. П. Гагарин, В. И. Мальцев и др. Среди сторонников формальной логики как самостоятельной науки — В. Ф. Асмус, П. С. Попов, С. А. Яновская, А. Н. Колмогоров.

«Станковисты» также выступили единым строем: 26 февраля 1954 года, на втором заседании, прозвучали голоса Грушина и Щедровицкого, на пятом заседании, 19 марта, — Зиновьева. Они отстаивали «третий путь», суть которого заключалась в том, что никто не ставит под сомнение как диалектический метод мышления как таковой, так и формальную логику как набор интеллектуальных средств, используемых в ходе диалектического постижения предмета. Важно то, что используются и другие средства, позволяющие исследователю ориентироваться в сложной, изменчивой и противоречивой (в диалектическом смысле) реальности, и вот эти-то средства, которыми практически оперирует диалектически мыслящий человек, и надо сделать предметом внимания логики: диалектической или формальной — значения не имеет.

Выступали отчаянно, вызывающе, зло. Щедровицкий начал свою речь с места в карьер: «Разногласия между двумя точками зрения, изложенными в дискуссии Валентином Фердинандовичем Асмусом и Виталием Ивановичем Черкесовым, на мой взгляд, не имеют принципиального характера, — и далее по нарастающей. — Основной вопрос, стоящий перед логикой, — это вопрос метода, а обе спорящие группы одинаково не применяют диалектический метод при исследовании процессов мышления. Конечно, представители обеих групп считают себя диалектическими материалистами, да и смешно было бы, товарищи, чтобы кто-то у нас, в СССР, объявлял себя сознательным, убеждённым метафизиком. Субъективное желание всех наших исследователей быть материалистами и диалектиками не вызывает сомнения. Однако, по-видимому, одного желания недостаточно, надо ещё уметь быть диалектиком, надо ещё на деле применять диалектический метод в изучении мышления. А этого ни та, ни другая группа не делает»[229].

Аудитория была в шоке, а он не сбавлял оборотов: «Я предъявляю обвинение нашей логике в том, что она потеряла свой предмет, в том, что она не изучает современного научного мышления, в том, что в своей настоящей форме она никому не нужна. <…> Я прошу представителей обоих направлений выйти сюда и ответить на вопросы: что именно они изучают? Какое мышление является объектом их исследования? В каких работах отражён их труд? Я думаю, что они не смогут с честью ответить на эти вопросы, ибо уже давно единственным объектом, с которым они имеют дело, стали категории, взятые напрокат из устаревших метафизических теорий логики»[230].

И финальный вердикт и призыв: «Мы, логики, сможем сказать, что наша наука нужна обществу, что мы приносим действительную пользу, только тогда, когда оставим в стороне поистине бессмертного Сократа и обратимся к реальному объекту, к изучению современного научного мышления. Только на этом пути возможно дальнейшее развитие логики, вне этого пути — загнивание и разложение!»[231]

Позиция «станковистов» была столь еретической, что её в равной степени не приняли обе полемизирующие стороны. Однако отныне игнорировать её совсем было невозможно. Разве только вовсе не допускать смутьянов на факультет. Так вскоре и поступили.

Другая значимая дискуссия по теме «Естествознание и философия» состоялась несколько позже на кафедре истории зарубежной философии под руководством Т. И. Ойзермана. В центре её были тезисы по теме «К вопросу о взаимосвязи философии и знаний о природе и обществе в процессе их исторического развития», которые по просьбе Ойзермана подготовили ассистенты кафедры Э. Ильенков и В. Коровиков. Вводный доклад сделал Коровиков. Потом началось обсуждение, которое тоже проходило в несколько раундов.

«Прежде всего, вопрос состоит в том, чтобы понять, в чём общественная необходимость появления философии, как особой формы сознания, как особой сферы разделения умственного труда, — утверждали авторы тезисов. — Какова природа той общественной потребности, которая могла быть удовлетворена лишь философией и не могла быть удовлетворена другой формой общественного сознания: ни религией, ни искусством, ни правосознанием, ни политическими идеями»[232]. Далее шёл исторический очерк — от Древней Греции до современности, — в котором обозначались «специфические основы исторической необходимости её возникновения, из которых возникла и развилась философия как наука, овладевшая специфическим предметом и методами разрешения этих вопросов»[233].

Сопоставляя функции философии как науки в разные исторические периоды, Ильенков и Коровиков писали: «Потребность в относительно самостоятельном, специфическом философском аспекте рассмотрения возникает из природы самого „конкретного“, т. е. если употребить более точное слово — научно-теоретического познания. Научно-теоретическое мышление человека возникает и развивается, как указывал Энгельс, вместе с исследованием „природы самих понятий“ и без последних вообще невозможно. Научно-теоретическое познание предполагает сознательное обращение человека с самими формами, в которых и посредством которых он научно-теоретически отражает мир, явления природы и общества. Исследование логических категорий как форм, в которых и посредством которых совершается научно-теоретическое познание явлений природы и общества, происходящее в философии параллельно и на основе процесса формирования и развития самих этих категорий, которое происходит всегда и везде в ходе конкретно научно-теоретического познания мира человеком, и выступает в истории философии как её объективное содержание, как подлинный её предмет»[234].

Отталкиваясь от слов Энгельса о том, что «из всей прежней философии самостоятельное значение сохраняет ещё учение о мышлении и его законы — формальная логика и диалектика», Ильенков и Коровиков рассуждали: «Диалектика не является монополией философии, она присутствует в любом научном знании. Именно потому, что законы диалектики всеобщи, их и изучает (вскрывает) любая наука в любом своём объекте и тем самым вскрывается истина объекта. В своей чистоте и абстрактности законы диалектики могут быть исследованы и вычленены лишь философией как логические категории, как закон диалектического мышления. Лишь делая своим предметом теоретическое мышление, процесс познания, философия включает в своё рассмотрение и наиболее общие характеристики бытия, а не наоборот, как это часто изображают. Философия и есть наука о научном мышлении, о его законах и формах, причём, конечно, материалистическая наука, рассматривающая формы и законы мышления как аналогии соответствующих объективных всеобщих форм развития объективной действительности»[235].

В заключительном 15-м тезисе давалось определение предмета философии на современном этапе её существования: «Значение философии для науки о природе и обществе состоит в том, что она стихийность познания заменяет осмысленным, наиболее совершенным методом подхода к объекту исследования, учит обоснованно, всесторонне пользоваться мышлением, вооружает научное познание самосознанием. „Без теоретического мышления невозможно связать между собой хотя бы двух фактов природы или уразуметь существующую между ними связь. Вопрос состоит только в том, мыслит ли при этом правильно или нет…“ (Энгельс. Диалектика природы). Вот на этот-то вопрос и должна ответить научная философия, в этом смысл и необходимость её существования в системе наук»[236].

Концепция, предложенная молодыми философами, была выстроена изящно и убедительно. Они не только уважительно ссылались на труды и идеи Маркса и Энгельса, но показывали, что как раз только в эпоху марксизма и в первую очередь благодаря подлинно научному исследованию капитализма, осуществлённому Марксом, стала ясна роль философии в системе научного знания: «Маркс показал образец сознательного применения философии к некоторым отраслям конкретного знания, в частности, к политической экономии»[237], — говорилось в тезисах. Однако сделанный в итоге вывод носил совершенно антимарксистский характер, ибо в рамках такой постановки вопроса из предмета философии напрочь выпадал весь исторический материализм, то есть учение о классовой борьбе и пролетарской революции. Вступала она в противоречие и с «ленинским учением» об ощущении, о чувственном познании мира. Вероятно, авторы и сами не до конца осознавали, на что они подняли руку. Им, впрочем, быстро растолковали.

«Когда началось обсуждение этих тезисов на заседании Учёного совета философского факультета (а таких заседаний было несколько), — вспоминает В. А. Лекторский, — на Ильенкова и Коровикова буквально обрушились многочисленные критики, которые не пользовались какими-либо рациональными аргументами, а в основном ссылались на высказывания классиков марксизма-ленинизма и указывали на опасность того пути развития философии, который предлагается в тезисах („вы зовёте нас в душную сферу мышления, — заявил один из них, — но мы туда не пойдём“). Выступали и сторонники. Насколько я помню, позицию авторов тезисов защищали П. В. Копнин, А. А. Зиновьев, Г. П. Щедровицкий, А. С. Арсеньев. Сторонники тезисов (и сами авторы) пытались ответить на критические высказывания. По вопросу об онтологии Ильенков и Коровиков заявили, что её нет и не может быть в составе марксистской философии. „Наиболее общие (или, точнее, всеобщие) законы развития бытия“ и законы мышления совпадают и выявляются именно на основе анализа мышления. („А как быть с теорией отражения?“ — воскликнул один из критиков. „„Отражение“ является неудачным словом, — парировал А. С. Арсеньев. — И вообще ленинский „Материализм и эмпириокритицизм“— это незрелая работа в отличие от „Философских тетрадей“ того же автора“, — продолжил он. Я хочу напомнить, что всё это говорилось в 1954 г.!) По вопросу о философском характере исторического материализма авторам тезисов сказать по существу было нечего, и это, конечно, делало их позицию уязвимой перед идеологической и демагогической критикой»[238].

Спустя некоторое время о возрождающемся на философском факультете МГУ ревизионизме доложили в ЦК. Ойзерману настоятельно рекомендовали завершить дискуссию. Закрывая очередное заседание, он объявил, что желающих выступать больше нет. А в это время «молодые» ещё только ожидали своей очереди. Они стали резко протестовать. Делать было нечего, Ойзерман согласился провести ещё одно заседание.

Щедровицкий вспоминал: «Дальше было очень интересное совещание дома у Эвальда Васильевича Ильенкова (под Вагнера): что же делать? И многие решили выступать.

Через неделю история повторилась. Ойзерман встал и сказал, что многие из желавших выступить отказались, сняли свои фамилии. Осталось человек десять. Но поскольку у каждого было по восемь минут, это обострило ситуацию, потому что если бы были долгие выступления, то, может быть, наше неприятие не прозвучало бы так чётко, так остро. Все говорили очень жёстко, и это была фактически демонстрация нежелания молодого поколения философов думать по-старому, жить в той рутине, которая сложилась.

И очень здорово подытожил всё Александр Зиновьев, закончивший своё короткое, пятиминутное выступление следующими словами: „Если бы Маркс был жив, он бы к своим одиннадцати тезисам добавил двенадцатый: раньше буржуазные философы объясняли мир, а советские философы и этого не делают“, — чем вызвал оглушительные аплодисменты всего зала.

Наше положение на той дискуссии было довольно трудным, поскольку мы не принимали основной тезис Ильенкова и Коровикова: предмет философии — познание, а не мир. <…>

Тем не менее, мы поневоле должны были это делать, поскольку основным смыслом происходившего было столкновение между старшим поколением и молодыми преподавателями, аспирантами и студентами — молодым поколением. И, собственно, именно это и выразил Зиновьев в своём выступлении, когда говорил, что дело совсем не в тезисах того или иного рода, а в том, что молодёжь не хочет, и не может, и не будет работать по-старому, она хочет мыслить свободно»[239].

«Студентка 5 курса Давыдова, — констатировала чуть позже справка, подготовленная комиссией отдела науки ЦК КПСС, работавшей на факультете, — в беседе, защищая взгляды Ильенкова и Коровикова, подтвердила, что предметом марксистской философии они признают лишь науку о познающем мышлении, что исторический материализм есть наука об изучении исторического процесса и к философии не относится. При этом она заявила, что марксистская точка зрения одна из точек зрения и её можно „свободно“ принимать или не принимать, что в марксизме могут существовать многие и разные взаимоисключающие положения. Мы не согласны, — заявила она, — что существуют какие-то не дискуссионные вопросы. Дискуссии нельзя запретить. Всё равно, если не сейчас, то лет через 10 точка зрения Ильенкова и Коровикова на предмет философии будет господствующей»[240].

Участие во всех этих боях не прошло для «молодых» безнаказанно. Грушин вспоминал: «После дискуссии 1954 года меня, Юру (Щедровицкого, уменьшительное от Георгий. — П. Ф.) и Сашу по отдельности вызвали в КГБ и предупредили, что мы по молодости встали на опасный путь: мол, по факту мы выступили против существующего порядка, против официозных авторитетов, причём вовсе не в науке. Я помню того сотрудника: пригласив в номер гостиницы „Москва“, он мне растолковывал, что людям, кого мы критиковали, поручена свыше особая работа, и, заметьте, не только на факультете, а потому мы, сами того не сознавая, едва не совершили идеологическую диверсию. Но нас это не испугало, а, напротив, воодушевило: мы поняли, что сработали не вхолостую, что нас заметили именно как группу»[241].

Зиновьеву чудом, хотя и с огромным сопротивлением, удалось защититься. Вмешалась, как обычно в России, погода. Или точнее — сезон. Наполеона «сгубила» русская зима. Оперативно разобраться с восстанием молодых философов помешало лето. Расправу отложили до осени: комиссия отдела науки ЦК КПСС пришла на факультет лишь в октябре. Но — шутки в сторону, хотя, наверное, отпускной фактор тоже сыграл свою роль. Решающими в успешной защите Зиновьева, конечно, были его неоспоримые научные достижения, предъявленные в работе, и продуманные, сплочённые действия по организации научного общественного мнения на факультете, привлечение на свою сторону союзников, активное участие в формальных процедурах, связанных с подготовкой к защите.

В дни, когда факультет кипел в противоборстве мнений и интересов, 13 апреля на кафедре логики состоялось обсуждение диссертации Зиновьева. Присутствовало 25 человек, из них больше половины — аспиранты и студенты. «Станковисты» — в полном составе. Сперва выступила профессура — Асмус, Ойзерман, преподаватели кафедры — Воробьёв, Никитин (секретарь факультетского партбюро), научный руководитель — всё тот же Алексеев. Критиковали довольно резко — все ещё были накалены недавним выпадом «станковистов» в ходе логической дискуссии и спешили предъявить встречный иск. «Приструнить зарвавшихся хулиганов».

Да и сама по себе диссертация Зиновьева была отчаянно, непозволительно смелой. Рискованной. Вся советская пропаганда неустанно трубила о «Капитале» Маркса как о выдающемся научном труде, но именно научного подхода к его исследованию советская пропаганда никак не предполагала. Более того, «Капитал» был возведён в ранг священной книги. Его следовало изучать, толковать, цитировать. Использовать его в качестве материала исследования логических приёмов, как это сделал Зиновьев, было верхом святотатства с точки зрения официальной идеологии. Маркс, даже называемый и признаваемый Зиновьевым гением, переходил в предложенном им дискурсе из категории богов в категорию мыслителей — наряду с другими. Но это значило, что и весь пантеон коммунистических богов низводился на землю. А тут уже пахло не просто «идеологической диверсией», а «настоящей контрреволюцией». Это оппоненты Зиновьева очень хорошо понимали. Они не были дураками. И меньше всего их, конечно, волновал сам Маркс. Зато попустительство в недосмотре могло обернуться большими неприятностями. Требовали радикальной переделки, сокращения, «приведения в соответствие с требованиями», повторного обсуждения.

Он отвечал на все выпады спокойно, уверенно, аргументированно. А потом в бой пошла молодая гвардия — Щедровицкий, Грушин, Ильенков, Давыдов. Заседание длилось несколько часов. В итоге «старики» уступили. Кафедра приняла решение: «Считать диссертацию в основном готовой к защите. Обязать тов. Зиновьева учесть критические замечания при обсуждении и внести соответствующие изменения. Вторично диссертацию на кафедре не обсуждать. Поручить тов. Зиновьеву подготовить автореферат. Обсудить автореферат на кафедре»[242].

Через месяц, 18 мая, обсуждался автореферат. И опять та же картина: из 22 присутствующих на заседании — 15 аспиранты и студенты. И положительное решение, хотя, как и в прошлый раз, с оговоркой: «В основе автореферат считать приемлемым, но тов. Зиновьеву учесть высказывания членов кафедры»[243]. Очевидно, имелось в виду выступление Черкесова. Но в целом, под присмотром студенческой общественности, противники вели себя сдержанно. Во всяком случае, выводить «засадный полк» не понадобилось. Обсуждение ограничилось четырьмя выступлениями членов кафедры.

Параллельно шла закулисная борьба. Бывший тогда заместителем декана А. Косичев в своих воспоминаниях говорит, что из парткома МГУ, по сигналу с факультета, поступило требование «разобраться» с диссертацией Зиновьева. И состоялось её обсуждение в кабинете декана В. С. Молодцова, на котором Зиновьев вновь отстаивал свои позиции. «Надо было видеть, — пишет Косичев, — как этот спокойный с виду, гуманный человек превращался при защите своих идей в непреклонного борца. Он не оправдывался, он наступал. Однако он не выходил за границы научной этики, с уважением относился к своим оппонентам. В результате обсуждения диссертации Зиновьева он оказался победителем. Никто из выступающих не мог опровергнуть основных положений его работы. В результате диссертация была рекомендована для рассмотрения на Учёном совете факультета»[244].

Встречные ходы предпринимали и сторонники Зиновьева. Кантор познакомил с Зиновьевым своего друга Григория Чухрая, только что окончившего ВГИК и работавшего на «Мосфильме». Тот знал бывшего уже в славе М. Донского, который, в свою очередь, приятельствовал с философом академиком Г. Александровым, автором «Истории зарубежной философии», из-за которой разгорелась «философская дискуссия» 1947 года. Его как раз назначили министром культуры СССР, а до того он несколько лет возглавлял Институт философии. У него были свои счёты с факультетом философии. Он вступился за Зиновьева, хотя и не читал его работы.

21 июня 1954 года в типографии Московского университета тиражом 100 экземпляров был отпечатан автореферат. Тоненькая брошюрка объёмом в 12 страниц под ярко-жёлтой, как бунтарская кофта обожаемого им Маяковского, обложкой. Она стала его первой научной публикацией.

И — манифестом.

«Нет необходимости доказывать, — утверждал он, — какое значение для науки имеет изучение приёмов мышления автора „Капитала“. Целый ряд затруднений в современных науках связан именно с тем, что приёмы научного мышления не изучены в деталях. Например, решённая Марксом проблема соотношения закона и его эмпирических проявлений снова и снова встаёт в ряде наук. Изучение способов разрешения подобных проблем на материале научного наследия Маркса может оказать серьёзную помощь представителям конкретных наук и открыть путь к изучению всего богатства приёмов современного научного мышления»[245].

Сохраняя форму, предписанную академическими правилами, он последовательно излагает не столько содержание диссертации, сколько программу реализованной им реформы научной методологии познания. Подводя итог, он декларирует: «В целом ряде наук восхождение до сих пор ещё применяется стихийно, что затрудняет путь познания и порой ведёт к путанице. Изучить этот процесс до мельчайших деталей на материале уже имеющихся образцов диалектического мышления, изобразить его в такой обобщённой форме, чтобы он стал рабочим инструментом каждого исследователя, — в этом состоит одна из важнейших задач науки о мышлении»[246].

На 12 страницах текста имя Маркса встречается 12 раз! Это была его «Пощёчина общественному вкусу». Его бесстрашная попытка очистить палубу «корабля современности» от превратившихся в ненужный балласт идолов классиков. Проложить новый курс.

Авторских экземпляров не предполагалось. В соответствии с инструкцией, все сто были распределены по разным адресам. В том числе в отдел философских наук ЦК КПСС, в секретариат МГК КПСС, в Академию общественных наук при ЦК КПСС, в Библиотеку МК КПСС, в Библиотеку парткома МГУ, в Библиотеку им. В. И. Ленина, в Высшую партийную школу при ЦК КПСС, в Военно-политическую академию им. В. И. Ленина, в Главную редакцию Большой советской энциклопедии при Совете министров СССР, в Институт философии, в журнал «Вопросы философии», в Министерство высшего образования, в десятки научных библиотек Москвы, Ленинграда и Советского Союза. Простые смертные могли ознакомиться с ней в кабинете философской литературы факультета, на кафедрах или у членов учёного совета[247]. Несколько штук диссертанту всё-таки достались. Соратники тут же принялись тиражировать их машинописным способом.

Наконец, в соответствии с регламентом ВАК, 7 сентября на страницах газеты Московского городского комитета Коммунистической партии Советского Союза и Моссовета «Вечерняя Москва» появилось объявление, извещавшее, что на философском факультете Московского ордена Ленина государственного университета им. М. В. Ломоносова, по адресу ул. Моховая, д. 11, корп. 5, 17 сентября 1954 года, в 15 часов состоится защита диссертации на соискание учёной степени кандидата философских наук ЗИНОВЬЕВЫМ А. А. на тему «Восхождение от абстрактного к конкретному (на материале „Капитала“ К. Маркса)»[248].

В историографии датой основания города считается первое упоминание о нём в летописи. Первое упоминание имени человека в прессе можно считать датой его социального появления на свет. Философ Александр Зиновьев появился 7 сентября 1954 года.

На первой полосе газеты, в правом верхнем углу, над шапкой читался абстрактный для простого советского человека лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Для «станковистов» и их единомышленников в этот вечер он звучал совершенно конкретно.

Неожиданно вмешались обстоятельства. Буквально за день до защиты становится известно, что на 17 сентября на 16 часов назначается расширенное заседание Совета университета. Проведение защиты невозможно. Срочно составляется письмо в ВАК, благо оба учреждения находятся друг от друга в пешей доступности. Учёный секретарь ВАК, приняв во внимание важность причины, разрешает перенести защиту на неделю, 24 сентября, без дополнительного объявления в газете[249].

Что ж, есть время ещё раз проверить боевую готовность!


Час пробил. Наступил день защиты диссертации.

Нет, не защиты. Защита не про них. Они — атакуют!

Наступил день атаки диссертацией.


По машинам!


Аудитория на Моховой переполнена.

Председатель Учёного совета кафедр логики, психологии и педагогики философского факультета МГУ им. М. В. Ломоносова заведующий кафедрой психологии, доктор педагогических наук, действительный член АПН РСФСР, профессор Алексей Николаевич Леонтьев открывает заседание, объявляет повестку дня и предоставляет для ведения слово учёному секретарю Совета и, по стечению обстоятельств, научному руководителю Зиновьева Алексееву слово для зачтения биографических данных диссертанта.


Самолёты выкатываются на взлётную полосу.


— Товарищ Зиновьев Александр Александрович, 1922 года рождения, русский, член Коммунистической партии Советского Союза с января 1954-го. Окончил философский факультет МГУ в 1951 году. Учился затем в аспирантуре при кафедре логики МГУ. Окончил аспирантуру в 1954 году.

— Вопросы по биографическим данным есть? Нет. Слово для вступительного слова имеет диссертант Зиновьев Александр Александрович.


Набор высоты. Подлёт к цели.


— В диссертации рассматривается метод восхождения от абстрактного к конкретному. Материалом для анализа его послужило произведение, где этот метод получил гениальную разработку и применение, — «Капитал» К. Маркса. Оценки, данные самим Марксом восхождению в целом и его основным элементам, послужили в диссертации отправными и руководящими принципами анализа.

Во введении к диссертации формулируется цель работы и актуальность изучения приёмов мышления, раскрывающего диалектику предметов, — их происхождение, противоречия и способы их разрешения, законы и их проявление, изменение и развитие и т. д.

В первой главе даётся общая характеристика восхождения и некоторых принципов его анализа. Этой цели подчинены и иллюстрации из истории науки до Маркса. Основное позитивное содержание главы таково. Требуется изучить сложный многосторонний предмет, представляющий собой органическое целое, т. е. естественно-исторически сложившуюся, внутренне расчленённую и взаимодействующую в обособленных элементах систему связей, в частности, буржуазную экономическую систему. Для решения этой задачи исследователь должен в определённой связи и последовательности абстрагировать в предмете его различные стороны, связи и исследовать их, идя ко всё более многостороннему и точному охвату целого и его различных явлений. Понятие, полученное при исследовании предмета с одной его стороны, в диссертации называется абстрактным понятием («абстрактным»), а полученное при исследовании ряда сторон — «конкретным». При этом абстрактность и конкретность имеют относительный характер. Но дело не сводится к простому суммированию связей в предмете, полученных при анализе его различных сторон. Необходимо раскрытие связей реальных, что предполагает особого рода связь абстрактных понятий, обеспечивающих переход к конкретному понятию о предмете. Стороны предмета должны быть вычленены в связи друг с другом и вместе с тем исследованы в их соотносительных особенностях отвлечённо друг от друга. Совершаемые при этом абстракции, исключая и предполагая друг друга, образуют специфические связи восхождения. Это предполагает учёт реального обстоятельства, в котором интересы рассматриваемых сторон скрещиваются, которое представляет продукт их взаимодействия. Соединение абстрактных понятий, получаемых в результате связи этих абстракций, и означает объяснение реальной связи рассматриваемых сторон, означает переход к конкретному. Иными словами — переход от абстрактного к конкретному есть средство объяснения тех явлений, которые человек наблюдает в предмете. Конкретность охвата здесь — не самоцель, а средство более точного охвата предмета и его явлений.

Во второй и третьей главах рассматриваются различные типы, формы связей абстракций, дающие соответствующие переходы от абстрактного к конкретному. При этом главная задача заключается не столько в детальном анализе их, — это сделано лишь относительно некоторых важнейших связей, — а в обнаружении самих этих типов связей, как возможного объекта исследования и их субординации в процессе восхождения в целом. Но и в этом виде задача достаточно сложна: вычленение основных связей восхождения предполагает постоянно их сопоставление друг с другом, выяснение их места в процессе в целом, плюс к тому присоединяется вопрос о последовательности охвата органического целого именно как целого и учёт приёмов отражения, возникающих ранее или независимо от восхождения, но являющихся необходимыми условиями его функционирования. Так что, естественно, способ изложения материала не мог претендовать на желаемую популярность.

Во второй главе рассматриваются простейшие элементы восхождения. Это вопрос о начале восхождения, об анализе отношений, о двух подразделениях восхождения и их взаимоотношении и другие. Вопрос об анализе противоречия выделен в специальный параграф в силу его важности. При более совершенном исследовании, на мой взгляд, он должен органически войти в рассмотрение основных приёмов восхождения. Вопрос этот рассмотрен исключительно применительно к анализу отношений.

Центральный пункт главы — рассмотрение самых фундаментальных связей восхождений — углубления к содержанию отношения и движение к его форме. Здесь более или менее подробно рассмотрено своеобразие абстракций, применяемых в восхождении.

В третьей главе рассмотрены основные направления восхождения и их взаимодействие. Это — выделение зависимостей различных явлений в чистом виде и прослеживание их действия в системе связей — изоляция и конкретизация, обнаружение в одном отношении свойств другого, более простого или определённого, и объяснение возникновения одних отношений на основе других при выяснении их существования на основе других — сведение и выведение, переход от непосредственного отношения к опосредованному, от клеточки — к основному отношению; аналитически-систематические стороны восхождения. Все эти процессы рассмотрены в самом общем виде, отвлечённо от тех особенностей, какие они приобретают в более или менее типичных случаях исследования: в эксперименте и рациональном отборе естественно данных фактов, в анализе данного предмета и его эмпирической истории. Возникающие здесь проблемы лишь намечены как имеющие исключительную научную важность.

В заключении говорится о том, что восхождение применимо во всех случаях анализа органического целого, а отдельные приёмы, развивающиеся в особых условиях в самостоятельные методы, применяемые и в науках другого типа.

В диссертации почти нет ссылок на другие науки, но при соответствующих обобщениях я принимал во внимание всё то, что мне удалось изучить. В данной же работе было бы нецелесообразно выходить за рамки экономического материала, ибо это потребовало бы увеличения работы в несколько раз[250].


Вопросов к диссертанту нет.

Слово предоставляется оппонентам.


В противодействие вступает МЗА противника в количестве двух батарей.


Профессор Т. И. Ойзерман: «…самостоятельное, оригинальное, обстоятельное и плодотворное по своим научным результатам исследование одного из важнейших вопросов теории познания марксизма…», «…можно и должно спорить относительно решения вопросов, предполагаемого диссертантом, но одно несомненно: необходимо исследование основных приёмов, путей, средств, с помощью которых наука воспроизводит конкретное, существующее в действительности…», «…А. А. Зиновьев, насколько мне известно, первый посвятил специальное исследование этому процессу…», «…диссертант ясно представляет себе свою задачу, обнаруживает прекрасное знание „Капитала“ Маркса, творческий подход к постановке и решению вопросов своего исследования…», «…несомненной заслугой диссертанта является изучение логического „скелета“ гениального произведения Маркса, доказательство всеобщего значения применяемых Марксом приёмов…», «…автору удалось вполне убедительно показать сущность диалектической логики, её специфический предмет и задачи…», «…диссертация тов. Зиновьева, конкретно, по-деловому, ставит и решает вопрос об отношении диалектики и формальной логики…» — «…следует также отметить некоторые серьёзные недостатки этого исследования…», «…ошибочно мнение диссертанта о том, что диалектика находится в некоем, по существу, непримиримом противоречии с обычной, формальной логикой. Следует, правда, оговориться, что эта точка зрения нигде прямо не формулируется, но она, к сожалению, непосредственно следует из ряда его утверждений…», «…утверждать, что диалектика противоречит элементарным требованиям формальной логики, значит, смешивать формальную логику с метафизикой или же приписывать диалектике алогизм. Эту ошибку, в известной мере, совершает автор диссертации…», «…нельзя полностью согласиться с диссертантом в его понимании самого „принципа противоречия“, крайне одностороннем, забывающем о реальном многообразии отношений, в которых находятся противоположные стороны, о противоречии между новым и старым, отмирающим и нарождающимся…», «…диссертант склонен огульно и несколько даже голословно критиковать „отечественных философов“, как он выражается на первой странице своего труда…», «…серьёзным недостатком диссертации является её стиль, сплошь и рядом сугубо усложнённый, весьма затрудняющий понимание текста…»[251].

Доцент П. В. Копнин: «…вполне понятным и оправданным является интерес автора диссертации к проблемам марксистской гносеологии…», «…автор диссертации смело, самостоятельно ставит и решает научные проблемы…», «…диссертация А. А. Зиновьева свидетельствует о научной зрелости её автора…», «…постановка проблемы, методы решения её, эрудиция, которые автор обнаруживает в диссертации, — всё это свидетельствует о том, что диссертация А. А. Зиновьева вполне стоит на уровне кандидатской диссертации, и её автор безусловно заслуживает присвоения искомой степени кандидата философских наук…», «диссертация А. А. Зиновьева не лишена некоторых недостатков…», «…по мнению автора, существуют формы, специфичные для метафизического метода, и формы, специфичные для диалектического метода познания. Но ведь это не так, существуют приёмы мышления, которыми пользуется наука при изучении предмета, и сами эти приёмы мышления не являются не метафизическими, ни диалектическими…», «…ещё более неправильно стремление рассматривать суждение и умозаключение как специфические формы метафизического метода мышления, как будто процесс восхождения совершается без суждений и умозаключений…», «…автор в своём исследовании смешивает формы мышления (суждение, понятие, умозаключение) с приёмами научного исследования предмета…», «…недостатком диссертации является отождествление формальной логики с метафизическим методом познания…», «…в приложении, которое вообще нам кажется излишним в диссертации, автор пытается доказать неприемлемость силлогизма в экономическом анализе… Но доказать ему этого, конечно, не удалось, в приведённом им примере не соблюдены условия силлогизма, поэтому он и не приложим…», «…отсутствие анализа восхождения от абстрактного к конкретному в других науках…», «…диссертация может быть без ущерба сокращена до 300 страниц…», «…большую трудность при чтении представляет стиль диссертации. Диссертант усвоил стиль Гегеля и отчасти „Капитала“ Маркса и следует в диссертации за их манерою изложения материала…»[252].

Всё в рамках академической риторики, хотя и не без подвоха: общая положительная оценка сведена к минимуму, незначительные недочёты раздуты в серьёзные недостатки и возведены в ранг мировоззренческих. Аудитория недовольно оживлена.


Объявляется дискуссия. В бой идут «старики».

— Слово имеет товарищ Черкесов Виталий Иванович.


Атакует вражеская авиация.


— Товарищи! Мы сегодня обсуждаем очень важную тему! Об этом свидетельствует огромное количество студентов, присутствующих на защите этой диссертации, что не часто у нас случается! Присутствие такого числа студентов очень отрадное явление, ещё более отрадное явление — интерес широких кругов студентов к такой тематике! Диссертацию товарища Зиновьева кафедра логики рассматривала и оценила положительно! То есть считает, что она действительно и безусловно заслуживает степени кандидата философских наук! Хотя кафедра не согласна с той теоретической установкой, которая развивается в работе товарища Зиновьева по вопросу о формальной логике и диалектике! Я согласен с товарищем Зиновьевым в основной установке по указанному вопросу! Я за положительную оценку диссертации товарища Зиновьева! Но именно поэтому мне хотелось высказать ряд замечаний!!! Мне кажется, есть ряд недостатков, которые мешают той теоретической концепции, которую защищает товарищ Зиновьев! Некоторые недостатки дискредитируют работу! Какие же это недостатки?! Стиль диссертации нехороший!!! Это не «марксовский» стиль, а «зиновьевский»!!! Зиновьев пишет своим собственным стилем, в котором есть целый ряд недостатков!!! В диссертации часто декретируются положения, а не доказываются!!! Он владелец тайн науки!!! Он говорит: это следует понимать так, а это не так, это неправильно!!! Если автор очень авторитарен и тогда следует лучше доказывать, а не декретировать!!! В диссертации немало мест, которые звучат схоластически!!! Я утверждаю, что в диссертации имеется большое количество мест, которые звучат софистично!!!!! Пусть это остаётся без доказательств!!! Есть неопределённость и по вопросу об обобщении! Непонятно, каких позиций Вы придерживаетесь!!! Далее, в диссертации очень много затронуто вопросов! Трудно сказать, какой вопрос в диссертации не затронут! Такое стремление, затронуть все вопросы, несколько ослабляет диссертацию! Диссертант иногда даёт неправильное решение положений!!! Я не согласен с рядом положений диссертации!!! Они противоречат той установке, которую защищает диссертант совершенно правильно!!! Что это за положения?! Диссертант, например, утверждает, что в объективном мире общее и единичное не противоречат! Нет противоречия между общим и единичным!! Аргументы тут не сильные!!! Обратимся к фактам, которые описаны Марксом! Указал ли Маркс на эти противоречия или нет?! Указал!!!!! Вы это приводите! Существует противоречие между общественным и частным трудом!! Это движущая сила всей товарной системы!!! Во всех областях мы найдём противоречие между общим и единичным! Атом вообще и данный атом!! Но отрицать, что в объективном мире есть противоречие между общим и единичным — неправильно!!! Тогда нельзя построить теорию абстрагирования! В этом случае надо много переделывать по сравнению с теми, что есть в марксизме!!!!! Тогда необходимость будет без случайности и т. д.!!! Общее и единичное — это одно из проявлений, видов и примеров проявления законов борьбы противоположностей! Этот вопрос у товарища Зиновьева решается неправильно, мешает концепции, которую диссертант защищает!!!!! Мне не очень нравится, когда он подчёркивает несходство законов мышления и объективного мира, а их различие!! Это мешает той правильной концепции, которую вы защищаете в своей диссертации!!! Наконец ещё одно положение у товарища Зиновьева неясно! Диссертант говорит, что логический порядок движения и исторический порядок не находятся в единстве!! Это положение неправильно!!! На нашей кафедре усиленно развивают эту идею! Заявляют, что вообще говорить о единстве исторического и логического — это идёт от Гегеля!! Мне кажется, что в данном пункте Зиновьев неправ!!! Отрицание этой важнейшей и главной определяющей закономерности, которая определяет последовательность мышления, не один только закон противоречия определяет последовательность мышления, он не исчерпывает всего! Марксистский принцип единства логического и исторического — вот, что определяет последовательность мышления! И когда Вы колеблете его, то колеблете идею марксизма!!!!! Вот эти замечания я хотел бы высказать, и не для того, чтобы признать диссертацию товарища Зиновьева негодной! Я основную идею, проводимую в диссертации, считаю правильной! Этим я бы попытался объяснить интерес студентов к данной теме! Я не могу согласиться с товарищем Ойзерманом насчёт диалектической логики!! Я думаю, что это сильно сказано, но неправильно, что Зиновьев делает дальнейший шаг в направлении уточнения основных положений!!!!!


— Слово имеет Василий Иванович Пржесмицкий.

(Кандидат технических наук, преподаватель МВТУ им. Н. Э. Баумана.)


Противодействие противнику оказывают самолёты прикрытия.


— В диссертации Зиновьева «Восхождение от абстрактного к конкретному» поставлен большой, актуальный и, можно сказать, злободневный вопрос современной научно-мыслительной практики. В диссертации разбираются почти все логические приёмы, встречающиеся при современном исследовании, могущие составить предмет целой отдельной науки, и при современном проектировании сложных сооружений, машин и их органических комплексов. А также предпринимаются меры к тому, чтобы советская наука логика поднялась ступенью выше и приблизилась к ликвидации своего отставания от современной науки научно-мыслительной практики. Неисследованность и неосвещённость всего комплекса логических приёмов и форм научного мышления, без которого не может успешно (и вообще) обходиться современная наука и практика, в настоящее время даёт себя чувствовать буквально на каждом шагу. <…>

Работа Александра Александровича Зиновьева является значительным вкладом вдело приближения науки логики к потребностям современной научно-мыслительной практики. В ней в разрезе анализа мышления Карла Маркса подробно рассматриваются различные стороны и моменты логического процесса, ведущего с гарантией к восхождению от наличных абстракций науки к необходимому конкретному знанию об интересующих практику реальных конкретных предметах. При этом исследование доводится до такого предела, что результаты его во многих случаях может безусловно использовать практика.

К таким результатам относится: вывод «об исходном моменте исследования — выборе „клеточки“», выводы о процессах необходимых мысленных изоляций и «конкретизации» понятия о предмете и многие другие. Результаты исследования Александра Александровича Зиновьева интересны не для одних только философов. Разумеется, как и во всякой работе, в работе диссертанта имеются отдельные упущения и недостатки. Однако все они не такие, чтобы на них делать основной упор при обсуждении работы. То же следует сказать и о дискуссионных моментах в работе. Окончательные выводы по диссертации у меня лично таковы:

Первое. Работа Зиновьева есть значительный вклад в науку логику, полезный для мыслительной практики.

Второе. Работа Зиновьева в этом смысле значительно превосходит другие известные мне работы в области логики.

Третье. Работа диссертанта является первым исследованием. Диссертация заслуживает высокой оценки, она должна быть опубликована после некоторой доработки.


Вражеские истребители отходят в сторону.


— Слово имеет товарищ Тюхтин. Виктор Степанович, выпускник философского факультета МГУ, аспирант первого года обучения.


Удар по МЗА противника.


— Товарищи! Диссертация Зиновьева ценна тем, что в ней ставятся весьма актуальные вопросы нашей марксистской науки! В ней ставится вопрос о развитии, разработке диалектического метода в направлении его наибольшей действительности для конкретных наук, вопрос об отношении субъективной и объективной диалектики или вопрос об отношении и специфике диалектики объекта и диалектики познавательного процесса!! Ибо валить в одну кучу, или считать, что законы мышления суть отражения законов бытия и только — это значит становиться на точку зрения вульгарного понимания принципа отражения, а в конечном счёте к искажению и фальсификации процесса познания!!! В диссертации убедительно показывается на анализе метода восхождения и его составляющих приёмов, что кроме элементарных логических форм, изучаемых формальной логикой, существуют и более высшие формы, которые не сводимы к первым! что творческая сторона процесса теоретического мышления (особенно в период открытий XX века) протекает в высших формах мышления!! Это третий момент, который прямо и непосредственно разрешается в этой диссертации!!! Я хотел бы несколько остановиться на тех возражениях, которые были сделаны официальным оппонентом товарищем Копниным в адрес товарища Зиновьева! Товарищ Копнин считает, что метод восхождения не является формой мышления, специфической для диалектического мышления!! Он говорит: «Приёмы мышления, которыми пользуется наука, не являются ни метафизическими, ни диалектическими»!!! Но диссертант не противопоставляет диалектические и метафизические приёмы и формы мышления! Дело в том, что метафизический метод мышления не имеет своих приёмов мышления, так как он, во-первых, абсолютизирует формы и приёмы формальной логики, и, во-вторых, он ограничивается этими приёмами и не идёт дальше!! <…> Далее, в своём возражении против Зиновьева товарищ Копнин приписывает диссертанту мысль, что суждение и умозаключение являются специфическими формами метафизического метода мышления! У Зиновьева совсем другая мысль!! Он говорит, что суждение и умозаключение не становятся специфически диалектической формой от того, что мы только понимаем их диалектически!!! Он неоднократно подчёркивает, что новые сложные задачи самой диалектики предмета ведут к необходимости новых форм, приёмов мысли!!! Диссертант показывает, что логику «Капитала» нельзя представить только как связь суждений и умозаключений!!! Что нужно выявить качественно иные формы!!! Что приёмы и законы элементарной логики не противоречат диалектической логике, а лишены того действительного значения, которое необходимо для раскрытия внутренних связей предмета!!! Другим недостатком Копнин считает то, что якобы диссертант отождествляет формальную логику с метафизическим методом познания! В качестве примера товарищ Копнин приводит критику диссертантом принципа непротиворечивости мышления! Но Зиновьев не отрицает закон противоречия, а ограничивает сферу его применения как закона познания!!! Как видно, Копнин необоснованно делает это замечание!!!!!


Противодействие одной батареи МЗА подавлено.

Звено становится в круг и выходит на цель.


Атака аспиранта Мамардашвили.


— Диссертация товарища Зиновьева является научным исследованием! Эту работу читаешь с наслаждением! На эту тему у нас защищалась диссертация Ильенкова, а вообще по этому вопросу очень мало литературы! Мне кажется справедливым и верным рассмотрение диалектического метода по существу, а не с точки зрения тех фраз вроде: «подходите исторически», «изучайте в развитии», «раскрывайте противоречия»! Это верные общие положения! Большой заслугой диссертанта является то, что он обратил внимание на диалектику как на метод анатомирования предметов! Такое исследование очень ценно! Это тот путь, по которому должны идти наука и диалектика!

Когда забывают о расчленении предмета посредством диалектики и раскрытия в нём взаимосвязи, развития, противоречий и т. д., то диалектика выражается лишь в виде общих фраз. Отсюда идёт ряд ошибок. Если, мол, человек говорит о взаимодействии, о взаимосвязи, о развитии, то этот человек диалектик. Такого рода фразы можно всегда найти и у метафизиков. Что касается изучения процессов мышления, то здесь есть некоторые попытки раскрыть их диалектику. Что же касается изучения диалектического мышления, то тут царит путаница. Фактически под диалектическим мышлением понимают любой процесс мышления, в котором можно установить противоречивые стороны. Диалектическим мышлением диссертант называет лишь то мышление, посредством которого раскрывается диалектика предмета. Он различает диалектику процессов элементарной абстракции предмета посредством особых форм абстракции. <…>

В этой связи можно сказать о выступлении Виталия Ивановича Черкесова! Автор правильно доказывает, что нет никакого противоречия между общим и единичным в том смысле, как его понимают в формальной логике!!! <…> Автор показывает на богатом материале, что новое расчленение предмета порождает новые формы, приёмы мысли!!! Автор детально показывает, какого рода должны быть эти новые расчленения предмета мыслью!!! <…> Автора упрекают в том, что он отрицает формальную логику!!! Когда указывается на то, что формальная логика применима не везде, возникает упрёк в умалении формальной логики!!! Упрёк необоснованный!!!!!


Цель поражена. Отходящий истребитель противника подбит ответным пушечным огнём.


Атака аспиранта Грушина.

— Если говорить о диссертации товарища Зиновьева, то хочется много сказать хорошего по её адресу!! Эта диссертация по-настоящему хороша!! Эта диссертация по-настоящему радует!! И если её оценивать в целом — она превосходна!!! Это, конечно, не значит, что диссертация свободна от недостатков!! С некоторыми из замечаний, сделанных здесь, вполне можно согласиться (например, трудность понимания отдельных страниц)!! Но здесь были сделаны замечания явно необоснованные, явно несерьёзные!! Это, прежде всего, обвинение автора диссертации в «ущемлении формальной логики», даже в «сведении формальной логики к метафизике»!! Такую мысль высказал здесь товарищ Копнин!! Но это всё, товарищи, не серьёзно!!!!! Товарищ Копнин говорит в отзыве: автор ничего не доказал, т. к. «тут не соблюдены условия силлогизма»!! И последние слова просто замечательны!!! Ведь именно это-то и доказывает товарищ Зиновьев (смотри 490 страницу его диссертации)!!! Здесь нет условий для силлогизма, и потому он здесь неприложим!!! Никакого сведения формальной логики к метафизике здесь нет!!! Такое обвинение — вздор!!!!! Не вина автора, но «вина» формальной логики, «вина» нашего мышления, что формы элементарные срабатывают не во всех случаях, не при всех условиях!! Это очень чётко, может быть, впервые так ясно и чётко показывает автор диссертации!! И в этом его большая заслуга!! Формальная логика здесь не ущемляется, но, напротив, характеризуется в её подлинном значении и смысле!!

Другой вопрос, на котором я хотел бы остановиться вкратце, это проблема «логического и исторического»!! Виталий Иванович Черкесов выразил несогласие с автором в решении этой проблемы!! У меня это вызывает удивление!! В диссертации совершенно правильно говорится, что логическая последовательность сплошь и рядом не совпадает с последовательностью исторической, что принцип «единства исторического и логического» ничего не даёт с точки зрения практики научного исследования и что проведение этого принципа как методологического принципа означает проведение точки зрения Гегеля со всеми его ошибками!! Взять фактическую сторону дела!! Ведь в том же «Капитале» Маркса можно найти бесчисленное количество примеров приёмов научного исследования, когда никакого совпадения логической последовательности с последовательностью исторической нет!! <…>

Я кончаю!! Данная диссертация, мне думается, намечает путь для дальнейшего развития марксисткой диалектики!!! Это, товарищи, верный, единственно, может быть, верный путь такого развития!!! И товарищ Зиновьев не только намечает путь, но и делает серьёзные шаги в этом направлении!!! В диссертации анализируются конкретные, уловимые, легко осязаемые приёмы, формы диалектики!!! Мне думается, Учёному совету нужно было бы сделать практические выводы из факта защиты этой диссертации!!!!! Нужно было бы пересмотреть тематику курсовых и дипломных работ в сторону дальнейшей конкретизации и дальнейшего углубления в изучении диалектики, теории познания!!!!! Кафедре стоило бы подумать о введении курса диалектической логики, ибо его отсутствие серьёзно сказывается на качестве подготовки специалистов-философов!!!!!


Удар по остаткам МЗА противника, истребительной авиации и командному бункеру. Все цели успешно поражены.


Атака Щедровицкого.

— Диссертация товарища Зиновьева, как здесь уже говорили, является превосходной работой!!! И прежде всего потому, что в ней ставится масса действительно важных, коренных вопросов диалектического метода!!! Ряд вопросов решён в диссертации!!! Для других намечены пути решения!!! Конечно, решение некоторых вопросов ещё не свободно от недостатков!!! Но важно, что они поставлены!!! Важно, что эта работа толкает к дальнейшим исследованиям, намечает пути этого исследования!!!

Товарищи, выступавшие до меня, останавливались главным образом на тех замечаниях и претензиях, которые необоснованно предъявлялись к диссертации!!! Я буду говорить о тех положениях, которые вызвали критику и которые действительно имеются в диссертации товарища Зиновьева!!! Прежде всего, о проблеме совпадения законов объективного мира и законов мысли!!! Товарищ Зиновьев совершенно правильно утверждает, что процесс мышления, процесс исследования объективного мира имеет свои особые, специфические закономерности, не сводимые к закономерностям исследуемых объектов!!! Виталий Иванович Черкесов, по-видимому, отрицает это!!! Во всяком случае, он считает нужным говорить только о совпадениях тех и других законов!!! Это вызывает более чем удивление!!!

Ведь нужно же чётко различать три разных проблемы и, соответственно, три разных плана исследования: 1. Процессы и явления объективного мира, которые нужно исследовать; 2. Процесс исторического развития мышления, развитие методов исследования; 3. Процесс самого исследования, когда отдельный индивид имеет дело с определённой группой предметов!!! Это три разных группы процессов!!! Что, их закономерности совпадают или нет?!! И да, и нет!!! У них есть общие законы: это прежде всего четыре наиболее общих закона диалектики!!! Но можем ли мы, исследуя эти процессы, ограничиваться только этими законами!!! Очевидно, что нет!!! Нас интересуют и должны интересовать не только общие законы, но прежде всего особые, специфические законы этих явлений и процессов, если мы хотим изучить эти предметы, как таковые!!! Науку логику интересует прежде всего процесс познания, и она должна обращать внимание на специфические законы этого процесса!!! От того, что эти три проблемы, три плана исследования смешиваются, проигрывают как наши конкретные науки, изучающие объективный мир, так и логика, изучающая процесс познания!!! <…>

Итак, методы, приёмы устранения противоречий в процессе познания не разрабатываются, противоречия процесса познания выдаются за объективные и тем самым увековечиваются!!! Страдают как конкретные науки, так и логика!!! Подобную же ошибку сделал профессор Ойзерман!!! Он приписал товарищу Зиновьеву отрицание объективных противоречий, в то время как последний говорил о противоречиях процесса познания и необходимости их устранения!!! Говорили, что автор диссертации преуменьшает роль и значение формальной логики!!! В частности, останавливались на законе непротиворечивости!!! Действительно, товарищ Зиновьев отрицает за законом непротиворечивости то методологическое значение, которое ему приписывалось в формальной логике, и делает это совершенно правильно!!!!! <…>

Разбирая методы исследования капитала, то есть сложного органического целого, состоящего из массы «отдельных», то есть из массы отдельных капиталов, товарищ Зиновьев описывает несколько типов связей, возникающих между этими отдельными, и анализирует методы воспроизведения этих связей в мысли!!! Описанные им приёмы имеют важное значение не только в политэкономии, но и в естественных науках, в частности, в физике!!! <…>

Наконец, заканчивая своё выступление, я могу остановиться на следующем: заведующий кафедрой логики Виталий Иванович Черкесов, выступая, отметил с удовольствием, что присутствие большого, небывалого количества студентов на защите свидетельствует о большом интересе к этой теме, о желании заниматься проблемами диалектической логики!!! Виталий Иванович Черкесов отметил также важность этой темы, её актуальность!!! Он говорил, что со студентами нашего факультета нужно работать именно в этом направлении, нужно готовить их к исследовательской работе в области метода!!! Но я могу заметить, что эти хорошие слова останутся пустой фразой, если не будет коренным образом пересмотрена тематика курсовых и дипломных работ!!! Но этого мало!!! Надо ещё обеспечить квалифицированное руководство этими работами, а, к сожалению, ни один из преподавателей кафедры логики не работает в этом направлении!!!!! В связи с этим, мне кажется, что я выражу общее желание, если скажу: было бы очень хорошо и полезно для дела, если бы кафедра логики могла возможным оставить товарища Зиновьева для работы на кафедре!!!!! Было бы очень хорошо и полезно для дела, если бы товарищ Зиновьев смог оказать помощь студентам факультета в их работе над диалектической логикой!!!!!

Аудитория рукоплещет.


Ковровое бомбометание и огонь из всех орудий на полное уничтожение укреплений противника. Создано несколько очагов пожара. Сильное задымление. Слышны большие взрывы.

Задание выполнено. Звено в боевом порядке возвращается на аэродром.


Избирается счётная комиссия в составе профессоров А. Р. Лурия, А. А. Ветрова, Н. Ф, Талызиной. Начинается процедура голосования. Члены Учёного совета заполняют бюллетени. Комиссия удаляется для подсчёта голосов. Объявляется перерыв.


Однополчане встречают вернувшихся с задания лётчиков. Техники и наземные службы осматривают боевые машины.


После перерыва оглашаются результаты голосования. Александр Романович Лурия зачитывает протокол:

— Баллотировалась кандидатская диссертация на соискание учёной степени кандидата философских наук товарища Зиновьева Александра Александровича на тему «Восхождение от абстрактного к конкретному». Всего членов Учёного совета — 17 человек. Присутствовало — 13 человек. Заготовлено бюллетеней — 17. Голосовало — 12 человек. При вскрытии урны оказалось действительных бюллетеней — 11. «За» голосовало — 11. «Против» — нет. Учитывая итоги тайного голосования, присудить товарищу Зиновьеву Александру Александровичу учёную степень кандидата философских наук за диссертацию на тему «Восхождение от абстрактного к конкретному».

Члены Учёного совета утверждают результаты голосования.


Гарнизон крепости подписывает акт о полной и безоговорочной капитуляции.


Резюмируя содержание кандидатского исследования Зиновьева, его ученик, немецкий логик X. Вессель пишет: «Зиновьев рассматривает метод восхождения от абстрактного к конкретному как метод исследования сложных систем эмпирических связей. Логическая сущность этого метода заключается в следующем. Компоненты таких систем должны мысленно извлекаться из их взаимной связи (абстрагироваться) и рассматриваться отвлечённо друг от друга (абстрактно). И затем шаг за шагом должно рассматриваться совокупное взаимодействие связей с использованием предшествующего результата анализа. При этом получается суммарное знание, являющееся конкретным по отношению к знанию, полученному на предшествующем этапе»[253].

Но помимо собственно логических достижений, диссертация Зиновьева открывала сразу несколько направлений в исследовании философских текстов. На материале «Капитала» в ней демонстрировалась важность не только содержания научного текста, но и зафиксированных в нём следов мыслительного процесса. В перспективе это означало необходимость обращения в этом аспекте к анализу наследия не только классиков марксизма, но и других гениев прошлого. Зиновьев не просто указал путь в новую область познания человеческого разума, но буквально распахнул в неё двери, вывел на качественно новый уровень рефлексии. При этом сам текст диссертации также был ярким образцом демонстрации и фиксации работы мысли. Не случайно почти сразу же она стала интеллектуальным хитом в кругах философски настроенной молодёжи. Её не просто читали, её изучали. Было сделано несколько машинописных копий на прозрачной («папиросной») бумаге, которые ходили по рукам. Так в скором будущем будут ходить по рукам произведения самиздата.

Важным содержательным посылом зиновьевской диссертации было утверждение того, что человеческое мышление развивается не только в плане освоения всё новых и новых областей мира, путём прибавления и накапливания новых знаний, не только содержательно, но и прежде всего в плане приёмов и способов, применяемых наукой, так сказать, технически. Новое знание образуется благодаря новым техникам мышления. Новые техники мышления возникают в процессе познания. Нужна история развития мыслительных техник. История как движущая сила актуальных исследований. Нужна система мыслительных техник. Система как арсенал и как источник совершенствования и развития.

Работа Зиновьева носила новаторский характер и в том, что предлагала философу в процессе исследования заниматься не просто осмыслением и обобщением фактов действительности, но вместе с тем и обязательно выработкой практических приёмов и методов познания, развитием и обогащением интеллектуальных технологий. По мысли Зиновьева, анализ конкретных объектов и проблем, проведённый исследователем, должен не только давать адекватную картину действительности, но и быть примером при анализе других объектов и проблем — методом исследования.

И главное — Зиновьев настаивал на творческом и конкретном применении любых мыслительных техник. Считая метод восхождения от абстрактного к конкретному одной из высших форм деятельности человеческого мышления, он одновременно подчёркивал: «Восхождение не есть схема в том дурном смысле, что его лишь стоит однажды открыть и затем как сложную, расчленённую большую посылку силлогизма распространять на различные частные науки. Хотя восхождение и есть общее, но именно такое его „применение“ будет означать не понимание предмета, а лишь подведение его под общее или в лучшем случае приведение примера для общего после проделанного исследования. Восхождение есть закон в полном смысле этого слова: оно абстрагируется как внутренняя зависимость процесса познания предмета и проявляется в каждом частном случае, если оно там имеет место, не в чистом виде, а внутри бесконечного переплетения связей, модифицируясь в своём проявлении под их влиянием. <…> Потому „применение“ его к частным случаям должно совершаться с учётом всей совокупности развития данной науки, начиная от конкретной задачи и кончая особенностями исследования данного предмета»[254].

Всем строем своей диссертации Зиновьев утверждал необходимость организованности и свободы научного исследования.


Триумф «станковистов» длился недолго. Увы, академическая среда — это не поле боя. Противник приходит в себя очень быстро. Особенно если это такой матёрый волк, как сталинский идеологический работник с опытом административной работы. Да, диссертацию Зиновьева они приняли. Но, конечно, ни о какой работе на кафедре и речи быть не могло. Благо как будто специально для такого случая имелась установленная законом процедура — направление на работу. В Главном управлении преподавания общественных наук Министерства высшего образования СССР он получил удостоверение № 568, в соответствии с которым поступал «в распоряжение Института философии АН СССР для работы в должности научного сотрудника»[255].

7 октября ему выдали характеристику, подписанную деканом философского факультета В. С. Молодцовым и секретарём партбюро П. И. Никитиным. Ради того, чтобы от него избавиться, добрых слов не пожалели: «За время пребывания в аспирантуре философского факультета тов. Зиновьев упорно работал над овладением марксистско-ленинской теории, досрочно написал диссертацию на трудную и важную тему. Активно участвовал в общественной жизни коллектива факультета. Долгое время работал в редколлегии факультетской стенной газеты, работал также пропагандистом сети партийного просвещения. С порученными заданиями справлялся успешно»[256]. Через день получил в канцелярии справку о защите. Ещё через день отнёс всё это в отдел кадров Института философии, написал соответствующее заявление, заполнил личный листок по учёту кадров. Некоторое время ушло на согласование документов и поиск рабочей ставки. С 16 декабря Зиновьев был официально зачислен в штат на должность научно-технического сотрудника[257]. Проще говоря — «машинистки». Даже соответствующего слова в мужском роде нет! Машинист — водит паровозы. Печатник — печатает книги. Машинописчик? Так тихо, мирно, любезно, без скандала спустили его с неба на землю.

Лучом поднявшись к небу, он
Коснулся высоты заветной —
И снова пылью огнецветной
Ниспасть на землю осуждён[258].
Пусть радуется, что не под землю! И благодарит: попасть на работу в Институт философии мечтают многие. Могли бы в какую-нибудь тмутаракань отправить. И занимался бы там восхождением. Покорял бы Эльбрус в Карачаево-Черкесии или в Кабардино-Балкарии! Ха-ха. Или ещё лучше — Памир в Таджикистане! Да мало ли в Стране Советской мест! Логика везде нужна! А тут — Институт философии. В пяти минутах от Кремля!

Что верно, то верно. Не поспоришь.

(Помнили, должно быть, звонок Г. Ф. Александрова!)

Зато Грушину пришлось несладко. Работу он нашёл с трудом, получив предварительно 27 отказов! (Помогла, кстати, жена Зиновьева, которая работала в «Комсомольской правде» и привела туда Грушина). Диссертацию его трижды отклоняли. И приняли к рассмотрению только по протесту прокурора. И не в университетском совете, а в ВАКе. Защита Грушина станет последней совместной акцией «станковистов». Это всё произойдёт в 1957 году.

Щедровицкого же буквально «закопали»: запретили даже на факультете появляться. От аспирантуры отказали. До 1958 года работал школьным учителем. Защитился только в 1964-м.

Мамардашвили сильно трогать не стали. Аспирантуру он окончил. Поступил в редакцию журнала «Вопросы философии». Впрочем, защищался и он поздно, в 1961-м.

Вскоре, кстати, разобрались и с Ильенковым и Коровиковым. Их подвергли партийной проработке, отстранили от преподавания и вскоре уволили. Ильенков, правда, к тому времени работал уже и в Институте философии, так что с ним, глядя со стороны, поступили, как и с Зиновьевым, относительно мягко. А вот Коровиков оставил философию навсегда и стал журналистом-международником.

Бурный для философского факультета МГУ 1954 год закончился полной административной победой «стариков». Но историческая победа досталась «молодым». Кто сегодня не то что знает, просто вспоминает имена Молодцова, Черкесова, Алексеева, Никитина, Белецкого? Они всплывают лишь в связи — и только! — с именами Зиновьева, Ильенкова, Щедровицкого, Грушина, Мамардашвили. Suum cuique. Каждому своё.


Всегда склонный к самоиронии, не переносивший пафоса Зиновьев расскажет о событиях 1954 года в романе «В преддверии рая» в виде анекдота. В нём, как во всяком анекдоте, характерные детали событий и лиц предельно заострены, но сквозь гиперболу и гротеск проступают жёсткие черты реальности. Он никого не пожалел, потому что жизнь никого не жалеет. Но улыбка скрывает боль:

«Один весёлый пьяница студент университета, которого несколько раз собирались исключить за сомнительные высказывания, но проявили гуманизм, поскольку студент был участником войны и выходцем из крестьян, поклялся на спор, что он прочтёт „Капитал“ Маркса от корки до корки. Произошло это, естественно, после того, как студент осушил не менее пол-литра водки и плохо соображал, где он находится и с кем имеет дело. В трезвом виде он такую глупость не сделал бы ни за что, так как был парень неглупый. Очухавшись на другой день на квартире у Гэпэ и увидев перед носом три толстенных тома „Капитала“ и ещё несколько томов сочинений того же автора и его ближайшего друга и соратника Фридриха Энгельса, связанных с „Капиталом“ неразрывными узами, будущий основатель движения методологов впал в такое уныние, что его потом три дня не могли сыскать ни в одном вытрезвителе, отделении милиции, морге. Нашли его случайно в чужой квартире на кухне. Он спал на столе, полураздетый, подложив под голову грязную лохматую дворняжку. Осталось неизвестным, пропил ли он свою одежду сам или был раздет грабителями. Раздобыв Основателю кое-какое тряпьё, Гэпэ и другие ученики Основателя (а он к этому времени уже имел учеников, хотя ещё не имел учения) приволокли его прямо на некое заседание, на котором обсуждалась некая проблема. И с ходу вытолкнули Основателя на трибуну. Выругавшись довольно внятно матом, Основатель закатил совершенно невнятную речь, обнаружив блестящее знание „Капитала“ и всех прилегающих к нему сочинений всех авторов. С тех пор Основатель стал считаться самым тонким знатоком „Капитала“ в Стране. Пошёл слух, что он прочитал „Капитал“ от корки до корки по меньшей мере пять раз. Потом молва увеличила число прочтений до двенадцати. Сам же Основатель не раз в пьяном виде признавался своим собутыльникам, что он скорее сдохнет, чем будет тратить время на эту муть, что он сам такую ерунду может выдумать тоннами и километрами. Но ему не верили, ибо никто не был способен сам выдумать даже одной страницы из „Капитала“. И Основатель махнул на это дело рукой. Потом Он написал о „Капитале“ диссертацию, имевшую сенсационный успех, и книгу размером немногим менее самого „Капитала“. Но вовремя опомнился и покинул движение, зародившееся в связи с этим. А на том историческом заседании он произнёс фразу, положившую начало всему: суть дела в методологии! В философской среде, представляющей помойку идиотизма, невежества, злобности и пошлости, культивируемую в течение десятилетий, слово „методология“ произвело впечатление неизмеримо более сильное, чем взрыв атомной бомбы в небе над Хиросимой. Наступило гробовое молчание. Это гениально, сказал Гэпэ единомышленникам в ближайшем к университету кафе, где отпаивали Основателя. Надо бить в эту точку. Но надо это делать методично и организованно. Совершенно верно, сказал Основатель. Хотите, я расскажу вам по сему поводу одну любопытную историю? Но сначала… Вы меня правильно поняли, что свидетельствует о наличии у вас незаурядных способностей к развитию отечественной методологии в мировом масштабе. За методологию!»[259]


Участники Московского логического кружка вызывали симпатию думающего студенческого молодняка. Вадим Садовский вспоминал: «После обсуждений на факультете основная команда не расходилась, беседа продолжалась на улице, нам уйти невозможно — жуть как интересно, хотя всё в основном вертелось вокруг профессиональных тем. Жизненные ситуации у каждого были свои, что их обсуждать, а затрагивать темы общественной жизни, политические было опасно, тем более что у большинства из нас мнение по вопросам окружающей действительности было единым, всё было ясно без лишних слов. Но одно дело — четвёртая глава „Краткого курса“, которую надо было знать так, чтобы от зубов отскакивало. И совсем другое — какой-то там Гегель или того страннее — Спиноза, абстрактное, конкретное, приёмы мышления, да ещё какое-то языковое мышление, а люди собираются трезвые…»[260]

Их сила состояла в том, что они были одержимы мыслью. В Московском логическом кружке шло интенсивное научное общение. Подлинный, не омрачённый амбициями и корыстью, диалог. «Это общение было взаимообогащением, — говорил Мамардашвили, — взаимовлиянием людей, которые отвоевали внутри себя и для себя пространство внутренней и, как хотелось нам, весёлой свободы»[261].

Диалог — вещь серьёзная. Диалог внешне есть обмен репликами. Но реплики в диалоге содержательно взаимосвязаны. Характер взаимосвязей может быть самым различным — уточнение, дополнение, развитие, опровержение, сомнение, вопрошание, проблематизация и др. Конструкция диалога тоже может быть самой разнообразной — последовательная, ассоциативная, монтажная, с элементами ретроспекции и повтора и т. д. Но во всех случаях диалог предполагает смысловое, тематическое единство. В нём нет места случайным, не относящимся к делу высказываниям. Всякая случайность разрушает диалог, ослабляет или вовсе прерывает его смысловую нить.

Диалог — это творческое, заинтересованное друг в друге взаимодействие двух или нескольких участников общения. Впрочем, число участников диалога не имеет принципиального значения при соблюдении названных выше условий, главным из которых является направленность реплик друг на друга, а не на себя, их открытость и принципиальная неокончательность. Диалог есть поступательное движение, наращивание смыслов, а не консервация готовых мнений, их холостое вращение. Так в механизме, даже самые отточенные и блестящие детали не совершат и минимальной полезной работы, если они не связаны между собой. Так на футбольном поле никакое самое виртуозное мастерство игроков не создаст игры, если у каждого футболиста будет свой собственный мяч. Результатом диалога является сам его процесс, некое динамическое развитие обстоятельств, создающее новое качество этих обстоятельств, а иногда и вовсе их меняющее — преображающее.

Ключевое значение в диалоге имеет интерес, который проявляют к предмету диалога его участники в ходе обмена репликами. Именно интерес, повышенное внимание, сосредоточенность, серьёзность и обстоятельность отличают диалог от других форм общения — разговора, беседы, интервью, диспута, «круглого стола», «ток-шоу» и т. п. Участники диалога испытывают интеллектуальную ответственность за свои высказывания, ощущая, осознавая духовную значимость происходящего.

Диалог предполагает не только высказывание реплик, но и их выслушивание. Диалоговые паузы в цепи реплик каждого участника, которые образуются во время чередования высказываний, не менее важны и содержательны, чем сами реплики. Эти паузы наполнены вниманием к словам партнёра по диалогу, их восприятию, переживанию и обдумыванию. Собственно говоря, без этого диалог в принципе невозможен, так как каждая реплика в нём есть реакция на предшествующее ей высказывание. Со стороны, в силу внешних обстоятельств, говорящий воспринимается как более активный участник диалога, но на самом деле это совсем не так. Слушающий не менее активен в это время, просто его активность, если можно так сказать, носит отложенный (до своей очереди) характер. Интеллектуальная, духовная, эмоциональная активность участников диалога непрерывна, она лишь ритмически меняет форму, сохраняя общую интенсивность и целостность.

В диалоге личность подчинена процессу совместного мыслительного творчества, добровольно ограничивая свою индивидуальность задачами общего интереса. И чем больше смирение личности перед предметом, составляющим смысловое ядро диалога, чем менее заботится она о своём индивидуальном престиже и имидже, тем значительнее итоговый результат. При этом личность неизбежно вырастает в своих духовных масштабах, самоограничение становится инструментом её развития.

Впрочем, «станковистов» и Зиновьева в первую очередь диалог привлекал только как инструмент разработки научных идей, но отнюдь не как способ интеллектуального препровождения времени. Кружок — не клуб.

В какой-то момент он выдвинул идею о необходимости создания полноценного научного сообщества: «Я могу быть семь раз гениальный, — вспоминал его слова Щедровицкий, — но один не могу соревноваться со всей разветвлённой американской наукой, поэтому надо иметь свою если не науку, то хотя бы подобие научной организации, а значит, иметь конференции, регулярно обмениваться результатами, создать условия для разделения труда, кооперации и так далее»[262].

Деятельный и энергичный Щедровицкий с энтузиазмом принялся за придание их диалогам научной оформленности. Сам он был исключительно организованным человеком, чувствовал свою силу по этой части и рад был проявить её именно в их общем деле. Он выстроил план, стратегию, систему, регламент. Поставил вопрос о фиксации выступлений. Завёл специально для этого магнитофон. Записи расшифровывались. Наиболее важные выступления тиражировались в машинописных копиях. Накапливался архив. Параллельно шла вербовка новых участников семинара. Их круг стремительно расширялся.

Но то, что одному казалось правильным и хорошим, другими оценивалось иначе. В увлечённости Щедровицкого друзья видели какую-то лишнюю суету. Им казалось, что он за счёт этой деятельности хочет перетянуть одеяло на себя. И хотя он всюду клялся именем Зиновьева, своими действиями он невольно оказывался в роли лидера. Новобранцы так и вовсе считали его за главного. Зиновьев же, на первых порах активно участвовавший в работе семинаров, вскоре стал охладевать к нему как к пространству творческого поиска, всё чаще вёл себя как анфан тэрибль. Демонстративно приходил на заседания навеселе, хохмил, ёрничал, оборачивал всё в клоунаду.

Ему их работа виделась не такой. Колхоз его раздражал. Ему мечталось что-то вроде Платоновой академии, а Георгий создавал какую-то партию. Эстетику живой мысли подминал протокольной отчётностью. Его учение предполагало органическое выращивание смыслов, а не ударную коммунистическую стройку — с надрывом и из негодных материалов. Мысль надо лелеять и пестовать. Её нельзя складывать из отдельных посылок и операций. Слишком просто — при всей внешней сложности. На самом деле всё слишком сложно, хотя и кажется на первый взгляд простым.

Если в «станковистах» он ещё готов был видеть достойных его гения учеников, то среди тех, кто пополнял их ряды, он таких не находил. Они все, на его взгляд, мыслили примитивно, не были способны к серьёзной аналитической работе, им не хватало профессиональной подготовки. Отовсюду, как ему казалось, лезли кустарщина и любительство. Ему было с ними просто скучно.

В конце концов он перестал участвовать в заседаниях и даже впоследствии публично отмежевался, а в романе «В преддверии рая» просто высмеял: «Движение методологов (по мнению самих методологов) представляет гораздо больший интерес для истории, чем диссидентское движение <…> Диссидентов же движение методологов превосходит уже тем, что оно выстояло и существует до сих пор. И нет даже намёков на то, что его будут искоренять. А главное — это есть движение как таковое, в чистом виде. Оно не имеет никаких целей и результатов. Оно не имеет никаких причин. Оно движется, и больше ничего. Причём движение это состоит в том, что в него бог весть откуда приходят новые полоумные участники, посещают семинары и совещания, выступают, сочиняют трактаты, становятся талантами и гениями, грозятся перевернуть и исчезают бог весть куда, став старыми неудачниками, бездельниками, шизиками, стукачами, пьяницами… Оно движется как будто бы внутри, но на самом деле где-то вне и около. Как будто бы с шумом и грохотом, но так, что никто не знает и не слышит о нём. И потому оно есть квинтэссенция и суть оппозиционности, как таковой. И потому оно неуничтожимо, если бы даже Партия и Правительство бросали все силы общества на его уничтожение, ибо оно не существует реально. Оно существует лишь в воображении его участников»[263].

Так он писал двадцать лет спустя в неподцензурном сатирическом тексте. Но и в привременных публикациях на страницах академических изданий высказывался не менее категорично. В 1959-м в журнале «Доклады Академии педагогических наук РСФСР» он посвятил этому вопросу отдельную статью под названием «Об одной программе исследования мышления», которая начиналась так: «В статье Г. П. Щедровицкого и Н. Г. Алексеева „О возможных путях мышления как деятельности“ изложена своего рода программа исследования мышления. Эта программа вызывает некоторые сомнения как с точки зрения формулировки общей задачи, так и с точки зрения предлагаемого пути её решения. <…> Авторы настаивают на необходимости исследования мышления как деятельности, посредством которой формируются и используются знания, учитывая при этом целевую установку. Этот призыв появился, надо думать, как следствие принятого авторами отвлечения от того аспекта исследования мышления, который фактически имеет место в современной логике и близких к ней науках (кибернетике, логической семантике, ряде областей математики и т. д.), и от результатов этого исследования. Заметим, что ссылка авторов на нашу работу основана на явном недоразумении: задача исследования свойств высказываний о связях может быть, по нашему мнению, вполне решена в русле идей современной логики и близких к ней наук; та же интерпретация, которая post factum может быть дана этому решению в терминах рассматриваемой программы, может быть расценена в лучшем случае как чисто литературное явление»[264]. (Курсив мой. — П. Ф.) А в худшем? А в худшем — шарлатанство и демагогия, выдаваемые за новое знание.

Вскоре от семинара «методологов» отказались и другие «станковисты».

«Я не был склонен к этому, потому что у меня врождённая ненависть ко всякой ритуальной торжественности, — объяснял своё решение Мамардашвили, — мне сами заседания были смешны, форма заседаний, надо слишком серьёзно к себе относиться, чтобы это делать»[265].

Грушина увлекла его собственная тематика, связанная с исследованием социологических проблем.

Они выросли, обрели самостоятельность. Каждый пошёл своей дорогой.

Эпоха «бури и натиска» завершилась. В 1958 году «станковизм» прекратил своё существование. Но о том времени они всегда вспоминали как об одном из самых ярких и радостных в их общей судьбе.

Мамардашвили незадолго до смерти признавался: «Мне всегда везло со случаем, с друзьями, везло во всём, что может быть даром и случаем, и, к тому же, ни за что. Одним из эпизодов этого везения — весёлого везения — была встреча с диастанкурами»[266].

«Наша четвёрка являла собой беспримерный образец мужской дружбы, — говорил Грушин. — Это было что-то совершенно невероятное: у нас у всех были семьи, но эти семьи были далеко-далеко на заднем плане. Мы принадлежали друг другу, встречались каждый день и действительно могли претендовать на роль Диоскуров»[267].

Их забота друг о друге, взаимопомощь и поддержка проявлялись в самых разных ситуациях — на полях академических сражений и в быту. Зиновьев вспоминал: «Я вёл хулиганский, можно сказать, образ жизни. Пьянствовал. И в бытовом отношении жил так, что лучше не вспоминать! Состояние было критическое. Мать Г. П. (Щедровицкого. — П. Ф.) работала врачом в поликлинике МВД. Меня обследовали и установили язву двенадцатиперстной кишки на грани прободения. Сказали: „Кладём в больницу срочно делать операцию“. Я с трудом отпросился домой, а на операцию не пошёл. Мы поехали с Юрой к Боре Грушину из нашей группы „диалектических станковистов“. А тёща у него болела экземой, её никак не могли вылечить. Но тут доставили ей эликсир Дорохова, тогда был такой ветеринар-фельдшер, он изобрёл эликсир от лучевой болезни. Мажешь им кожу, верхний слой сходит и молниеносно регенерируется. Она им вылечилась. Эликсир был засекречен. Г. П. пришла мысль — почему бы так и язву не лечить? Две недели пил эту гадость. А в то время я состоял на спец-учёте как лётчик, регулярно проходил сборы. И тут получил вызов из военкомата. Пришёл и говорю: „не поеду, у меня язва“. Послали меня на комиссию. Не обнаружили никаких следов. Я стою на своём: „язва“. Сделали запрос в ту поликлинику. Приходит ответ: „язва на грани прободения“. При всей тщательности не обнаружили даже следов этой язвы, пришлось ехать на сборы. Хотя я был старше Г. П., он заботился обо мне, как о ребёнке»[268].


Его отход от «методологов» и распад «станковистов» вызван был ещё и тем, что в стенах Института философии он скоро почувствовал себя на месте. На должности научно-технического работника он пробыл всего пару месяцев. 14 февраля 1955 года решением секции Совета МГУ по гуманитарным наукам он был утверждён в учёной степени кандидата философских наук и с этого же дня переведён на должность младшего научного сотрудника по сектору диалектического материализма с окладом 2000 рублей в месяц «как защитивший диссертацию на соискание учёной степени кандидата философских наук»[269].

Институт философии Академии наук СССР был учреждением в первую очередь идеологическим. В нём разрабатывались темы, направленные на обеспечение жизнедеятельности всей гигантской машины социалистической пропаганды, призванной воспитывать население страны в духе марксистско-ленинского учения и быть идейным заслоном на пути буржуазного влияния западных стран. В романе «Жёлтый дом» Зиновьев назовёт его откровенно «Институтом идеологии»: «Вслушайтесь внимательнее: Институт идеологии (!) Академии наук (!!). Не понятно? Поясню. Это звучит примерно так же, как если бы вы сказали: Институт Знахарства Академии медицинских наук»[270]. Действительно, большинство «исследований» носило откровенно идеологический характер: «Советское государство — главное орудие построения социализма и коммунизма в СССР», «О роли народных масс в советском социалистическом обществе», «Коммунистическое воспитание трудящихся и преодоление религиозных пережитков», «Космополитизм — империалистическая идеология порабощения наций», «Великая хартия коммунистических и рабочих партий», «Советская социалистическая демократия», «К вопросу о немирном и мирном пути к социализму». Эти и подобные им труды создавались и издавались научными сотрудниками института и в 1950-е, и в 1960-е, и в 1970-е годы. Тоннами. В буквальном смысле слова, учитывая их многотысячные тиражи, которые не снятся сегодня даже самым востребованным писателям. Пропаганда в СССР шла по разряду бестселлеров.

Вот, например, фрагменты преамбулы к годовому отчёту института за 1958 год: «Основная задача, решению которой была подчинена деятельность коллектива научных сотрудников Института философии АН СССР в истекшем году, состояла в том, чтобы преодолеть отрыв научно-исследовательской работы от жизни, обобщить, подчинить философские исследования запросам коммунистического строительства, дать творческое обобщение данных современного естествознания. Решение данной задачи потребовало новых форм научно-исследовательской работы: проведение исследований социальных явлений на основе глубокого изучения практики работы колхозов, совхозов, промышленных предприятий, разработки вопросов диалектического материализма на базе изучения и обобщения данных современного естествознания; вскрытия и критики гносеологических ошибок и извращений в работах представителей современной буржуазной идеологии. <…>

Среди наиболее важных можно отметить следующие темы семилетнего плана: диалектика развития социалистического общества, развитие социалистического способа производства, изменение социальной структуры общества при переходе к коммунизму, социалистические нации и национальные отношения в период перехода к коммунизму, социалистическое государство, социализм и культура, основы коммунистической этики, основы научного атеизма, вопросы психологии личности, идейно-эстетические основы метода социалистического реализма. Эти вопросы непосредственно связаны с проблемами коммунистического строительства, с проблемами коммунистического воспитания масс. Необходимо, конечно, дать и общефилософские обобщения практики общественной жизни и фактов, добытых естествознанием»[271].

Десять лет спустя: «В 1969 году Институт философии АН СССР проводил работу по следующим основным направлениям:

1) Ленинский этап в развитии марксизма (история марксистской философии и ленинский этап её развития; марксистско-ленинская философия в зарубежных странах; критика современной буржуазной философии и социологии).

2) Философские проблемы естественных и общественных наук (философские вопросы современного естествознания; диалектический материализм и логика; методология и теория психологии; методологические проблемы общественных наук; конкретно-социологические исследования).

3) Формирование общественных коммунистических отношений (закономерности развития социалистических общественных отношений и перерастание их в коммунистические).

4) Закономерности развития духовной жизни общества в период перехода к коммунизму (философские проблемы социалистической и коммунистической культуры; проблемы общественной психологии и психологии личности в условиях строительства коммунизма; формирование и утверждение морали коммунистического общества).

5) Марксистско-ленинская эстетика (теория социалистического реализма и теория эстетического воспитания).

6) История философской и общественной мысли и истории мировой культуры (проблемы истории философии и социологии; закономерности культурно-исторического процесса)»[272].

Формулировки из года в год варьируются в пределах перестановки слов и словосочетаний, расстановки знаков препинания и ссылок на текущие партийные документы — постановления ЦК КПСС, решения съездов, пленумов, конференций.

Есть в Москве, считай что в центре, жёлтый дом.
С виду — дом, каких полным-полно окрест.
Но в серёдке разместился в доме том
Мировой и эпохальный мысли трест.
День за днём в него течёт людской поток
Рьяных тружеников трепа и пера
Для просиживанья юбок и порток,
Для движенья в кандидаты, в доктора,
Для речей, для упражненья жадных ртов,
Для разносов и хвастливого вранья,
Для окладов, для занятия постов, —
Собираются сотрудники с ранья.
Чтоб наукам путь исканий освещать,
Чтоб искусствам долг партийный поручить,
Чтоб успехи нашей жизни обобщать,
Чтоб других уму и разуму учить,
Чтоб противников помоями облить,
Чтоб ревизию раскапывать до дна,
Чтоб цитатами планету завалить, —
Заседают в этом доме допоздна[273].
Со дня своего учреждения Институт философии АН СССР располагался в роскошном здании главного дома усадьбы Голицыных в Знаменском переулке в самом центре Москвы. Выстроен он был ещё в середине восемнадцатого века архитектором С. Чевакинским и считался одним из лучших жилых домов того времени. Впоследствии неоднократно перестраивался. Впервые — в 1774 году, под руководством великого М. Казакова. Для самой государыни Екатерины II, отправившейся в Первопрестольную праздновать заключение Кючук-Кайнарджийского мира с Турцией. Императрица прожила в обновлённом здании, получившем в связи с этим статус дворца, почти год. И даже родила в нём дочь. Внебрачную. От князя Потёмкина. Во время пребывания в Москве Наполеона в доме размешался штаб генерала Армана Луи де Коленкура, что спасло Пречистенский дворец от гибели в огне пожара. В доме Голицыных бывал А. С. Пушкин. По преданию, даже хотел венчаться в домовой церкви князей. С середины девятнадцатого века помещения первого этажа сдавались внаём. Одним из самых знаменитых его жильцов стал драматург А. Н. Островский, проведший здесь последние девять лет своей жизни. Здесь им написаны пьесы «Горячее сердце», «Таланты и поклонники», «Бесприданница». После революции дом надстроили. В нём разместилась Коммунистическая академия. Её преемником и стал Институт философии.

Фасад здания исторически красился в жёлтый цвет. А что такое «жёлтый дом», знал в Советском Союзе каждый школьник. По «Горю от ума». Ему учителя разъясняли, что этот эвфемизм, возникающий в сплетне о сумасшествии Чацкого, означает больницу для умалишённых, «психушку». Мол, в царской России обычно в такой цвет красили подобного рода заведения. Это обстоятельство не могло остаться без внимания институтских острословов.

«На другой день после революции революционные моряки уже ходили по Москве и распределяли купеческие и дворянские особняки, офицерские собрания и английские клубы под институты Академии наук, — издевательски писал Зиновьев в романе „Жёлтый дом“. — Всем институтам отвели голубые, зелёные, красные здания, а гуманитарным почему-то жёлтое. Как только балтийский матрос Железняк (говорят, это был именно он) увидел жёлтый дом около бывшего Храма Христа Спасителя, он ткнул в него маузером (эх, маузер, мечта детства!) и рявкнул: тут!! И добавил уже более уверенно и спокойно: первый этаж, вашу мать, под редакцию журнала „Вопросы идеологии“; второй этаж, вашу мать, под институт истории; третий этаж, вашу мать, под институт экономики; а четвёртый, само собой, под институт идеологии. Точка и ша!»[274]

В пятидесятые годы Институт философии действительно занимал лишь один этаж здания — пятый. Ниже располагались Институт экономики, Институт всеобщей истории, кафедры философии и лаборатории Центрального экономико-математического института.

Дочь Зиновьева, Тамара Александровна, вспоминает: «В образ Института философии моего детства входил пеший путь до него: от Арбатской площади (тогда ещё тесной, не похожей на площадь; вид на кинотеатр „Художественный“, если смотреть от „Праги“, преграждал дом с молочным магазином) — до ГМИИ. Городская среда 50-х запомнилась мне в сером колорите, наподобие картинки телевизора „Рекорд“. <…>

Мы пересекаем Арбатскую площадь, вступаем на Гоголевский бульвар, самой примечательной деталью которого были бронзовые львы под фонарями, фланкирующими памятник. Узкие покатости между их передними лапами до блеска отполированы детской обувью — малыши съезжали там, как с горки. Пару раз съезжала и я, и мы с папой продолжали путь по бульвару, заканчивающемуся аркой вестибюля метро „Кропоткинская“. За ней, через площадь, ещё не испаряется хлорка бассейна „Москва“. Вместо него — забор, за ним (куда мы с папой проникали через вездесущую дырку) — цементная трамбовка да пеньки от железных опор начатого каркаса Дворца Советов (их спилили на танки во время войны). Рассказывали, что сюда, за забор, сваливали людей, подавленных на похоронах Сталина — в незапамятные времена, ещё до моего рождения, поэтому не страшно. А отсюда рукой подать до института.

Входим в его двор, минуя ворота — отдельно стоящее руинированное строение с деревьями наверху. Створки ворот заперты, объект надо обходить слева или справа. И нахальная антифункциональность ворот, и хулиганские деревья (как они ухитрились там вырасти?) представляли собою достойную пролегомену как институту, так и философии: нечто античное, обособленное от реальной действительности и недостойное уважения серьёзных людей»[275].

Младшим научным сотрудникам положено было ходить в институт каждый день и отбывать в нём обязательные рабочие часы от звонка до звонка. Опоздания и ранний уход строго фиксировались и карались. «На лестничной площадке каждое утро тебя неизменно встречает КГБ. КГБ это не Комитет государственной безопасности, а инициалы заведующей отделом кадров института Клавдии Григорьевны Быковой. Она стоит неподалёку от стола, на котором лежат книги прихода-ухода сотрудников, и круглыми всевидящими глазами смотрит сквозь спешащих и заискивающе хихикающих мелких сотрудников. Она ждёт звонка, чтобы забрать книги и унести их к себе в отдел кадров, отделённый от прочего внешнего мира железной дверью с окошечком. После этого она будет ждать робких постукиваний в это окошечко и трепетных извинений по поводу опозданий. И неумолимо требовать объяснительных записок, просмотренных и подписанных заведующими секторами или их заместителями»[276]. В повседневной жизни сотрудников это был один из самых остросюжетных моментов. Особенно тех, кто не слишком был склонен к дисциплине.

«При входе философы отмечаются, — подтверждает страницы романа цепкая детская память, — перевешивают с гвоздика на гвоздик жестяные номерки. Затем лестница, книжный ларёк на полпути к вершине. На последнем этаже, где, собственно, и располагаются клетушки философов, коридор полон казённо-рыжих шкафов и слоняются персонажи папиных карикатур. Они беспрерывно разговаривают. Различаю привычные и оттого как бы понятные слова „имплицитный, эксплицитный, имманентный, трансцендентный“. Дальше — два варианта времяпрепровождения: томительно присутствовать на заседании сектора логики, где дяди Таванец, Горский (или Пятигорский) и Нарский произносят эти самые слова, или спуститься на первый этаж. Там, под сводами, сидят весёлые добрые тётеньки — очень красивая тётя Цветкова и очень темпераментная тётя Тоня Дерюгина. Они в отличие от дяденек философов работают: нависают над бумагами за письменными столами, разговаривают меньше и вразумительнее»[277].

Предполагалось, что научные сотрудники, придя в институт и сидя за своими столами, занимаются научной работой — изучают первоисточники, партийные документы, запросы, пишут статьи, справки, ответы на письма трудящихся, занимаются иной интеллектуальной деятельностью. Идея утопическая, ибо практически игнорирует психологию творческого труда. И малоэффективная.

— Схватили, в жёлтый дом, и на цепь посадили…[278]

«Рабочий день в Жёлтом доме — обычно унылая и бессобытийная рутина. Придя на работу, люди уже ждут, когда закончится время их пребывания здесь. Только отдельные исключительные индивиды получают удовлетворение от своего функционирования в этой рутине. Это, например, КГБ, наслаждающаяся своей властью над самыми низшими сотрудниками института (кандидаты наук уже плюют на неё). Смирнящев, стремящийся поднять уровень науки и вписать своё имя в историю. Осипов, рвущийся делать карьеру всеми доступными средствами. Шубин, которому надо покрасоваться в пьяном виде в каком-то обществе. Большинство же, повторяю, на работу приходит с неохотой и покидает её с удовольствием»[279].

Каюсь, Господи, прости!
Одна томит меня забота:
Быстрее, время, мчись к шести!
Скорей кончайсь, моя работа!
Хотя я не верую, молю,
Чтоб день рабочий так промчался,
Как будто он почти к нулю
В своём движеньи приравнялся.
Не потому, что я ленив,
На эту тему я шептался,
А чтоб здоровый коллектив
Меня исправить не пытался.
Пред начальством чтобы дрожь
Не ощущалась в мыслях даже,
Не видеть чтоб их гнусных рож,
Не слышать шелеста бумажек.
И про успехи чтоб не лгать.
Не выть в восторге без причины.
И никогда не пролагать
Дорогу новому почину.
Кретинов не превозносить,
Стоящих у кормила власти.
И сообща не поносить,
Кто тщится отвратить напасти.
На вахту чтобы не вставать
На благо нашего народа.
И обязательств не давать
Прожить пять лет в четыре года.
А для потребности души
Яви, молю, крупицу блату:
Иметь, как прежде, разреши
Мою грошовую зарплату[280].
Основная масса сотрудников, если не было заседания сектора, вносившего в их работу некую осмысленность и содержательность, выполнив минимальные обязательные дела, далее предавалась своим заботам и развлечениям — сплетням, интригам, острословию, пустословию. По мере сил и возможностей.

«Расписавшись в книге и показавшись в секторе, я выхожу на малую площадку. Натрепавшись до зевоты и накурившись до тошноты, иду в научный кабинет. Там тоже идет трёп, только несколько приглушёнными голосами и без курева. И содержание разговоров наводит тоску. Обычно в кабинете сидят старые бабы, выполняющие функции технических сотрудников. А о чём они могут говорить, вы сами знаете. Мелкие институтские сплетни. Мелкие домашние трудности. Но, конечно, на высочайшем уровне накала страстей и интеллекта. У завхоза сын под суд попал. За наркотики. О, ужас! Распустились! Зажрались! Петрова из сектора этики попалась на махинациях с профсоюзными взносами. О, ужас! Гнать надо из партии и из института. Сидорова из сектора истории зарубежной философии украла дублёнку у Иванова из сектора теоретических проблем марксистско-ленинской теории познания. Вот негодяй! Где он достал дублёнку? Она сумасшедших денег стоит. А он ещё младший. Алименты платит. В два места алименты платит, негодяй! Гнать таких из института! <…> Просидев в кабинете минут десять над одуряюще скучной рукописью Смирнящева, Труса или Петина, я прихожу к твёрдому решению покинуть институт до конца рабочего дня, а то и вообще до завтра»[281].

Способов сбежать на волю было изобретено множество. Вот, например, кое-что из опыта ныне академика, а тогда лишь аспиранта первого года обучения, В. А. Лекторского: «Нужно было, если ты не хотел сидеть целый день в институте, прийти к девяти часам, расписаться вовремя, <…> а расписавшись в прибытии, пишешь: „Ушёл работать в Библиотеку им. Ленина“, — и пошёл туда, в библиотеку, там можно сидеть, работать. Дома-то нельзя было работать, можно было либо в институте, либо в библиотеке. А вечером снова нужно прийти к пяти часам и расписаться. <…> И местный комитет или профсоюз наш, они комиссию специальную создавали, чтобы проверять, где находится человек. Вот, скажем, он написал: „Пошёл работать в Библиотеку им. Ленина“, — рейд едет в Библиотеку им. Ленина. Помню, один наш товарищ <…> полгода писал, что работает в Библиотеке им. Ленина, — пошли в Библиотеку им. Ленина проверять его: где у вас такой-то, сейчас посмотрим, — а он даже не записан в библиотеке. Он куда-то просто уходил. Пиво пил или домой к себе ходил»[282].

Герой Зиновьева в романе «Жёлтый дом» описывает целую систему, в основе которой, безусловно, богатый личный опыт автора и его сослуживцев: «Методы удирания разделяются на легальные и нелегальные. Первые разделяются на отпросные и вызывные. В случае отпросных методов идёшь к какому-либо начальству и просишь разрешения покинуть институт, обещая потом „отработать“. Поводы вполне уважительные: сверлить зуб, взять ребёнка из детсада, отвезти мать в больницу, сходить в библиотеку, отнести рукопись автору и т. п. В случае вызывных методов делаешь вид, будто тебя требуют в издательство „Наука“, „Мысль“ или „Природа“, в Президиум Академии наук или в Отделение, к директору на квартиру или на дачу и т. п. Можно организовать звонок. Я обычно это делаю сам. Но можно и так. Главное — сыграть при этом спешку и недовольство по поводу вызова. Парторгам и лекторам удобно пользоваться „вызовами“ из райкома, из горкома и общества „Знание“. Нелегальные методы делятся на побеги и уходы. Побеги удобно совершать по чёрной лестнице. Чтобы никто не видел. Для этого достаточно опустить голову и сделать вид, будто идёшь в буфет (он на первом этаже). Главное — стремительность, никаких задержек. Есть шанс, что подумают, будто ты по делу спешишь. Летом удобно выбираться не через дверь, а через окна (я знаю, где это можно делать запросто). Уход совершается открыто, на глазах у всех, по главной лестнице, с таким видом, будто ты — старший сотрудник и доктор. Удобнее всего уходить под прикрытием важных лиц — директора, заместителей, секретаря партбюро, председателя месткома. Ждёшь, когда кто-то из них покидает институт. Присоединяешься, задаёшь какой-нибудь глупый вопрос. Начальство любит отвечать на глупые вопросы! Для посторонних твой уход выглядит так, будто высокое начальство само уводит тебя из института, руководствуясь высшими целями.

Обратно возвращаться в институт проще. Человек, идущий в конце рабочего дня на работу, заслуживает всяческого уважения. Даже у КГБ (я имею в виду „кадрицу“ Быкову) теплеют её немигающие очи. Проблема — если ты вернуться не хочешь или не можешь. Например, ты уже подзаложил так, что от тебя несёт за версту <…>. Или ты впал в такое состояние, что забыл о существовании своего родного учреждения. Или вообще не способен шевельнуть ногой. В таких случаях надо заранее обдумать, кто за тебя распишется в книге прихода-ухода, или ухитриться самому незаметно расписаться. Последнее можно сделать, например, так. Заходишь в отдел кадров, просишь книгу под тем предлогом, что Трус велел и т. д., и оставляешь незаметно свой автограф в графе ухода. После этого можешь спокойно ночевать в вытрезвителе»[283].

Таким и будь ты на века,
Занудный, серый день работы.
День раздраженья и зевоты,
День ожидания звонка.
С торчаньем в тесном коридоре,
С куреньем в заданных местах,
С пошлейшей шуткой на устах,
С суждением о всяком вздоре.
С решением пустых задач,
К начальству трепетным походом,
С общением со всяким сбродом, —
День без беды и без удач[284].
Но было в этом «жёлтом доме» место и для научных исследований. В первую очередь в области истории философии, гносеологии и, конечно же, логики. И если в середине 1950-х их удельный вес был невелик, то со временем, с появлением в стенах института философов нового поколения, они стали занимать в планах института всё большее место. Сегодня академик В. А. Лекторский решается даже говорить о начавшемся в послевоенные годы своеобразном «философском ренессансе», вызванном «возвращением философии к творческой разработке собственной проблематики»[285].

Признавал это, при всей критичности своего отношения к «жёлтому дому», и сам Зиновьев: «Во второй половине пятидесятых годов Институт философии АН СССР, где я работал, стал превращаться в один из ведущих идейных центров страны, а с точки зрения свободы мысли — в самый значительный центр свободомыслия. В тесной связи с институтом были журнал „Вопросы философии“, редакция „Философской энциклопедии“ и философский факультет университета. Директором института был бывший сталинист П. Федосеев, а затем — Ф. Константинов, редактором „Вопросов философии“ бывший сталинист М. Митин, редактором энциклопедии — бывший сталинист Ф. Константинов. Но тон задавали молодые и сравнительно молодые (в районе сорока и более лет) философы, в большинстве окончившие образование уже в послесталинские годы. Возникло множество журналов и издательств, тяготевших к Институту философии как к идейному центру и поставщику авторов. Появилось довольно большое число энтузиастов, сделавших много для оздоровления идейной атмосферы в философии и околофилософских кругах, а через них — в интеллектуальной и творческой среде вообще. Среди этих людей были такие, которые впоследствии приобрели известность, например П. Копнин, Э. Ильенков, В. Давыдов, П. Гайденко, Э. Соловьёв, Э. Араб-Оглы, М. Мамардашвили, А. Гулыга, И. Нарский, А. Богомолов, Ю. Замошкин, Н. Мотрошилова, Б. Грушин, В. Шубкин и многие другие»[286].

Особенно динамично развивалось логическое направление как в классическом, так и в нетрадиционном аспектах. В 1955 году в течение нескольких заседаний проходило обсуждение нового учебного пособия «Логика», разработанного коллективом авторов. С 1959-го ежегодно стал выпускаться сборник «Логические исследования», который включал статьи как по общим вопросам математической (символической) логики, её истории и отдельным приложениям, так и относящиеся к разработке и практическим применениям математической логики в решении актуальных задач математики и техники. В 1964-м на основе секции логики, входившей в состав сектора диалектического материализма, был образован самостоятельный сектор. В соответствии с планом научными сотрудниками сектора был подготовлен ряд коллективных монографий: «Проблемы логики научного познания» (1964), «Неклассическая логика» (1968), «Исследования логических систем» (1970), «Логика и эмпирические науки» (1972) и др., а также серия авторских книг.

С середины 1960-х сектор логики вместе с кафедрой логики Московского университета систематически проводил методологические семинары, посвящённые актуальным проблемам современной логической науки, на которых обсуждались оригинальные работы и обзорные доклады логической семантики, теории логического следования, модальной и вероятностной логики. Кроме того, логики института постоянно участвовали в работе семинаров, проводившихся на мехмате МГУ, в ВИНИТИ и других научных учреждениях Москвы и СССР. Активизировалось международное сотрудничество. В стенах института выступали известные западные логики. Члены сектора логики также выезжали с докладами за границу.

Придя в Институт философии, Зиновьев попал в профессиональную среду. Из мастерской он перешёл в цех. Здесь была отлаженная организация научной деятельности, по-советски жёсткая и бюрократическая, но которая давала возможность профессионального роста. Регулярность, плановость, отчётность задавали поступательный вектор работе, обеспечивали проведение конференций, издание научных трудов, написание и защиту диссертаций. Какими бы ни были специалисты, работавшие здесь, они все имели за плечами определённую научную школу. С ними можно было конструктивно общаться. Они могли адекватно оценить его идеи. Не все были единомышленниками, но все — коллегами. Их можно было если не увлечь, то убедить. Даже если они чего-то не принимали в его концепциях, они способны были в них разобраться. Их возражения основывались на научной аргументации. «Станковисты» вели между собой диалог, здесь было принято вступать в полемику.

Полемика стала новой для него интеллектуальной практикой. Она предполагает равенство сторон. То, чего не было ранее. В университете преподаватели и студенты (аспиранты) были разделены учебным планом. Помимо того, что преподаватели по факту были значительно образованнее и опытнее студентов, они располагали тем преимуществом, что идейные разногласия и несогласия они могли решить административным способом. К студентам как к равным они относиться не могли в силу возраста и психологических обстоятельств. В кружке «станковистов» тоже отсутствовало единоборство — интеллектуальное и личностное лидерство Зиновьева было безоспоримым. В институте же ситуация оказалась качественно иной. Никто уже не мог посмотреть на него сверху вниз, но и взглядов снизу вверх ожидать не приходилось. Здесь никто не говорил: «Ты — гений!» Здесь все демонстрировали свою гениальность. Все были асы. Они могли летать на разных высотах, но каждый владел техникой пилотажа не хуже другого и к тому же ещё каким-нибудь своим фирменным виражом. Оппоненты были достойны друг друга, и это необыкновенно возбуждало, вносило в академические будни элемент азарта. Полемика — вещь серьёзная.

— Помилуй, он сейчас здесь в комнате был, тут.

— Так с цепи, стало быть, спустили[287].


Атмосферу горячих споров сохранили протоколы заседаний сектора диалектического материализма за 1955–1959 годы. (Увы, в более поздние годы к ведению подобного рода документации в институте стали относиться более формально.) Они позволяют увидеть нашего героя в самые первые дни его профессиональной деятельности. Несмотря на свою скромную научную должность, он очень активен и ведёт себя уверенно, как мэтр.

10 февраля 1955-го он, ещё пока только научно-технический сотрудник, «машинописей», участвует в обсуждении докторской диссертации своего недавнего оппонента П. В. Копнина «Формы абстрактного мышления и их место в познании». Задаёт задиристые вопросы: «Что это за противоречие понятия веса?», «Что это за количественные изменения в понятии?», «Что такое форма мысли?». Высказывает оценку: «Обсуждаемая диссертация, вне всякого сомнения, заслуживает положительной оценки». Делает ряд критических замечаний, в частности: «1. Неправильно в диссертации представляется трансфинитная индукция. 2. Не расшифрованы рассуждения Дирака и другие»[288].

24 марта он, уже месяц как младший научный сотрудник, на очередном заседании сектора обстоятельно критикует работу П. П. Черкашина «О социальных и гносеологических корнях идеализма»: «Я прочёл ту часть работы тов. Черкашина, которая касается гносеологических корней идеализма. Судя по этой части, работа интересная и очень нужная. Те критические замечания, которые я сейчас сделаю, касаются отдельных её недостатков.

1) На стр. 226–228 указываются возможности идеализма. Мне кажется, что они выбраны в значительной мере произвольно, во всяком случае — необходимость именно такого выбора и такой последовательности изложения не ясна. Во-первых, отличительные возможности разнородные; например, реальный факт отличия мысли от вещи (п. 1) и абсолютизация субъективной стороны ощущений в теории познания (п. 2). Во-вторых, некоторые из них дублируют друг друга (пункты 2,4 и 5). В-третьих, их можно продолжить, если перечислять по тому же принципу все случаи проявления идеализма в истории науки: факт отличия живого от неживого, особенности микромира, абсолютизация форм мысли, факт целесообразности деятельности и т. п.

2) При рассмотрении возможности идеализма на стадии живого созерцания, последнее отождествляется с чувственным отражением, общим человеку с животными (с ощущениями, восприятиями, представлениями). Тот факт, что при постановке вопроса о „живом созерцании“ необходимо выяснить роль чувственного в человеческом познании, остался в тени. Отсюда ряд неточностей. Например, на стр. 236–237 проводится мысль, что на данных стадиях человечества отсутствие абстрактного мышления ведёт к извращению картины мира, корни извращения лежали в чувственном. Я не берусь судить безапелляционно, но мысль эта туманная. Если имеется в виду то, что в целом ряде случаев восприятия дают картину предмета, в некоторой части ложную (напр., иллюзии), так в этом ещё нет ничего специфически человеческого. Специфически человеческое отражение и связанные с ним возможности ошибок в отражении предполагают формирование мышления.

3) Глава о возможности идеализма на стадии абстрактного мышления должна была быть главной, но она остаётся наименее разработанной. Некоторые понятия здесь не определены и дают почву для двусмысленности („теоретическое мышление“, „абстрактные понятия“, „общие понятия“). Ряд логических понятий определён так, как это имеет место в поверхностных определениях некоторых учебников по логике (например, понятие отождествляется с родо-видовой дефиницией). В объяснении возникновения мышления автор стоит на точке зрения постепенности превращения чувственности в понятие (на стр. 441 говорится, что понятие возникает как итог чувственности). В результате такое отличие марксистского мышления возникновения мышления от домарксистского материализма смазывается. Основа возникновения мышления — труд, и надо было на этом акцентировать внимание: показать, как на базе труда предшествующие формы отражения скачкообразно превращаются в качественно новые.

4) Бросается в глаза следующее обстоятельство. Автор полагает, что идеализм обращается к теории познания для защиты своих позиций. Это — односторонне. Развитие научной теории познания диктуется прежде всего интересами общественной практики и потребностями наук. Идеалисты же спекулируют как раз на неразработанности, на трудностях теории познания, а то создаётся впечатление, что интерес к теории познания есть признак идеализма.

Наконец, в работе не получил (в прочитанной мною части) специального рассмотрения вопрос об общественной картине мира и систематической её разработке. В этом вопросе и в настоящее время имеются затруднения. Быть может, его не следует выделять в специальный раздел, но тогда нужно как-то дополнить всю работу с этой стороны. Более эффективным путём в этом отношении, на мой взгляд, является не путь ведения сложных вопросов к общим истинам, а путь перехода от общих и простых истин к более сложным проблемам, характерным для современного научного мышления и соответствующим философским спорам»[289].

16 июня исполнилось полгода его работы в институте. В этот день на секторе обсуждалась диссертация И. В. Николаева «Чувственный опыт как источник образования научных абстракций». Его выступление было первым и самым пространным. Фактически он говорил если не с позиций научного руководителя, то как потенциальный оппонент.


В эти первые полгода его пребывания в институте произошло событие, которое, случись оно несколькими годами ранее, могло бы поставить крест на его карьере или, как минимум, серьёзно её осложнить. Комиссия отдела науки ЦК КПСС, которая работала на философском факультете МГУ в связи с дискуссией, вызванной тезисами Ильенкова и Коровикова, сделала выводы, послужившие основой для партийной проработки как самих авторов тезисов, так и сочувствующих им. Естественно, составленная комиссией справка не могла остаться без внимания и в Институте философии, где к тому времени уже работал Ильенков.

7 и 14 апреля состоялось два многочасовых заседания сектора по вопросу «О теоретических ошибках тов. Ильенкова Э. В.». Оба заседания проходили в расширенном составе. Похоже, на них присутствовал весь институт — 81 человек! По замыслу организаторов, они должны были пройти по отработанному ещё в 1930-е годы сценарию избиения виновного.

Заведующий сектором П. Т. Белов начал по-партийному строго, но вскоре сорвался в оголтелый хай, не стесняясь в выражениях и ругани: «На днях Учёный Совет МГУ в итоге двухдневного обсуждения тезисов товарищей Ильенкова и Коровникова, названных „К вопросу о взаимосвязи философии и знаний о природе и обществе в процессе их исторического развития“, принял решение, квалифицирующее концепцию этих товарищей как идеалистическую, гегельянскую, меньшевистско-идеалистическую.

Тезисы написаны год назад. И хотя теперь сами авторы отказались бы их подписать, тезисы получили большое распространение среди преподавателей, аспирантов и студентов МГУ и принесли большой ущерб делу воспитания молодого поколения. Их идеалистическая антинаучная концепция проникла и в наш институт. Товарищ Ильенков является работником нашего института. Поэтому на нас ложится особая ответственность в деле разоблачения антинаучной сущности его тезисов, в деле глубокой всесторонней критики порочных положений этих тезисов. Особенная серьёзность в подходе к этим тезисам определяется тем, что речь идёт не о каких-нибудь частных вопросах, а о предмете и задачах философии, о понимании сущности марксистско-ленинской философии.

В чём заключается суть вывиха товарищей Ильенкова и Коровикова? В отрицании за марксистской философией задачи выражения научного мировоззрения, в сведении философии лишь к формальной логике. Это даже не гегельянская точка зрения, а позиция современного позитивизма. Уже с первых слов философия настойчиво противопоставляется наукам о природе и обществе. Вся первая страница посвящена этому. Это — основная линия и всех других тезисов: философия не наука о наиболее общих законах природы и общества, больше того, философия вообще нигде не названа наукой. Это чисто позитивистская позиция. Истинный предмет философии, по мнению авторов тезисов, — исследование логических категорий. <…>.

Каковы же причины всего этого? Мы не должны ограничиваться только констатацией ошибок, но должны найти причины, породившие их.

Первое, что я хочу отметить, — это страшное зазнайство товарища Ильенкова, сочетающееся с серьёзными пробелами в области философии. Как говорится, „много амбиции при недостаточной амуниции“. Уже в первых же своих выступлениях при приходе к нам в институт товарищ Ильенков называл всех олухами, невеждами т. д., потом он стал немного корректнее, но, видимо, только внешне, по-прежнему пренебрегая критическими замечаниями, не прислушиваясь к голосу критики.

Надо сказать, что в МГУ и у нас в институте была среда, которая поддерживала, культивировала это зазнайство, невнимание к критике. Я имею в виду определённую группу лиц в Университете, которая держалась именно как группа молодых, противопоставляя себя старшему поколению преподавателей. Помните, как выступал на обсуждении работы Ильенкова товарищ Давыдов? Его речь пестрила словами „мы требуем“, „мы считаем“ и т. д. Да и у нас в институте есть люди, которые буквально уши прожужжали Ильенкову об его талантливости и о том, что он должен разгромить от лица „молодых“ своих старших товарищей.

Это нездоровое положение, естественно, мешало товарищу Ильенкову правильно воспринимать критику. Но есть и ещё одна причина. Это слабость разработки нами спорных вопросов нашей науки. Например, не решён ещё вопрос о соотношении формальной и диалектической логики. А ведь это вопрос, который касается самого существа материалистической диалектики. Есть и другие вопросы, которые ещё не решены нашей наукой. Нельзя отрицать того факта, что во многих работах наших философов диалектика действительно сводится к сумме примеров, к пересказу данных конкретных наук. Этот эмпиризм, естественно, вызывает протест в виде желания глубоко заняться теоретическими вопросами. К сожалению, товарищи, взявшиеся за разработку этих вопросов, сделали это неумело, извратив существо марксистской философии, подвергнув по существу её ревизии <…>»[290].

Ату его!

Охотники выходят на гон.

«…Товарищ Ильенков отрывает философию от научного мировоззрения. По его мнению, достаточно одних конкретных наук, а в общей мировоззренческой науке нет надобности. Мне кажется, Павел Тихонович Белов не совсем правильно нарисовал картину вредного влияния товарища Ильенкова. Мы должны разоблачить товарища Ильенкова раньше, чем он сможет оказать большое влияние на наших сотрудников. У нас есть товарищи, которые высказывают похожую точку зрения. Я имею в виду, например, статью в стенгазете товарища Зиновьева…»[291]

Свора бежит по следу.

«…Меня удивил вопрос, который мне задал не так давно товарищ Вахтомин относительно того, объективны ли категории сущности и явления. Оказывается, находятся люди, например, товарищ Ильенков, которые считают их только категориями познания. Это совершенно неверно. Ошибки подобного рода становятся уже не единичными. Недавно мне попала в руки работа товарища Грушина, где он в трактовке давно решённого в марксизме вопроса о соотношении логического и исторического допускает подобные ошибки. Очень плохо, что в нашей газете, которая должна быть рупором марксистских идей, вдруг появляется совершенно порочная статья товарища Зиновьева…»[292]

Вот уже и антисоветская организация вырисовывается.

Но не на тех напали! Здесь не лес и не поле. Перед ними не жалостные зайцы. И даже не свирепые волки. Сами — охотники. Каждый — «человек с ружьём». Фронтовики. У них другая парадигма поведения. Противника они встречают лицом к лицу.

Ильенков и не думает каяться, как предписано каноном. Он решительно и обстоятельно отстаивает свою позицию.

И Зиновьев — не «мальчик для битья». Он использует трибуну судилища, чтобы изложить свою программу, а под конец и вовсе выступает с обвинениями в адрес гонителей: «Своё отношение к обсуждаемой теме я высказал год назад, когда эти тезисы разбирались на факультете. Я считаю тезисы неудачными и ошибочными. Их формулировка о том, что задача философии изучать не мир, а познание, неприемлема.

Сейчас я хочу остановиться на двух вопросах: Первое. Оценка в тезисах истории философии и в связи с этим рассмотрение ленинского положения о единстве диалектики, логики и теории познания. Второе. О задачах философии и методе решения этих задач.

Подчёркивая, что в истории философии происходило отпочкование от философии конкретных наук, авторы упускают, что в то же время происходило расширение проблематики философии. Встали новые проблемы и в логике, которая рассматривает формы мышления. Возникают вопросы о месте познания, о критике практики и т. д. Упустив эту сторону, авторы дали неверную трактовку положения Ленина о единстве диалектики, логики и теории познания. Трактовать этот тезис Ленина как сведение одного круга проблем к другому неверно. Я понимаю это положение чисто методологически. Мы не сможем дать единую картину мира, если мы не будем рассматривать всю историю познания. В то же время нельзя ставить вопрос о процессе познания, если не будет ставиться вопрос о том, каков мир.

Я ставлю вопрос о способе разработки научного мировоззрения, о способе разработки теории познания и диалектической логики. Для меня вопросом теории познания, нашего диалектического метода есть вопросы мировоззрения. Авторы тезисов спутали вопрос о предмете философии с вопросом о способе разработки нашего научного мировоззрения. Я должен сказать, что в кривотолках о статье виноваты читатели, которые не разобрались в сути дела, не поняли, что в статье речь идёт о способах разработки нашего мировоззрения.

Я стою на той точке зрения, что мы работаем неудовлетворительно.

Мы не выполняем тех требований, которые нам предъявляет наша партия, наша страна. Вот, например, мы обсуждали на секторе работу Вахтомина „О сущности и явлении“. Неужели найдётся человек, который отрицает объективное существование сущности и явления. Но скажите, что в объективной действительности есть сущность и что явление? Я думаю, что не найдётся человека, который бы ответил на этот вопрос. Но статья в „Коммунисте“ подчёркивает, что у нас как раз не разработано учение о категориях.

У нас нет исследований по ряду важнейших вопросов.

Я руководствуюсь одним желанием — видеть свою науку достойной уважения во всём мире. Почему же это желание объявляется идеализмом?

Здесь приводились отдельные выдержки из моей статьи. Но почему их вырывают из контекста?

В статье говорится, что нельзя осуществлять серьёзное философское исследование, не обобщая результатов отдельных конкретных исследований. Я считаю, что вопросы, связанные с теорией познания, необходимо разрабатывать»[293].

Мнения выступающих разделяются. Полноценной травли не получается. Люди сбрасывают с себя шкуры гончих псов. Выпрямляются. Глядя на Ильенкова и Зиновьева, заявляют свою личность. Пусть не у всех значительную и яркую, но — человеческую. Уже — не звериную.

Время перемен — наступает.

Эх, нет на вас товарища Сталина! В заключительном слове Белов просто исходится в лае, срываясь то на визг, то на вой. Слюна и пена летят во все стороны: «Ошибки товарища Ильенкова, которые он и сам далеко не изжил, получили распространение среди части студентов факультета! Ошибки эти в той или другой форме занесены и в стены нашего учреждения! Несомненно, что часть наших аспирантов до сих пор не разобралась в существе ревизионистских заблуждений товарища Ильенкова! Мы должны до конца разобрать, показав наглядно и основательно антимарксистское существо так называемой новаторской концепции товарищей Ильенкова и Коровикова! Товарищ Ильенков недоволен, что в выступлениях так много внимания уделено его персоне и мало якобы говорится о предмете марксистской философии по существу! Судя по репликам и по отдельным выступлениям, некоторые товарищи также недовольны „резкостью тона“ выступлений товарищей Черткова, Трофимова, Гайдукова! Говорят, что они перехлёстывают! Но я в свою очередь не понимаю этих недовольных! Как можно перехлестнуть в критике ревизионизма?! А ведь товарищ Ильенков выступает именно с попыткой ревизии исходных позиций марксистской философии! За Ильенкова-то вы боитесь, ему сочувствуете, его хотели бы поберечь, а о марксизме, выходит, беспокойства не хватает! Где же тут партийность ваша?! Надо возмущаться и негодовать поведением товарища Ильенкова, а не критиками против него! В самом деле! Не успел человек окончить аспирантуру, едва сошёл со школьной скамьи, а уже выступает с претензией на полный „пересмотр“ предмета и задач марксистской философии! С этим вчерашним студентом и аспирантом занимается Учёный Совет факультета, с ним много беседуют, его со всех сторон урезонивают его же товарищи по работе — нет, он, знай, стоит на своём, требуя полного „реформирования“ предмета марксистской философии! Я думаю, наступила пора прекратить разговоры и уговоры! Наступила пора потребовать научной ответственности от товарища Ильенкова за тот вред, который он уже успел принести нашей идеологической работе! Это первый вывод, который мы должны будем сделать из нашего обсуждения!

<…> Приведу ещё один пример, как эта ильенковская концепция ведёт к смазыванию подлинной задачи философии! На секторе у нас недавно обсуждалась рукопись товарища Вахтомина „О сущности и явлении“! При обсуждении разгорелись споры! Выявилась тенденция у некоторых товарищей проблему сущности и явления свести лишь к гносеологии! С этими товарищами (Ильенков, Зиновьев, Копнин) на секторе не согласились, их предложений не поддержали! Но они нашли поддержку в нашей стенгазете! Появилась там статья товарища Зиновьева, которую у нас уже критиковали и вполне правильно! И что же мы опять видим! Товарищ Зиновьев критикует своих оппонентов за непонимание предмета философии, а сам суть задач философии сводит лишь к „методике“ ведения исследовательской работы! Мы продолжаем настаивать на том, что главный вопрос философии был и остаётся вопрос об отношении мышления к бытию! главная задача — борьба против идеализма за материализм, а товарищи об этом забывают и тянут на какую-то „методику“! Да это и есть опять же излюбленные аргументы нынешних позитивистов! Отмахиваясь от основного философского вопроса, обходя его, уклоняясь от ответов на него, они тоже видят задачи философии в разработке „методики исследования“, в научении „грамотно строить науку“ и проч.! Вот, оказывается, куда клонят наши „новаторы“!!! Но пусть они пеняют на себя!!!»[294]

В итоге потребовали от Ильенкова «самой решительной критики своих ошибочных положений о предмете и задачах философии, несовместимых с марксистской наукой» и отстранили от руководства спецсеминаром для аспирантов[295]. На большее духу не хватило.

В официальном решении того разносного заседания в отношении Зиновьева никаких специальных санкций не прописали. Но в нужном месте взяли на заметку. Очень скоро это стало ясно. В марте он заявил в план работу над монографией по теме «Метод восхождения от абстрактного к конкретному» в объёме десяти авторских листов, предполагая завершить её к середине 1957 года[296]. Ему хотелось дать ход своей диссертации.

29 сентября на очередном заседании сектора в порядке плановой работы обсуждалась статья Зиновьева «О методе восхождения от абстрактного к конкретному». Как показывает стенограмма, заседание проходило бурно. Пожелтевшие от времени страницы точно машинопись одного из актов драмы. Назовём её «Укрощение строптивого». Только драма эта была не сыграна, а прожита. Без грима и суфлёров.

Понаблюдаем за ристалищем из ложи снисходительных потомков.


УКРОЩЕНИЕ СТРОПТИВОГО

Действующие лица и исполнители:

Строптивый, автор оригинальной научной концепции, младший научный сотрудник Института философии АН СССР, 33 года — кандидат философских наук Александр Александрович Зиновьев;

Скептик, младший научный сотрудник Института философии АН СССР, 31 год — кандидат философских наук Эвальд Васильевич Ильенков;

Критик частностей, аспирант Института философии АН СССР, 30 лет. — Игорь Васильевич Николаев;

Доброжелательный оппонент, старший научный сотрудник АН СССР, 33 года — кандидат философских наук Павел Васильевич Копнин;

Главный противник, профессор кафедры диалектического и исторического материализма Академии общественных наук при ЦК КПСС, член редколлегии журнала «Вопросы философии», 52 года — доктор философских наук Бонифатий Михайлович Кедров.

Статисты, сотрудники и аспиранты сектора диалектического материализма Института философии АН СССР — Таванец, Горский, Колоницкий, Серова, Князев, Цинцадзе, Арбатова, Гаркавенко, Спиркин, Карабанов, Овчинников, Ганенко, Тимошенко, Сахарова, Алексеев, Челышева, Кроткова, Вахтомин, Стемпковская, Андреев, Пчёлкина, Герасимов.


Строптивый: Статья была написана год назад для журнала «Вопросы философии». До сего дня я выслушал много претензий, которые, разумеется, учесть не мог. (Излагает основные положения своей работы.) Исследование системы связи — одна из основных задач науки. Эта задача предполагает решение многих проблем. Нужна общая теория исследования системы связи. В работе вычленены лишь те проблемы, которые можно озаглавить как метод восхождения от абстрактного к конкретному. Здесь вводится ряд основных исходных понятий и принципов (Абстрактное и конкретное, система, состоящая из двух связей). Термины «конкретное», «абстрактное» встречаются часто в литературе, но они не определены. Я старался дать определение. Статья ставила своей целью показать ещё, что при приёме данных определений открываются большие перспективы в исследовании. Например, введение новых логических принципов при переходе к более сложной системе. Как ни странно, статья встретила очень резкие возражения. Так, говорят, что статья не имеет практического значения. Но ведь нельзя же потребовать прямой практической значимости от всякой общей теории. Здесь вырабатываются такие определения, которые обслуживают внутренние нужды самой науки. Второе возражение — будто бы статья непонятна. Всякое исходное понятие становится понятным в контексте самой науки, в развитии её. Ещё одно возражение. Стоит только начать писать работу чисто теоретическую — дедуктивное исследование, как сразу же начинают делать упрёки в ревизионизме. Я должен выразить своё возмущение.

Скептик: Статья могла бы быть рекомендована к печати, если бы автор вначале коротко обосновал своё право заниматься этим в таком именно аспекте. Процесс восхождения от абстрактного к конкретному уже доказанная форма познания. Этого доказывать не надо.

Критик частностей: В статье поставлены очень важные вопросы, особенно в связи с сегодняшней постановкой вопроса на секторе. Все стороны восхождения от абстрактного к конкретному для нас интересны. С какой стороны подходит товарищ Зиновьев? Он показывает, что при исследовании мы имеем дело не с отдельным моментом, а с системами. Он ставит такие вопросы: Первый. Как установить связи между частями. Второй. Чтобы получить знание о предмете в целом, надо идти от знания одной части к знанию другой и т. д., и тогда мы получаем знание о целом. Третий. Как выделить часть, не упустив связи с целым? Нужна ли подобная постановка вопроса? Да, нужна. Но в чём же недостатки? Это вопрос не о принципах, а об изложении их. Вопрос о примерах. Если вопрос ставится в самой элементарной форме, то и примеры должны быть элементарные, чтобы по этой линии не создавать дополнительных трудностей. Автор пишет о необходимости проводить рациональную обработку фактов. Рациональная обработка фактов при таком изложении, как это дано у Зиновьева, получается как привнесение связей в факты извне. На страницах 22–23 написано: «соотнесение знания с предметом означает направленность». Нельзя сводить всё соотнесение только к направленности. На странице 25 он пишет, что адекватно только конкретное знание, а абстрактное всегда неадекватно. И наоборот, конкретное знание на последующих ступенях может быть неадекватно. Нужно говорить лишь о большей или меньшей адекватности. По этим линиям надо дорабатывать статью. На странице 10 автор говорит об абстрагировании, но почему-то ничего не говорит о конкретизации, образовании системы абстрагирования. Вопросы, затронутые товарищем Зиновьевым, нужно разрабатывать. По изложению их надо доработать и тогда можно работу публиковать.

Доброжелательный оппонент: Я читал статью в первом варианте, как она была представлена в журнал «Вопросы философии». У нас слабо разрабатывают вопросы теории познания. Недостаток подобных статей заключается в том, что вопросы ставятся в общем плане. Сейчас требуется, чтобы от такой общей постановки вопроса перейти к конкретному решению вопроса, как в конкретной области науки совершается процесс познания, и в постановке этого вопроса заслуга принадлежит товарищу Зиновьеву. Многие не понимают, товарищ Николаев, отношения объекта и познания. Вопрос идёт о том, как создаётся познавательный образ, какие средства, методы здесь привлекаются. И не надо требовать, чтобы эти приёмы имели в объекте определённый аналог. Дело значительно сложнее. Такая примитивная постановка вопроса затрудняет и тормозит научное познание. Тов. Зиновьев должен лучше определить, о чём идёт речь, показать, где аналог действия. Подобного рода статьи журнал «Вопросы философии» должен печатать. После небольшой доработки статья может быть опубликована.

Главный противник: Цель нашего обсуждения — помочь товарищу Зиновьеву написать статью так, чтобы содержание статьи соответствовало замыслу автора. Пока у него это не получилось. Идёт ли развитие нашего знания от одностороннего к двустороннему? Это только часть, один момент вопроса. А товарищ Зиновьев к этому вопросу свёл вопрос восхождения от абстрактного к конкретному. Диалектическая логика — это развитие познания. Если свести весь процесс восхождения от абстрактного к конкретному только к этому, то мы сделаем этот процесс очень примитивным. Возьмём примеры. Причина и следствие. Если свести всё знание к исследованию одной стороны, потом другой и их объединению, то получается пустышка. Обе формулы оказываются не связаны с диалектикой живого познания. Надо брать примеры из конкретной истории, науки. Например, проблема развития через скачки и путём накопления количественно-качественных изменений. Способ рассуждения автора отводит от действительности, полнокровного рассмотрения действительности. Товарищ Зиновьев не учитывает, что нельзя так абстрактно ставить вопрос. У Маркса абстрактное не одностороннее рассмотрение предмета, как клеточка, из которого начинается полнокровное развитие познания. Я считаю, чтобы статья была опубликована, но нужно ещё много над ней поработать. Здесь пока содержатся мысли, которые требуют большой работы для их изложения. Чтобы статья была опубликована, её надо сделать живее, устранить лишние дефиниции, облегчить язык и т. д. Автор может улучшить статью, он мыслящий и ищущий философ, так пусть он это и сделает.

Строптивый: Я в своей правоте убеждён. Не признаю того упрёка, что я часто прибегаю к формализации в тех случаях, где она не требуется. Вопрос об исходных понятиях — это по сути дела вопрос о самой теории. При рассмотрении теории нужно с чего-то начать. Я беру только системы двух элементов. Считаю возражение Бонифатия Михайловича Кедрова просто непонятным. Я убедился, что мои исходные положения верны, и возражаю против того, что я не нашёл общего момента в статье (упрёк товарищей Кедрова и Николаева). Связь всегда имеет по крайней мере два предмета.

Главный противник: Не называйте свой метод диалектическим методом восхождения от абстрактного к конкретному.

Строптивый: Я нигде не называл свой метод восхождения диалектическим.

Главный противник: Вы берёте диалектический метод Маркса и вкладываете в него иное содержание.

Строптивый: Я считаю неправильным замечание Бонифатия Михайловича Кедрова в том, что якобы противники диалектической логики ждут именно такой статьи. Разве интерпретация абстракций в книжке Розенталя не представляет собой насмешки над наукой?

Главный противник: А Розенталь считает Вашу статью насмешкой над наукой.

Строптивый: Он потому считает мою статью насмешкой над наукой, что знает моё мнение о его книге. Товарищ Николаев не понимает, что написано в статье.

Доброжелательный оппонент: Раз мы не понимаем, так представьте, что поймут из Вашей статьи рядовые читатели.

Строптивый: К мнению Николаева в том, что я взял формулы и из формул выводил действительные отношения, можно прийти только при самом яром желании обвинить автора. Считаю, что разбора статьи по существу не было.

Главный противник: Товарищ Зиновьев ошибается, считая, что абсолютная истина в его руках, а читатели не доросли до его уровня. Нужно работать серьёзно, не обижаться на критику, а прислушиваться к ней. То, что Вы думали в течение ряда лет, не значит, что Вы додумались до абсолютной истины. Работа товарища Зиновьева требует внимательного отношения, но если он этого не хочет, то нужно воспитывать товарища Зиновьева. Товарищ Зиновьев пишет большую работу. Сегодняшнее обсуждение даёт основание задуматься над тем, чтобы заслушать на секторе его сообщение о направлении его плановой работы и в случае надобности помочь товарищу Зиновьеву в его плановой работе. Товарищ Зиновьев сегодня выступил очень плохо по форме и по существу.

Решение: Рекомендовать тов. Зиновьеву прислушаться к критическим замечаниям, сделанным на данном заседании[297].


Занавес?

Аплодисменты?

Статья «О методе восхождения от абстрактного к конкретному» не была опубликована.

Он продолжил работу над темой. Надежда на её успешное завершение и публикацию мелькнула, когда после эпохального для страны XX съезда КПСС и прозвучавшей на нём критики в адрес советских философов в институте произошли кадровые перемены. В частности, сектор диалектического материализма возглавил более либеральный и просвещённый П. В. Копнин, сменивший на этом посту сталинского ортодокса П. Т. Белова. Его «инаугурационная» речь на заседании, состоявшемся 24 февраля 1956 года, звучала решительно и выражала стремление руководства института изменить ситуацию в разработке научных проблем в направлении творческого поиска и оригинальных исследований.

«Значение съезда всем известно, все продумали его решения, выступления делегатов, критику философской науки на съезде, — говорил Копнин. — Мы знаем, что плохо работаем. Но почему мы плохо работаем? Тов. Микоян указывает, что обстановка культа личности не создавала условий для действительно творческой работы, и сами мы были во многом виноваты. Обстановка изменилась. Теперь в этой изменившейся обстановке мы должны дать то, чего ждёт от нас страна. Как смотрели на нашу науку специалисты других отраслей научного знания? Официально наша наука пользовалась большим авторитетом, ею все занимались, но неофициально со стороны учёных-естественников к нам было отношение, по крайней мере, скептическое. Это отношение ещё сохранилось. Всевозможными благоглупостями, связанными и не связанными с культом личности, мы им давали больше, чем нужно, поводов для такого отношения. Надо перестроиться. Но как перестроиться и что значит перестроиться? В прошлом мы тоже часто перестраивались, но мы так перестраивались, что работа становилась хуже. Поэтому даже термин „перестройка“ каким-то образом опошлился, оказёнился. Что означает в данном случае перестроиться? Это значит изменить цель, методы и стиль нашей работы. Какую цель мы, в основном, преследовали — прославляли личность, его философский гений, давали комментарий к отдельным её высказываниям по вопросам философии, писали популярные работы с тем же самым уклоном, а исследовательской работой по вопросам диалектического материализма и логики мы занимались очень мало. Это занятие иногда расценивалось как академизм и отрыв от практики. Цель нашей работы — исследовательская работа в области диалектического материализма, надо освободиться по возможности от научно-популярной деятельности, свести её до минимума. Если выходит книжка из академического института, это значит, что в ней есть новая постановка проблемы и решены существенные вопросы. Любое новое собственное исследование рассматривалось как лжетворчество. У нас не должно быть боязни нового, собственного. Это должно быть законом нашей работы. Нам нужно изменить методы и стиль работы. Методы нашей работы известны. Выработался даже шаблон философской работы или диссертации. Покончить с тем, чтобы искать среди себя ревизионистов, врагов марксизма. Это ведь насаждение того стиля, который у нас сложился. Как ведётся у нас дискуссия, она снимает борьбу мнений. Прекратить демагогию. Много демагогов развелось. Сколько она повредила нашей философии»[298].

Золотые слова! Только на поверку оказалось — лишь позолоченные. Да и позолота — искусственная.

В 1956-м он написал две большие статьи: «Логическое строение абстрактного и конкретного знаний» и «Понятие о системе связей и принципы исследования системы связей». Обе рассматривались на секторе, но до печати не дошли.

В 1957-м он обсуждает с Копниным возможность публикации подготовленной им в соответствии с планом научной работы монографии, и тот высказывает мысль, что вряд ли получится сейчас, да и в обозримом будущем, провести эту рукопись через Учёный совет института. Становится ясно, что дальше двигаться в этом направлении ему не дадут. Об издании книги он больше не помышляет.

Занавес.

И всё же кое-что ему удаётся опубликовать — в журнале Чехословацкой академии наук «Filosofický Časopis» в феврале 1958-го вышла статья «К problému abstraktního а konkrétního poznatku». На чешском языке. (Ещё одна награда за освобождение Праги.) Лишь только после этого ему заказали статью о методе восхождения от абстрактного к конкретному для первого тома «Философской энциклопедии», вышедшего в 1960 году.

Полностью текст диссертации «Восхождение от абстрактного к конкретному (на материале „Капитала“ К. Маркса)» увидит свет уже только в новом тысячелетии, в издании Института философии Российской академии наук, в 2002 году. Спустя почти полвека после его написания. Но и сегодня эта работа не кажется памятником философской мысли. Заложенные в ней идеи не устарели. Более того, по-прежнему ждут разработки и развития.

Аплодисменты.


С Институтом философии связаны двадцать два года жизни Александра Зиновьева.

Двадцать два года систематического труда в области логических исследований.

Двадцать два года тщательной разработки базовых основ современной логики.

Двадцать два года построения оригинальной логической теории.

Двадцать два года интеллектуального подвига.

Двадцать два года служения.

Двадцать два года возведения грандиозного собора во славу Человеческого Разума.

Характеризуя то время, Зиновьев писал в «Зияющих высотах»: «В той ситуации, которая складывалась тогда во всех социально значимых сферах нашей жизни, чётко обозначились два лагеря. Один лагерь составляли мракобесы и реакционеры. К этому лагерю себя не причислял никто. Другой лагерь составляли все те, кто был против мракобесов и реакционеров и стремился к демократии, либерализму, прогрессу. К этому лагерю причисляли себя все остальные. Они делились на молодых и старых. Молодые про себя считали старых мракобесами, а старые про себя считали молодых смутьянами, подверженных влиянию Запада. Вслух старались выражаться несколько иначе. Началась обыденная борьба за должности, премии, оклады, степени, звания, заграничные командировки и прочие блага. И были ещё единицы, которые с самого начала понимали: надо уйти от всего этого в сторону, заняться своим делом, требующим труда, времени и способностей, и через это своё частное дело выходить в какой-то иной разрез бытия»[299]. Он был в числе этих единиц.

В отличие от основной массы своих коллег (и не только в стенах Института философии) занятие логикой не было для него профессией, то есть оплачиваемой социальной деятельностью, вызванной необходимостью зарабатывать средства существования. Логика представляла для него совсем иной интерес.

Некогда очарованный видением совершенного Древа Познания, он, точно новый Адам, создавал верные и единственные слова и правила его описания. Логические исследования были частью грандиозного проекта построения новой отрасли интеллектуальной деятельности, которую он в конце жизни назвал интеллектологией. Именно этим определялся его подход к логике, его поведение в науке. Поведение, вызывавшее удивление, изумление, протест одних и удивление, изумление, восторг других. Поведение, раздражавшее и восхищавшее. Поведение Творца.

Его принципиальная позиция была в том, что правила логики не есть какие-то объективно существующие в природе данности, которые исследователь только должен обнаружить и описать. Правила логики, утверждал он, изобретаются в процессе познания и фиксируются в языке. В своей деятельности логика он заявлял своё право на изобретательство. Профессиональные логики разрабатывали различные частные аспекты существующих логических систем. Он создавал новые основания логики. Фактически строил логику наново. Изучив существовавшую логическую литературу, разнообразные концепции построения языка логики, он пришёл к убеждению в их неудовлетворительности для задач интеллектологии. И бесстрашно взялся за пересмотр всей современной логики в целом. Это был вызов, на этот раз уже не только советским философам, но всему мировому сообществу логиков.

Друг, ученик и последователь Александра Зиновьева Ю. Н. Солодухин, бывший свидетелем его реформаторской деятельности в области логики, пишет: «Это была первая половина 60-х годов, время бурных и острых дискуссий между сторонниками диалектической и математической логики, а внутри последней — между поборниками классических и неклассических логических систем. Неклассические логики, в первую очередь многозначные системы, даже убеждёнными сторонниками математической логики воспринимались как нечто странное, сомнительное, даже подозрительное. Ибо многозначная логика не вписывалась в господствовавшие представления. Она не вписывалась в каноны традиционной формальной логики, считавшей, что любое высказывание может иметь только два значения, „истина“ и „ложь“, всё остальное от лукавого. Она не вписывалась в каноны логики диалектической. Хотя, казалось бы, кому, как не этой концепции, претендующей на роль методологии изменений, переходных состояний, взять на себя философское осмысление средств и результатов многозначных логических систем.

<…> На нас, тогда ещё совсем молодых учёных, огромное впечатление произвела интеллектуальная смелость А. А. Зиновьева, который не побоялся подвергнуть ревизии многие положения „отцов“ многозначной логики Лукасевича и Гейтинга, ряда других известных учёных и в итоге открыл новые направления её развития. Тем самым он помог советским логикам преодолеть своего рода комплекс неполноценности, наглядно показав своими трудами, что объективно необходимый период ученичества завершается, фактически закончился, и математическая логика в Советском Союзе вышла на уровень, который не уступает мировому уровню развития этой науки, а по ряду конкретных направлений превосходит его»[300].

Девять монографий —

«Философские проблемы многозначной логики» (1960)

«Логика высказываний и теория вывода» (1962)

«Основы логической теории научных знаний» (1967)

«Очерк многозначной логики» (1968)

«Логическое следование» (1968)

«Комплексная логика» (1970)

«Логика науки» (1971)

«Логическая физика» (1972)

«Логические правила языка» (1975) —

десятки статей —

«Логическое строение знаний о связях» (1959)

«Следование как свойство высказываний о связях» (1959)

«Проблема значений истинности в многозначной логике» (1959)

«Дедуктивный метод в исследовании высказываний о связях» (1960)

«К проблеме познания связей» (1960)

«Логическая модель» (1960)

«К вопросу об общности высказываний о связях» (1960)

«Об одном варианте теории определений» (1960)

«Об одном способе обзора функций истинности» (1961)

«Обобщение классических кванторов в многозначной логике» (1962)

«Двузначная и многозначная логика» (1962)

«Проблема строения науки в логике и диалектике» (1962)

«Об основах абстрактной теории знаков» (1963)

«Обобщение силлогистики» (1963)

«Два уровня в научном исследовании» (1964)

«О применении модальной логики в методологии науки» (1964)

«Переходные состояния и логическая непротиворечивость» (1964)

«Логическое и физическое следование» (1964)

«Об основных понятиях и принципах логики науки» (1966)

«О классических и неклассических ситуациях в науке» (1968)

«Логическое следование» (1968)

«Очерк многозначной логики» (1968)

«О пространственно-временной терминологии» (1969)

«О логике микрофизики» (1970)

«Классические и неклассические отношения высказываний» (1970)

«О принципах детерминизма» (1970)

«Нетрадиционная теория кванторов» (1973)

«Логика классов» (1973)

«О некоторых системах формальной арифметики» (1974)

«Очерк эпистемической логики» (1975)

«Очерк эмпирической геометрии» (1975)

«О параллельных линиях в эмпирической геометрии» (1975) —

сотни лекций и выступлений

— ступени той лестницы, по которой Зиновьев продолжил своё восхождение.

Не будучи профессиональным логиком, я не рискую описывать их содержание. Предлагаю просто взглянуть хотя бы на одну из них. Только взглянуть. Не более!

Вот лишь одна страница из книги «Основы логической теории научных знаний». Выбрана наугад. Параграф второй «Смысл высказываний» седьмой главы «Логика высказываний».

Цитата:

С точки зрения смысла высказываний задача экспликации рассматриваемых логических знаков сводится к следующей задаче: указать способы сведения всех возможных структур высказываний с этими знаками к некоторым основным или каноническим структурам (формам), смысл которых считается ясным из других источников. Мы здесь принимаем в качестве основных форм следующие (D1):

Видя подобное, даже некоторые коллеги пасовали: «Кроме некоторых мест, содержащих общую постановку вопроса, статья осталась для меня непонятной, — с раздражением признавался А. Л. Субботин во время обсуждения на секторе работы Зиновьева „Логическая характеристика абстрактного и конкретного знания“, — особенно там, где мысли выражаются символически. Поэтому я не беру на себя ответственность высказать о ней какое-либо определённое положительное или отрицательное мнение»[302].

А таких страниц в перечисленных книгах и статьях Зиновьева почти две тысячи!

Оставить их без внимания и комментария, ограничившись лишь показом, нет никакой возможности. Это значило бы нарисовать портрет без лица. Написать роман без любви. Установить пьедестал без монумента. В то же время предмет логической деятельности Зиновьева носит столь специальный характер, что рассказ о нём должен вестись профессионалом с использованием профессиональной лексики и знаний. Учитывая всё это, предлагаю далее подборку квалифицированных отзывов о логических сочинениях Зиновьева, данных его современниками и последователями. Некоторые опубликованы в доступных изданиях, выходные данные которых даются в конце цитат, некоторые хранятся в делах фонда Института философии в Архиве Российской академии наук и публикуются впервые.

Для кого-то из читателей эта часть книги может оказаться трудной, непонятной или малоинтересной. Они могут её пропустить, пролистав специально с этой целью выделенные другим шрифтом страницы.


О книге А. А. Зиновьева «Философские проблемы многозначной логики»

С тех пор как возникла многозначная логика и стали появляться её различные варианты до настоящего времени не был ещё поставлен никем из работавших в этой области специалистов принципиальный вопрос о философских проблемах многозначной логики. Автор рецензируемой работы поставил этот вопрос и развил чрезвычайно ценное, важное по философскому значению и правильное по существу исследование.

Автор приступил к работе, исходя из учёта трудности, состоящей в том, что логика, «в отличие от других конкретных наук, в значительной своей части выступает как дисциплина философская»

В результате исследования, опирающегося на прекрасные знания специальной литературы и на блестящий анализ логических проблем многозначной логики, автор приходит к двум обоснованным выводам. Согласно первому многозначная логика не отвергает принципов классической логики и не вступает с ними в противоречие. Многозначная логика лишь разрушает философские иллюзии абсолютности и априорности классической логики, а также способствует уяснению её характера и её места в системе науки логики вообще. Второй вывод исследования формулируется так: несмотря на более тонкий подход к оценке человеческих знаний и правил мышления многозначная логика не только не превращается в диалектику (или какой-либо раздел диалектики), но всякая попытка рассматривать возникновение многозначной логики как процесс диалектизации логики ошибочна и может привести только к путанице понятий и к бесплодным спорам о терминах.

Оба эти вывода появляются у автора лишь как обоснованный итог специального рассмотрения. Для обоснования этих выводов автор во II-ой и III-ей главах характеризует первоначальные многозначные системы, развитые в работах Лукасевича, Поста, Броуэра-Гейтинга, далее рассматривает аксиоматику интуиционистской логики, работ Колмогорова и Гливенко и затем развивает очерк современных многозначных логических систем.

Уже начиная с анализа логики Лукасевича, автор показывает, что многозначная логика возникла не как отрицание двухзначной логики, а как её обобщение. Не отрицая того, что в основе формальных построений Лукасевича, а затем Броуэра и Гейтинга лежат реальные потребности науки («реальные исторические мотивы»), автор в анализе систем Поста показывает важность и плодотворность также и таких случаев, когда «предложение той или иной теории создаёт спрос на неё»

Развивая эти мысли, автор показал, что и в логике Гейтинга многозначная логика выступает не как система, противоречащая двузначной логике истинности и ложности, а как её обобщение. Автор справедливо находит глубокую ошибку в рассуждениях тех логиков и философов, которые правомерное сомнение во всеобщем характере законов исключённого третьего и противоречия толкуют по-гегельянски — признавая в некоторых случаях истинными отрицания этих законов.

Чрезвычайно хороша по ясности, точности и существенности анализа глава Ill-я, где характеризуются метод Яськовского, система Бочвара, система Рейхенбаха, работы Шестакова и система Аккермана. Это — не описательный исторический очерк, а серия принципиальных логических характеристик, выявляющая пути развития многозначной логики. Автор вскрывает три направления этого развития: 1) формальную разработку аппарата логики, 2) построение логических систем и 3) разработку общей теории многозначных логических систем.

Главы IV–VI исследования посвящены соответственно общим вопросам многозначной логики, проблеме интерпретации многозначных систем и проблеме квантификации в многозначной логике.

В частности в IV-ой главе автор опровергает убеждение, будто аксиоматическое построение многозначной логики невозможно, и разъясняет, что убеждение это основывается на смешении строящейся логики и её метаязыке, вообще, средств её построения. Важно также развитое в IV-ой главе доказательство тезиса, что построение n-значной логики есть по сути решение содержательной задачи и что — как во всяком научном исследовании — здесь вводятся определения и принимаются утверждения, на основе которых развивается далее система новых утверждений. В итоге, в фундаменте логики лежат — явным или неявным образом — эмпирические наблюдения и соображения.

Эта эмпирическая основа исключает полный произвол в выборе логики. В этом состоит объективное значение принципов (законов) логики. Однако законы эти, будучи объективными и представляя навязываемые человеку в его повседневной практике простейшие обобщения, не имеют абсолютного значения. Так, только на основе соблюдения требования непротиворечивости, обобщённого в многозначном смысле, возможно установление отношения обобщения, включения, равносильности, изоморфизма и т. д.

Очень содержательна и интересна V-ая глава, посвящённая вопросу об интерпретации многозначных систем. Автор показывает, что сама проблема интерпретации связана с вопросом о гносеологической природе этих систем. В развитии главы показывается, что формальное построение многозначных систем и использование их путём интерпретации в терминах определённой предметной области с философской точки зрения по сути не отличается от того, что происходит при решении тех же задач в двухзначной логике.

Автор объясняет сдержанность многих авторов, писавших по вопросам многозначной логики, в отношении интерпретации многозначных систем тем, что сама интерпретация понимается у них, во-первых, как интерпретация целостного исчисления и, во-вторых, как средство для решения конкретных задач науки. Но и учитывая, что доказательство эффективности многозначных построений требует времени, автор, вразрез с Рейхенбахом, приходит к выводу, что в фактах интерпретации многозначных исчислений отражаются свойства, отношения и связи вещей. Сама многозначность выступает как следствие потенциальной однозначности познания.

Чрезвычайно важен и хорошо обоснован в V-ой главе тезис автора, согласно которому возникновение многозначной логики ни в какой мере не превращает формальную логику в диалектику или диалектическую логику. Автор справедливо полагает, что критика формальной логики в диалектике велась как критика, выясняющая недостаточность формальной логики при исследовании исторически сложившихся и развивающихся сложных систем связей вроде социальных систем — и как выяснение её непригодности в качестве методологии на исследовании такого рода. При этом автор справедливо подчёркивает, что критика эта вовсе не означала отрицания принципов формальной логики, но означала лишь то, что само соблюдение этих принципов предполагает в качестве необходимого условия определённую методологию процесса исследования. Такова, например, грандиозная критическая работа К. Маркса по устранению многочисленных антиномий, возникших в буржуазной политической экономии.

Заканчивается V-я глава интересным параграфом, посвящённым вопросу об универсальности логики. Здесь убедительно доказано, что неуниверсальность законов логики совершенно ошибочно понимать в том смысле, будто мир членится на сферы и что в одних сферах действуют одни логические законы, а в других — их отрицания.

Vl-ая глава рассматривает вопрос о квантификации, как он ставится в многозначной логике. В итоге содержательного исследования автор приходит к выводу, что обобщение классических кванторов означает не изобретение новых кванторов и не ликвидацию принципов, проверенных человеческой практикой, а обобщение отдельных функций кванторов — связывание любого числа переменных и введение при этом законов, которые могут при связывании переменных превращать высказывание в n-значное.

В целом исследование А. А. Зиновьева — нужная и прекрасно выполненная работа. В ней ещё раз сказались с самой выгодной стороны — присущая этому автору и засвидетельствованная его опубликованными уже трудами логическая талантливость, замечательная ясность мысли и простота изложения далеко не простых вопросов современной логики.

Асмус В. Ф. Отзыв о работе А. А. Зиновьева «Философские проблемы многозначной логики».
29 января 1960 //АРАН. Ф. 1922. Оп. 1. Д. 1026. Л. 161–166.
Зиновьев был первым автором в восточном (советском) блоке, который осуществил всеобъемлющий обзор исследований по многозначной логике. Из его многочисленных публикаций по многозначной логике назову лишь книгу «Философские проблемы многозначной логики» (на русском языке издана в 1960 г.), которая в переработанном виде издана в 1963 г. на английском и в ещё более изменённом виде издана в 1968 г. на немецком. К этому времени на Западе сравнимой с зиновьевской книгой была только работа Россера и Тюркетта «Многозначная логика» (Амстердам, 1952), в которой излагался лишь технический аппарат многозначной логики и сознательно игнорировались все философские проблемы. В книге же Зиновьева с самого начала давалась общая характеристика многозначной логики, определялось её место в логике и в методологии науки, излагались её основные результаты и приложения внутри и вне логики.

Рассмотрю три основных результата Зиновьева, изложенные в упомянутой его книге. Он ввёл понятия аналога и обобщения двузначной функции в многозначной логике. Благодаря этому стало возможно осмысленное сравнение различных систем многозначной логики с двузначной.

Вессель X. Логика Александра Зиновьева // Александр Александрович Зиновьев. М.: РОССПЭН, 2009. С. 152–153.
Зиновьев доказал, что если интерпретировать формулы-тавтологии как выражения, обозначающие законы логики, то в многозначных системах могут быть:

введены логические операторы такие, что формулы, аналогичные законам двузначной логики, будут логическими законами и в многозначной логике;

введены логические операторы такие, что формулы, аналогичные законам двузначной логики, не будут законами в многозначной логике.

Данные теоремы имеют, без преувеличения, огромное философское значение. Его суть в том, что ни многозначная логика не отменяет двузначную логику, ни наоборот, логика двузначная не отменяет логику многозначную. Они равноправны в том смысле, что описывают логические законы, которые универсальны.

Солодухин Ю. Н. Логическое учение А. А. Зиновьева // Александр Александрович Зиновьев.М.: РОССПЭН, 2009. С. 141.
Второй основополагающий результат Зиновьева — установление роли значений истинности в логике. Он чётко различает чисто техническое (формальное) использование и содержательный смысл значений истинности. Во втором случае основным является значение «истинно». С его помощью можно определить все прочие значения истинности. Если это не удаётся, то это означает, что прочие значения истинности введены неправильно. Из этого следует, что значения истинности вообще могут быть элиминированы из логических построений. Зиновьев затем показывает, что значимость правил логики не зависит от выбранного числа значений истинности. В логике вообще нет особой необходимости во введении их. Из этого следует, что роль семантики в логике сильно преувеличена. Сам Зиновьев построил всю свою логическую систему (комплексную логику) вообще как чисто синтаксическую. Семантические средства, по его мысли, могут использоваться как подсобные в тех или иных случаях. Но они не являются средствами доказательства в строгом смысле слова.

Вессель Х. Логика Александра Зиновьева. С. 153.
Вместе с тем практически во всех своих работах он отмечал, что понятие «значение истинности» имеет также смысл, связанный с истиной как категорией теории познания. Логика не вправе игнорировать этот аспект понятия «значение истинности» уже потому, что главным критерием логической правильности форм рассуждений, доказательств выступает их способность обеспечивать истинность заключения при истинности посылок независимо от конкретного содержания тех и других. Изучение условий, при которых высказывания истинны или ложны, существенны для логики.

Солодухин Ю. Н. Логическое учение А. А. Зиновьева. С. 141.
И третий результат Зиновьева — фундаментальное различение двух форм отрицания — внутреннего и внешнего. Внешнее отрицание есть обычное отрицание классической двузначной логики высказываний. Его синтаксическая роль — оператор, с помощью которого из высказываний образуются новые высказывания. Внутреннее отрицание относится не к высказываниям в целом, а к другим логическим операторам, например, к оператору предикации, который связывает субъекты и предикаты в высказывания, к кванторам «все» и «некоторые» («Предмет не имеет признака», «не все», «нет таких»). Эти отрицания относятся к различным синтаксическим категориям. Зиновьев показал, что многие проблемы и парадоксы методологии являются следствием смешения различных типов отрицания.

Вессель X. Логика Александра Зиновьева. С. 152–154.
О книге А. А. Зиновьева «Логика высказываний и теория вывода»

Работа представляет нечастое соединение своевременности в постановке темы, оригинальности и талантливости в её исполнении. Работа соединяет критический разбор современных и классических теорий высказываний, эксплицитной и имплицитной трактовки следствия с оригинальными положениями автора. Доказывается, что логика высказываний не есть общая теория вывода и что такая теория не может быть получена посредством интерпретации знака импликации в качестве знака следования. В критической части доказывается также, что системы Шмидта, Льюиса, Аккермана и Клини не удовлетворяют некоторым требованиям, которые должны предъявляться к выводу. Автор дополняет чисто формальные анализы анализом «интуитивных» предпосылок теории вывода и предлагает совокупность логических систем, дающие исходные системы теории вывода. Чрезвычайно ценны третья и четвёртая главы работы. В них развиваются логические системы, удовлетворяющие принятым в науке правилам рассуждения. Автор выясняет основные логические свойства этих систем (непротиворечивость, независимость, полноту) и рассматривает выражаемые в них отношения. Четвёртая глава намечает, опираясь на результаты предыдущей главы, подходы к созданию действительно общей теории вывода.

Превосходные качества работы А. А. Зиновьева несомненно привлекут к ней внимание всех серьёзных исследователей в области логики. Книга А. А. Зиновьева — заметный шаг вперёд в разработке общей теории вывода. Считаю её не только достойной наискорейшего опубликования, но и издания на одном из иностранных языков — из числа тех, на которых имеется большая теоретическая литература по логике.

Асмус В. Ф. Отзыв о работе А. А. Зиновьева «Исчисление высказываний и теория вывода».
Январь 1961 //АРАН. Ф. 1922. Оп. 1. Д. 1060. Л. 28–29.
Отзыв о книге А. А. Зиновьева «Основы логической теории научных знаний»

Книга А. А. Зиновьева представляет собою систематическое изложение той концепции теории научных знаний, которую автор самостоятельно разрабатывает на протяжении многих лет. Суть этой концепции, коротко говоря, состоит в следующем. Применение классической математической логики в теории научных знаний породило многочисленные трудности и «парадоксальные» ситуации, положительный же его эффект оказался сравнительно малым. Основной причиной этого является то обстоятельство, что приложения математической логики к анализу языка науки не базируются на детальном исследовании интуитивных оснований логики в самой практике науки. Если же обратиться к этим основаниям логики, то обнаружится следующее: для описания свойств научных знаний требуется более общая неклассическая концепция логики, допускающая многозначность высказываний, по отношению к которой классическая логика является лишь фрагментом и частным случаем. Кроме того, при этом обнаруживается, что сама тематика логики должна быть существенно расширена за счёт включения в сферу внимания логики целого ряда новых логических форм и проблем, связанных с операциями по получению знаний.

И в книге А. А. Зиновьева предпринимается радикальная попытка систематическим образом провести указанные соображения через все основания логики, построить логическую теорию научных знаний как особый фундаментальный раздел логики. Насколько нам известно, это — первая в логико-философской литературе попытка такого рода. В книге излагается общая теория знаков и основывающаяся на ней теория терминов, рассматриваются всевозможные структуры высказываний и терминов, их взаимоотношения, правила их построения. По-новому (сравнительно с принятыми курсами логики) построены такие разделы, как теория отношений и модальная логика. По мере изложения автор показывает, в каких пунктах и для каких целей возможно построение тех или иных логических исчислений. Подробнейшим образом рассматривается понятие логического следования, строится общая теория дедукции, свободная от тех недостатков, которые свойственны системам строгой и сильной импликации. Существенное внимание уделяется установлению тех границ, за которые не может выйти логическая теория научных знаний в силу самих методов, применяемых ею.

Книга написана вполне с позиций диалектического материализма. Многие её результаты убедительно показывают, что никакого конфликта между формальной и диалектической логикой нет и быть не может, если разумно и точно определить сферы их приложения.

Книга А. А. Зиновьева очень своевременна, так как поставленные в ней проблемы становятся центральными не только в рамках логики, но и в методологии современной науки вообще.

Спиркин А. Г. Отзыв о книге А. А. Зиновьева «Основы логической теории научных знаний».
10 марта 1966// АРАН. Ф. 1922. Оп. 1.Д. 1176.Л. 3–4.
Основные задачи своей комплексной логики Зиновьев постепенно сформулировал так: во-первых, преодолеть дефекты ставших традиционными логических концепций, включая классическую и интуиционистскую логику; во-вторых, радикально расширить сферу логических исследований, ориентируясь прежде всего на методологию опытных наук.

Согласно Зиновьеву, предметом логики является язык. Не изучение языка, каким он выступает сам по себе, независимо от логики, а «особого рода работа в сфере языка, заключающаяся в обработке определённого рода элементов языка, усовершенствование их и изобретение новых, а также разработка правил оперирования ими». Логика не открывает эти правила, как они существовали в языковой практике, независимо от того, изучают их или нет. Логика изобретает особого рода правила и вносит их в языковую практику в качестве искусственных средств оперирования языком. «Даже законы силлогистики, — настаивает Зиновьев, — не были открыты Аристотелем в готовом виде в практике языка, а изобретены им. Конечно, тут имеет место стихийное языковое творчество людей. Но лишь в самых примитивных и смутных формах. Логика должна выполнять эту работу на профессиональном уровне».

Ивин А. А. Комплексная логика А. А. Зиновьева // Феномен Зиновьева. М.: Изд-во «Современные тетради», 2002. С. 90.
Вместе с тем Зиновьев не считает, что логическая работа есть целиком и полностью произвольная деятельность. Он отмечает, что она опирается на стихийное языковое творчество людей. В языковой практике употребляются логические термины, операторы, правила. Но они зачастую употребляются смутно, сбивчиво, по наитию. Логика превращает неявные определения логических знаков в явные, чётко и строго сформулированные. Причём все логические знаки определяются в связи друг с другом, комплексно. В этом суть комплексной логики. <…>

Зиновьев не ограничился тем, что констатировал объективную детерминацию логики, но и выявил специфику этой детерминации. Она состоит в особой роли тех, кто осуществляет логическую работу, — исследователей, по терминологии Зиновьева.

Любой анализ предполагает принятие некоторых исходных понятий, которые, как правило, представляют собой абстракции достаточно высокого уровня. Только таким образом можно отвлечься от тех различий в интересующих нас объектах, которые мы считаем несущественными, и выделить то общее в них, что считаем в данном контексте определяющим. А значит, тем самым добиться однозначного понимания вводимых понятий. Эту работу и выполняют исследователи, подчёркивает Зиновьев. Они справляются с ней, так как наделены некоторым природным (чувственным) аппаратом, задача которого — испытывать внешние воздействия и создавать в себе (в исследователе) определённые состояния. Самая деятельность этого аппарата, подчёркивает Зиновьев, находится вне интересов логики, ибо всё, что происходит в мозгу, организме человека, не имеет для неё никакого значения.

Из этого следует, что если мышлением называть какие-то процессы, происходящие в мозгу человека, то придётся признать, что логика не изучает мышление и не учит мышлению. Она изучает определённые операции с некоторыми материальными «вещами» языка. Если сами эти логические операции интерпретировать как мышление, то логика тавтологически может трактоваться как наука о логическом (правильном) мышлении. Но только в том его виде, в каком оно, мышление, предстаёт в операциях с языковыми знаками, их комбинациями. Что при этом происходит в тайниках человеческого сознания, глубинах человеческой психики — логику не интересует.

Солодухин Ю. Н. Логическое учение А. А. Зиновьева. С. 144–145.
Разработка логики с ориентацией на опытные науки является, по Зиновьеву, радикальным расширением её сферы за счёт логической обработки языковых выражений, фигурирующих в языке опытных наук. В частности, это терминология, относящаяся к пространству, времени, эмпирическим связям, изменению, детерминизму и индетерминизму и т. д. Такая терминология или совсем не определена, или определяется плохо, она многосмысленна, неустойчива, логически не связана в должные комплексы. <…>

С особой резкостью Зиновьев подчеркнул несоответствие между громоздким и раздутым техническим аппаратом современной логики и примитивностью проблем, которые можно решать с его помощью. Отсутствие постоянной связи логики с онтологией и гносеологией вело к тому, что отдельные логические проблемы обсуждались в изоляции друг от друга, а их решения не связывались между собой и приобретали сугубо локальный характер. Реформа логики, начатая Зиновьевым, не только приблизила её к теории эмпирического познания, но и придала самой логике недостающее ей внутреннее единство. Не случайно тема единства логики проходит в той или иной форме почти через все логические работы Зиновьева.

Логика как наука едина. Однако она слагается из множества более или менее частных систем, ни одна из которых не может претендовать на выявление логических характеристик мышления в целом. В этом аспекте современная логика отличается от традиционной логики. Последняя не знала многих «логик». Проблема сведения в единство тех фрагментарных описаний мышления, которые даются отдельными логическими системами, перед нею вообще не стояла.

Интенсивное развитие логики сопровождается расширением и обогащением её аппарата, возникновением новых разделов и систем. Эта дифференциация не должна, вместе с тем, заслонять те идеи и связи, которые превращают непрерывно расширяющееся множество логических систем в единую науку.

Единство логики проявляется прежде всего в том, что входящие в её состав отдельные «логики» пользуются при описании содержательных логических процессов одними и теми же методами исследования. Все эти «логики» отвлекаются от конкретного содержания высказываний и умозаключений и оперируют только с их формальным, структурным содержанием. Каждая из них является системой, применяющей язык символов и формул и строящейся в соответствии с некоторыми общими для всех систем принципами. И наконец, сконструированная «логика» вызывает ряд вопросов, встающих в случае каждой логической системы: нет ли в ней противоречия, охватывает ли она все истины рассматриваемого рода, разрешима ли она и т. д.

Единство логики проявляется также в том, что разные «логики» не противоречат друг другу: законами одной из них не могут быть отрицания законов, принятых в другой. <…>

Мысль, что современная логика едина, но слагается из большого числа отдельных «логик», если и необычна, то только по форме своего выражения. Сходное утверждение является верным и в случае всякой развитой науки, скажем, физики или математики. Они также слагаются из множества отдельных теорий, только в совокупности и в сложных, динамических взаимосвязях составляющих своеобразное единство, называемое физикой или математикой.

Указанные идеи, касающиеся единства логики, высказывались Зиновьевым ещё в его книге по многозначной логике. В дальнейшем, разрабатывая концепцию комплексной логики, он углубил своё понимание единства логики. Если при конструировании логических систем и прослеживании их многообразных связей друг с другом логика, онтология и гносеология не образуют единого целого, логика неизбежно распадается на совокупность слабо связанных между собою частных систем. В этом случае она постоянно находится под угрозой утраты своего единства.

Ивин А. А. Комплексная логика А. А. Зиновьева. С. 90, 91–92.
Предметом внимания логики являются, согласно Зиновьеву, следующие языковые объекты: высказывания (суждения), термины, логические знаки (логические операторы). Последние передаются в языке специальными словами: «и», «или», «если, то», некоторыми другими. Логические операторы имеют значение не сами по себе, а как элементы в структуре терминов и высказываний. Действия с терминами, высказываниями, а значит, и с входящими в них логическими операторами осуществляются по правилам, устанавливаемым исследователями. Как отмечалось, эти правила не открываются людьми в окружающем мире, а изобретаются ими вместе с конструированием терминов и высказываний, совершенствуются в процессе действий с ними.

Исследователи работают не на пустом месте. Они обнаруживают определённые виды терминов, высказываний, операторов, правил обращения с ними в качестве эмпирических данных в языковой практике. В этом и только в этом смысле можно говорить об эмпирических истоках логики. Вместе с тем логика обнаруживает ограниченность и несовершенство языкового эмпирического материала. Исследователи осуществляют работу по его совершенствованию. В этом плане логические правила есть не что иное, как определение свойств логических операторов, содержащих их терминов и высказываний.

Логика проводит эту работу независимо от фактически встречающихся языковых средств, что позволяет ей конструировать логически возможные виды терминов, высказываний, операторов, в том числе ещё не употребляющиеся в естественных языках, науке, а также создавать правила для них. Она изучает свойства терминов и высказываний, не зависящие от того, являются ли они терминами, высказываниями физики, химии, биологии, истории, социологии, философии. Нет логики специально для математиков, физиков, историков, филологов. В этом отношении логику можно считать априорной наукой, результаты которой имеют силу для любой предметной области, любой науки, если только в них используются формы выражения языка, идентичные тем, что описаны в логике.

Солодухин Ю. Н. Логическое учение А. А. Зиновьева. С. 146–147.
Зиновьев категорически отвергает мысль о неуниверсальности логических законов, идею зависимости их от области приложения и тем более идею зависимости используемого логического аппарата от уровня развития теории. В конечном счёте речь идёт об априорном характере логики: «…Получив некоторый материал для работы, а также своего рода задание и ориентиры, логика делает своё дело уже независимо от этого материала, исследуя логически возможные случаи и устанавливая для них соответствующие правила. И с этой точки зрения логику можно считать априорной наукой, результаты которой имеют силу для любой науки, если только последняя вводит в обиход элементы языка, подпадающие под описанные в логике типы». <…>

В отдельной главе (в книге «Очерки комплексной логики». М., 2000. — П. Ф.), посвящённой универсальности логики, Зиновьев пишет: «Различные сферы мира (предметные области) различаются с точки зрения логических законов, которые используются при их описании. Так, в одних случаях уместна классическая конъюнкция, а в других — неклассическая (упорядоченная). Различие используемых знаков ведёт к тому, что используются различные логические законы. Но это ни в коем случае не означает того, что одни и те же логические законы верны для одной области мира и неверны для другой… Есть одна и только одна логика для любых наук (для любых областей познания)… Существуют различные разделы и направления в рамках одной логики, которые могут стимулироваться потребностями какой-то определённой области конкретных наук и иметь преимущественные приложения именно в них». <…>

Идея универсальности законов логики затронута здесь не случайно. Зиновьев считает эту идею и, соответственно, положение о полной независимости законов логики от опыта важными элементами своей концепции комплексной логики. <…>

Ивин А. А. Комплексная логика А. А. Зиновьева. С. 93–94.
Особого внимания заслуживают работы Зиновьева, посвящённые проблеме логического следования. По сути, он осуществил пересмотр этого главного, базового понятия логики. Пересмотр диктовался насущной необходимостью «приземления» математической логики, приспособления её для обслуживания нужд не только математических, но и эмпирических наук. Для этого требовалось построение теории не только математического, но и любого правильного рассуждения, обоснования теории отношений между посылками и заключением, существующих в любых науках, в том числе науках, базирующихся на опыте. <…>

Оригинальность подхода Зиновьева состоит в том, что он отказался от использования оператора импликации для обозначения логического следования. Вместо неё используется двухместный предикат «Из … логически следует…». По сути, это выражение метаязыка логической системы. Формула логического следования предстает в нём в виде выражения «Из высказывания X логически следует высказывание У». Метаязык содержит следующее ограничение: следствия не должны содержать переменные, которые отсутствуют в посылках. Тем самым устраняются известные парадоксы, связанные с использованием для введения логического следствия материальной импликации, некоторых других видов импликации. Исходя из этих допущений, Зиновьев выстраивает класс логических исчислений, в совокупности охватывающих целый ряд видов логического следования: сильного, ослабленного, вырожденного, некоторых иных. Для каждого исчисления доказана его непротиворечивость, полнота, разрешимость, независимость, показано отсутствие парадоксов.

Общая теория логического следования стала основой для построения логики кванторов, предикации, классов, нормативной и эпистемической логики, некоторых других логических систем. Каждая из них включает два вида отрицания, а также введённый им оператор неопределённости.

Солодухин Ю. Н. Логическое учение А. А. Зиновьева. С. 141.
Зиновьев в разработке своей теории исходил из принципа: если какая-то проблема оказывается неразрешимой по вине логического исчисления, то это означает, что исчисление построено плохо. В науке не должно быть проблем, неразрешимых по вине логики.

Вессель X. Логика Александра Зиновьева. С. 157.
В мировой логической и методологической литературе нет работ, сравнимых с работой Зиновьева «Логическая физика», которая по-русски была опубликована в 1972 г. и издана на немецком языке в Берлине в 1975 г. под названием «Логика и язык физики» и на английском языке в Дордрехте в 1983 г. Под логической физикой Зиновьев понимает раздел комплексной логики, задача которого — логическая обработка средствами логики (они рассматриваются в предшествующих разделах, упомянутых выше) комплекса языковых выражений, относящихся к пространству, времени, изменению, движению, физическим связям, причинности и т. д. В отличие от философии и физики, которые точно так же занимаются упомянутыми проблемами, логическая физика выделяет исключительно такие свойства упомянутых языковых выражений, которые могут быть определены в форме логических исчислений. Эти исчисления устанавливают правила оперирования понятийным аппаратом, используемым в эмпирических науках.

Необходимость логической обработки упомянутых языковых выражений очевидна, поскольку вследствие неопределённости и многозначности терминологии и незнания техники построения понятий и оперирования ими возникают многочисленные проблемы, практически неразрешимые без такой обработки. В логической физике физические понятия и утверждения не вводятся как иллюстративные примеры для логики, как это обычно делается, но эти языковые явления впервые логически корректно вводятся в употребление.

На основе понятийного аппарата, разработанного в логической физике, Зиновьев доказывает целый ряд утверждений, которые на первый взгляд представляются чисто эмпирическими гипотезами. Например, он доказал необратимость времени, существование минимальных длин и временных интервалов, минимальных и максимальных скоростей и т. п. Результаты, полученные в логической физике чисто логическим путём, важны во многих отношениях. Например, тут значительно расширена сравнительно со ставшей привычной математической логикой сфера логических исследований. Бесконечные и бесперспективные дискуссии об отношении логики и философии тут подняты на уровень возможности строгой доказательности или опровержимости.

Вессель Х. Логика Александра Зиновьева. С. 158.
О книге А. А. Зиновьева «Логическая физика»

Термин «логическая физика» автор употребляет как название раздела логики, в котором исследуется и эксплицируется терминология, относящаяся к пространству, времени, движению, причинности и т. п. Поскольку этот раздел логики является сравнительно новым и общепринятое его название ещё не сложилось, употребляемое автором выражение является вполне правомерным.

О важности логического анализа терминологии физики и философии науки, указанной выше, говорить не приходится: жалобы на её многосмысленность, неясность и неопределённость стали обычным делом в соответственной литературе (для термина «причина», например, насчитывают более десяти различных значений). И тот факт, что логика всерьёз обратила внимание на обработку этой терминологии сильными средствами современной математической логики, можно только приветствовать.

Рецензируемая книга А. А. Зиновьева является первой фундаментальной работой не только в советской, но и вообще в мировой логике и философии, в которой рассматриваются не отдельные термины и связанные с ними проблемы, а весь комплекс основной терминологии указанного выше типа. Причём автор не просто суммирует разные фрагменты логической физики под одной обложкой. Он полагает (и мы с ним в этом полностью солидарны), что складывающаяся традиция строить «логику времени», «логику причинности», «логику движения» и т. п. имеет серьёзные дефекты, что соответствующие разделы логической физики надо излагать совместно, в корне изменив сам метод построения логической теории. И надо признать, что предлагаемое им построение логической физики является необычайно простым с точки зрения понимания неспециалистами, не перегружено чисто техническими вопросами логики и, вместе с тем, является достаточно полным и детальным. Основные теоремы логической физики доказываются просто и убедительно, не предполагая никаких неявных и сомнительных допущений.

Наиболее интересными и, на наш взгляд, значительными результатами исследования А. А. Зиновьева является анализ гипотез существования минимальных длин, максимальных и минимальных скоростей, квантового строения пространства и времени, квантовой (скачкообразной) природы движения и других, связанных с ними. Здесь автор получил поразительные результаты, доказав, исходя из некоторых очевидных и общепринятых допущений, что указанные гипотезы физики имеют глубокие логические основания.

Следует отметить, что успех автора в решении упомянутых проблем в значительной мере объясняется тем, что в основу их логического анализа он положил выработанную им нетрадиционную концепцию логики, которая избавила его от множества трудностей, неизбежных в случае применения классической и интуиционистской (традиционной, как говорит автор) математической логики. В книге логическая концепция автора изложена в той мере, в какой это нужно для логической физики, причём изложена просто и ясно с многочисленными примерами и пояснениями.

Книга А. А. Зиновьева «Логическая физика» представляет собою очень серьёзный и значительный вклад в логику и в методологию науки. Книга, вне всякого сомнения, будет прочитана с большим интересом широким кругом лиц, занимающихся и интересующихся методологией науки. Это — первое в отечественной философии и логике систематическое исследование всего комплекса проблем, связанных с техникой построения общей терминологии науки.

Стяжкин Н. И. Отзыв на книгу А. А. Зиновьева «Логическая физика». 17 ноября 1971 //АРАН.
Ф. 1922. Оп. 1.Д. 1255. Л. 38–40.
Часть логической физики Зиновьева образует эмпирическая геометрия, основы которой опубликованы им в статьях «Очерк эмпирической геометрии» и «О параллельных линиях в эмпирической геометрии» в 1975 г. В ней он определяет совокупность понятий, включая понятия эмпирической точки, эмпирической линии, эмпирической поверхности и эмпирического тела. Эмпирическая точка имеет протяжённость в пространстве больше нуля (в отличие от математической точки), но минимальную. Зиновьев доказал утверждение, что параллельные линии не пересекаются, как теорему эмпирической геометрии. Доказал также утверждение, что любые пространственные измерения свыше трёх логически сводятся к трёхмерности, т. е. всякие спекуляции насчёт каких-то различных миров в разных измерениях в одном пространстве отпадают как логически абсурдные.

Работы Зиновьева по логической физике до сих пор не оценены по достоинству. Более того, они встречают сопротивление при попытках распространения их основных идей и результатов. Они не опровергаются, ибо попытки их опровержения означали бы предание их гласности. Они просто замалчиваются.

Александр Зиновьев сделал уникальный и неповторимый вклад в развитие науки логики. Его комплексная логика является самой богато разработанной программой логических новаторских исследований. Сегодня наталкивается она на непонимание и препятствование. Думаю, что в ближайшие десятилетия будут делаться многочисленные «открытия» в логике, которые были сделаны Зиновьевым уже в 70-е годы XX столетия. Этот процесс уже начался, как правило — без ссылок на Зиновьева. Однако историческая справедливость будет восстановлена, и Зиновьев займёт достойное место в истории логики как один из самых значительных логиков XX столетия.

Вессель  Х. Логика Александра Зиновьева. С. 158–159.
Обращение к проблематике формальной и многозначной логик, а позже работа по созданию собственной комплексной логики со стороны могла показаться отказом Зиновьева от того, что он сделал на страницах своей диссертации. Многие, в том числе «станковисты», так и восприняли провозглашённую им смену курса. Более того, сочли это бегством с поля боя. Мамардашвили утверждал буквально следующее: «Саша Зиновьев вообще выбрал полную зашифрованность, а именно академическое благополучие, кастовую сферу — математику, математическую логику. И одна из причин такого выбора, конечно, был уход от того, что могло оказаться чужой и смертельно опасной борьбой, в область, где есть хотя бы какая-то кастовая академическая защита, как у математиков, которые защищают и оберегают свой мир. И Саша Зиновьев прислонился к этому, в том числе по этим причинам»[303]. Объяснять динамику развития мысли Зиновьева таким образом по крайней мере несправедливо, если не сказать жёстче. Уж в чём нельзя его упрекнуть, так это в трусости. Тем более в области мысли.

«Вспоминая наши с ним беседы начала 60-х годов, — рассказывает Солодухин, — прихожу к выводу, что причиной тому было не только то, что развиваемые им идеи создали для него определённые проблемы (хотя они тоже сыграли свою роль в том, что он обратился к более „спокойной“ в идеологическом плане математической логике). Основная причина ухода из сферы диалектической логики заключалась в том, что Зиновьев разочаровался в марксистском учении. Оно оказалось не в состоянии дать достоверное описание и внятное объяснение тому, что имело место в советской действительности, в мировом развитии в целом. Что в немалой степени было обусловлено, по мнению Зиновьева, методологической слабостью марксизма. Маркс не смог, считал он, полностью преодолеть мистифицированный характер гегелевской диалектики, превратить её в инструмент продуктивного исследования эмпирических фактов и зависимостей. Его диалектический метод носил, в сущности, столь же спекулятивный характер, что и диалектика Гегеля»[304].

Зиновьев не отступил, а углубился. Он «переболел» Марксом и двинулся дальше. Он уже не нуждался в опоре на его сочинения. «Я почувствовал, что могу идти своим путём и добиться своих результатов, и хотел, чтобы мои результаты выглядели именно как мои собственные, а не как интерпретация и пересказ чужих»[305]. Песочница «Капитала» стала ему тесна.


Его академическая карьера в 1960-е годы невероятно успешна и стремительна. Вклад Зиновьева в разработку логической науки получает официальное признание в СССР и за рубежом.

С 1960 года он — старший научный сотрудник Института философии.

В 1961-м начинает читать спецкурс на философском факультете МГУ.

13 ноября 1962 года единогласным решением Учёного совета Института философии в составе академиков АН СССР М. Б. Митина, П. Н. Федосеева, членов-корреспондентов АН СССР М. Э. Омельяновского, Ю. П. Францева, докторов наук Ф. Т. Архипцева, Г. Е. Глезермана, Г. А. Курсанова, В. Н. Колбановского, А. Д. Макарова, А. Н. Маслина, А. Ф. Окулова, М. Ф. Овсянникова, Г. В. Платонова, А. Г. Спиркина, В. П. Черткова Зиновьеву присвоена научная степень доктора философских наук за исследование «Логика высказываний и теория вывода»[306]. Официальными оппонентами на защите докторской диссертации выступили доктор физико-математических наук Софья Александровна Яновская, доктора философских наук Валентин Фердинандович Асмус и Игорь Сергеевич Нарский[307]. Утверждён решением ВАК. 14 июня 1963 года (диплом доктора наук МФС № 000051).

В 1963-м в Голландии и в Польше в переводе на английский и польский языки выходит книга «Философские проблемы многозначной логики».

Он руководит аспирантами. Неоднократно приглашается в качестве официального оппонента при защите кандидатских и докторских диссертаций.

В 1966 году ему присваивается звание профессора.

В 1967-м, продолжая работу в Институте философии, становится заведующим кафедрой логики МГУ.

В 1968-м входит в редколлегию журнала «Вопросы философии». В Берлине и в Базеле в переводе на немецкий язык издана переработанная и дополненная редакция книги «Философские проблемы многозначной логики» («Über mehrwertige Logik»).

В 1969-м введён в состав Учёного совета по проблемам диалектического материализма Института философии АН СССР[308].

Его ситуация была парадоксальна. Он работал в советском государственном идеологическом учреждении. Его исследования включались в план этого учреждения. Он получал в этом учреждении зарплату (кстати, со временем — очень значительную, в несколько раз превосходившую среднюю зарплату советского служащего). При этом он шёл своим путём. Работал в соответствии с внутренней потребностью и с собственным пониманием целей и задач. Так, будто бы он был совершенно свободен и независим в их выборе. Точно он сам себе институт. Сам по себе. Более того, он демонстративно игнорировал идеологическую догму советской системы — марксизм. Его плановые работы не укладывались в номенклатуру диалектического материализма. И тем не менее находили официальную поддержку. Финансировались. Рекомендовались к печати. Издавались!

Он, формально будучи подотчётной академической единицей, в реальности руководил исследовательским процессом, направлял движение научной мысли. Как? Почему? Может, он хитрец, ловко повернувший в свою пользу обстоятельства? Но какие такие обстоятельства? Он не был обласкан начальством. Не состоял с ним в родстве или дружбе. (Примечательно, когда Копнин стал директором института, то первым делом дистанцировался от Зиновьева.) Не заискивал. И сам никогда не был начальством. И партия не ратовала за комплексную логику устами генерального секретаря. Секрет прост. У него, в отличие от большинства сотрудников института, была эта научная мысль. И речь не о том, что окружавшие его коллеги были глупее или необразованнее его. Нет, отнюдь. Они тоже были учёными, специалистами, профессионалами. Но их мысль (большинства из них) была не столько научной, сколько наукоподобной. Науковидной. Наукообразной. А у иных так и вовсе — наукобезобразной. Науконевидной. Их больше волновала не наука как таковая, чистое знание, путь к истине, а их личное положение в этой науке, их авторитет, влияние, имидж. Они могли даже не всегда отдавать себе в том отчёт. Это было в крови. В их человеческой природе. Они всегда соотносили свои «научные интересы» с «научными интересами» руководства. Он же свои научные интересы делал «научными интересами» руководства. Международное признание, конечно, тоже помогало.

Надо отдать должное: у руководства, даже самого идеологически кондового, хватало чутья и понимания того, что подлинная научная мысль, носителем которой был, в частности, Зиновьев, институту нужна. Пусть не на каждый день, но — про запас. Для отчёта. Для рапорта. Даже в целях пропаганды. Коммунизм, кстати, научный! Не надо забывать! И без реальной науки, на одной наукообразности далеко не уедешь. И конкурентов при случае будет чем уесть. И тому же Западу нос утереть, когда понадобится. Дело несколько рискованное, так как не совсем по правилам советской жизни, но… Под чутким руководством… А оно ведь чуткое, руководство-то! Оно на то и руководство ведь, чтобы быть чутким! Короче, пусть пока… В хозяйстве пригодится!

Его ситуация была счастливой.

Став учёным, он не перестал быть мыслителем. Строгая наука изначально была нужна ему только как инструмент познания. Предметом его исследования была не логика, а социальная действительность. Его интерес был сосредоточен на живой жизни, а искусственный аппарат логики привлекал внимание лишь по необходимости. Логикой он занимался в стенах института. Жизнь волновала его повсюду. Везде и всегда. Круглосуточно. Ежеминутно. Он никогда не переставал размышлять о ней. В своём аспекте.

Человек эпохи уникальных социальных преобразований, он не мог оторвать взгляда от мира людей. Как никогда прежде в своей истории человечество деятельно и с энтузиазмом экспериментировало над собой. Происходившие в его стране тектонические сдвиги и деформации самих основ социального бытия отзывались в нём настойчивым желанием охватить их умом, познать и подчинить рассудку. Укротить пылающую стихию, дав ей имя и смысл. Он ощущал в этом своё призвание. Он чувствовал ответственность. Он готов был нести этот крест.

Он не уставал думать о том способе организации общественной жизни, который формировался в советской действительности. Тем более, что все кругом только об этом и говорили — с партийных трибун, на страницах газет, в книгах, на подмостках театров, с экранов кинотеатров, в повседневной жизни, на прогулках, во время перекуров, за бутылкой водки. Говорили безудержно. С пафосом, с учёным видом, с убеждённостью. С иронией, ухмыляясь, с презрением. Сравнивая с прошлым, противопоставляя Западу, ориентируясь на будущее. Говорили разумно, по делу, доказательно. Сбивчиво, бессмысленно, несли околесицу. Хотели разобраться, выполняли задание партии, делали карьеру, плакались в жилетку. Одобряли, прославляли, радовались. Обличали, ужасались, ненавидели. Советская страна неустанно, в миллионы голов, осознанно и невольно, думала и говорила о себе, о своём устройстве, о своих возможностях и перспективах. Как подросток, каждый день глядящийся в зеркало, любуясь и страдая.

Он внимательно всматривался в лицо, облик, повадки, жесты этого неуклюжего и агрессивного социального недоросля. В его осанку и походку. В привычки, способности, навыки. В добродетели и пороки. Вслушивался в его слова. В голос. В дыхание. Не оставлял без внимания ни одну деталь. Ни одну мелочь.

«Институт философии с точки зрения понимания и описания советского общества давал мне как будущему писателю колоссальные преимущества, — признавал впоследствии Зиновьев. — Мне не было надобности ездить по стране и приглядываться к тому, как живут люди в её различных краях. Мне не было надобности самому проникать в разные учреждения и делать карьеру. Информация о жизни страны во всех её районах, во всех её социальных слоях и во всех её разрезах стекалась по самым различным каналам в наши философские круги и обсуждалась тут. Причём приток этой информации и вся интеллектуальная работа по её осмыслению фактически не имела никаких идеологических и политических ограничений, пока дело касалось наших замкнутых кругов. Наблюдающий и думающий человек мог иметь при желании любую информацию и мог обсудить её на любом уровне научной объективности. Моя деятельность по изучению советского общества облегчалась благодаря этому колоссальным образом»[309].

В его голове шёл неостановимый процесс наблюдения и анализа действительности. Став учёным, он не перестал быть творцом. Он создавал эффективную методологию познания социального мира. Мысленно обрабатывал каждый факт. Вычленял объекты. Выстраивал связи. Организовывал систему.

О смертной мысли водомёт,
О водомёт неистощимый!
Какой закон непостижимый
Тебя стремит, тебя мятёт?[310]
На шестидесятые годы приходится расцвет его личности. Его акмэ.


Ему удаётся одолеть демон алкоголя, который преследовал его злым искусом с военных лет. Это был тяжёлый морок, тянувшийся почти два десятилетия. До войны он пил лишь однажды. В шестнадцать лет угостили колхозные мужики. Тогда появилась убойная пятидесятишестиградусная водка. Налили целый стакан с верхом. Он задиристо опустошил его зараз. Тут же его всего вывернуло. А мужики перепились до драки, так что пришлось разнимать.

В армии и в училище случалось выпивать, но редко — обстоятельства не позволяли, да и потребности не было. По-настоящему всё началось на фронте. «Боевые» сто граммов снимали стресс, но они же и затягивали в алкоголизм.

Ещё безудержней были послевоенные годы. И в победном сорок пятом, на освобождённых-оккупированных территориях, и в Москве, в студенчестве, в аспирантуре.

И потом ещё. Вплоть до 1963 года.

Демон был лукав и обольстителен. В полунищей, неприкаянной обстановке сороковых — пятидесятых годов выпивка скрашивала жизнь, придавала ей красочности, задора. Тем более что это не было угрюмое запойное пьянство. Собирались компанией, скидывались грошами и бродили от одной точки к другой, философствуя, озоруя, смеясь. Все как на подбор умники и хохмачи. И он среди них — суперхохмач и суперумник.

Среди обильного питья
И очень скудного обеда
Украсит серость бытия
Объемлющая всё беседа.
Смех. Крики. Слов сплошной сумбур.
Мычанье пьяных шалопаев.
Вдруг — виртуозный каламбур
И анекдоты про Чапая.
То вдруг без ведомых причин
Застольный крик смолкает сразу.
В тиши торжественно звучит
Глубокомысленная фраза.
То вспыхнет спор из пустяка,
А то слезу любви размажут.
Вот так и тянется, пока
Вон выметаться не прикажут.
Как жаль, что надо уходить,
Как расставаться неохота!
Давай ещё часок бродить,
Плевать, что ждёт чуть свет работа![311]
«Особенности наших пьяных компаний были таковы, — рассказывал он пятьдесят лет спустя в эксклюзивном интервью глянцевому таблоиду „Водка“, — мы постоянно находились в движении. Такого, чтобы сидеть на одном месте до упора — почти не было. Например, мы шли по Мясницкой, с выходом к Покровке, к Чистым Прудам. Там тоже на каждом шагу были какие-нибудь питейные заведения. Самые мои любимые выпивки заключались в следующем — договаривались с приятелями встретиться часов в девять-десять утра, и мы загадывали: будем ходить до полуночи. Иногда сил хватало на посещение пяти-шести точек»[312]. Демон кружил их по городу в пьяном вихре, завораживал.

У них были свои любимые места. Своя «Москва кабацкая».

Легендарный пивной бар № 1 на Горького, позже переделанный в воспетое Макаревичем кафе «Лира». Сейчас на этом месте «Макдоналдс» на Тверской. Тоже уже легендарный — первый в России. Тьфу! Сюда, в бар № 1 на Горького, а не в «Макдоналдс» на Тверской, заглядывали частенько. Места «сидячие» и публика приличная. Закуска неплохая, раки, свежее пиво.

Напротив телеграфа существовало безалкогольное кафе, где можно было взять вкусный бульон с расстегаями, блины, блинчики и тому подобное. Несмотря на «безалкогольность», выпивка «своим клиентам» здесь тоже подавалась. А они были завсегдатаями!

Одно из любимых мест — ресторан «Арагви». В него проложили дорожку ещё в студенческие годы, а уж когда стали что-то зарабатывать, то и подавно! Прекрасная кухня, грузинское гостеприимство, вино — рекой.

Хорошо было и в «Пекине», на Маяковке: множество буфетов на разных этажах, на первом — ресторан, где любили бывать московская богема и иностранцы. Один из буфетов работал даже за полночь. Страна оживала после страха и разрухи. В моду входили банкеты. Их устраивали по любому поводу. Стоило это небольших денег, но доставляло много радости. «Пекин» был отличным местом для банкетов.

Много было выпито в «Национале». И пусть днём его ресторан превращался в столовую, они никогда не оставались «сухими». Несмотря на регулярно проходившие в те годы антиалкогольные кампании, ограничивавшие время продажи спиртных напитков, у них никогда с этим проблем не возникало. Их знали в лицо и даже разрешали пить принесённый с собой продукт. Но, как правило, они заказывали по стакану сока или газированной воды и официанты приносили водку.

Конечно же, гостиница «Москва»! В ней также множество буфетов на разных этажах. На первом — кафе, на третьем — ресторан, на седьмом — прославленное среди любителей выпить кафе «С птичьего полёта». Столики на открытом воздухе, на балконе. Видна вся Москва — от Кремля «до самых до окраин»!

Если почему-либо свободных мест в «Национале» и «Москве» для них не находилось или с деньгами туго, шли на Лубянку. Там, сразу за станцией метро «Дзержинская», прямо напротив здания КГБ, лицом к лицу с бронзовым «железным Феликсом» была «Закусочная». С пивом. Правда, места стоячие. И сотрудники охранного ведомства тоже тут. Хоть и частным образом, а всё — при деле. Не дремлют. Лишнего лучше не болтать.

А ещё, рядом, на Пушечной, пивбар № 2. Везде хорошо!

По случаю 800-летия Москвы как-то сострил, мол, на месте, где памятник Юрию Долгорукому, давным-давно было сколочено из досок первое питейное заведение. Вокруг него стали селиться алкаши. «Отсюда есть пошла…»

Одно время снимал комнату на Беговой, рядом с ипподромом. Любил заглядывать в ресторан для игроков. Здесь всегда подавали жареных рябчиков! Единственное «буржуйское» — как там, у Маяковского, «ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй» — место в Москве. Слава Богу, не последний! Да и какие из них буржуи!

«Буржуи» пьют умеренно и аккуратно. Они же — до последнего края. До последнего рубля. «Мы никогда не копили денег, — вспоминал он. — Всё, что зарабатывали, тут же прогуливали. Как-то раз получили гонорары и, когда уже все рестораны в Москве закрылись, решили лететь куда-нибудь, где винные магазины уже открылись. А в нашей компании был один будущий академик, журналист-международник Саша Бовин, Боря Шрагин, известный диссидент и брат спортивного комментатора Виктора Шрагина. Прилетели мы в Новосибирск, все деньги там прогуляли и на обратную дорогу одалживали у кого-то из тамошних знакомых. Мы и в карты играли. Всё, что выигрывали, распихивали по карманам и шли гудеть. Поили всех, кто тогда находился в кафе. Всех поили, а сами одеты были чёрт знает как. Тут раскрывался русский характер — непомерная щедрость. <…> Что-то накапливать и обарахляться в те годы никому даже в голову не приходило»[313].

Вели они себя достаточно миролюбиво. Всё больше разговоры разговаривали. Иногда, конечно, случались приключения. Как же без них! Однажды подрались с компанией офицеров Генштаба. Сыр-бор разгорелся из-за папахи. Кто-то из них, самый задиристый, припрятал одну для смеха. До этого компании просто пикировались, а тут такая наглость! Поднялся шум, вызвали милицию и всех, в том числе подгулявших полковников, повели «на воздух»[314]. Другой раз, «погуляли как-то знатно в одном милом местечке и решили добавить. Примчались в ресторан „Нарва“, был такой на Самотёке. А он закрывается. Мы — рваться и буянить. Вызвали милицию. Нас забрали, привезли в отделение, а там такими буянами все камеры переполнены. Нас заперли в каменном сарае во дворе за отделением. Сидим. Грустим. И вдруг меня как током шибануло: „Я вас, дети мои, выведу!“ Подошёл, толкнул дверь со стороны петель, она отворилась, и мы спокойно ушли. Как это произошло — до сих пор ума не приложу!»[315]

Когда он выпивал, его мозг, и без того работавший с изумляющей силой, превращался в неукротимый реактор смыслов. Угостить его все и всегда были рады. Его харизматичность свободно конвертировалась в любой алкогольный напиток. Пиво. Водку! Шампанское!!! Денатурат… Вспоминая те загульные времена, в романе «Иди на Голгофу» он наделит своего героя-протагониста, пьяницу и проповедника Ивана Лаптева, свойством, которое было ему хорошо знакомо из личного опыта: «Я никого не уговариваю на выпивку и никого не собираю. Мне достаточно просто появляться в местах, где я могу быть замечен. При виде меня пьяницы бросают все дела и твёрдо решают „поддать“, у выпивающих появляется идея „А не заложить ли сегодня?!“, переходящая в намерение „наклюкаться“, а трезвенники впадают в мрачное рефлектирующее состояние, выражаемое формулой „Жизнь уходит, а я, как идиот, пью только молоко и чай! Почему я должен отказываться от радостей жизни?! К чёрту! Эх, и надерусь же я сегодня!“»[316]. Он был богом попоек. Легендой. Как некогда Есенин. Как чуть позже Высоцкий и Зверев.

В этих пьяных «забегах» по Москве, в многочасовых застольных беседах, в разнообразии встреч и лиц он продолжал быть социальным исследователем, накапливал уникальный эмпирический материал, узнавал эксклюзивные факты, получал информацию из самых разных сфер и сред. В своих монологах, шутках, экспромтах он обрабатывал услышанное и увиденное, систематизировал, уточнял, обнаруживал связи. Пьянство, как когда-то армейская служба и война, открылось для него в качестве лаборатории социального эксперимента. Алкоголь упрощал людей, смывал с них искусственные и случайные социальные черты, проявлял общие законы коммунальности. До тех пор, конечно, пока не превращал человека в животное. Но и здесь было над чем задуматься.

Он изобрёл науку пьянологию. Он вычленил структуру пьющего братства. На низшей ступени — выпивающие. Немножечко, на праздник, при случае — 1-й, 2-й, 3-й степени, высшей степени. Выпивающие спорадически, выпивающие случайно, выпивающие регулярно. Далее идут пьющие. Они пьют больше и чаще и совсем иначе. Выпивающий выпивает по праздникам и поводам, а пьющий поводами и праздниками не связан. Ещё более высокая ступень — пьяницы. Они бывают разных степеней, вплоть до горького пьяницы. Ну и высшая ступень — Жрецы Пьянства. Они становятся своего рода служителями Пьянства. Себя он относил к высшей категории[317]. И вообще считал, что для русского человека пьянство — своего рода национальная религия. Русский человек пьёт не для того, чтобы получить удовольствие, а чтобы, напротив, страдать, обрести некий экзистенциальный опыт, погибнуть в смертельном запое, чтобы наутро испытать чудо воскресения, восстание из ада. Счастье жить. «Каждый раз, очухавшись от перепоя и чувствуя отвратность во всём организме и в мыслях, человек ощущает себя так, как будто он избежал смертельной опасности, вернулся с опасного для жизни боевого задания, случайно уцелел после страшного сражения»[318].

Не спорю, было. Мы запоем пили.
Здоровье гробили. Таланты зря губили.
Вздыхали, видя мрачность перспективы
И невозможность сущему иной альтернативы.
И всё же дела суть была совсем не в этом.
Мы тем путём влеклись к божественному свету.
Нам были наши пьяные бессмысленные бредни,
Что праведнику чистые причастья и обедни.
Нам в души мутные пропойцы лишь вникали.
И их грехи мы сами щедро отпускали.
Вам всем казалось, что мы просто в стельку пьяны.
Мы ж Небо зрили через дно гранёного стакана.
Трубой архангела гремела нам бутылка
И просветляла нас от пяток до затылка.
Жаль, не поймёте вы: в конце концов
Исповедали этим мы религию отцов[319].
Демон поддакивал и тащил в пропасть.

Всё труднее становилось воскресать. Всё тяжелее возвращаться к жизни. «Живой и остроумный в компании, окружённый вниманием всех девиц Института, видевших в нём завидную партию, он становился невыносим после первых же выпитых рюмок и не мог успокоиться, пока не уничтожал всё наличное спиртное, — вспоминал те годы А. В. Гулыга. — Он приходил в Институт в неприглядном виде и казался потерянным человеком»[320]. Его пытались образумить. Осуждали. Прорабатывали на собраниях. Объявляли выговоры. Предлагали лечиться. Водили к врачам. Но всё бессмысленно, если человек не хочет сам избавиться от своего врага.

Зимой 1963-го наступил предел. Шёл его сорок первый год. Он переживал глубокий душевный разлад. Пил зло, бессмысленно и безразлично. Почти неделю не приходил в сознание. Не чувствуя стужи, валялся на полу с открытым настежь окном. Погибал. Но не погиб. Спасли ли молитвы матери или то была зиновьевская, карамазовская жажда жизни, уже никто на это не ответит. Но, выйдя из пике, он решил завязать. Воскреснуть всерьёз. Без шуток. Он вышвырнул на мороз своего демона и закрыл створки. И двадцать лет держал запертыми. Его сорок первый стал победным.

Окружающие не могли поверить. Родственники — нарадоваться. Собутыльники недоумевали.

Это был грандиозный подвиг воли. Торжество разума над природой.

Триумф восхождения.


Он начал наводить порядок в себе.

Вернулся к нормальному распорядку жизни. Обновил одежду. Стал правильно питаться. По утрам делал зарядку, комплекс упражнений для которой разработал сам. По возможности занимался спортом.

Оформил развод.

Вошёл в размеренный рабочий ритм. Написал для сборника «Проблемы логики научного познания» большую статью «Логическое и физическое следование», в которой предложил новый аспект применения логики в сфере естественных наук[321]. В сходном ключе выступил на совместной конференции Института философии с Объединённым институтом ядерных исследований в Дубне «Методологические проблемы современной физики»[322].

Он продолжал много общаться. Бывал в компаниях. В гостях. Ходил с коллегами в походы — на природу в ближнее Подмосковье. С удовольствием участвовал в подготовке очередных выпусков институтской стенгазеты «Советский философ». Рисовал карикатуры и шаржи. Писал к ним смешные подписи.

Первое время его трезвый образ жизни вызывал разговоры, но потом все привыкли. Нашли понятные всем объяснения и успокоились. И даже порадовались: вот и Зиновьев стал как все.

Но внутри него шла другая работа. Общение, наука, искусство представляли для него ценность лишь как способы самореализации. Как формы проявления личности. Но что это за личность? Кто он? Как он живёт? Каковы его ценности и идеалы?

В нём уживалось множество Я. Целый конгломерат личностей. Я здравомыслящее и Я безумное. Я рациональное и Я интуитивное. Я искушённое и Я простодушное. Я целеустремлённое и Я беспечное. Я миролюбивое. Я яростное. Я любящее. Я ненавидящее. Я одиночки и Я «душа компании». Я атеиста и Я верующего. Я созидающее. Я разрушающее. Я-профессор и Я-хулиган. Я страдающее. Я ликующее. Я мизантропа. Я оптимиста. Я и не-Я. Я ли?

Эти Я жили сложной и драматичной жизнью. Вступали в союзы друг с другом, враждовали, спорили, перечили, насмехались, поздравляли. Плодились и размножались. Шли парами и поодиночке. Параллельными курсами. В сторону друг от друга. В разных направлениях. Падали. Возносились. Кружили хороводы. Сплетались в ДНК.

…Я Царь — я раб, я червь — я Бог…
Одно я восходило от абстрактного к конкретному. Другое я занималось логическими исчислениями. Третье рассказывало анекдот. Четвёртое писало стих. Пятое рисовало карикатуру. Шестое пило. Седьмое напевало. Восьмое слушало. Девятое полемизировало. Десятое наставляло. Одиннадцатое за всем наблюдало. Двенадцатое обобщало. Прочим тоже было чем заняться. Без дела не сидели. Не унимались. И все — одновременно. Каждое с претензией на первенство и главенство. На свой голос.

О себе он, кажется, думал с момента своего рождения. Во всяком случае, в школьном возрасте он уже остро осознавал свою индивидуальность, а с юношеских лет саморефлексия — самоедство плюс самолюбование, самолюбование минус самоедство, самоедство, помноженное на самолюбование, самолюбование, разделённое на самоедство, самоедство равно самолюбие — была главным двигателем его жизненных исканий. Ему было интересно с самим собой. Собственно, и о мире, его окружавшем, он задумался именно потому, что это был мир, окружавший его, Александра Зиновьева. И думал о нём всю жизнь только поэтому. И чем дальше, тем больше приходил он к мысли о своей личной непричастности к этому миру. Своей неотмирности. И жил так. Самостоятельно. Поперёк мира. Удивляя и пугая. (Кстати, отказаться от участи пьяного гения было тоже поперёк мира, а отнюдь не вдоль, как они подумали.)

Так кто же он, Александр Зиновьев?

Он — суверенное государство.

К такому определению он придёт чуть позже, но концепция собственной личности как независимого от социума индивида сформировалась у него в первой половине шестидесятых годов. Тогда же он сформулировал те жизненные правила, которые сложились у него в практике общения с миром, которые он открыл в себе, общаясь с людьми, которые помогли выжить и стать тем, кем он стал.

Он будет потом писать и говорить о них неоднократно. Если всё суммировать и разложить по пунктам, то получится настоящая конституция.


КОНСТИТУЦИЯ (ОСНОВНОЙ ЗАКОН) АЛЕКСАНДРА ЗИНОВЬЕВА

Глава 1. ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА

Статья 1. Александр Александрович Зиновьев, 1922 года рождения, мужчина, есть суверенное государство.

Статья 2. Выбирай путь, который свободен или по которому не идут другие. Уходи как можно дальше вперёд по своему пути. Если этим путём пошли многие, смени его — этот путь для тебя ложен.

Статья 3. Истину говорят одиночки. Если многие разделяют твои убеждения, значит, в них есть удобная для них идеологическая ложь.

Статья 4. Не действуй от имени и во имя других. Думай о последствиях своих действий для других — ты за них (за последствия) в ответе. Благие намерения не оправдывают плохие последствия твоих действий, хорошие последствия не оправдывают дурные намерения.

Статья 5. Будь хорошим членом коллектива, но не растворяйся в нём. Не участвуй в интимной жизни коллектива. Не участвуй в интригах, в распространении слухов и клеветы. Не делай жизнь коллектива своей личной жизнью. Стремись занять в нём независимое положение, но не нарушая своих принципов.

Статья 6. Что касается прочих объединений и коллективных действий — уклоняйся. Не вступай в партии, секты, союзы. Не присоединяйся ни к каким коллективным акциям. Если участие в них неизбежно, участвуй в них как автономная единица, не поддавайся настроениям и идеологиям толпы, действуй в силу личных убеждений. Делай это как своё личное дело, а не как дело других.

Статья 7. Не участвуй во власти. Не участвуй в спектаклях власти. Игнорируй всё официальное. Не вступай в конфликт с властью по своей инициативе, но не уступай ей. И ни в коем случае не обожествляй власть. Власти не заслуживают доверия даже тогда, когда стремятся говорить правду и делать добро. Они лгут и делают зло в силу своей социальной природы.

Статья 8. Игнорируй официальную идеологию. Любое внимание к ней укрепляет её.

Статья 9. В случае выбора «быть или слыть» отдай предпочтение первому.

Статья 10. Надо жить в состоянии постоянной готовности к смерти. Каждый день надо жить так, как будто он последний.

Статья 11. Постарайся жизнь закончить так, чтобы после тебя ничего не осталось. Малое наследство вызывает насмешки и презрение. Большое наследство порождает злобу и вражду наследников. Любое наследство оставляет людям хлопоты. Старайся уйти так, чтобы никто не обратил внимания на твой уход и чтобы люди не злились на то, что после тебя остался мусор и нужно очистить мир от твоего пребывания. Ты явился в мир незваным и уйдёшь неоплаканным. Не завидуй остающимся: их ждёт та же участь.


Глава 2. ЭКОНОМИЧЕСКАЯ СИСТЕМА

Статья 12. Отвергай стремление к материальному благополучию, но не настаивай на отказе от него.

Статья 13. Лучше не иметь, чем терять. Сумей жизнь построить так, чтобы иметь не имея. Установи, обладание чем означает одновременно отсутствие его.

Статья 14. Установи, в чём можно свести потребности к минимуму и в чём развить до максимума. Причём с минимальными затратами и максимальным успехом.

Статья 15. Не приобретай того, без чего можно обойтись.

Статья 16. Учись терять. Учись оправдывать свою потерю и находить ей компенсацию.

Статья 17. Для подавляющего большинства нашего населения убогий быт и дефицит всего того, что приносит удовольствие, даны на века. Думай о том, как к этому приспособиться, чем это компенсировать. Единственное средство для этого, если исключить борьбу за жизненные блага как цель жизни, — развить духовный мир и культуру духовного общения.


Глава 3. СОЦИАЛЬНОЕ РАЗВИТИЕ И КУЛЬТУРА

Статья 18. Верно, что человек стремится к счастью. Нет счастья без способности к самоограничению и без самоконтроля. Счастье есть плата за самоограничение, есть результат самоконтроля. Ограничивая и сдерживая себя в обычном житейском разрезе бытия, ты поворачиваешь своё «я» в иной разрез, в котором лишь можешь испытать счастье. Без этого возможна лишь мимолётная и кратковременная иллюзия счастья. Удовлетворение есть результат победы над обстоятельствами. Счастье же есть результат победы над самим собой.

Статья 19. Будь добросовестным работником. Будь во всём профессионалом. Будь на высоте культуры своего времени. Это даёт какую-то защиту и внутреннее ощущение правоты.

Статья 20. Избегай карьеры. Если она делается помимо воли, останови её, ибо иначе она разрушит твою душу.

Статья 21. В творчестве главное не успех, а результат. Оценивай себя с точки зрения того, что нового ты внёс в данную сферу творчества. Если чувствуешь, что не способен сделать что-то новое и значительное, оставь эту сферу и уходи в другую, что бы ты ни терял при этом.

Статья 22. Не поддавайся массовому мнению, массовым увлечениям, вкусам и модам. Вырабатывай свой вкус, своё мнение, свой путь.

Статья 23. Стремление к удовольствиям (к наслаждению) есть характерная болезнь нашего времени. Сумей устоять против этой эпидемии, и ты поймёшь, в чём состоит истинное наслаждение жизнью — в самом факте жизни.

Статья 24. В проблеме продолжительности жизни главным является не число прожитых лет, а само ощущение длительности бытия. Можно прожить биологически долгую жизнь, как миг, а биологически короткую, как вечность. Только богатая внутренняя жизнь даёт ощущение длительности жизни внешней.

Статья 25. Если хочешь сохранить молодым своё тело, позаботься о молодости духа. Вечная молодость есть прежде всего состояние духа.

Статья 26. Избегай скабрезности, пошлости, цинизма, грязных слов. Душевная чистота и непорочность приносят человеку неизмеримо больше наслаждения, чем житейская грязь и пороки.

Статья 27. Будь сдержан с женщинами. Если можешь избежать связи, избеги. Не поддавайся общей сексуальной распущенности. Сохрани в себе чистое романтическое отношение к любви, если даже в реальности видишь грязь и окунаешься в грязь.

Статья 28. Не болей. Лечись сам. Избегай врачей и медицины.

Статья 29. Регулярно делай физические упражнения. Но соблюдай меру. Чрезмерность и тут вредна, как и недостаточность. Разработай систему упражнений, которые можешь выполнять в любое время и в любых условиях, и делай их каждый день, что бы ни случилось.

Статья 30. Тело съедают незримые бактерии. Душу съедают мелкие заботы и переживания. Не допускай, чтобы мелочи жизни овладели твоей душой.

Статья 31. Презирай врагов своих. Делай вид, что они для тебя не существуют. Игнорируй их — они недостойны твоей борьбы с ними. Ни в коем случае не люби их — этого они тем более недостойны. Избегай быть жертвой твоих врагов и избегай того, чтобы они были твоими жертвами. Не персонифицируй своих врагов. Считаешь ли ты комаров и мух, кусающих тебя, врагами?! А гнилостные бактерии и черви?.. А они ведь уничтожают тебя! Отнесись к врагам, как к комарам и мухам, как к гнилостным бактериям и могильным червям.

Статья 32. Жизнь можно построить так, что физическое старение придёт как нечто естественное, не вызывая ужаса старости и смерти.

Статья 33. Постарайся дойти до могилы на своих двоих, не причиняя другим хлопот. Лучше умереть здоровым, чем больным.

Статья 34. Лучше умереть в драке или в какой-то катастрофе.


Глава 4. ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА

Статья 35. Человек одинок. Твой жизненный путь пролегает так, что ты лишь внешне и случайно соприкасаешься с другими людьми, причём без взаимного проникновения душ. Одиночество есть норма жизни, её неизбежность, состояние, имеющее свои неоспоримые достоинства: независимость, беззаботность, созерцательность, презрение к потерям, готовность к смерти.

Статья 36. В каждом человеке признавай такое же суверенное государство, каким считаешь себя, причём независимо от его социального положения, возраста, пола, образования. Относись к людям не по рангам, не по богатству, не по известности и не по полезности для тебя, а по тому, до какой степени и как у них развито их «я» и их душа, каково их поведение в обществе.

Статья 37. Относись ко всем с уважением. Будь терпим к чужим убеждениям и слабостям.

Статья 38. Не смотри ни на кого свысока, если даже человек ничтожен и заслужил презрение.

Статья 39. Воздай каждому должное. Гения назови гением. Героя назови героем. Не возвеличивай ничтожество. Не злорадствуй.

Статья 40. Сохраняй личное достоинство. Держи людей на дистанции. Сохраняй независимость поведения.

Статья 41. Не унижайся, не холуйствуй, не подхалимничай, чего бы это ни стоило.

Статья 42. С карьеристами, интриганами, доносчиками, клеветниками, трусами и прочими плохими людьми не будь близок. Из общества плохих людей уйди.

Статья 43. Не привлекай к себе внимания.

Статья 44. Не поддавайся власти славы и известности. Лучше быть недооцененным, чем переоцененным. Помни о том, кто судьи и ценители. Лучше один искренний и адекватный тебе ценитель, чем тысячи ложных.

Статья 45. В борьбе предоставь противнику все преимущества. Никому не становись поперёк дороги. Никому не мешай. Не обгоняй. Не соревнуйся. Не конкурируй.

Статья 46. Если можешь обойтись без чужой помощи, обойдись. Свою помощь не навязывай.

Статья 47. Обещай, если уверен, что сдержишь обещание. Пообещав, сдержи обещание любой ценой.

Статья 48. Не обманывай. Не хитри. Не интригуй.

Статья 49. Обсуждай, но не спорь. Беседуй, но не разглагольствуй. Разъясняй, но не агитируй. Не поучай. Если не спрашивают, не отвечай. Не отвечай больше того, что спрашивают.

Статья 50. Не насилуй других. Насилие над другими не есть признак воли. Лишь насилие над собой есть воля.

Статья 51. Не заводи слишком интимных отношений с людьми. Не лезь к другим в душу, но и не пускай никого в свою. Привязывайся к людям в меру, чтобы потери не были катастрофичными.

Статья 52. Даже в самом хорошем человеке сидит подлец, который может заявить о себе в случае ослабления или отсутствия контроля — отсутствия внешнего и внутреннего судьи его поведения. Так что нельзя доверяться людям полностью. Их нужно ставить в такие условия, чтобы они сделали то, что тебе нужно, не ради тебя, а ради себя. Надо всегда принимать во внимание то, что они могут тебя подвести, обмануть, сделать тебе пакость.

Статья 53. Враги человека, говорил Христос, суть ближние его. Они могут причинить тебе самые болевые удары, поскольку ты меньше всего этого ожидаешь от них, а они, зная тебя и рассчитывая на близость, меньше опасаются расплаты за свои подлости.

Статья 54. Ты живёшь непонятый другими и умрёшь непонятым. Это общий закон. Только тот, кто не претендует на некое объективное понимание своего поведения другими, живёт достойно человека. Смерть и забвение исправляют все «несправедливости» в этом отношении.


Глава 5. ЗАЩИТА СУВЕРЕНИТЕТА

Статья 55. Не позволяй другим насиловать тебя.

Статья 56. Избегай ситуаций, в которых ты можешь быть обманут.

Статья 57. Сопротивляйся превосходящей силе любыми доступными средствами.


Глава 6. СУД И АРБИТРАЖ

Статья 58. Не совершай ничего противозаконного.

Статья 59. Вини во всём себя. Если у тебя выросли жестокосердные дети — ты воспитал их такими. Если тебя предал друг — ты виноват, что доверился ему. Если тебе изменила жена — ты виноват, что дал ей возможность измены. Если тебя угнетает власть — ты виноват, что внёс свою долю в её мощь.

Статья 60. Некое высшее существо (Бог), которое было бы абсолютно справедливым, видело бы всё и всё понимало бы правильно, не существует. Значит, ты сам должен выполнять роль такого высшего судьи. Принципиальной разницы между моим личным богом и Богом как творцом всего сущего и высшим судьёй всего происходящего нет, ибо ты в качестве своего бога сам сотворил свою Вселенную и сам установил её законы[323].


Сдружившийся с ним в ту пору молодой ассистент кафедры логики философского факультета МГУ Юрий Солодухин вспоминает: «Наиболее сильное впечатление на меня произвела, пожалуй, его абсолютная самостоятельность, независимость как личности. Это не была поза „сверхчеловека“, стоящего высоко над всеми и сознающего свою избранность. Такое поведение, такое сознание Зиновьеву было чуждо. Он никогда не кичился ни своим интеллектуальным превосходством, ни многогранностью щедро отпущенного ему таланта, ни пришедшей со временем славой. Говоря об абсолютной независимости Зиновьева, я имею в виду его уникальную способность думать, действовать, жить, не подлаживаясь под власть, под общественное мнение, не признавая за кем-либо права командовать им, Зиновьевым, указывать ему, как он должен думать и что писать. Мне лично приходилось видеть, что когда кто-то пытался оказать на него давление, склонить к публичному выступлению заказного характера, наконец, просто утомлял своей глупостью, развязностью, вульгарностью, Зиновьев отбрасывал свою обычную деликатность и терпимость, мог высказаться предельно резко, указать на дверь. <…>

Конформизма, двойных стандартов он не допускал не только в вопросах научных, политических, идейных, общественных, но и в том, что принято называть повседневной жизнью, обычными человеческими отношениями. Что, конечно, создавало определённые трудности в общении с ним для тех, кто не понимал или понимал, но не принимал, его нравственных установок, модели поведения.

Это не значит, что он был угрюмым фанатиком идеи. Отнюдь. По натуре он был человеком общительным, весёлым, остроумным, когда хотел, легко становился, что называется, душой общества. Его остроумные высказывания, шутки, саркастические афоризмы, карикатуры очень быстро обретали популярность, становились частью, если так можно сказать, интеллектуального фольклора 50–70-х годов минувшего века. Вот такое, казалось бы, несоединимое сочетание мягкого, обаятельного, доброжелательного, весёлого человека и твёрдого, жёсткого, неколебимого в определённых ситуациях и делах человека поражало меня больше всего»[324].

Друзья и ученики в шутку назвали его учение зиновьйогой — тогда как раз в моду стали входить индийские практики. Высоцкий пел:

Чем славится индийская культура?
Ну, скажем, Шива — многорук, клыкаст.
Ещё артиста знаем — Радж Капура,
И касту йогов — странную из каст.
Говорят, что раньше йог мог,
Ни черта не бравши в рот, — год,
А теперь они рекорд бьют —
Всё едят и целый год пьют!
А шутить не стоило. Зиновьйога — вещь серьёзная.


Кстати об учениках. Вокруг его спецсеминара на философском факультете МГУ в середине 1960-х сложилась группа студентов и аспирантов, которая увлечённо занималась с ним логикой: В. Бочаров, Л. Боброва, Ю. Смирнов, Г. Щеголькова, А. Ивин, Е. Сидоренко, А. Федина, Хорст Вессель из ГДР, Эрамис Буэнос Санчес с Кубы, Соня Андерсен из Швеции. Он охотно с ними возился.

К этому времени у него уже накопился приличный опыт педагогической работы. В 1958–1960 годах он читал спецкурс «Философские проблемы естествознания» в Московском физико-техническом институте, в Долгопрудном. Перед ним были старшекурсники, физики, собаку съевшие, как им казалось, в своей специальности. Их нужно было не просто расположить к себе — он ведь был для них «гуманитарий», чужак, — но, главное, вовлечь в работу, вызвать интерес, убедить в необходимости логических знаний. Прослушавший тогда его курс П. П. Барашев, ныне доктор физико-математических наук, главный научный сотрудник Института энергетических проблем химической физики РАН, с любовной благодарностью восстановил в своих воспоминаниях черты Зиновьева-педагога.

Уже первое знакомство было примечательным, хотя и шло вроде бы рутинным образом. Зиновьев вызывал по списку и задавал вопросы. Из беседы студентам стало ясно, что с физикой он знаком достаточно неплохо, а вот у них как-то не получается внятно ему объяснять вещи, которые они, казалось им, хорошо знали. Он, и это тоже было совершенно ново по сравнению с теми преподавателями, которые читали им до того курсы гуманитарного цикла, каждого спросил о теме дипломной работы, о её сути. И было понятно, что это не формальный интерес. Один из студентов, то ли от гонористости, то ли, напротив, сробев, ответил: «Закрытая тема», чем рассмешил всю группу. Сан Саныч смеялся со всеми и как-то сразу стал всем близок. Подводя итог, он озадачил ребят тем, что, судя по всему, они совершенно не владеют математической логикой и поэтому он постарается по ходу занятий познакомить их и с этой дисциплиной, продемонстрировав её важность для научного труда.

«На второе занятие, через неделю, мы, готовые начать изучать математическую логику, явились все, — пишет Барашев. — Но нас ждал сюрприз. Александр Александрович обратился к нам с вопросом, о чём бы мы хотели „сегодня поговорить“. (Нас это удивило: обычно преподаватель либо сам объявлял тему занятий, если она не была известна заранее, либо на семинаре надо было отчитаться о том, как ты выполнил задание, полученное на пре