Частный капитал в СССР (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Частный капитал в СССР Ларин Ю. 1927

Глава 1. Задача работы

Нет разногласий относительно того, что изучение своих врагов необходимо в не меньшей степени, чем изучение своей собственной созидательной деятельности. Нет разногласий относительно того, что в деле нашего внутреннего строительства, в деле подготовки полного развёртывания социалистического строя роль буржуазии в народном хозяйстве является одним из существенных препятствий. Роль эта много больше, чем может показаться на первый взгляд при виде одних только наших государственных фабрик, заводов и железных дорог. Если взять, например, всю совокупность наёмного труда в нашей стране, то, по недавно сделанным подсчётам в «Контрольных цифрах» Госплана, из всех наёмных рабочих и служащих нашей страны 28% занято у частных лиц, причём эти подсчёты являются ещё преуменьшенными. Там взято, например, количество сельскохозяйственных рабочих гораздо меньшее, чем имеется по данным Всеработземлеса, — так что это тот минимум, о котором можно говорить. Из всех наёмных рабочих и служащих нашей страны до 30% работают ещё в хозяйствах и предприятиях частных лиц. Уже по одной этой цифре можно судить о значительности того явления, о котором идёт речь.

Необходимо подчеркнуть, что речь будет итти именно о роли частного капитала, а отнюдь не о частном хозяйстве вообще. У нас сплошь и рядом совершенно некритически говорят, например, о частной промышленности вообще. Между тем, есть частная промышленность капиталистическая, организованная буржуазным капиталом, являющаяся формой буржуазного накопления и основанная на эксплоатации буржуазным капиталом используемой им рабочей силы. А есть частная промышленность трудовая, являющаяся простым товарным производством без эксплоатации чужого труда, основанная на затрате исключительно собственной рабочей силы мелкого кустаря и ремесленника без наёмных рабочих. Обе эти формы — разные социально-экономические категории, разные общественно-хозяйственные слои, и смешивать их вместе при суждении о частном капитале — неправильно. То же и в других отраслях хозяйства; повсюду надо из частного хозяйства в целом выделить специально капиталистическую часть, чтобы судить об удельном весе капиталистической буржуазии в нашей экономике.

По вопросу о частном капитале имеется громадное количество материала, — вряд ли о чём-нибудь у нас больше пишут и говорят, чем об этом, — но материал этот не систематизирован, не сведён в одно целое, недостаточно обобщён. Я собираюсь здесь, вопервых, свести воедино тот материал, который имеется о происхождении буржуазного капитала в советской стране, классифицировать различные виды и роды первоначального буржуазного накопления в период 1921–1924 гг. (отчасти в ослабленном виде сохранившиеся и сейчас). Вовторых, дать без всякого замазывания и преувеличения (вроде подмена частного капитала частным хозяйством вообще) картину нынешней его роли в промышленности, сельском хозяйстве, торговле и на денежном рынке, учитывая по возможности также замаскированные формы его деятельности. Втретьих, наша задача — сделать те обобщения, которые можно сделать на основании анализа развития частного капитала за последние годы.

В основу работы положены три доклада, прочтённые мной в Коммунистической академии 19 марта — 16 апреля 1927 г.

Материалы, которые использованы при этом, главным образом таковы.

При разных наркоматах и учреждениях были образованы комиссии по изучению частного капитала в нашей стране, собиравшие сведения о его деятельности в разных отраслях. Соответствующие доклады и данные поступали затем в комиссию по частному капиталу, работавшую под председательством т. Орджоникидзе с моим участием с декабря 1926 г. по май 1927 г. Вот этими материалами я и пользуюсь в первую очередь.

Второй источник такого рода.

Я просил в 1926 г. помощника прокурора Союза ССР т. Кондурушкина разработать материалы более крупных судебных дел, которые прошли за последние шесть-семь лет перед судами республики по делам о хозяйственных преступлениях. Эти материалы дают много интересных сопоставлений. Работа т. Кондурушкина теперь окончена и в скором времени будет издана Госиздатом. Втретьих, наконец — сведения, любезно сообщённые мне официально различными госорганами по специальным запросам.

Глава 2. Первоначальное образование буржуазного капитала в СССР

Полностью буржуазный капитал не исчезал и не прекращал своей активности даже в разгар военного коммунизма. Но абсолютная величина средств, находившихся в его распоряжении, была сравнительно невелика, — слишком свежа ещё и достаточно основательна была конфискация капиталистического достояния, произведённая нами в 1917–1919 гг. Конечно, припрятано было некоторое количество золотых монет, драгоценных камней и т. п. Но поскольку они находились у капиталистов — они в значительной мере лежали в то время в ожидании лучшего будущего, пока расходуясь на закупку продовольствия для своих владельцев и т. п. Предпринимательская деятельность дореволюционных капиталистов в эпоху военного коммунизма сводилась лишь к спекуляции обесценивавшимися бумажками разных наименований (царскими, думскими, керенскими, аннулированными займами и акциями, совзнаками и т. д.) и иностранной валютой (приток которой не мог тогда быть особенно велик, что суживало и размах спекуляции) да к частичному финансированию мешочничества. В основном мешочничество периода гражданской войны сводилось к поездкам рабочих и крестьян за едой для собственных семей. На предпринимательский лад, с сетью агентов и т. д. мешочничество стало ставиться больше уж к концу этого периода. Судя по оценкам нынешней наличности частного капитала в стране и по ориентировочным данным о темпе его накопления — трудно думать, чтобы реальное предпринимательское накопление (на мешочничестве, твёрдой валюте и т. д.) дореволюционной и вновь создавшейся буржуазии вместе составило к началу новой экономической политики (1921 г.) более ста пятидесяти миллионов рублей. Скорее — менее. Притом, включая уже сюда все уцелевшие у буржуазии запасы наличного золота. Значительная часть оставшихся у населения золотых монет, колец и т. п. припрятана была вообще «маленькими людьми», не занимавшимися ни торговым, ни иным предпринимательством.

История накопления буржуазного капитала в таких размерах, что он получает некоторое, хотя и второстепенное значение в народном хозяйстве страны, начитается у нас поэтому только с новой экономической политики, с 1921 г. Тогда, вопервых, госорганы получили право хозяйственной связи с частными предпринимателями, а вовторых, частные лица получили право хозяйственного предпринимательства. В это же время, при нэпе, открылась легальная возможность перерастания в предпринимателей эксплоататорского типа для тех отдельных удачливых кустарей, мелких торговцев или крестьян, которым раньше условия военного коммунизма мешали развернуться.

Мы создали нэп, как известно, и по внешним и по внутренним соображениям. Правда, внешние (возможности притока иностранного капитала для поднятия нашего хозяйства) пока особенно много не дали (хотя постепенно результаты возрастают). Но зато внутренние уже оправдали себя в полной мере. Отдыхающее после долгой войны хозяйство страны стало быстро подыматься в привычных для мелкобуржуазного большинства населения товарно-рыночных формах. По мере укрепления в силу этого государственного хозяйства мы получали возможность вкладывать в товарно-рыночные формы всё больше социалистического содержания (рост госпромышленности, индустриализация в пролетарских руках). Но попутно, в силу самого восстановления товарно-рыночных форм, восстанавливалось и буржуазное предпринимательство. Допущение его было неизбежным не столько вследствие недостатка у нас средств для приведения в движение товарооборота страны, сколько в силу неумения нашего осуществлять этот товарооборот в рыночных формах.

«Мы не учились торговать», — сказал т. Семков на московской губпартконференции 1921 г. т. Ленину. Буржуазия не принесла для оживления хозяйства ни своих каких-либо крупных свежих средств, ни новых товарных фондов. Товарные фонды были в наших руках, а размеры буржуазных средств, как указано, были невелики. Но буржуазия принесла с собой уменье двигаться в условиях товарно-рыночных отношений, — и мы принуждены были дать ей наши товарные фонды и наш средства. Производство (промышленное) осталось в наших руках (а производство сельскохозяйственное — в руках крестьян), но рыночная связь между разными частями хозяйства (и нередко даже между разными государственными предприятиями) оказалась в руках буржуазии. За это, конечно, она себя щедро вознаградила, а для нас это было «платой за науку». Лишь по мере накопления у буржуазии этой «платы» начинает она пускать некоторые корни, вопервых, в производстве, вовторых, в организации торговли за свой счёт (а не только в порядке легального и нелегального использования госфондов и госкредита), втретьих — на денежном рынке.

Поскольку для продвижения товарных фондов государства у буржуазии в первый период этой её деятельности своих средств не было или было слишком мало, самый характер применения ею своего «уменья» должен был оказываться весьма часто нелегальным или полулегальным, а, буржуазное накопление — накоплением типично хищническим, т. е. ни в какой мере не пропорциональным (даже по буржуазной оценке) оказываемым ею услугам. История советской буржуазии, таким образом, весьма проста. Её уменье вращаться в рыночных условиях понадобилось, особенно на первый период, пока мы почти совершенно этого не умели; она получила, таким образом, возможность действовать и, не имея своих средств, воспользовавшись случаем, украла их у нас, у государства; а накравши — создала затем самостоятельную торговлю за свой счёт и капиталистическое промышленное предпринимательство. История буржуазного накопления в СССР в первый его период есть, таким образом, прежде всего история буржуазного воровства в разных видах и формах. И уж затем начинается буржуазное накопление обычного типа.

Параллельно в деревне шло вырастание из простого товарного производства узкого круга мелких капиталистических предпринимателей.

В свою очередь Советское государство, по мере овладевания искусством маневрировать в условиях товарных форм хозяйства начинает, естественно, менять практическую линию относительно частного капитала. Вместо практики «разбазаривания» 1921–1923 гг. начинается практика «оттеснения» частного капитала с занятых им позиций, прежде всего в области оборота изделиями государственной промышленности (1924–1926 гг.).

Весь период новой экономическ0й политики в отношении истории частного капитала приходится делить, таким образом, на три части.

Первый период — это с 1921 по 1923 г. Это период создания современного частного капитала в нашей стране плюс вовлечение в жизнь некоторых, сохранившихся от дореволюционного прошлого остатков, не бывших до тех пор в активном состоянии.

Второй период — это следующее трёхлетие, с 1924 по 1926 г. Это время так называемой «нормальной» работы частного капитала. Разумеется, и в этот второй период было ещё много остатков (встречаются и по сие время) прежних нелегальных методов наживы, но начинают уже преобладать те формы его деятельности, которые основаны не на злоупотреблениях, а на коммерческих операциях легального типа.

И третий период — это тот, который начинается с 1927 г. и сущность которого со стороны государства характеризуется нынешним плановым подходом к вопросу о частном капитале в целом, а не только к отдельным проявлениям его деятельности, как торговля госизделиями и т. п. Какими тенденциями характеризуется он со стороны частного капитала — на этом мы остановимся ниже.

Первый период — период 1921–1923 гг. — характеризуется преимущественно тем, что в это время частный капитал возникал путём перекачки в частные руки государственных средств разнообразными способами и методами. Можно сказать, что та буржуазия, которая действовала в первый период нэпа, вступила в этот нэп почти что с голыми руками, очень мало, часто почти ничего не имея за душою кроме своей предприимчивости, кроме связей в различных советских учреждениях, кроме готовности итти на всякое преступление ради обогащения. То обстоятельство, что она имела возможность достичь на этих путях довольно больших, как мы увидим, успехов, объясняется, разумеется, не в малой мере и общеизвестным пороком нашего государственного аппарата. Иначе сказать — теми бюрократическими извращениями, наличность которых давала и иногда ещё и теперь даёт возможность на хозяйственном фронте частному дельцу превращать госорганы в орудия и средства своего обогащения. Чем больше улучшается работа госаппарата нашей страны, тем меньше делается эта возможность, тем больше сужается круг нелегальной наживы частного капитала, тем больше выдвигается на первый план нажива легальная.

Классифицируя методы первоначального буржуазного накопления этого периода, иные из которых частью сохранились и до настоящего времени, я насчитываю 12 основных видов хищнического и нелегального возникновения и накопления частного капитала. Они и дали ему возможность к концу этого периода, приблизительно к 1923/1924 г. собрать в своих руках уже сумму в несколько сот миллионов рублей, с которыми он затем и начал «нормально» оперировать (присоединив постепенно и остатки, припрятанные и отчасти накопленные в период военного коммунизма).

Припрятанных от дореволюционных времён остатков и накоплений периода военного коммунизма от валютных операций и от мешочничества можно насчитывать, как я уже указывал, в руках буржуазии примерно миллионов 150. Всё же остальное, вся остальная величина частного торгового, промышленного и кредитного капитала, которая сложилась к 1923 г., т. е. примерно миллионов 350, — всё это было накоплено частными капиталистами в период первых лет нэпа, в результате их нелегальной деятельности.

Основные 12 видов этой деятельности следующие:

1) агенты и соучастники частного капитала в госаппарате,

2) лжегосударственная форма деятельности частного капитала,

3) злостная контрагентура,

4) неликвидные фонды,

5) хищническая аренда,

6) нелегальная перекупка,

7) контрабанда,

8) государственный денежный кредит,

9) государственные займы,

10) валютные операции,

11) уклонение от налогов,

12) лжекооперативы.

2.1. Агенты и соучастники частного капитала в госаппарате

Первым и самым простым методом нелегальной деятельности по созданию частного капитала было наличие его соучастников и агентов в государственном аппарате. В составе государственного аппарата был не очень широкий, не очень многочисленный, измеряемый, может быть, всего несколькими десятками тысяч человек, круг лиц, которые использовали начало нэпа в этом смысле. Сами служа в хозорганах, они в то же время организовывали различные частные предприятия или на имя своих родственников, компаньонов, или даже прямо на своё собственное. А затем перекачивали в эти частные предприятия находившиеся в их распоряжении государственные средства из государственных органов, где они служили. Совершив такую перекачку, они обычно оставляли вовсе госорганы и «становились на собственные ноги». Это явление было распространено чрезвычайно широко. Можно было бы привести сотни примеров того, как различные ответственные и не очень ответственные деятели, коммерческие директора и другие деятели заводов, различных хозяйственных объединений, железных дорог, торговых организаций — государственных и кооперативных — организовывали параллельные лавки, параллельные магазины, параллельные общества, параллельные фирмы, которые и начинали якобы заниматься поставками и подрядами на государственные органы и всякими сделками с ними. Но всё это выполняли путём прямой передачи в порядке злоупотреблений создаваемым ими частным учреждениям тех средств, которые находились в их распоряжении по службе в советских учреждениях.

Для иллюстрации, как это делалось, приведу несколько примеров из богатой копилки собранных т. Кондурушкиным материалов, установленных, проверенных и подтверждённых приговорами суда. Вот, например, служащие Ленинградского военного порта вошли в соглашение с организованной для этого частной конторой «Заводопомощь» и украли из Ленинградского военного порта 200 тыс. пудов мазута, который и вывезли рядом поездов и цистерн и передали в распоряжение конторы. А «Заводопомощь» продала из них 50 тыс. пудов Ижорскому заводу и остальное — другим госорганам, нуждающимся в мазуте. У этой частной конторы не было при основании ни денег, ни каких-нибудь других средств, а было только помещение в проходной комнате, одна машинка и машинистка.

Директор бывшего Франко-русского завода в Ленинграде Лопатин вошёл в соглашение с частной конторой инженера Евзерова «Инжбюро», которой и передал 35 тыс. пудов кровельного железа.

Служащие завода «Треугольник» организовали частную контору под названием «Контора Мартынова», у которой покупали кабель. Производилось это таким образом: с одной стороны, в одни ворота вывозился из завода на склады «Конторы Мартынова» краденый кабель, причём никакого платежа за это не производилось, так как всё это делалось в порядке злоупотреблений, а в другие ворота на завод ввозился кабель из «Конторы Мартынова», хорошо оплачивавшийся «Треугольником».

Начальник отдела снабжения Октябрьской железной дороги поручает своему тестю Медовому поставку для дороги горелок, ламповых стёкол и фитилей. У Медового нет ни горелок, ни денег — вся суть в наличности ответственного родственника на железной дороге. Тогда Медовый получает в Ленинградском едином потребительском обществе (ЛЕПО) образцы горелок, представляет их в отдел снабжения, там составляют акт осмотра‚ — и платят Медовому за всю поставку.

Инженер Зак, начальник восстановительного подотдела НКПС, организовал частную техническую контору «Мосмет», которая должна была поставлять именно те материалы, какие нужны были восстановительному подотделу.

Заведующий коммерческим отделом Ленинградского отделения Трансмосторга (госорган) организует частную контору «Лакокраска» и сам переписывается с собой как с её владельцем, совершая с ней различные сделки (особенно много выкачал из Трансмосторга ультрамарина, который потом поставлял через своего брата госорганам же в Москву).

Начальник отдела Северо-западной железной дороги инженер Лукьянов сам производит поставки этому отделу (через подставное лицо — бывшего адвоката Зуккау), и сам производит приёмку.

Консультант Октябрьской железной дороги Львов являлся в 1922 г. почти монопольным поставщиком на эту дорогу разных материалов, подавая заявления и пр. от имени вымышленного, несуществовавшего лица Шура. Он поставлял, например, цинковые бидоны, «добывая» их в Фондкомбалте, и т. д.

Начальник Северо-западной железной дороги Храповицкий лично ведёт переговоры с мелким агентом ТПО о покупке 100 пудов шведских гвоздей (являющихся якобы собственностью этого агента), выдавая записку об уплате ему немедленно всех денег. Гвозди на деле берутся из государственного заброшенного сарая.

Агент Ленинградского губоткомхоза, сын купца Белокриницкий, уже бывший раз осуждённым на пять лет за связь с бандитами, является другим поставщиком — сообщником Храповицкого.

Лаборанты Ленинграда в 1922 и 1923 гг. за взятки получали из Рауспирта денатурированный спирт, который затем частные торговцы употребляли на парфюмерию. Имея, таким образом, материал дешевле ТЭЖЭ (треста «Жиркость»), они били его на рынке, продавая свою парфюмерию на 15–20% дешевле.

Служащие Балтфлота Константинов, Курыленко, Зверев открыли два магазина, которые заполняли целиком из складов флота («включительно до щёток и фитилей»).

Таких примеров, установленных позднейшими судебными процессами (преимущественно 1923–1925 гг.)‚ но имевших место в жизни в 1921–1923 гг., можно было бы набрать не сотни, а тысячи. Вообще в первый период нэпа для буржуазии, в составе государственных органов имевшей агентов частных предприятий, именно и характерна наличность не обычного типа коммерческих хозяйственных операций, хотя бы и прибыльных, а наличность прямых злоупотреблений, причём эти злоупотребления облекались только в форму сделок. Под «нормальной» коммерческой операцией имею в виду приэтом такую, когда частный предприниматель хотя и наживается, но продаёт что-либо действительно ему принадлежавшее или покупает действительно за свой счёт и т. п. В приведённых же случаях речь идёт о передвижении на деле государственных фондов, лишь обманно выдаваемых за частные благодаря сидящим в госаппаратах служащим, на деле являющимся частными предпринимателями или агентами частных предпринимателей. Когда впоследствии этот первый период «разбазаривания» прошёл и стали выяснять и учитывать, где что раскрали, то были организованы сотни процессов по разным предприятиям и крупным хозяйственным организациям, выяснивших в судебном порядке сумму потерь государственных средств в пользу частного капитала. Конечно, учёт этот неполон, но он весьма показателен.

Результаты только 56 таких процессов, (по приведённым в работе т. Кондурушкина материалам) показывают, что только по этим 56 процессам передано таким образом в руки частных лиц государственного имущества примерно на 54 млн. рублей золотом. Но судебных процессов по делам 1921–192З гг. было гораздо больше, чем 56. В результате всех этих злоупотреблений в руки частных лиц было передано поэтому значительно больше имущества, чем на 54 млн. рублей.

«Компетентными лицами (т. Лежавой, органами ВСНХ и т. д. — Ю. Л.) потери промышленности за 1921/1922 г. определились в пределах весьма крупной суммы 150–200 млн. руб. золотом» (Жирмунский, Частный капитал в товарообороте, стр. 18).

Это за один только первый год нэпа.

Особенно интересно то, что эти процессы дают возможность выявить круг тех лиц, которые были в 1921–1923 гг. агентами частного капитала и его соучастниками в рядах наших государственных органов. Тов. Кондурушкин произвёл статистический подсчёт, охватывающий ряд крупнейших процессов. Например процесс Ленинградского военного порта, где было 125 чел. подсудимых; процесс Северо-западных железных дорог, где было подсудимых 118 чел.; процесс Рауспирта, где было 79 чел. подсудимых; процесс Главного морского технического хозяйственного управления с 64 подсудимыми и т. д. И вот выясняется, что из всех лиц, признанных судом виновными в этих злоупотреблениях и бывших в 1921–1923 гг. нашими государственными служащими, имели высшее образование 25%‚ имели среднее образование больше 50% и имели только низшее или были самоучками или не имели никакого — менее 25%. Таким образом около трёх четвертей тех государственных служащих, которые были активными организаторами частных предприятий и перекачки в них государственных средств, были интеллигенцией технической, юридической и всякой прочей. В подавляющем большинстве они не были людьми, которые уже до революции были частными предпринимателями; перед нами процесс образования новой буржуазии, пореволюционной. Это были люди, которые превращались в настоящую предпринимательскую буржуазию в первые годы нэпа, используя своё административное положение в государственных органах для обогащения себя через создаваемые ими на имя подставных лиц, родственников и т. п. частные предприятия, чтобы затем превратиться уже открыто и самим в самостоятельных предпринимателей. И действительно, по ряду названных процессов, объединяющих несколько сотен подсудимых, имеется подсчёт, кем сделались люди, которые были осуждены по процессам за злоупотребления, совершённые ими в период 1921–1923 гг. в бытность их служащими госорганов. Процессы происходили обычно на два-три года позже открытия злоупотреблений (в виду крупного размера процессов, большого количества привлечённых‚ сложности следствия и т. д.). Оказывается, что из лиц, которые были государственными служащими, в 1921–1923 гг. организовавшими все эти параллельные конторы и т. д., ко времени суда оказались самостоятельными частными предпринимателями 53%. Кроме того, хозяйственными агентами — 8%, причём эти агенты формально являлись как бы государственными служащими, но фактически работали на процентах, т. е. фактически были тоже частными предпринимателями. Далее, канцелярских служащих оказалось 12%‚ счётных и т. п. служащих — 10% и технического инженерного персонала — 17%.

Таким образом из тех лиц, которые в качестве государственных служащих совершали крупные злоупотребления в первые годы нэпа, свыше 60% превратились уже формально и открыто в самостоятельных частных предпринимателей. Конечно, по совершённым преступлениям они были судом осуждены. Но у нас очень часто бывают амнистии, или даже без амнистий просто бывает «разгрузка тюрем». Наша страна обладает недостаточным количеством тюрем в сравнении с теми размерами хозяйственных злоупотреблений, какие имели место, и потому, помимо всяких амнистий, производятся непериодически разгрузки тюрем, во время которых в тюрьмах оставляют только наиболее важных преступников, например убийц, а менее важных — воров — выпускают. Осуждённые скоро начинают опять оперировать, используя накраденные средства. Тов. Кондурушкин устанавливает, что из теперешних частных крупных предпринимателей почти никого нет, кто бы раньше не был под судом или не высылался бы административно по хозяйственным делам. Среди частных оптовиков, полуоптовиков и более крупных частных фабрикантов почти не оказывается такого элемента, который не прошёл бы через уголовное клеймо в первые годы нэпа. Они точно следовали тому положению Маркса, что частный капитал не останавливается ни пред каким уголовным преступлением, если находит для себя в этом материальную выгоду. Кстати сказать, из приводимых т. Кондурушкиным таблиц видно, что из частных предпринимателей, дела которых слушались судом в 1924–1926 гг., состояло на государственной службе до 1921 г. — ни много, ни мало — 90%.

К этой характеристике надо добавить ещё, что та часть государственных служащих 1921–1923 гг., которые тогда совершали преступления в пользу частного капитала, но которые не превратились в формальных частных предпринимателей в последующие годы, — а превратились в частных предпринимателей формально только около 60%, — так вот, та часть, которая не превратилась, она снова и снова в 1924–1926 гг. нередко попадалась вновь в подобных же хозяйственных преступлениях. Интересен вывод т. Кондурушкина из данных хозяйственных дел 1925–1926 гг. о судебном прошлом тех государственных служащих, которые были осуждены за взятки и за другие хозяйственные преступления, совершённые в 1924–1926 гг. А каждое хозяйственное преступление в наших условиях — это есть преступление в пользу частника, так или иначе с интересами частника связанное. Оказывается, из всех служащих, которые во второй период нэпа, т. е. в 1924–1926 гг.‚ совершали хозяйственные преступления, было уже осуждено раньше за хозяйственные преступления примерно 80%. Иначе сказать, мы имеем устойчивый круг хозяйственных преступников в наших госорганах. Из тех преступников, которые за последние два-три года осуждены, четыре пятых уже были раз осуждены (а некоторые были даже несколько раз осуждены) по разным хозяйственным процессам, но потом были вновь приняты на службу — иной как ловкий «незаменимый» человек, как ловкий агент, или перешёл из одного государственного органа на службу в другой госорган, где не обратили внимания на прошлое, или в аппарате оказались приятели, которые опять втянули, или вообще начальство сквозь пальцы смотрело на прошлое — авось, не повторится. Так или иначе, но факт таков, что воры первого периода нэпа, которые осуждены по закону, поскольку они не превратились в частных предпринимателей, сплошь и рядом возвращались опять на государственную службу. Из вновь осуждаемых по хозяйственным преступлениям служащих госорганов, как сказано, 80% оказываются уже осуждёнными раньше, до этого.

Из этого, кстати сказать, видно, что надо издать специальный закон, который запретил бы всем госорганам, а заодно и всей кооперации принимать на государственную и кооперативную службу тех лиц, которые когда бы то ни было при советской власти были осуждены по хозяйственным преступлениям, хотя бы они потом были амнистированы, хотя бы отбыли наказание, хотя бы были освобождены в порядке разгрузки тюрем. Пора на десятом году революции обходиться без патентованных воров на государственной службе. Можно предоставить им переходить к физическому труду на земле или в промыслах, но не доверять им вновь должностей, дающих возможность хозяйственных преступлений. При царизме революционерам запрещалось жить в средних и крупных городах. Мы поступим вполне правильно, если запретим жить в городах от 50 тыс. жителей всей «накипи нэпа», всем когда-либо осуждённым или административно высланным по хозяйственным делам. Таких городов в СССР всего 85, и это узловые хозяйственные пункты страны, где «уголовная буржуазия» имеет наиболее возможностей и приносит наиболее вреда. Вопрос об этом уже поднят и близок к положительному разрешению.

2.2. Лжегосударственная форма деятельности частного капитала

Вторым методом буржуазного накопления в первый период нэпа была лжегосударственная форма деятельности частного капитала. Под лжегосударственной формой существования частного капитала я имею в виду то, когда частный предприниматель развивает свою деятельность, выступая формально в качестве государственного служащего, состоя на службе и получая служебные полномочия. Он производит свои действия по видимости как государственный служащий, а на деле осуществляет эти операции как частный предприниматель. На деле тут имеется договор между частным поставщиком, частным подрядчиком, частным заготовителем и государственным органом. Но формально этот поставщик, подрядчик, заготовитель и т. д., считаясь государственным служащим, действует не от своего имени, а от имени госучреждения. Таким образом, он пользуется соответствующими льготами, например свободой от налога, или, если речь идёт о заготовке дров, низкой попённой платой, или, если речь идёт о постройках, низкой оплатой социального страхования, какая полагается для государственных учреждений, и т. п. Одним словом, он пользуется всеми преимуществами, принадлежащими государственному органу, а в действительности он — частный предприниматель, состоящий только в договорных отношениях с государственными органами. Это уже вторая стадия перекачивания госсредств в частный карман.

Первая стадия, первый период развития заключался в том, что люди в составе нашего государственного аппарата делали злоупотребления как тайные агенты и представители создающегося частного капитала. Вторая форма, вторая стадия выражается в том, что они уже не являются тайными агентами частного капитала в наших госорганах, но являются частными предпринимателями, действующими легально в качестве государственных служащих. Эта форма была распространена в виде так называемых «уполномоченных с особыми договорами», в виде входивших в штат агентов, работавших на процентах, и в виде всяких «представителей» и т. п. Приведу несколько примеров такого рода деятельности.

В прошлом 1926 г. нужно было заготовлять лошадей в пределах бывшей Киевской губернии для военного ведомства. Для этого дела нашлись разные заготовители, в том числе и одно чисто административное госучреждение небольшого города этого округа выступило в качестве заготовителя лошадей для военного ведомства на таких началах. Один частный подрядчик получил от этого госоргана мандат в том, что он является представителем такого-то госучреждения, которое и уполномочивает его закупать и заготовлять лошадей для поставок военному ведомству. Прибыль оставалась ему, но зато с каждой заготовленной лошади он обязан был, по договору, платить этому госучреждению 10 руб. с головы за пользование, так сказать, фирмой (из материалов Наркомфина, сообщённых в комиссии НК РКИ).

Здесь мы не имеем прямого злоупотребления, как было при первом методе, — здесь просто неразумие с нашей стороны, именуемое устройством при себе так называемого подсобного предприятия, действующего на основании хозрасчёта. Таких предприятий при госбюджетных учреждениях у нас довольно большое количество, и многие развивают свою деятельность чрезвычайно оригинально. Но общая черта, сходство почти всех этих «подсобных предприятий» заключается в том, что они обычно являются прикрытием деятельности частного капитала, той лазейкой, которую частный капитал использует. Заготовитель готов платить кое-что учреждению для пополнения бюджета этого госоргана за то, чтобы получить его вывеску. Под маркой госоргана ему, например, легче и заготовлять лошадей и продавать их, так как люди, имеющие с ним дело, думают, что имеют дело с госорганом.

Другой пример, более раннего времени и также весьма типичный — Лошинский. Он был нашим государственным служащим, уполномоченным нашей национализированной технической конторы, до революции принадлежавшей когда-то известному инженеру Бари. Лошинский был принят на службу Ташкентской железной дорогой, которая поручила ему заготовлять лесные материалы (а потом то же сделала Западная железная дорога). У него имелась доверенность, из которой видно, что он является совершенно самостоятельным лицом, существующим на проценты с получаемых работ, причём железная дорога уплачивает этому своему «агенту по заготовке лесных материалов» себестоимость заготовленных лесных материалов плюс 25% к этой себестоимости. Лошинский имел право по доверенности самостоятельно увольнять и принимать служащих и т. д.‚ — одним словом, он являлся в полной мере частным подрядчиком, а формально числился агентом железной дороги по заготовке различных шпал и т. п., государственным служащим. В качестве такового он «работал» без залога, без неустойки, без уплаты налогов и сборов, полагавшихся с частных лиц, на авансы дороги. Такая практика была в то время настолько общепринятой, что договор дороги с Лошинским беспрепятственно прошёл пять инстанций. Сначала его утвердило управление дороги, потом финансово-техническая комиссия, потом финансово-контрольный комитет, потом Коллегия НКПС, потом междуведомственная комиссия.

Лесозаготовки вообще были излюбленной областью выступления частного капитала в лжегосударственной форме. Нет ни одной железной дороги в нашей стране, где бы в лесозаготовительных отделах (они раньше назывались железкомами) не были обнаружены крупные злоупотребления. Дело хозяйственных заготовок леса для железных дорог фактически осуществлялось в широких размерах частными поставщиками. Они принимались на государственную службу, получали мандаты и ссуды в качестве уполномоченных по заготовкам, но действовали самостоятельно, с легализованной в различных формах прибылью в свою пользу (процентное начисление на себестоимость и т. п.).

Вот этот метод я называю работой частного капитала в лжегосударственной форме. Тут уже не кража путём прямого злоупотребления, но легализация кражи (и работы на наши средства) на почве использования нашего неразумия. Поскольку подобные случаи бывают ещё и теперь, необходимо воспретить всем государственным и кооперативным органам заключать договоры с какими бы то ни было государственными или кооперативными служащими, абсолютно воспретить иметь у себя таких служащих, которые работают на процентах, по особым договорам, являются «представителями» или «уполномоченными» указанного типа и т. п. Разумеется, для ручных продавцов-разносчиков, как моссельпромщицы, и для приказчиков в лавках, получающих небольшую премию с оборота, можно сделать изъятие, но общее правило надо провести в жизнь достаточно твёрдо.

2.3. Злостная контрагентура

Третий способ накопления частого капитала в первый период новой экономической политики — это так называемые контрагенты госорганов, но контрагенты злостные. Они уже не являются тайными агентами частного капитала внутри госаппарата и не являются уже вообще государственными служащими. Они уже вылупились из этой оболочки, уже открыто выступают в роли независимых частных контрагентов. Но они являются не контрагентами, производящими действительные коммерческие операции, а контрагентами, действующими исключительно в порядке злоупотреблений. Это та полоса контрагентов, которая особенно широко была развита приблизительно с 1921 по 1923 г. и только отчасти сохранилась в дальнейшем. Это такие контрагенты, которые в качестве основного капитала имели только связи и знакомства в советских учреждениях и при помощи их устраивали свои дела, а не путём затраты своих средств в сколько-нибудь эквивалентном соответствии с достигаемыми результатами.

Методы их действия можно свести к четырём основным типам.

Они делали, например, заказ нашим государственным заводам, обеспечивая себе взяткой, вопервых, особо дешёвое выполнение заказа, вовторых, особую быстроту выполнения заказа и, втретьих, особенно хорошее качество выполнения заказа. Благодаря этому они получали с наших заводов изделия, которые были лучше тех изделий, какие попадали нашим госорганам и кооперации, а вовторых — имели возможность эти изделия продавать дешевле на рынке и побивать нашу собственную торговлю. Отчасти такие методы и сейчас ещё имеют успех, но реже.

Второй тип таков. Они давали нам заказ под большую неустойку, в случае если наш завод не выполнит его к сроку. Причём было заранее условлено между такого рода частным заказчиком и соответственными коммерческими деятелями нашего завода, что заказ, конечно, не будет выполнен в срок. Стало быть, этот частник получит большую неустойку, которой потом и поделится с кем следует.

Третий тип контрагентуры этого рода был такой, что они брали различные подряды для нас, поставки, заготовки, не давая никаких залогов. Раньше, до революции, при царизме, когда подрядчик брался что-нибудь поставить для казны, построить казарму или что-нибудь ещё, с него брали всегда залог, что он действительно в силах это сделать. Брали определённую сумму, он должен был внести в депозит казны определённый процент от суммы договора в качестве обеспечения, что он своё дело выполнит. У нас, по нашей неопытности, незнанию, по недобросовестности тех коммерческих служащих, которых мы получили из буржуазного аппарата и которые нам этого не говорили, — система залогов не применялась. Мы сдавали частному предпринимателю подряды, заказы, поставки и никаких залогов не требовали. Наоборот, — и это четвёртый тип подобной контрагентуры, — сплошь и рядом мы ещё авансировали их, т. е. давали этому частнику средства: мы даём ему вперёд известную сумму, а он обязуется произвести для нас такие-то и такие-то вещи. Бывали, и нередко, такие случаи, что он деньги заберёт и ничего не сделает или вообще не вкладывает в дело никаких своих средств, всё ведёт на наши авансы и наживает прибыль прямо за наш счёт.

Вот те четыре метода, которые особенно широко были использованы так называемыми контрагентами госорганов в первый период нэпа (а в некоторой мере сохранились и сейчас). Есть список частных так называемых технических и транспортных контор, которые в большом количестве были учреждены в Москве и в Ленинграде в 1921 и 1922 гг. Их основным и единственным занятием была контрагентура с госорганами. Из этих контор не оказалось ни одной, которая не кончила бы судебным процессом. Поэтому дела этих технических и транспортных частных контор могут быть хорошо изучены. Среди контрагентов второго периода нэпа, т. е. 1924–1926 гг.‚ появляются уже и реальные, но контрагенты первого периода, 1921–1923 гг.‚ были сплошь лицами, которые под видом коммерческих договоров с госорганами организовали фактическое хищение государственных средств. Характерной чертой являлась длительность этих хищений. Например в Ленинградском порту это продолжалось шесть лет, в Ленинградской таможне — пять лет, в Рауспирте — три года, в Главном военно-хозяйственном складе — три года, и так далее. Каждый раз в дело вовлечены были некоторые частные конторы и большой круг служащих, — бывало по 50 и по 100 человек, — с помощью которых всё обделывалось.

Приведу только один пример — из Ленинграда.

Имеется в Ленинграде спекулянт по имени Семён Пляцкий. Он проходит, как рассказывает тов. Кондурушкин, через целый ряд судебных процессов разных госорганов. Он миллионер, был миллионером и до революции — металлоторговец. Весь период военного коммунизма он был нашим государственным служащим. В 1921 г., когда началась новая экономическая политика, он стал частным предпринимателем, и вот с тех пор проходил уже по восемнадцати судебным хозяйственным процессам. По всем восемнадцати процессам он был осуждён. Процессы эти прошли в Ленинграде в последние годы в суде, а самые злоупотребления происходили втечение ряда предшествующих лет. Сюда относятся: процесс Франко-русского завода, дело Государственного машиностроительного треста, дело «Красного путиловца», дело Треста массового производства, дело Московского треста средней металлической промышленности, дело Ленинградской губинспекции мест заключения, дело завода «Большевик» и т. д. Тов. Кондурушкин пишет о нём:

«По всем делам осуждён, но по всем делам жив и здоров. Два раза сидел в ЧК и оба раза возрождался, как феникс».

Платил нам подоходный налог. Годовой оборот его составлял около 3 млн. рублей. Был связан более чем с тридцатью государственными учреждениями. В данный момент (апрель 1927 г.) опять в тюрьме. Так вот этот делец, например, заводу «Большевик» заказал прокатать 25 тыс. пудов стали из материалов завода. Цена Пляцкому была назначена ниже себестоимости. Заказ (валы) был выполнен из высокосортной стали, подходящей по составу к инструментальной. Заказ Пляцкому был выполнен на месяц раньше срока, между тем аналогичный заказ Сестрорецкому оружейному заводу был исполнен на месяц позднее, и задержаны были заказы Волховстрою. Заказы Пляцкому выполнялись из материалов завода, но тем не менее Пляцкий под них получил широкий кредит в нашем Госбанке. Этот банковский кредит он использовал для своих других оборотов. Далее, этот заказ был заклеймён буквой «Г», что является специальной ответственной маркой завода «Большевик», указывающей на особо высокое качество товара, т. е. этот товар особенно охотно должны были рвать с руками все наши нуждавшиеся в металлотоварах госорганы. Наконец, управляющий завода Серов выдал ещё Пляцкому мандат в том, что Пляцкий является «представителем завода». Само собой разумеется, что администрация завода в значительной части была на откупе у Пляцкого, как показал затем суд. Когда в 1924 г. стали подозревать злоупотребления и Севзапвоенпром ВСНХ написал на завод «Большевик» предложение прекратить исполнение дальнейших заказов Пляцкого, то на это предложение заведующий отделом технических заказов Каптерев написал такой официальный доклад:

«С Пляцким заключены договора по всем правилам юриспруденции. Безответственные лица Севзапвоенпрома считают, что в Советской России не существует никаких правил и законов, ограждающих права частных промышленных предприятий. Пляцкий — крупный и выгодный для завода заказчик, так как даёт заказы не микроскопические и не гомеопатические, которыми пичкает завод Севзапвоенпром. Я пишу в защиту моральных принципов, обязательных для завода по отношению к заказчику».

Каптерев, который так защищал «моральные принципы», тоже наш государственный служащий, как выяснилось на суде (это дело слушалось в Ленинградском губсуде в 1925 г.), получал от Пляцкого взятки систематически три года, с 1922 по 1924 г., и его моральные принципы стоили государству 100 тыс. руб.

Этот пример ярко показывает природу контрагентских договоров госорганов с частными лицами периода первых лет новой экономической политики. Контрагентские договора этого времени — это такого рода договора с частными капиталистами, когда те уже открыто фигурируют в качестве частных капиталистов, но когда договора основаны не на действительных коммерческих сделках, а на сделках одностороннего характера, т. е. на перекачивании из государственного кармана в карман частного контрагента, без какого-либо эквивалента. Практика всяких поблажек частнику настолько вошла в то время в сознание коммерческих специалистов, вёдших работу в государственных органах, что иногда на суде они прямо так и высказывались. Вот, например, представитель Средне-азиатской железной дороги Игнатенко. Его спросили на суде, почему он никогда в договорах с частными лицами не включал условия о том, чтобы они вносили залог. Игнатенко ответил, что ведь это всё равно означало бы лишь перекачивание денег из одного кармана государства в другой. Когда же его суд спросил, какая же здесь возможна перекачка, он ответил: ведь если где-либо у нас и взимается залог с подрядчика, то не выше чем в размере от 5% до 10%, в то время как аванс при заказе выдаётся всегда в размере не менее 25%. При такой практике, конечно, Игнатенко мог считать себя не сделавшим особо непростительной оплошности, если он вообще был искренен, а не разыгрывал простачка.

Чтобы хотя в некоторой степени оградить себя от того круга контрагентов, которые своею специальностью сделали такое облапошивание казны, решительно без всякого эквивалента, надо обратить внимание на то, что в длинном ряде случаев мы всё время имеем дело, в сущности, с одними и теми же лицами (как и в случае хозяйственных преступлений служащих госорганов). Есть несколько тысяч таких «уголовных предпринимателей», которые упорно занимаются хозяйственной работой с государственными органами, и есть большое количество госорганов, которые продолжают с ними работать, продолжают работать с такими, как Пляцкий. Восемнадцать раз его судили, тридцать государственных органов от него пострадали — и всё-таки он получал возможность вновь и вновь вступать в хозяйственные сношения с теми же или другими госорганами. Необходимо, чтобы частный предприниматель при заключении договоров с государственными органами представлял справку о несудимости. Возможно установить обязательность справки о несудимости и для того, чтобы частный предприниматель мог кредитоваться в обществах взаимного кредита или иных кредитующих учреждениях. О запрещении жительства осуждённым в крупных городах уже указано выше. Это не значит, что мы исключаем для них всякую возможность существования. Пусть они переселяются на Дальний Восток и организуют там сельские хозяйства, но без наёмных рабочих и за свой счёт, потому что у них есть для этого средства. Сейчас делается подобный опыт, правда, не с крупными нэпманами, а с мелкими торговцами, — имею в виду переселение мелких торговцев-евреев из западных городов СССР в южную Украину и Крым, где им дают землю и где они организуют трудовые земледельческие хозяйства. Это продолжается уже четыре года, переселилось уже около 100 тыс. чел., и результаты оказываются хорошими. Люди превратились в настоящих крестьян, так что в этом году многим из них дано уже избирательное право. Они находятся под контролем местных органов, и установлено, что они действительно сами работают физически, живут в землянках, ведут тяжёлый образ жизни, но организуют хозяйство. И поскольку у старой буржуазии, которую лишим возможности заниматься злоупотреблениями, есть молодёжь, есть дети (а может быть, кто-нибудь и из самих буржуев захочет обратиться к трудовой жизни), мы не закрываем им дороги. Можно открыть им доступ на пустующие земли Дальнего Востока и предоставить заниматься там трудовым сельским хозяйством и т. п.

Кроме запрещения госорганам иметь дело с патентованными уголовными элементами, надо, конечно, запретить также систему авансирования, как правило, систему отсутствия залогов, систему частных заказов нашим заводам с неустойками и т. п. В качестве свежих примеров беззаботной увязки государственных средств в авансах частным предприятиям можно привести ряд банкротств частных фирм в Москве в 1926 г. Частный капиталист продаёт вперёд госорганам и кооперации продукцию своей фабрики, получает большие авансы и затем банкротится. С него уже ничего не получишь, деньги ушли бесповоротно в каналы частнокапиталистического обращения. Доклад в комиссию НК РКИ «Увязка государственных и кооперативных средств в частных делах» (февраль 1927 г.) приводит, между прочим, такие примеры.

Частная фирма «Московское текстильное товарищество» набрала у госорганов и кооперации полмиллиона рублей авансами под свою будущую продукцию — и обанкротилась. Частное общество «Универснаб», имеющее суконную фабрику в Глушкове, также набрало авансов под будущие запродажи и т. п. и обанкротилось, причинив государству убыток в 600 тыс. руб. Частное общество суконных фабрик «Русстекстиль», имея своего капитала 200 тыс. руб., системой авансов от госорганов и кооперации довело свои обороты до 2 630 тыс. руб. Частное общество «Россторг» (трикотажная фабрика), частная фабрика гребёнок и целлулоидных изделий «Триумф» и т. д. и т. д. — всё это процветает работой на государственные и кооперативные средства в виде авансов. Казалось бы, нет ничего проще как госорганам и кооперации взять эти фабрики и вести их самим на те средства, какие они выдают сейчас частным предпринимателям в виде авансов. Была бы экономия на всю наживу частника. Тем более, что среди этих фабрик — ряд арендованных у госорганов же. Частная фабрика имеет для нас смысл тогда, когда в неё вложены частные средства. А в случаях, когда работа ведётся на государственные средства, нет смысла организовывать это дело как собственность наживающегося на нём капиталиста. Такая система авансов означала бы создание накопления буржуазного капитала за государственный счёт и потому должна быть отменена.

2.4. Неликвидные фонды. Автомобильный и водный транспорт

Четвёртый метод накопления буржуазного капитала — это использование того, что у нас называется неликвидными фондами. Первая форма — тайные агенты частников в рядах госаппарата. Вторая — частник, работающий легально в государственной форме. Третья — контрагентство частного капитала по отношению к госорганам, основанное на злоупотреблениях. Четвёртая — это есть уже использование неликвидных фондов (запасов государства) коммерческим путём, т. е. путём приобретения их частным капиталом на льготных условиях, вытекающих уже не из взяток, а из нашего собственного головотяпства. Неликвидных фондов в нашем государстве чрезвычайно много. Всё, что было конфисковано в 1917 г. и в последующие годы у буржуазии, поскольку не было переработано затем в производстве, поскольку не было распределено во время военного коммунизма между населением, — осталось лежать грудой весьма слабо учтённых неликвидных фондов на государственных предприятиях. С другой стороны, неликвидный фонд пополнялся и вещами нового происхождения, нового производства или импорта (привоза из-за границы) в зависимости от тех или иных распоряжений хозяйственных органов. Например ВСНХ в 1925 г. предписал усиленно реализовать неликвидные фонды заводов и фабрик, т. е. продавать их на сторону, чтобы увеличить этим путём оборотные средства предприятий. Затем дана была директива в целях ускорения оборота капитала и наименьшего вложения его в празднолежащие вещи — сократить количество запасов в наших производственных и торговых предприятиях. В результате мы имели даже в последние годы целую волну отчуждений государственных имуществ частным лицам по пониженным ценам, не говоря уже о первых годах нэпа.

Вот несколько примеров. ГУМ в 1926 г. (данные специального обследования РКИ) из всей импортной галантереи, т. е. из той галантереи, которая привезена из-за границы, которая была оплачена нами золотой валютой для специального насыщения внутреннего рынка, — ГУМ в стремлении к сокращению мёртволежащего запаса 80% импортной галантереи продал частным лицам. Из оптовой продажи ГУМа в 1926 г. вообще 56% всех товаров продано частным лицам.

Ленинградодежда, когда ликвидировала своё неликвидное имущество, вполне исправные автомобили продавала по цене от 400 до 600 руб. за штуку, а цена исправного автомобиля сейчас у нас считается не менее 10 тысяч рублей. Затем Ленинградодежда годные пишущие машинки продавала по цене от 5 до 35 рублей за штуку. Она же продала 5 тыс. бочек ненужного ей цемента по цене 1 р. 25 к. за бочку, а в бочке 10 пудов цемента. Между прочим, часть цемента она потом купила обратно по значительно более дорогой цене (из сводок т. Кондурушкина).

Приняла заметные размеры продажа автомобилей частным лицам под влиянием режима экономии. Я получил справку от Центрального управления местного транспорта НКПС от 14 января 1927 г. за № 39 о том, что до настоящего времени различными госорганами продано частным лицам 1 661 автомобиль, из них 1 218 легковых, 422 грузовых и 21 специального назначения (а кроме того 4 тысячи мотоциклетов). Эти автомобили в среднем проданы по цене от 400 до 500 руб. за машину. Режим экономии вызвал во всех трестах, госорганах и т. д. стремление скорее избавиться от своего автомобиля, чтобы не ругали на собрании ячейки, в газете, чтобы не попасться на язык какому-нибудь зубастому оратору, и потому не гнались за ценой, лишь бы сбыть с рук.

По той же справке Управления местного транспорта, ремонт и приведение этих машин в полный порядок обходились покупателю в среднем от 500 до 700 руб. Следовательно, вся затрата частного покупателя на машину вплоть до приведения её в полную готовность в среднем составляла около одной тысячи рублей. Так как машина стоит около 10 тыс. руб., то легко подсчитать, что по 9 тыс. руб. государственного имущества на каждой машине мы дарили. А если помножить эти 9 тыс. на 1 600 машин, то получится, что более 10 млн. руб. подарено частнику только на одних автомобилях. Чистый доход частника с машины, по подсчёту ЦУМТ, составляет около 2 тыс. руб. в год. В частных руках в итоге «реализации неликвидных фондов» находится теперь уже около 8% всего автомобильного транспорта СССР. В будущем необходимо установить сдачу излишних (по режиму экономии) автомобилей отделам коммунального хозяйства местных советов вместо продажи их за бесценок частникам.

Распродажа неликвидных фондов создала таким образом в данном случае новую отрасль частного хозяйства — автомобильный транспорт. Таким же образом в порядке реализации «малогодных» и «излишних» неликвидных имуществ был создан и частный водный транспорт. Это производилось таким образом. Вот, например, бывший купец первой гильдии Легач купил у Фондкомбалта в Ленинграде за 5 тыс. руб. следующие вещи (заимствую и этот пример из сводок т. Кондурушкина):

1) один буксирный пароход в 44 индикаторных силы;

2) один плашкоут грузоподъёмностью в 7 тыс. пудов;

3) один плашкоут длиною в 10 саженей;

4) одну железную баржу грузоподъёмностью в 6 тыс. пудов;

5) одну железную баржу грузоподъёмностью в 10 тыс. пудов;

6) одну железную баржу грузоподъёмностью в 9 тыс. пудов;

7) шаланду № 71;

8) железную баржу грузоподъёмностью в 7 тыс. пудов;

9) буксирный пароход, который один стоит много дороже этих 5 тыс. руб.

Необходимо отметить, что во главе этого Фондкомбалта стояли инженеры-специалисты. Купив этот небольшой водный флот, этот самый Легач начал затем конкурировать с Государственным пароходством, получая заказы на перевозку от Нефтеторга и других государственных учреждений. Легач продолжал и далее скупку за бесценок неликвидного имущества, в которое попадали стальной и пеньковый тросс, листовое железо и пр. Купил 40 тыс. пудов стали из бортов старых судов и в конце концов заключил вместе с бывшим владельцем завода сельскохозяйственных орудий договор с Ленинградским лесным институтом на шесть лет на эксплоатацию 18 тыс. десятин леса института в Парголовском лесничестве для выгонки скипидара, смолы и угля.

Такого же рода продажи «неликвидного» водного транспорта происходили и в других местах. В результате у нас создался несуществовавший в 1920 г. частный речной и морской водный транспорт, начавший затем местами играть некоторую роль в перевозках. По данным ЦСУ, частный водный транспорт в 1923 г. оценивался менее чем в 3 млн. руб.‚ а в 1925 г. — уже свыше 10 млн. руб. По справке ЦУМОРА НКПС от 4 февраля 1927 г. за № ЭР/3–15, на 1 января 1926 г. цена частного флота на одном только Чёрном море составляла около 2 млн. руб. (в том числе 307 судов свыше 20 т, т. е. каждое свыше 1 200 пудов грузоподъёмностью) и на Каспийском море — 600 тыс. руб. Главная часть — на реках. Перевозки частного флота (морского и речного) в 1925 г.‚ по данным ЦСУ, составили около 3,6% всего нашего водного грузооборота. В следующем, 1926 г., частный речной и морской флот, по предварительным данным НКПС, перевёз даже 7% всего нашего речного и морского грузооборота. Часть наших судов из-за этого стоит на приколе или работает слабой нагрузкой. По данным ЦСУ (стр. 419 «Справочника» на 1927 г.), из всех паровых и непаровых судов речного флота СССР принадлежало в 1924 г. частным лицам 15,2%, а в 1926 г. — уже 33% всего их числа (13 469 судов в 1926 г.). Конечно, частным лицам принадлежат более мелкие суда, преимущественно непаровые, так что по грузоподъёмности это составляет лишь около 5%. Речные и морские пароходы и суда, принадлежащие частному капиталу, приносят прибыли за год около 2 млн. руб. Конечно, не приняты во внимание лодки, принадлежащие некапиталистическим трудовым перевозчикам, и т. д. Частный водный транспорт заметную роль играет в частности в ослаблении для частника тех затруднений, какие созданы для некоторых частных грузов (как хлеб) специальным регулированием государственного транспорта. Наркомторг пишет‚ например, в своей записке по этому поводу:

«В период навигации частник скупал лучшее зерно и перевозил цельное зерно в обработанном виде водным путём на частных судах по Волге, Дону и Каспийскому морю. Караваны по Волге в раз провозили по 10–15 тыс. пудов хлебных грузов, сделав несколько десятков рейсов за сезон» (стр. 24 записки).

На Днепре, в Крыму и т. д. роль частника в водном транспорте была не меньше. По телеграмме в «Правде» из Одессы от 26 мая 1927 г. Совторгфлот установил, что в настоящее время частный морской тоннаж на Чёрном и Азовском морях составляет уже 19% по отношению к тоннажу Совторгфлота.

Я остановился подробнее на создании частного автомобильного и водного транспорта распродажей подешёвке «неликвидных фондов» в виду специального значения этого вида продаж. Здесь создавалось звено, вовсе отсутствовавшее в частнокапиталистическом и вообще в частном хозяйстве до тех пор. Но сама практика дешёвого сбыта в частные руки так называемых «неликвидных фондов» гораздо шире и весьма разнообразна. Рудметаллторг — организация, которую в настоящее время обследует НК РКИ, — должна заниматься, между прочим, выяснением и реализацией лома, т. е. металлических частей старых, негодных паровозов, военных судов и т. п. и громадных запасов металла в деле и не в деле («снарядные стаканы» и т. п.)‚ валяющегося на некоторых заводах. Из этого металлического лома и старья наши государственные заводы, переплавляя его, должны приготовлять новый металл. Оказывается, однако, что разбор и судьба этого лома определялась иногда Рудметаллторгом весьма странно. Он продавал как лом пригодную медную паровозную арматуру — продавал частному обществу «Универснаб». Продавалось с железных дорог по 4 рубля за пуд прутковое железо и тысячи пудов инструментальной стали, особенно ценной, так как из неё делаются инструменты. Судотрест так же «выгодно» продал 70 тыс. пудов железного лома и 9 тыс. пудов стружки. Северная железная дорога продаёт по 40 копеек за пуд как лом годное сортовое железо, причём

«в одни ворота ввозится сортовое железо, полученное из ВСНХ, а из других это железо уходит как лом» (Кондурушкин)

и продаётся в качестве лома по 40 копеек за пуд, и т. д.

2.5. Хищническая аренда

Пятым способом первоначального накопления буржуазного капитала в первый период нэпа было развитие так называемой «хищнической аренды» государственных промышленных заведений частными предпринимателями. В 1921 г. было разрешено сдавать в аренду бездействующие государственные предприятия, был образован так называемый арендный фонд. По всему СССР цена его, по оценке ЦСУ, составляет примерно 250 млн. руб. Это цена тех фабрик, предприятий и заводов, которые были предназначены к сдаче в аренду. Мы находили возможным сдать, ибо они у нас стояли. Каковы были в первый период нэпа условия этой сдачи? Теперь уж можно подвести некоторые итоги, есть возможность судить, что из этого вышло.

Те арендные договоры, которые заключены в последнее время, скажем, в 1925/26 г., сравнительно приличны, они обеспечивают, что те предприятия, которые мы сдаём в аренду, не будут разрушаться и что вместе с этими предприятиями мы не передаём частному арендатору ещё крупного добавочного имущества в виде запасов, лежащих на сдаваемых в аренду заводах и бесплатно передаваемых арендатору. Но как раз в 1925/26 г. очень мало предприятий сдавалось в аренду, потому что подавляющая часть их была сдана в аренду в первые годы нэпа. А в первые годы нэпа в большинстве случаев предприятия сдавались с большими запасами, на них лежавшими. За эти запасы ничего не бралось. Эти запасы вывозились из предприятий, продавались арендаторами, которые много на них наживали. Вовторых, предприятия сдавались тогда на невыгодных условиях для государства, не обеспечивавших даже, что будет получаться хотя бы нормальный процент на вложенный в них капитал, не говоря уже об амортизации. Недавно, например, вышел отчёт по арендному фонду МСНХ, выпущенный арендным управлением МСНХ. Из него видно, что по арендному фонду МСНХ (Москвы и Московской губернии), который составляет около 85 миллионов рублей, — это одна треть всего арендного фонда всего Союза‚ — за 1924/25 г. получено арендной платы только 1 992 000 руб.‚ т. е. два с половиной процента. Это меньше даже самого минимального нормального процента на капитал, это совершенно не даёт амортизации. Происходит проедание основного капитала сданных в аренду государственных предприятий в пользу частных арендаторов. Наконец, ничтожно мал ремонт на арендованных предприятиях. Не выполняется даже то, что было обусловлено в арендных договорах.

Таким образом итог аренды первого периода нэпа таков, что происходит почти бесплатное расхищение государственных ресурсов, перекачивание из государственного кармана в частнокапиталистический.

Приведу пару примеров, что происходило под видом аренды предприятия по материалам судебных процессов, сведённым т. Кондурушкиным.

В Ленинграде Отдел коммунального хозяйства сдал в аренду двум предпринимателям, Шустрову и Епифанову, целую улицу. В Ленинграде есть Горсткина улица, и вот эта улица со всеми лавками, со всеми складами, со всем, что там есть, целиком была сдана в аренду двум хозяевам. Горсткина улица до революции была средоточием оптовой торговли мясом и овощами — это был центр снабжения ими Ленинграда. Эти два предприимчивых человека, Шустров и Епифанов, получили за два года чистого дохода 800 тыс. руб.

В том же Ленинграде один из лучших домов, бывший Елисеева, известного ресторатора, дом № 56 по проспекту 25 Октября, шесть лет был почти в безвозмездной аренде, потому что актёр Ксендзовский «смазывал» заведующего Комотхозом за хорошие арендные условия. Один иск к арендаторам был затем предъявлен на два миллиона рублей, каковые следовало бы с них получить. Теперь уж не взыщешь.

Есть у нас два завода, один называется «Молния», другой — «Бетта». Это лучшие заводы по выработке гальванических элементов во всём государстве. Они и до революции не имели себе в этом отношении конкурента. До революции ими управлял некий Гезерих, который был совладельцем заводов, а с 1921 г. он их взял в аренду. Причём он взял их в аренду на условии, чтобы имущество было оценено по спискам самого Гезериха, который он составил менее чем в одну десятую действительной стоимости, как это было установлено затем на суде. Это дало возможность Гезериху продавать изделия заводов на 30% ниже прейскуранта государственных заводов с той же продукцией. Между прочим, было довольно распространённым явлением, что продукция арендованных заводов по своей дешевизне била на рынке продукцию наших госзаводов, потому что наши государственные заводы полностью оплачивали расходы производства, а арендованные заводы часто сдавались на таких условиях, когда им материалы и запасы надолго предоставлялись почти бесплатно.

Охтенский цех Петрозавода был взят в аренду с запасами, которые не были учтены. Взявшие его в аренду инженеры продали в свою пользу неучтённое, как бы подаренное им имущество: 89 тыс. пудов снарядных станков, ножовки, свёрла, напильники, медная стружка, двухтавровые балки и т. д. Всё это продавалось различным госорганам и госзаводам. На суде адвокат этих арендаторов говорил:

«Государство здесь не пострадало, так как всё к нему вернулось обратно».

Но только государство заплатило своим арендаторам за то, что само дало им бесплатно.

По поводу всей этой арендной практики надо сказать следующее. Мы не запрещаем и не стремимся к запрещению частной промышленности в тех отраслях, где считаем, что работа её может быть для нас полезной. Я ниже ещё остановлюсь на том, в каких отраслях мы считаем её в настоящее время допустимой. Но при этом желаем, чтобы частные промышленники вкладывали в дело их собственные средства, а не просто путём хищнической аренды перекачивали государственные средства в свои карманы. Поэтому условия арендных договоров должны быть проверены — тех арендных договоров, которые были заключены в первый период нэпа. Они должны быть изменены в том смысле, чтобы имели коммерчески оправдываемый характер. Вместе с тем должна более широко, чем до сих пор, проводиться передача этих арендованных предприятий союзам кооперации (не ниже губернских или окружных) вместо оставления их в руках хищнической части арендаторов. Наши законы позволяют пересмотреть и отменить всякий договор, как только выясняется его общественная нецелесообразность.

2.6. Система перекупок

Шестым способом накопления частного капитала у меня отмечены перекупки. Под перекупками имеется в виду скупка частными торговыми предприятиями изделий государственной промышленности через подставных лиц в розничных государственных и кооперативных магазинах — сверх того, что частным торговцам легально продают оптом сами госорганы. Эта система сейчас процветает. По данным Наркомторга за прошлый 1925/26 г., из всех изделий государственной промышленности, поступающих на рынок широкого потребления, население купило у частных продавцов 35%. Но государственные органы (тресты, синдикаты, местные торги и т. д.) продали частным торговцам только около 15% этих изделий госпромышленности. Остальные же 20% частные продавцы скупили из розничных лавок нашей государственной и кооперативной сети через подставных лиц (данные Наркомторга опубликованы т. Дволайцким в сборнике «На путях социалистического строительства», стр. 135). Эти подставные лица и составляют в значительной мере те очереди, которые так часто можно теперь встретить на улицах. На эти 20% приходится соответственная часть той прибыли, какую частный капитал извлекает из своей торговой деятельности. За 1925/26 г. эта прибыль на нелегальных перекупках, судя по данным о всей торговой прибыли частного капитала, о строении частной торговли и о роли в ней торговли этою частью госизделий, — должна была составить не менее 25 млн. руб.

Секция частного рынка ГЭУ НКТорга СССР приводит в своём обзоре за октябрь — декабрь 1926 г. длинный ряд примеров, указывающих на своеобразную черту в этих перекупках. Именно сплошь и рядом перекупки оказываются организованными крупными частными оптовиками. Через целую сеть агентов они скупают в госмагазинах и кооперативах столько товара, что потом отправляют его для продажи в другие города. Если покупает мелкий розничник, то он здесь же и продаёт потребителю, а не связывается ещё с частноторговой сетью других городов. Вот, например, на стр. 3 и 4 упомянутого обзора приводятся такие сведения о торговле нелегально перекупаемой мануфактурой. В Ленинграде через сеть агентов частный капитал скупает в розничных госмагазинах и кооперативах столько мануфактуры, что потом, вопервых, снабжает население на 40% всей мануфактуры, покупаемой вообще жителями Ленинграда, а вовторых, продаёт нелегально скупленную в нашей рознице мануфактуру даже в Москву, не говоря уж об отправке в другие города. Особенно распространена также перепродажа скупленного товара портным и другим кустарям, нуждающимся в мануфактуре. Между прочим, такое снабжение кустарей сырьём сопровождается иногда также сдачею кустарями изготовленных ими изделий тому же предпринимателю, какой снабдил их сырьём, нелегально скупленным через своих агентов. Размах этих операций, отправка больших партий в другие города, организация снабжения кустарей, даже величина отдельных покупок в госмагазинах — всё свидетельствует о том, что большей частью мы имеем тут дело с организованным выступлением крупного капитала, а не с мелким «трудовым» перекупщиком. Эти перекупщики действуют преимущественно не за свой счёт, а как нанятые агенты торговых капиталистических предпринимателей.

В Киеве частники получали партии государственной мануфактуры главным образом из нелегально скупаемой в московской госрознице и московских кооперативах. «Обзор» НКТорга пишет:

«Киевские частники скупали фабричную мануфактуру через перекупщиков в московском кооперативе ГПУ, в московском кооперативе „Октябрь“ и других» (стр. 3);

частью же скупали через агентов в киевских кооперативных и государственных магазинах. О получении подобными нелегальными путями мануфактуры из центральных городов «Обзор» сообщает относительно Свердловска, Самары (на 90%), Минска, Саратова, Тифлиса, Днепропетровска и других городов. Всё это явно указывает, что нелегальная скупка в советской рознице мануфактуры организуется именно капиталистическим торговцем, а не каким-либо ручным разносчиком, ибо последний не смог бы организовать затем перепродажу скупаемого товара по всей стране, притом даже не прямо потребителю, а провинциальным торговцам.

В Ростове-на-Дону две частные оптовые фирмы (Текстильсбыт и Черненко) занимались лишь тем, что закупали у целого ряда розничников мануфактуру, полученную последними по договору с Всероссийским текстильным синдикатом, и продавали её затем с надбавкой до 50% против цен синдиката (стр. 4 «Обзора»). Здесь перед нами один на приёмов, какие частный капитал практикует для обессиления системы прямых договоров госорганов с частным розничником. Эта система введена как раз для исключения из торговой цепи капиталистических оптовиков и для ограничения цен, какие розничник будет брать при продаже полученной им по договору мануфактуры. По видимости всё так и происходило. Розничник получал мануфактуру от госоргана по договору, минуя частного оптовика, потом продавал эту мануфактуру по договорённым ценам — но продавал не потребителю, а частному оптовику, а тот затем организовал продажу уже «на своих условиях».

В Ташкенте не прикреплено к госорганам две трети частников. Товар они получают через

«целый ряд нелегальных распылителей мануфактуры, как, например, все кооперативы инвалидов» (стр. 4 «Обзора»).

А некоторые частники этой группы закупают мануфактуру ещё и в других городах Средней Азии.

В Одессе «почти все частники-мануфактуристы» получают товар мелкими партиями из Москвы, Ленинграда и даже из Туркестана и Сибири, закупая его там на частном рынке (у частных «заготовителей», организующих на месте нелегальную скупку через своих агентов в советской госрознице)[1]. Даже такие расстояния не останавливают. Раз известно, что в Сибирь и Туркестан завезено много мануфактуры для заготовки хлеба, сейчас же там начинается параллельная «заготовительная кампания»: частный капитал через перекупщиков скупает часть этой мануфактуры для переотправки в те города страны, где можно получить за неё особо высокую цену, хотя бы они были так далеко, как Одесса.

Трудно хоть сколько-нибудь точно установить, какая часть всей нелегально производимой перекупки из советской розницы организуется капиталистической частью частной торговли, а какая практикуется за свой счёт мелкими местными киоскными и тому подобными торговцами для пополнения своих скромных запасов. Впечатление получается такое, будто почти вся нелегальная скупка из советской розницы организуется капиталистическим торговцем, а не мелочником. Из осторожности, во избежание преувеличений — но совершенно произвольно — принимаю для дальнейшего, что на долю частного капитала в нелегальных перекупках приходится не свыше двух третей, а на долю местных мелких торговцев — одна треть. По итогу обследований и материалов НКТорга, как опубликовал т. Дволайцкий, всего таким путём переходит в частные руки 20% всей товарной государственной продукции для широкого рынка (средства потребления). Это означает, что из всей товарной продукции (не только средств потребления), не только государственной, но всей промышленности, таким путём частная торговля получает 8%, причём из них, по нашему допущению‚ около 5% проходит через капиталистическую частную торговлю и около 3% скупается прямо мелким частным розничным торговцем (для непосредственной перепродажи потребителю, хотя и по повышенной цене).

Изделия госпромышленности, не проданные последнею частному оптовику, попадают к нему, впрочем, не только скупкой через подставных лиц в розничных магазинах, часто имеет место своеобразное посредничество госорганов. Такой госорган покупает товар у госпромышленности — товар считается благополучно избегнувшим частных рук, а потом купивший госорган спокойно (или с беспокойной совестью, как когда) перепродаёт его частному оптовику.

Вот, например, в 1925 г. во время бумажного голода издательство ВЦСПС «Вопросы труда» продало бумагу издательству «Земля и фабрика», тоже советскому. Издательство «Земля и фабрика» перепродало эту бумагу частникам и в Ленинграде и в Москве за наличный расчёт.

Представитель Госторга в Калуге получает из Москвы 2 тыс. пудов риса (а в рисе большой недостаток)‚ — и тотчас же этот рис возвращается обратно в Москву, куда Калужский Госторг перепродал его частному оптовику. Такие же вещи происходят с пряжей, галошами, красками и другими товарами.

Как бороться с нелегальной скупкой товаров из наших розничных лавок, организуемой частным капиталом через подставных лиц? Повидимому, наиболее действительным способом явилось бы сейчас создание при крупных учреждениях и при крупных фабриках своего рода закрытых распределителей. Из них продукты должны отпускаться только рабочим и служащим данного предприятия и учреждения по профсоюзным и кооперативным книжкам. Но и такой порядок, конечно, не даёт полной гарантии. Разрешение этого вопроса лежит по линии общего вопроса о вытеснении частной торговли, что возможно лишь на протяжении ряда лет.

2.7. Контрабанда

Седьмой метод нелегального образования и накопления частного капитала — это деятельность его в области внешней торговли. Во внешнюю торговлю частного капитала прежде всего входит контрабанда, а вовторых — овладение импортными товарами разными другими путями.

Что касается контрабанды, то, по сведениям Главного таможенного управления, за последний, 1926 г. ввезено контрабанды примерно на 60 млн. руб. золотом, считая по тем оптовым ценам, которые существуют на границе. Разумеется, попадая в Москву и другие центры, где эти товары сбываются в розничной продаже, они стоят уже не 60 млн. руб.‚ а 120 млн. примерно. Это есть оборот контрабанды по ввозу.

Что именно ввозится? Значение контрабанды для частного торгового капитала заключается главным образом в пополнении ассортимента частной торговли такими родами и видами товаров, которые необходимы для более полного удовлетворения того зажиточного круга покупателей, с каким частная торговля в значительной степени имеет дело. Главное таможенное управление считает (данные о контрабанде беру из представленной им мне справки), что оно задерживает примерно равномерно из всех перевозимых контрабандой товаров одну десятую часть. В этой оценке оно основывается на своих наблюдениях за ряд лет и на других сведениях. Поэтому, если судить о составе всей ввозимой контрабанды по той десятой части, которая конфискуется, то можно считать, что ввозятся по европейской границе, через которую идёт главная масса контрабанды, преимущественно следующие предметы:

— кожаные изделия и обувь — 12%,

— галантерея — 11%,

— вязаные изделия бумажные — 13%‚

— пряжа и остальные бумажные изделия — 12%‚

— шерстяные ткани — 20%‚

— прочая мануфактура — 5%,

— и на всё остальное приходится только 27%.

Это означает, например, что на 15 млн. руб. по розничным ценам ввозится одних только вязаных бумажных изделий — вязаных кофточек, чулок и трикотажных изделий. Если бы предположить, что эти вязаные изделия — только кофты, и если считать за среднюю цену этих кофт в Москве 50 руб., то это означало бы, что ввезено 300 тыс. таких кофт. Если бы считать, что ввозятся только чулки, и считать их по 5 руб. за пару, то ввезено 3 млн. пар чулок. По этим цифрам мы можем судить о масштабе ввезённых бумажных вязаных изделий. Это только 13% всей контрабанды; остальное приходится на другие предметы.

Контрабанда является контрабандой только для нас, для СССР. А те заграничные фирмы, которые организуют контрабандный ввоз в Советское государство, они по ту сторону границы действуют легально, открыто совершают свои операции, и всё это подлежит наблюдению всех наших органов и всякого желающего. По всей нашей западной границе с Эстонией, с Латвией, с Польшей существует (по той стороне) ряд так называемых «транзиток». Транзитки эти стоят почти у самой пограничной линии. Они являются базой, складами для товаров, ввозимых в наше государство контрабандным путём, а вместе с тем служат местом отдыха для контрабандистов и своего рода биржей труда для них, где та или иная фирма нанимает их для производства операции. Эти транзитки идут на расстоянии 20–25 вёрст одна от другой вдоль всей западной границы. Они служат также приёмными пунктами для контрабандного вывоза товаров от нас за границу, например, льна из Псковской губернии и т. п.

Иногда эти потусторонние пограничные пункты служат для весьма своеобразных операций предприимчивых людей и с нашей стороны границы. Уполномоченный МСПО т. Залесский, командированный в конце ноября 1926 г. в Батум для закупки конфискуемых контрабандных товаров, сообщает по этому поводу в своей записке от 29 марта 1927 г. следующее:

«Существует порядок, что если кто-либо из пограничных жителей донесёт агенту погранотряда о местонахождении контрабанды и тот её задержит, то известный процент с суммы, вырученной на аукционе за этот конфискат, идёт пополам задержавшему и осведомителю (треть). Это создало своеобразный промысел. У самой границы имеются турецкие фирмы, торгующие специально контрабандой. Приграничные жители переходят без затруднений границу, покупают, часто в долг, товар у этих фирм и переносят его на нашу сторону. Здесь перенёсший сообщает погранотряду о нахождении им товара, а дальше всё следует, как по писаному. Товар конфискуется, продаётся с аукциона, и выдаётся премия осведомителю и задержавшему. Эта премия у нас составляет сумму бо́льшую, чем стоит товар в Турции. Например пачка светочувствительной бумаги (для фотографии) стоит на наши деньги в Турции около рубля (от 95 до 97 копеек), а продаётся на аукционе за сумму от 10 до 14 руб. Пудра „Коти“ на турецкой стороне — от 9 до 10 руб.‚ а на нашем таможенном Батумском аукционе — от 54 до 60 руб. дюжина. Коверкот (шерстяная материя на пальто) в Турции — около 6 руб. за метр, а на нашем аукционе — от 33 до 34 руб. за метр. Инспектор ГТУ т. Сталь взял в Батумской таможне на выдержку опись конфискатов и подсчитал стоимость по турецким ценам и сумму выплачиваемой премии. Оказалось, что за товары, которые стоят в Турции 2 400 руб, одной премии у нас приходилось 3 000 руб. Таким образом, выгодно ввозить контрабанду даже для того, чтобы самому заявить о её находке, — благодаря разнице цен премия не только покрывает расходы, но ещё и оставляет прибыль».

За границей существуют специальные фирмы по контрабандной торговле с СССР. Например, одно время очень широко шла организация контрабандного ввоза чая к нам фирмой Высоцкого из Варшавы. До революции это была большая чайная фирма внутри России, поддерживавшая, между прочим, материально эсеровскую партию. После революции Высоцкий переселяется в Варшаву и оттуда организует контрабандный ввоз чая в СССР. В южной полосе, особенно на Украине, одно время контрабандный чай Высоцкого преобладал на нашем внутреннем рынке. Высоцкий публиковал в Польше свои отчёты, как полагается каждой крупной фирме. Теперь мы в значительной мере вытеснили его благодаря тому, что более широко поставили торговлю чаем наших государственных и кооперативных органов и понизили несколько его цену.

Открытые контрабандные операции сопровождались ещё полуконтрабандными, в форме так называемых «посылок». Был такой закон, по которому можно было из-за границы получать почтой посылки товарами на имя отдельных лиц. Этих посылок за 1925/26 г. было доставлено на 10 млн. руб. по иностранным оптовым ценам (по той же справке Главного таможенного управления). Эти посылки прибывали легально главным образом в таможни Ленинградскую и Московскую. По нашим внутренним розничным ценам цена их составляла не менее 30 млн. руб. На пять шестых они имели целью перепродажу, а не личное потребление. Общий оборот контрабандной и полуконтрабандной (посылочной) частной торговли по ввозу в СССР из-за границы составлял, таким образом, за последний год по розничным ценам около 150 млн. руб.

Сумма частного капитала, оборачивающаяся во всей этой торговле, ориентировочно принимается около 20–25 млн. руб., а годовое чистое накопление — около 10 млн. руб.

Но в руки частного капитала попадает не только девять десятых контрабандных товаров, которые они благополучно провозят через границу, но и почти целиком та одна десятая, какая, по данным ГТУ, нами конфисковывалась. Все таможни то, что они конфискуют, продают с аукциона, причём на аукционы обычно являются только частники, которые скупают почти всё. Главное таможенное управление доставило мне справку за период времени с 1 октября 1926 г. по 1 января 1927 г. о том, кому продана таможнями вся конфискованная контрабанда. Оказывается, что из всего конфискованного таможни продали частным лицам:

— Батумская таможня — 66,5%,

— Бакинская — 86,5%,

— Тифлисская — 50%,

— Шепетовская (на польской границе) — 85%,

— Каменец-подольская — 99,8%,

— Минская — 56%,

— Московская — 50,6%,

— Благовещенская (на Амуре) — 78%,

— Хабаровская — 75%‚

— Владивостокская — 77%,

— Ташкентская — 91%,

— Полторацкая — 100% и т. д.

Одним словом, в среднем до 75% всех конфискованных нами товаров попадает затем в порядке аукционной продажи опять представителям контрабандных фирм, которые приходят на аукцион и покупают там то, что конфисковано у их агентов. А затем отправляют и эту часть контрабандных товаров в различные города СССР — уже вполне легально.

Участие частного капитала во внешней торговле, контрабандное и полуконтрабандное, сопровождается специальной организацией скупки частными фирмами тех импортных товаров, которые ввозятся государственными органами. Вот, например, существуют в Москве три частные фирмы, одна из которых называется «Техинструмент», другая — «Электрометалл», а третья просто по фамилии владельца. Они специализировались на закупке по СССР инструментальных товаров (из соответствующего целевого импорта), для чего у них имеется целый штат агентов, разъезжающих по разным городам и скупающих в госорганах эти импортные товары. А затем эти фирмы снабжают скупленными инструментами как частников, так и нуждающиеся в них государственные органы (подробности опубликованы в «Правде» от 1 августа 1926 г.).

Замечателен пример целевого импорта для Карской экспедиции.

У нас каждый год из Архангельска через Ледовитый океан отправляется специальная экспедиция через Карское море для снабжения товарами Сибири. Для этой Карской экспедиции без таможенных пошлин привозятся из Англии некоторые импортные товары (целевой импорт). Так вот, священники православной церкви учредили артель, которая называется «Масловоск». Эта артель имеет целью, вопервых, снабжение богомольного населения церковными свечами, а вовторых — вообще коммерческие операции доходного характера. В настоящее время существует большой голод на квебраховый дубильный экстракт, который привозится из Канады и необходим для выделки кож. Он дорог, его ввозят мало, имея в виду, конечно, государственные кожевенные заводы. И вот артель священников «Масловоск» купила у Архангельского губторга из бронированного беспошлинного фонда (целевого импорта) 900 пудов квебрахового экстракта. Это для квебрахового экстракта очень большое количество (подробности опубликованы в «Правде» от 29 июня 1926 г.).

Битумсланец (у нас имеется такой трест) продал частнику на триста тысяч рублей церезиноля (из импортной канифоли и воска), продал частнику 10 тыс. пудов импортного гарпиуса и т. д. Понятно, такие громадные сделки происходят не с ручными разносчиками, а с крупными оптовиками.

Таким образом, кроме контрабанды и полуконтрабанды, частный капитал скупает ещё у наших государственных органов часть тех импортных товаров, какие для него вовсе не предназначались. Выше было уже приведено, что у ГУМа 80% импортной галантереи скупили в 1926 г. частники, которые продавали её затем дальше.

В связи с торговлей контрабандными товарами наблюдается интересное явление: в пограничных портовых и других городах, которые являются средоточием контрабанды, роль частной торговли иногда растёт не только абсолютно, но и за счёт уменьшения других видов торговли (государственной и кооперативной).

Вот, например, Новороссийск. Вообще надо сказать, что кавказское побережье, особенно Закавказье, является местом с весьма развитой контрабандой. Особенно Батум является одним из первокласснейших её центров, но Новороссийск тоже неплох. В Новороссийске за последнее полугодие 1925 г. общий оборот торговли увеличился больше чем на 60%. Но приэтом обороты частной торговли возросли на 80%‚ в то время как оборот государственной торговли возрос только на 53%, а кооперативной — всего на 33%. Удельный вес частника в связи с этим поднялся до 47% общего оборота торговли (подробности опубликованы в «Правде» от 23 мая 1926 г.). Так как контрабандные товары идут через частную торговлю, то в излюбленных пунктах контрабанды увеличивается и роль частной торговли.

Последнее звено в цепи экспортно-импортных операций частного капитала составляют сделки по ввозу и вывозу смешанных акционерных обществ, уже совершенно легальные в отличие от всех описанных выше путей. По подсчёту нашего Берлинского торгпредства, за полугодие 1926 г. из всего нашего ввоза из Германии приблизительно половина проходит по специальным, подконтрольным Торгпредству поручениям различных организаций, главным образом государственных органов (Нефтесиндиката и т. д.). И вот в составе этой половины около пятой части составили покупки для импорта в СССР смешанных акционерных обществ, т. е. по отношению ко всему ввозу из Германии около 10%. В данный момент трудно установить, насколько устойчиво это соотношение и насколько характерно также для ввоза из Англии и др. стран. Но если и не 10%, то всё же несколько процентов в нашем импорте на долю частного капитала (в форме смешанных и концессионных обществ) надо положить уже совершенно легально. Кроме того, внутри СССР происходят ещё сделки концессионных предприятий, привозящих из-за границы разные товары с целью перепродажи их дальше на рынок (например дело Анилтреста в Московском губсуде в 1926 г. по сделке с Московским отделением германской фирмы «Востваг» по покупке красок, 10 тыс. пудов динитрохлоробензола и др.).

Если взять процент, какой составляет импортная внешняя торговля частного капитала в СССР по отношению к оборотам всей частной торговли в СССР, с одной стороны, и если взять, с другой стороны, весь импорт в СССР — государственный, кооперативный и частный вместе — по отношению ко всему внутреннему торговому обороту СССР (в государственной и кооперативной и частной торговле вместе), то оказывается, что эти две величины мало отличаются. Если государственный и кооперативный импорт составляет примерно 3% по отношению к государственному и кооперативному внутреннему торговому обороту, то и частный импорт в своих нелегальных и легальных формах вместе составляет тоже примерно 2,5–3% к частному внутреннему торговому обороту СССР. Подобно тому как государственная и кооперативная торговля внутренняя имеет своим дополнением внешние торговые отношения, подобно этому и частная торговля имеет своё внешнее торговое дополнение примерно почти в том же проценте.

Участие частного капитала в импортной торговле подразумевает участие частного капитала и в экспортной торговле, так как он должен чем-нибудь оплачивать то, что привозит. Отчасти оплата производится контрабандным вывозом за границу советского льна и других предметов сырья, которые заготовляются близ европейской или азиатской границ в пограничных районах, отчасти — тайным вывозом драгоценных камней и т. п. изделий, и, наконец, вывозом валюты и золота непосредственно. В этом отношении характерно, что из всего контрабандного экспорта, который был конфискован нашими таможнями за 1925/26 г. по европейской границе, на валюту пришлось 87%‚ а на товары только 13% (та же справка Главного таможенного управления). Считается подлежащими органами, что за год не менее чем от 15 до 20 млн. руб. золота в его натуральной форме частный капитал переправил за границу за контрабандные товары, а остальное оплатил драгоценными камнями, платиной, вывозом льна, вывозом различных художественных изделий и т. д. Частный капитал использует приэтом как старые свои запасы золота, так и не скупаемую государственными кредитными учреждениями часть потребительских переводов иностранной валюты из-за границы и, наконец, новый прилив к нему золота в натуре как от частных мелких приискателей Сибири, так и путями, о которых речь будет ещё итти в разделе о валютных операциях.

2.8. Государственный денежный кредит

Следующий путь образования частного капитала — одностороннее снабжение его государственным денежным кредитом. Если бы мы выдавали частному капиталу в виде кредита сумму, равную тому, что частный капитал сам вкладывает в наши кредитные учреждения, тут не было бы никакого одностороннего снабжения частных капиталистов для развития их операций государственными средствами. Но у нас, как показало специальное обследование, предпринятое НК РКИ, в области банковского денежного кредитования имели место другие условия.

Существуют в настоящее время в СССР вообще такие формы кредитования частного капитала. Вопервых, авансирование при заказах, поставках и подрядах — об этом уже сказано выше. Вовторых, товарное кредитование трестами и синдикатами. Есть такие отрасли промышленности, товары которых в некоторых районах трудно сбыть без участия частников, даже оптовиков. Трудно сбыть потому, что там ещё нет кооперативной сети или она ещё очень слаба или этот товар очень тяжёл на подъём, трудно его продвинуть, например соль, керосин. Вот на такого рода товары, а иногда, к сожалению, и не только на такого рода товары частникам оказывается товарный кредит нашей промышленностью. За 1925/26 г. такой кредит давался всё время приблизительно на 190 млн. руб. На будущее время необходимо будет ограничить рамки товарного кредита только случаями, когда это необходимо для государства, не допуская «стихийного» складывания отношений в этой области между трестами и частными оптовиками в сторону ненужного благоприятствования частному капиталу.

Затем существует государственное кредитование частного капитала под займы. Государство устраивает государственные займы, выпускает ценные бумаги, частные лица их покупают и закладывают потом в Госбанке или в других государственных учреждениях. Об этом виде кредита речь будет в следующем разделе, а сейчас будем говорить только о снабжении частного капиталиста государством денежными средствами в форме выдачи денег Госбанком или другими государственными банками либо прямо под векселя частных капиталистов, либо под те векселя государственных и кооперативных органов, которые капиталисты представляют для учёта и т. п.

На 1 октября 1926 г. денежное кредитование частного капитала нашими банками сверх тех сумм, которые сам частный капитал вкладывает в наши банки, составляло около 100 млн. руб., как видно из следующих справок официальных органов. По четырём главным советским банкам (Госбанк, Промбанк, Мосгорбанк, Всекобанк) с их провинциальными отделениями прямой коммерческий кредит частному капиталу на 1 октября 1926 г. составил 44 млн. руб. Кроме того, предоставлено 31 млн. руб. государственных и кооперативных денег частным обществам взаимного кредита для кредитования частного капитала. Затем на 28 млн. руб. учтены нашими банками векселя частных торговцев и предпринимателей, представленные госорганами. Наконец до 5 млн. руб. составляет прямое и косвенное денежное кредитование всеми провинциальными горбанками и прочими государственными кредитными учреждениями (Внешторгбанк, Цекомбанк и т. д.). Итого 108 млн. руб. (без кредитов под займы).

Этому противостоят вклады частных лиц и предприятий в государственные кредитные учреждения в размере 31,5 млн. руб. (тоже на 1 октября 1926 г.). Однако оказывается, что когда потом оттуда получают кредит частные капиталисты, то получают кредиты не те, которые вкладывают. Вкладывают в наши кредитные учреждения очень многие лица из государственных служащих, из лиц свободных профессий, из ремесленников, из других «маленьких людей». Они смотрят на помещение денег в государственные кредитные учреждения просто как на способ хранения в безопасности, с получением к тому же приличного процента. А берут деньги оттуда взаймы сравнительно немногочисленные крупные частнокапиталистические фирмы, которые сами вкладывают в наши банки крайне мало. Вот, например, по специальному обследованию, произведённому в Москве НК РКИ, оказалось, что главная масса из всего кредита в московских отделениях Госбанка, Промбанка и Мосгорбанка, предоставленного на 1 октября 1926 г. всем частным лицам, принадлежит только 69 фирмам. Причём эти 69 фирм сами вложили своих средств в Госбанк, Промбанк и Мосгорбанк только пять процентов тех сумм, которые мы одолжили. Выходит таким образом, что мы этих оптовиков, этих крупных промышленных и частных предпринимателей снабжаем средствами для их оборота без равного эквивалента с их стороны (в том смысле, чтобы и они к нам вкладывали свои свободные средства). Такое же соотношение оказалось для них по этим банкам и на 1 декабря 1926 г. (даже менее 5%).

Вот несколько сравнений для некоторых отдельных частных фирм, сколько они вложили в наши банки и сколько получили из них на 1 декабря 1926 г. кредита:

[— вложили — получили]

— 65 р. — 26 988 р.,

— 772 р. — 36 409 р.,

— 10 р. — 8 328 р.,

— 2 257 р. — 44 238 р.,

— 122 р. — 13 023 р.,

— 186 р. — 17 087 р.,

— ничего — 25 912 р.,

— 16 р. — 3 617 р.,

— ничего — 7 396 р.,

— 100 р. — 13 586 р.,

— 184 р. — 15 318 р.,

— 171 р. — 56 141 р.,

— 105 р. — 36 124 р.,

— 201 р. — 146 847 р.,

— 68 р. — 11 000 р.,

— ничего — 26 000 р.,

— 93 р. — 10 000 р.,

— ничего — 5 000 р.

Этот список можно было бы очень значительно продолжить. В общем из 31,5 млн. руб. вкладов частых лиц приходится на вклады тех капиталистов, кого мы кредитуем, не более 8 млн. руб. Следовательно, те частные фирмы, которым наши банки оказывают денежный кредит, получили от нас около 100 млн. руб. сверх того, что внесли нам. Это и составляет величину чистого денежного кредита, какой государство оказывает частному капиталу (сверх кредита под госзаймы). Эта сумма даёт возможность частным капиталистам организовывать такого рода деятельность, которую они без этого кредита развить бы не могли. Бывают иногда в этом отношении примеры совершенно сногсшибательного свойства. Вот, например, наши грузинские товарищи долго удивлялись тому, как боржом — боржомская вода распространяется по всему СССР частным предпринимателем Кебадзе. Этот Кебадзе является контрагентом Грузинского Курупра (орган Наркомздрава, ведающий боржомом) и, по их сведениям, был человеком без денег, а между тем боржом распространяет и в Сибири, и в Москве, и в Ленинграде, и в других местах. Каким образом он это делает? А очень просто. Он берёт боржом у Курупра, затем закладывает его в Госбанке, либо даже Курупр учитывает в Госбанке векселя этого частника, получается 200 тыс. руб. Кебадзе везёт боржом в Москву, в Москве получает ещё кредит и т. д. (Вообще обследованием НК РКИ установлено, что часто одна и та же частная фирма получает денежный кредит одновременно в разных наших банках.) Это оказывается настолько выгодным, что предприимчивый Кебадзе рассчитывал уже открыть экспорт боржома в крупные города Америки и даже отправил вагон боржома Форду. В июне 1926 г. на Малом театре в Москве висит плакат: «Представитель НКЗдрава — Кебадзе» («Красная вечерняя газета» от 4 июня 1926 г.).

Химический завод «Калорифер» (частный), якобы выпускающий перетопленное сало, хочет кредитоваться в Госбанке. Госбанк поручает своему агенту посмотреть завод. Завод оказывается «работающим на полном ходу» и получает кредит в Госбанке. Оказывается впоследствии, что этот выпуск сала был единственным в практике этого завода за весь год, его выпустили исключительно для агента Госбанка. Это дело слушалось в Московском губернском суде в 1926 г. (из материалов т. Кондурушкина).

А другой завод, мыловаренный, работал «беспрерывно», но, как оказалось потом, всегда варил одну и ту же массу. Когда бы ни пришёл агент Госбанка на завод, на заводе всегда имеется запас массы для переварки и дежурный человек, чтобы его варить. Но вся эта махинация начинается только тогда, когда идёт агент Госбанка для осмотра.

А вот восемнадцатилетний мальчик, по фамилии Бравый; он организует товарищество «Древпром» с капиталом в 100 руб. Товарищество это получает кредит в Госбанке и через два-три месяца ворочает делами, ставит 75 тыс. лопат железным дорогам и т. д. В силу практической трудности контроля над тем, как пользуется частный капитал получаемым кредитом и насколько имеется основание для кредитования, кредиты Госбанка частнику превращались порою в средство добавочного вскармливания частного капитала без пользы для страны.

Между тем надо сказать, что штамп Госбанка означает такое же почётное клеймо на коммерческом рынке, каким на старых золотых и серебряных изделиях служила «проба». Если частный предприниматель доставляет удостоверение о том, что он кредитуется в Госбанке, то это уже гарантия его солидности, ему открыт кредит в целом ряде государственных и кооперативных органов, с ним имеют дело как с надёжным человеком, и дела его развиваются очень хорошо — ибо предполагается, что Госбанк уже знает, что делает, и дальше проверять нечего.

Тов. Кондурушкин рассказывает, как частному предпринимателю Петрице и его компаньону Инглинку, бывшему миллионеру, который производил земляные работы на недавней Сельскохозяйственной выставке в Москве, удалось получить даже не кредит, а гарантийное письмо Госбанка, и что из этого вышло. Они сняли с этого гарантийного письма заверенные копии и разослали заграничным фирмам и советским учреждениям. Эффект получился полный. Они успешно завязали переговоры с заграничными фирмами «Алямерико» и др., с европейским лесным концерном, даже с Нобелем, получили из-за границы заказ на 50 тыс. шпал, получили в аренду Нижегородский лесопильный завод в Майкопе, до революции оценивавшийся в миллион рублей, почти успели получить паркетный завод в Батуме, бывший де-Гай, фабрику гнутой мебели в Майкопе «Майбук» и т. д., — когда вдруг попались на неакуратно данной взятке в 100 тыс. рублей и были арестованы. Петрица в настоящее время уже расстрелян. Между прочим на суде выяснилось, что они приступили к работе, имея только помещение в одну комнату и штамп с наименованием своей фирмы, а под ним очень длинный список товаров, которые они будто бы заготовляют и производят на собственных предприятиях и заводах. Госбанк, очевидно, не устоял против такой представительной видимости.

Вывод, который из всех этих примеров надо сделать, заключается в том, что кредитование частных предприятий, поскольку оно необходимо (а в ряде случаев оно пока ещё необходимо, хотя гораздо меньше практиковавшегося), нужно сосредоточить в Обществах взаимного кредита, т. е. в частных кредитных учреждениях, которые фактом кредитования штемпель государства (Госбанка) частной фирме не ставят, не вызывают специального доверия к этим капиталистическим предпринимателям. При этом самые общества взаимного кредита (ОВК) надо твёрдо подчинить нашим указаниям, чтобы сделать из них орудие кредитного регулирования частного капитала государством. Для этого также нужно всё кредитование частного капитала сосредоточить только в ОВК, запретив одновременное кредитование одной фирмы в разных банках. Между тем в 1926 г. общества взаимного кредита представляли собою собственную кредитную сеть частного капитала, которая росла довольно быстро и деятельность которой почти не регулировалась государством, хотя изрядную часть своих средств они получали от государства. На 1 сентября 1926 г. по сравнению с 1 октября 1924 г. число обществ взаимного кредита с 86 увеличилось до 280 — более, чем в три раза. Количество их членов возросло с 20 000 человек до 87 200 членов — более чем вчетверо. А сводный баланс возрос с 14 млн. руб. до 99 млн. руб, т. е. в семь раз за два года (все данные по докладу комиссии НК РКИ). Выше указано, что в том числе там находится 31 млн. руб. государственных и кооперативных средств для коммерческого кредитования частного капитала. Вполне возможно, чтобы был введён представитель Госбанка в их правления, который контролировал бы, что деньги идут не на заготовку частниками кожи или масличных семян, которую мы считаем вредной, и не на такого рода виды частной торговли и промышленности, какие признаются государством нежелательными, и, наконец, не на дальнейшее усиление крупных оптовиков[2], а, наоборот, чтобы они использовались только на те отрасли частного предпринимательства, какие мы считаем сейчас допустимыми, — например на такую частную промышленность, которая производит изделия из сырья, имеющегося у нас в избытке, но такие изделия, каких у нас не хватает, и т. п. Таким образом те суммы, которые мы сейчас вкладываем в работу частного капитала в форме денежного кредита, будут в наших руках не просто стихийным анархическим финансированием частного капитала, в значительной мере на что ему угодно, а будут средством, при помощи которого мы сможем в некоторой степени держать в руках и направлять его деятельность в ту сторону, в какую целесообразно. Самые размеры кредита должны быть уменьшены до пределов сумм, какие вкладывают в кредитные учреждения сами частные лица (кроме случаев особых государственных заданий по специальным постановлениям, буде такие оказались бы необходимыми).

2.9. Государственные займы

Следующий путь накопления частного капитала в период нэпа — это накопление путём участия в наших государственных займах. Здесь мы имеем картину чрезвычайно интересную. На первое октября 1926 г. вся сумма наших государственных займов составляла 417 млн. руб. (без займа хозяйственного восстановления — все данные по справке Госбанка от 23 февраля 1927 г. и старшего инспектора НК РКИ СССР т. Зангвиля от 25 февраля 1927 г.). Из них 234 млн. руб. составляют такие займы, в которых частные лица принимают участие. Остальные займы размещены целиком исключительно среди государственных органов, например в них помещаются резервные фонды госпромышленности и т. д. Из тех 234 млн. руб.‚ который могут приобретать и частные лица, они на 1 октября 1926 г. имели на 126 млн. руб. номинально, а по выпускному курсу это составляло 115 млн. руб. (остальное и из этих займов размещено среди госорганов). Но это не значит, что от частных лиц в порядке государственных займов мы действительно получили 115 млн. руб. Часть билетов займов заложена в Госбанке, причём Госбанк тем, которые закладывали, выдавал около 70%. Скажем, облигация займа (билет) стоит 5 руб.‚ Госбанк при залоге выдаёт 3 руб. 50 коп., значит, сам владелец затратил на это дело только полтора рубля. Таких ссуд частным лицам выдано более 35 млн. руб.‚ а своих средств они вложили около 77 млн. руб. Но из этих 77 млн. руб. часть вложена мелкими держателями, а именно 45 млн. руб.‚ и они получили ссуд всего около 7 млн. руб. Это главным образом служащие, рабочие, лица свободных профессий, ремесленники и т. п., приобретающие билеты займов не для спекуляции, а как способ помещения своих сбережений. При отсутствии займов они помещают свои сбережения в сберегательные кассы, где получают 8% в год с освобождением от налогов. (На 1 октября 1926 г. на «нетрудовые элементы» и «прочих» вместе приходилось только 14,5% суммы вкладов.) На 1 марта 1927 г. вклады в сберегательные кассы составляли уже 134 млн. руб. («Финансы и народное хозяйство» от 21 апреля 1927 г., стр. 3), и с тех пор ежемесячно прибавляется около 5–10 млн. руб. перевеса вкладов над обратным получением. Таким образом сберегательные кассы дают государству более значительный приток реальных средств, чем государственные займы. Притом вклады в сберегательные кассы не вызывают со стороны государства таких больших расходов, как займы. Накопляющийся невостребуемый остаток наличных денег в сберегательных кассах обычно заменяется государственными обязательствами, а средства сберегательных касс передаются Госбанку. Госбанк пускает их в оборот на финансирование промышленности и других отраслей государственного хозяйства. Из получаемой прибыли он выплачивает сберегательным кассам их 8% годовых для вкладчиков. Следовательно, развитие вкладов в сберегательные кассы имеет для государства то же значение, как и выпуск государственных займов, только при более выгодных условиях, без всяких «залогов» и т. п.

Но государственные займы выпускались в расчёте не на мелкого трудового держателя, а в надежде привлечь таким образом частный капитал и таким путём получить возможность использовать его для полезных государственных целей, поэтому и доходность госзаймов была установлена столь высокой, чтобы они могли привлечь частных капиталистов. В 1925/26 г. средняя фактическая доходность билета госзаймов составила для их владельцев 36% в год (доклад т. Зангвиля от 25 февраля 1927 г. по официальным данным). С привлечением действительного частного капитала в государственные займы (а не мелких трудовых держателей) дело обстоит, по официальным подсчётам, следующим образом.

На долю частного капитала приходится всего 32 млн. руб. вложения им своих средств в госзаймы. Но из них 14 млн. руб. вложены были в принудительные займы, существовавшие до 1925 г. Это не было добровольным вложением частного капитала в наши займы, и это не давало капиталистам особых выгод. Просто лица из нетрудовых элементов, о которых узнали, что они имеют большой доход, обязаны были купить назначенное им количество билетов займа. За невыполнение полагалось наказание. Получившие билет принудительного займа капиталисты не имели права продавать его.

С начала 1925 г., по мысли тогдашнего наркома финансов т. Сокольникова, решено было перейти к системе добровольного вовлечения частного капитала в государственные займы. Для этого отменена была принудительность займов, разрешено было продавать кому угодно уже полученные билеты займов. Выгодность займов для желающих купить их была очень значительно повышена. В момент выпуска новых займов выгодность их делалась ещё больше разными дополнительными мерами государственных финансовых органов и при некоторых займах доходила до десяти процентов в месяц (например при подписке на 2-й крестьянский заём). Введена была практика, при которой капиталисту под покупаемый им билет займа выдавалась государственная ссуда в 70% цены билета, так что капиталист из своих средств должен был затратить только 30% (а считался собственником целого билета и получал доход за целый билет). Наконец, чтобы доказать капиталистам, каким выгодным делом является обладание билетами государственных займов, органы Наркомфина стали усиленно скупать билеты прежних, до 1925 г., принудительных займов, затрачивая государственные средства, чтобы поднять их цену. Тем самым давалась возможность их владельцам сбыть их с рук и кое-что нажить сравнительно с той ценой, какую они имели до этой операции Наркомфина.

Операция эта по обоим прежним займам (первый выигрышный и второй) развернулась втечение трёх первых месяцев 1925 г. и дала очень выгодные для частного капитала результаты. Цена наличными деньгами по биржевому курсу за одну (пятирублёвую по наименованию) облигацию займа составляла:

[— … — на 1 января 1925 г. — на 1 апреля 1925 г.]

— 1-й заём — 1 р. 94 к. — 3 р. 27 к.

— 2-й заём — 92 к. — 3 р. 24 к.

В среднем цена каждого билета (облигации) поднялась почти на. 1 р. 70 к. Это дало возможность затем капиталистам при постепенной продаже прежних своих билетов государству (и отчасти мелким трудовым держателям) положить в свой карман добавочно около полутора десятков миллионов рублей и вернуть обратно эту часть прежних своих расходов на займы.

Таким образом частному капиталу наглядно была доказана выгодность помещения его средств в госзаймы и затем было приступлено к выпуску добровольных займов. В них частный капитал вложил до 1 октября 1926 г. от 16 до 18 млн. руб. (по подсчётам разных финорганов) своих средств, получив при этом ещё около 30 млн. руб. государственных ссуд и всего имея в своей собственности примерно на 50 млн. руб. билетов добровольных госзаймов. Легко видеть, что при фактической средней доходности в 36% и при наживе от продажи старых принудительных билетов по повышаемому курсу частный капитал должен был за протекшее время более чем полностью вернуть себе все свои расходы по приобретению добровольных займов (от 16 до 18 млн. руб.). И в итоге он имеет ещё за «здорово живёшь» на несколько десятков миллионов рублей билеты государственных займов, по которым государство в точно установленные законом сроки должно будет уплатить владельцам займов полностью значащуюся на билетах сумму. Надо заметить кстати, что билеты государственных займов и доходы с них освобождены от всех государственных налогов. Таким образом в такой практике займов частный капитал нашёл весьма пригодное средство для того, чтобы наживаться, ничего на это в конечном счёте не затрачивая и не платя за наживу налогов (в отличие даже от хищнических видов частной аренды или торговли). Словом — золотое дно. В отношении к частному капиталу проведённые т. Сокольниковым добровольные займы правильнее было бы назвать, таким образом, не государственными займами от частного капитала, а государственными подарками частному капиталу. Наш убыток на этом деле — это та цена, какую мы заплатили за слишком большие надежды на роль частного капитала и слишком непродуманный подход к делу. Начальник валютного управления НКФ СССР т. Юровский об итогах этого периода госзаймов в своём докладе «О политике госкредита и задачах Госфондконторы» говорит следующее:

«1925/26 г. извне государственного сектора не дал новых средств, но и часть средств была возвращена».

Иначе сказать, в виде процентов и погашения мы платили больше, чем реально получали сами. Реально — это означает, если из номинальной (по названию) купленной суммы займов вычесть наши ссуды (до 70%), какие мы выдавали частному капиталу для облегчения ему покупок. Тов. Юровский резонно добавляет:

«Снижение процентов — совершенно необходимая вещь, потому что временно можно было выпускать государственные займы и платить за них гораздо больше, чем государство само могло за них получить, но это могло быть только временно» (там же).

Иначе сказать — пока печальный опыт не показал слишком наглядно установленное этой практикой обогащение частного капитала без реального возмещения для государства.

Первый серьёзный шаг сделан в текущем 1926/27 г.‚ когда Наркомфином условия онколя и другие изменены так, что реальная доходность при онколе по прежним займам составила вместо 36% уже только 24% годовых (по 1-му выигрышному, 2-му крестьянскому), а новые займы 1927 г. (10-процентный) стоят государству, согласно № 17 «Финансов и народного хозяйства», даже только 14% (стр. 7). Необходимо свести доходность займов не более чем до 12%, т. е. до нормального в наших условиях в данный момент процента, и прекратить систему 70-процентных ссуд капиталистам под покупаемые ими займы; одним словом, из предмета спекуляции и одностороннего перекачивания государственных средств в капиталистические карманы сделать наши займы местом прочного и более усиленного помещения средств тех же и несколько более широких кругов, чем какие пользуются сберегательными кассами. Тогда мы будем получать меньше по названию (отпадает часть, раздуваемая нашими же ссудами и т. п.), но более реально.

Следует заметить в заключение, что опыт размещения части наших займов среди капиталистов даже при условии очень высокой доходности этих займов (20–30% в год)[3] показал, что частный капитал является в наши займы только на гастроли. Иначе сказать, он участвует в подписке на заём, ибо подписка обставляется особо выгодными условиями. А потом, сняв пенки, подкидывает билеты займов обратно государству, начиная их распродавать на бирже и заставляя государство купить их во избежание понижения курса[4]. А понижение курса может вредно отразиться на настроении и доверии к денежному кредиту государства со стороны мелких держателей, т. е. со стороны той основной некапиталистической массы, которая действительно прочно вкладывает свои средства в наши сберегательные кассы (преимущественно) и в наши займы (отчасти). Кроме всех прочих невыгод — практикой «завлечения» частных капиталистов мы давали им в руки, таким образом, ещё и средство давления на наше валютно-кредитное маневрирование. Начатое уже понижение реальной доходности госзаймов должно сделать участие частного капитала в наших займах ещё менее прочным. И потому в дальнейшем придётся ориентироваться в этом отношении твёрдо не на спекулирующего частного капиталиста, а на сберегающего частного трудовика. В изданном к IV Съезду советов СССР номере своего органа «Финансы и народное хозяйство» Наркомфин подводит проделанному опыту такой правильный итог:

«Нам не приходится строить наши займы в сколько-нибудь значительных размерах в расчёте на частный торгово-промышленный капитал. Для этой группы держателей капиталов ценные бумаги являются объектом торговли, интересным только с точки зрения размеров извлекаемой при этом выгоды, между тем как мы не можем, конечно, давать, по нашим займам такую высокую доходность, какую дают торговые операции» (статья т. Эпштейна — «За два года», стр. 7).

2.10. Валютные операции

Нажива от валютных операций — это есть десятый путь накопления частного капитала нелегальными и полулегальными приёмами. Я имею здесь в виду прежде всего:

1) спекуляцию на курсе бумажных денег в период большого колебания этого курса,

2) торговлю иностранной валютой и различные операции с нею,

З) скупку золота.

Игра на курсе бумажных денег относится главным образом к периоду до 1924 г. Известное «даёшь — берёшь» заполняло в те годы так называемые «чёрные биржи» крупных городов в разных частях страны. Валютные спекулянты тщательно учитывали разницу фактических курсов советского рубля в разных частях страны и совершали переводы больших его партий из Москвы в Туркестан и т. п., используя для таких поручений в частности наш Госбанк. А потом выручку клали в карман. Всем этим операциям с советским рублём в последние годы нанесён сильный удар сравнительной устойчивостью червонца. За четыре года (с 1923 г. по 1927 г.) покупательная сила червонца изменилась всего на одну восьмую часть: по всесоюзному розничному индексу частной торговли, согласно конъюнктурному индексу НКФина, она в 1923–24 г. составляла 50,9% покупательной силы равного количества золота в довоенное время (доклад проф. Кондратьева в Институте экономики 11 марта 1927 г.), а на 1 мая 1927 г. она равнялась 44,2% (а если взять общеторговый индекс, включающий и кооперативную и государственную розницу, то даже 49,7% — см. очередную публикацию КИ в «Эк. Жизни»). Между тем до того она за один только год с 1922 по 1923 г. упала почти на треть, а ещё раньше курс советских денег менялся на такие же величины иногда почти ежемесячно. Это чрезвычайное сокращение размера и быстроты колебаний подорвало почву под спекуляцией на колебаниях курса нашего рубля на внутреннем рынке как под специальной профессией определённой группы представителей частного капитала. Центр тяжести их деятельности перешёл на другие операции — торговлю иностранной валютой и торговлю золотом.

Для торговли иностранной валютой подходящие условия созданы были оживлением за последние годы хозяйственных отношений с заграницей. Часть валюты попадала в частные руки потребительскими переводами и присылками из-за границы (например уехавшие при царском строе в Америку эмигранты — речь идёт о миллионах людей — присылали доллары своим живущим в СССР родственникам и т. п.); часть валюты притекала из-за границы в виде расплаты за контрабандный вывоз; часть, как увидим, попадала из государственных средств. Кроме прямой спекуляции иностранной валютой на месте происходят ещё различными методами спекулятивные переводы за границу.

Каков объём спекуляции с иностранной валютой на частнокапиталистическом рынке в настоящее время — точно учесть, конечно, невозможно. Для образца приведу выдержки из сделанного мне 24 марта 1927 г. сообщения весьма осведомлённого лица о спекулятивном валютном рынке 3акавказья за 1925/26 хозяйственный год. Сообщение это основано на тщательном изучении вопросов и всех имеющихся материалов, потому может считаться достаточно типичным для характеристики деятельности частного капитала в этой области. Вот что, между прочим, сообщает мой осведомитель:

«Основными пунктами валютной деятельности Закавказья являются несколько наиболее крупных городов, а именно: Баку, Тифлис, Батум, Эривань, Ганджа, Ленинакан, Кутаис, Джульфа, Нахичевань, Поти. Эти города в свою очередь обслуживают менее значительные пункты в провинции. Таким образом для определения приблизительного объёма нелегальных валютных операций в закавказском масштабе достаточно выявить общий характер деятельности валютных рынков в указанных выше городах.

Главными объектами биржевого оборота являются: английские фунты, американские доллары, турецкие бумажные лиры и золотая десятка. В некоторых районах в валютном обороте участвуют также и персидские серебряные краны, операции с которыми приняли довольно интенсивный характер в средине 1925/26 г. на бакинском вольном валютном рынке.

По имеющимся данным можно приблизительно установить, что 30% всех сделок с валютой проходят один оборот и оседают в твёрдых руках, 50% имеют двукратное обращение, и 20% — преимущественно мелкие операции — оборачиваются три-четыре раза.

Суточный валютооборот по отдельным городам представляется в следующих цифрах:

— Баку — 40–45 тыс. руб.,

— Тифлис — 20–25 тыс. руб.,

— Батум — 10–13 тыс. руб.,

— Эривань — 3–4 тыс. руб.,

— Ганджа — 2 тыс. руб.,

— Ленинакан — 10–1З тыс. руб.,

— Кутаис — 1–1,5 тыс. руб.,

— Поти — 1,5 тыс. руб.,

— Джульфа — 1–2 тыс. руб.,

— Нахичевань — 1,5–2 тыс. руб.,

— и остальные мелкие пункты — 5 тыс. руб.,

а всего в пределах Закавказья суточный валютооборот выражался в среднем ориентировочно в 100 тыс. руб. Хотя средняя прибыль на валютных операциях бывает весьма разнообразна, но если даже принять во внимание самый минимальный процент, 2–2,5, и перевести его на годовой расчёт, то получится чудовищно крупный барыш на спекулятивный частный капитал.

Последнее обстоятельство послужило причиной тому, что свободный частный капитал в крайне незначительном размере по сравнению с имеющимися у него возможностями участвовал на закавказском рынке в сделках с государственными займами.

Значительную роль в спекулятивных валютных операциях играет нелегальный вывоз за границу валюты и золота. Способы вывоза самые разнообразные, и основными являются следующие: обмен золота на привозимые контрабандные товары, переотправка через дипкурьеров иностранных миссий, через команды иностранных судов и т. д. Вывоз же драгоценных камней за истекший год выразился в сравнительно незначительных цифрах, что объясняется отчасти сильным вздорожанием бриллиантов (в среднем на 40%).

Наряду со скупкой и продажей валюты особое место в спекулятивной деятельности на чёрных биржах Закавказья занимают так называемые „бараты“ — нелегальные переводные операции персидских купцов, способствующие переброске в Персию в значительных размерах иностранной валюты и золота.

Баратные операции развиты главным образом в Азербайджане. Первоначальная клиентура — персидские рабочие на нефтяных и рыбных промыслах — с течением времени пополнилась персидскими купцами. Посредством баратных контор купцы переводили на родину излишки валюты, получавшиеся вследствие разницы на ввозе и вывозе товаров. В виду явной выгодности подобных операций большинство персидских купцов стало сокращать размеры своих коммерческих товарных операций и переходить на посредническую, комиссионную работу. Центр тяжести был ими перенесён на ярмарочную торговлю, и они своей деятельностью создавали резкие скачки во взаимоотношении курсов червонца и персидских кран посредством искусственного доведения баратов до 38 кран за червонец.

Суточный размер баратных переводов в период, следовавший за окончанием ярмарок, доходил до 100 тыс. руб. Если персидские купцы, пользуясь баратами, получали крупные выгоды, то персидские рабочие, переводившие деньги своим семьям в Персию, теряли на курсовой разнице от 25% до 30% своего жалованья.

Помимо переводов в баратные конторы сдавались персидскими поданными деньги на хранение. Последний факт ещё более усиливал возможности контор по проведению крупных спекуляций валютой. Успешная борьба с „баратными конторами“ приводит к значительному уменьшению ажиотажа на валютном рынке Закавказья.

Совершенно обособленно на валютном рынке группируются внутренние операции ростовщического типа — ломбардные и дисконтные. Получаемая частным капиталом от последних прибыль колебалась в месяц от 10% до 15% по первым и от 8% до 10% — по вторым видам этих операций. В виду того что общая сумма вложения в них средств не превышала по Закавказью ориентировочно 500 тыс. руб., особого влияния на валютный рынок они оказать не могли».

Такого же рода ориентировочные оценки имеются и по другим районам. Из них видно, между прочим, что у частного капитала наряду с упоминавшимися уже «транзитками» (учреждениями по нелегальной внешней торговле) имеются местами и специальные учреждения по нелегальным операциям на денежном рынке. В главе о «Частном капитале на денежном рынке» мы увидим, что при нынешних размерах кредита, оказываемого частными капиталистами частной же промышленности и частной торговле, появление подобных учреждений легко может быть объяснено.

Сводя различные ориентировочные материалы и оценки, можно думать, что в общем на частнокапиталистическом рынке иностранной валюты в СССР вращается сейчас примерно до 20 млн. рублей. Иногда отсюда кое-что отливает на гастроли в государственные займы (например в те моменты, когда фактическая доходность отдельных из них доходила до 10% в месяц, т. е. до увеличения капитала в два с половиной раза из расчёта на год). Иногда, наоборот, наступает временное оживление. Но в общем эти операции превратились в одну из постоянных отраслей деятельности частного капитала в СССР, где увязаны определённые его средства (с определённым накоплением). Они выполняют те функции по обслуживанию общего частнокапиталистического оборота с заграницей и т. п., которые ему в этом обороте необходимы, но которые отказывается удовлетворять государство в силу достаточно обоснованного своего отношения к подобному нарушению частным капиталом государственной монополии в области внешней торговли и иностранной валюты. Не будь этого, успешного в общем, противодействия государства — частнокапиталистические операции с иностранной валютой и внешней торговлей были бы во много раз больше.

Другая отрасль валютной деятельности частного капитала — это операции с золотом. Надо заметить, что, как и в операциях с иностранным капиталом, здесь речь идёт именно об области капиталистического хозяйства, а не частного хозяйства вообще. Конечно, продать сохранившуюся у него от царского времени золотую десятку или полученный из-за границы от родственника доллар может и малозажиточный человек, не являющийся капиталистическим предпринимателем на денежном рынке. Но скупать все эти золотые десятки и доллары, скупать их систематически и на крупные суммы, позволяющие затем организовывать нелегальный перевод за границу, валютный кредит для оплаты контрабанды и прочие операции, — всё это дело уже капиталиста. Для таких операций у маленького человека руки коротки.

Источников получения золота частным капиталом (для спекуляции) в основном три:

1) мобилизация запасов золотой монеты, оставшихся на руках у населения при начале империалистической войны 1914 г., после которой у нас прекратилось легальное обращение золотой монеты в натуре;

2) нелегальная скупка нечеканенного золота, добываемого в Сибири так называемыми «старателями» (мелкими хозяйчиками и кустарями, эксплоатируемыми частным капиталом при этой скупке);

3) приток из запасов государства, имевший место в силу ошибочной линии в этом отношении Наркомфина за последний год руководства им т. Сокольниковым, прекратившийся с изменением той линии, какая неправильно взята была т. Сокольниковым.

Из этих трёх путей первый не имеет сейчас преобладающе-крупного значения. Старые золотые монеты уже ряд лет постепенно вывозятся за границу в оплату контрабанды и расходов при поездках и просто для перевода эмигрантами своего состояния за границу. Да к тому же крестьянин, интеллигент или мелкий служащий, имеющий золотую десятку, не так охотно расстаётся с нею для сбыта валютчику. Роль второго метода — скупки от старателей — возможно, несколько больше, но также не может быть учтена хоть сколько-нибудь приблизительно. Более определённо можно судить о результатах так называемой «валютной интервенции», предпринятой за период с октября 1925 г. по апрель 1926 г.

Принципиальное обсуждение смысла и характера «валютной интервенции» можно найти в органах Наркомфина. Под «валютной интервенцией» в данном случае мы имеем в виду продажу золота (и равной золоту иностранной валюты), производившуюся органами государства частным капиталистам. Целью её было усиленным предложением золота и иностранной валюты на «вольном рынке» уронить там их цену и этим изменить значительно соотношение курсов в пользу нашего червонца. Оказалось, однако, как и надо было ожидать, что покупательная сила червонца определяется более глубокими причинами, чем искусственные манипуляции на частнокапиталистическом рынке с суммами, которые сами по себе велики, но не имеют значения в сравнении с объёмом основных народнохозяйственных процессов. И до этой «валютной интервенции» и после неё и во время неё покупательная сила червонца в общем оставалась на том же уровне, с незначительными колебаниями. По индексам Конъюнктурного института Наркомфина, как привёл проф. Кондратьев в докладе 11 марта 1927 г., покупательная сила червонного рубля на «вольном рынке» по отношению к покупательной силе довоенного рубля составляла:

— в 1924/25 хозяйственном году — 44%,

— в 1925/26 хозяйственном году — 43,1%,

— а на 1 мая 1927 года — 44,2%.

Таким образом, результатов никаких, а потеря государством золота и твёрдой иностранной валюты в пользу частного капитала — несомненна.

Понятно, что неправильная в этом отношении линия т. Сокольникова была отменена. Она обошлась нам в продажу в частные руки за семь месяцев, с октября 1925 г. по апрель 1926 г., золота на 29 млн. руб. и твёрдой иностранной валюты (доллары и т. п.) на 21 млн. руб., а всего в 50 млн. рублей. Правда, в последующий период за восемь месяцев — с мая по декабрь 1926 г. — удалось скупить обратно на 5 млн. руб., но главная масса осталась в частнокапиталистических руках для финансирования контрабанды и нелегальных переводов за границу и как объект внутренних валютных спекуляций.

Для укрепления советского червонного рубля мы идём другой дорогой — дорогой снижения розничных цен. Энергичное снижение розничных цен, энергичное уменьшение прибылей кооперации и госторговли, борьба за ограничение вздувания цен частными продавцами — всё это равносильно повышению курса рубля. Это и есть единственный действительный путь для увеличения его покупательной силы[5].

Глава 3. Частный капитал в сельском хозяйстве

3.1. Двусторонность развития

При товарно-рыночной форме хозяйственных отношений из простого трудового товарного производства растёт капиталист, капитализм. Поэтому с начала новой экономической политики в советской деревне отдельные явления имущественного неравенства начинают превращаться в классовые отличия. Иначе сказать, неравенство уровня благосостояния двух трудовых производителей начинает превращаться в капиталистическую эксплоатацию более богатым своего бедного соседа.

Конечно, до некоторой степени, хотя и в прикрытом виде, товарные отношения сохранялись в советской деревне и в период военного коммунизма. Это видно, например, из данных о том, что в 1918–1919 гг. из всего хлеба, муки и крупы, потреблявшихся городским населением, более половины доставлялось не Наркомпродом, а мешочниками. И даже в 1920 г. мешочники и прочие «внеплановые» заготовители доставляли ещё до двух пятых. Эти данные из работ ЦСУ того времени (в частности — т. Лосицкого) привожу из книжки М. Жирмунского — «Частный капитал в товарообороте» (издана ВСНХ СССР в Москве в 1924 г.).

Но самые размеры продовольственного снабжения городов в те времена были так невелики, что наличность в том числе заготовки половины или трети товарным путём ещё не накладывала печати товарно-рыночных отношений на деревню в целом. Сверх того, прямые административные меры мешали сколько-нибудь широкому превращению натурального накопления в орудие эксплоатации (принудительное перераспределение инвентаря и т. д.). Установление новой экономической политики в 1921 г. послужило исходным моментом нового развития капиталистических элементов сельского хозяйства, пределы и объём которого к настоящему времени мы должны теперь определить.

Советское государство в интересующем нас сейчас отношении тем отличается от буржуазного, что не относится к развитию капиталистических элементов в деревне ни благожелательно, ни хотя бы пассивно. Наоборот, Советское государство относится к такому развитию отрицательно и принимает ряд мер для укрепления социалистических моментов в сельском хозяйстве и для конечной победы их над капиталистическими, несмотря на наличность пока товарно-рыночных отношений. Совокупность этих мероприятий, достигнутые успехи и намеченная линия достаточно широко известны (сошлюсь, например, на мою книжку «Советская деревня»). Революция достигла несомненных успехов и в улучшении положения бедноты. У нас теперь, как и до революции, крестьяне (без батраков и без живущих вне городов рабочих, служащих, ремесленников и торговцев с их семьями) составляют около 75% всего населения. По сделанному т. Лениным в 1916 г. расчёту, до нашей революции деление крестьян на слои было таким, что если бы оно сохранилось без перемен, то приходилось бы на бедноту 50%, на середняков 15% и на кулаков 10% всего населения (См. недавно напечатанную отдельным изданием, ранее не опубликованную статью Владимира Ильича — «Товарищи рабочие, идём в последний, решительный бой!»).

А теперь эти около 75%, какие составляют крестьяне во всём населении, делятся так:

— Крестьянская беднота — 21,7%.

— Крестьяне-середняки — 49%.

— Кулаки — 1,6%.

Беднота передвинута нашей революцией наполовину в середняки.

Но нас здесь сейчас интересуют не наши успехи, а итоги капиталистического накопления в сельском хозяйстве к 1927 г.

Вся чистая продукция сельского хозяйства за 1925/26 г. без оборотной её части (как корм скота и т. п.), по докладу на плановом совещании Госплана, опубликованному в «Плановом хозяйстве» № 3 за 1927 г. на стр. 46, в довоенных рублях составила около 7 600 млн. руб. по довоенным ценам. Причём из неё около 4 миллиардов довоенных рублей составляла натуральная часть (54%) — та, которая остаётся в хозяйстве, и около 3 600 млн. руб. (46%) — товарная часть, т. е. та, которая сельскими хозяевами отчуждается на сторону, продаётся. Вот нам и предстоит определить в частности, какую долю этой товарной части нужно отнести за счёт капиталистического предпринимательства, а какую — за счёт простого товарного трудового хозяйства.

Процесс нарастания капиталистических элементов в частном трудовом сельском хозяйстве сопровождается, естественно, разорением, выбытием из числа самостоятельных хозяйственных единиц другой части деревни — самых маломощных хозяйств. Двусторонний характер судеб частного трудового сельского хозяйства при господстве товарно-рыночных условий пока ещё недостаточно преодолевается организованным вмешательством государства. При большем накоплении государственных средств государство сможет в гораздо большей против теперешнего степени помочь беднейшим слоям крестьян удержаться в сельскохозяйственном производстве. Для этого нужен гораздо больший сельскохозяйственный кредит, который дал бы возможность широким массам перейти к коллективному ведению хозяйства, а также к развитию трудоёмких его отраслей. Пока же колхозное движение остаётся сравнительно узким (оно охватывает около 1% крестьянского населения при наличности около 30% крестьянских дворов без рабочего скота) и пока размеры сельскохозяйственного кредита не могут быть нами быстро увеличены во много раз, как надо было бы, до тех пор неизбежен именно двусторонний характер процесса развития частного трудового сельского хозяйства.

Эта двусторонность маскируется при поверхностном наблюдении общим подъёмом сельского хозяйства страны. Кто посмотрит на статистические таблицы за ряд последних лет, тому сначала покажется, что происходит одностороннее передвижение вверх. Процент беспосевных делается меньше с каждым годом, хозяйство сеющих растёт во всех группах и т. д. На деле же тут не принято во внимание, что часть беднейших хозяйств вообще бросает хозяйство, вовсе ликвидирует его и выселяется — и потому больше не входит в статистические таблицы. Один слой вырастает наверху из частного трудового хозяйства в капиталистические сельскохозяйственные предприятия, другой слой, внизу, вовсе уходит из числа сельских хозяев — порывает связь с деревней, переселяется в города, забирает туда семьи. Известно, что в целом ряде фабричных районов теперь широко развернулось так называемое «индивидуальное жилищное рабочее строительство». Оно заключается в том, что поступивший на фабрику рабочий (вчерашний крестьянин) продаёт свою деревенскую избу и на вырученные деньги строит себе хибарку «на курьих ножках» вблизи фабрики или на окраинах города, чтобы не быть вынужденным к дорогой жизни «на два дома», чтобы не разлучаться с семьёй и обеспечить себя хоть каким-нибудь жильём при фабрике.

По «Контрольным цифрам» Госплана, за последние три года состав занятого пролетариата (кроме безработных) увеличился по СССР на три миллиона человек. К ним надо прибавить ещё состоящих на их иждивении членов семей. Две трети этой массы пришли из деревни, ликвидировав там своё жалкое «частное хозяйство». Это и есть одно из проявлений второй стороны эволюции частного трудового хозяйства в нашем земледелии. Другими такими же проявлениями являются увеличение числа крестьян, превращающихся в наёмных рабочих в самом сельскохозяйственном производстве, и рост ежегодного отхода на сезонные неземледельческие заработки (строительные работы, рубка леса и т. д.).

До сих пор не было официальных массовых данных, которые позволили бы статистически иллюстрировать этот несомненный процесс распада и ликвидации части трудовых сельских хозяйств прямыми данными о самой деревне. Это отсутствие, вероятно, и служило почвой для встречавшихся иногда отдельных неправильных представлений о якобы достигнутом уже таком своеобразии эволюции частного трудового сельского хозяйства в СССР, при котором происходит только сплошной его рост без всякого распада низших групп. Изданный недавно ЦСУ «Статистический справочник СССР на 1927 г.» должен положить конец таким представлениям, ибо в нём опубликованы результаты массовых обследований одних и тех же хозяйств, охвативших около 600 тыс. крестьянских дворов и показывающих повсеместно двусторонний характер эволюции (стр. 67–71). Эти почти 600 тыс. дворов были обследованы подробно в 1924 г.‚ а через год, в 1925 г.‚ было вторично обследовано, что с ними сталось. Ликвидировавшие хозяйство или уменьшившие его попадают при этом в разряд перешедших в низшие группы. Результаты по районам следующие:

[— … — обследовано хозяйств — перешло в низшие группы — осталось без изменения — перешло в высшие группы.]

— Потребляющий район — 189 тыс. — 5% — 81,8% — 13,2%.

— Производящий район — 236 тыс. — 11,3% — 68,9% — 19,8%.

— Северокавказский район — 53 тыс. — 15,2% — 55,8% — 29%.

— Сибирский район — 33 тыс. — 11,7% — 64% — 24,3%.

— Украина — 62 тыс. — 12,7% — 67,6% — 19,7%.

— Белоруссия — 10 тыс. — 6,1% — 75,3% — 18,6%.

Картина совершенно ясная. Как и следовало ожидать, двусторонность процесса тем более ярко выражена, чем бо́льшую роль играет в крестьянском хозяйстве именно земледелие — Северный Кавказ, Сибирь, Украина, «производящий район» РСФСР[6]. В полном согласии с этим находятся и прямые данные о ликвидации хозяйств, опубликованные в том же «Справочнике» за 1922–1925 гг. (стр. 65). Эти данные охватывают около 350 тыс. крестьянских дворов, ежегодно обследовавшихся в 11 губерниях потребляющего района, в 9 губерниях производящего района и в 5 губерниях Украины. Они указывают каждый год процент дворов выселившихся и ликвидировавшихся и процент дворов возвратившихся и вновь вселившихся. Перевес первых над вторыми, т. е. чистое выселение и ликвидация в процентах ко всему количеству крестьянских дворов, оказывается по районам следующим:

[— … — в 1922–1923 гг. — в 1924–1925 гг.]

— Потребляющий район — 0,8% — 1,0%.

— Производящий район — 0,8% — 1,1%.

— Украина — 1,0% — 0,6%.

На уменьшение процента по Украине повлияло, конечно, также развившееся с 1924 г. переселение евреев на землю для перехода к занятию сельским хозяйством. Если взять одно выселение и ликвидацию (не вычитая вновь вселившихся и возвратившихся), то в среднем за период 1922–1925 гг. окажется ежегодно ликвидировавшихся и выселявшихся по потребляющему району около 2,4%, по производящему — около 3,2% и по Украине — около 2,8% всех дворов.

Переходя в дальнейшем к росту из простого трудового товарного производства капиталистических сельскохозяйственных предприятий, надо иметь в виду, таким образом, и ту вторую сторону процесса, о которой только что шла речь.

3.2. Хозяйство с наёмными рабочими

Форм капиталистического предпринимательства в сельском хозяйстве сейчас существует четыре. Вопервых, явное, открытое предпринимательское хозяйство с наёмными рабочими, то, что у нас иногда называется кулацким. Вовторых, замаскированная капиталистическая эксплоатация неимущих соседей путём якобы сдачи им в аренду своего инвентаря и рабочего скота, а на деле — путём перевода таким образом, часто на совершенно кабальных условиях, части их продукции в своё распоряжение, причём на деле они являются замаскированными батраками. Втретьих — сельскохозяйственные лжекооперативы. Вчетвёртых — предпринимательская организация некоторой части ежегодного отхода из деревни рабочих на заработки, в частности на неземледельческие (лесные и строительные).

В одной из речей т. Молотов недавно сказал, что количество кулаков можно считать в настоящее время примерно от 3% до 4% крестьянских семей. Я считаю эту величину преувеличенной. Поскольку речь идёт о действительно предпринимательском хозяйстве в земледелии и животноводстве, о хозяйстве, ведущемся при помощи наёмных рабочих не только в качестве подсобных лиц во время болезни главы семьи или во время его отсутствия, призыва на военную службу, — поскольку речь идёт о действительном капиталистическом хозяйстве, хотя бы и мелком, мы должны установить значительно меньшую долю такого чисто предпринимательского слоя в общей массе крестьянских семей. Уже накопилось достаточно материалов, позволяющих уточнить прежние представления о кулаческом слое вообще и выделить из него элементы определённо капиталистические, предпринимательского типа. Указанная т. Молотовым величина включает не только «кулаков», но и «близких к ним», т. е. такие элементы деревни, из которых, по уровню их зажиточности, могут развиться капиталистические предприниматели, но пока ещё не развились.

По изданной Наркомфином книге «Сельское хозяйство СССР в 1924/25 г. по данным налоговых сводок по сельскохозяйственному налогу», по этой, например, книге можно выяснить более точно ту более узкую группу крестьянского хозяйства, которую нужно считать хозяйством определённо капиталистического типа. Такие попытки сделаны, между прочим‚ в вводных статьях этой книги. Они дают ряд полезных материалов о капиталистических хозяйствах.

К таким хозяйствам, как можно установить по этим данным, относится в среднем по РСФСР, по Украине и Белоруссии около 2% всех хозяйств. На стр. 23 «Введения» можно найти сопоставление некоторых данных о всех крестьянских хозяйствах в среднем и об этих 2%, — о самой, можно сказать, отборной верхушке крестьянского хозяйства. Если взять среднее количество работников из членов семьи самого хозяйства на одно хозяйство, то в крестьянских хозяйствах вообще оно составляет 2,1 чел., а у этой высшей двухпроцентной группы — только 1,8 чел. По количеству рабочей силы в собственной семье эти 2% (предпринимательские хозяйства) значительно уступают, таким образом, рядовому крестьянскому хозяйству. Этим, кстати сказать, опровергаются бывшие когда-то модными толки о том, что мощность высшей крестьянской группы, наверное, объясняется её многосемейностью и наличием более значительного запаса живой рабочей силы в собственной семье. На деле оказывается, что своих семейных рабочих сил в предпринимательской семье меньше, чем в среднекрестьянской. Но зато больше имущества. И это имущество применяется как капитал — для эксплоатации чужой зависимой рабочей силы с целью извлечения прибыли. Конечно, большая часть таких предпринимательских хозяйств относится к числу мелкокапиталистических, но от этого их социальный характер не меняется.

Данные (там же, та же страница) о размерах хозяйства наглядно это подтверждают. Так, по количеству посева на едока на каждые сто едоков во всех вообще крестьянских хозяйствах приходится в среднем 59 дес. посева, а на каждые сто едоков этих 2% высших хозяйств приходится 236 дес. посева — ровно в четыре раза больше. Если взять рабочий скот, то на каждые сто едоков всех крестьянских хозяйств приходится 15 голов рабочего скота, а на каждые сто едоков этой 2-процентной высшей группы — 36 голов рабочего скота, т. е. почти в два с половиной раза более. Если взять количество крупного рогатого скота, то на каждые сто едоков всех крестьянских хозяйств в среднем приходится 22 головы, а на каждые сто едоков этой 2-процентной, высшей группы — З7 голов. Опубликованное в июне 1927 г. издание Наркомфина СССР «Сельское хозяйство Союза ССР в 1925/26 году по данным налоговых сводок по единому сельхозналогу» показывает, что такие же примерно отношения имели место и в 1925/26 г. Условно мы можем судить о капиталистической (эксплоататорской) группе по высшей (девятой) группе сельхозналога (имеющие на едока более трёх десятин пашни или посева, смотря по району, в то время как средняя площадь посева на едока для всех крестьян по СССР в четыре раза меньше). Размер посева на едока по девятой группе по районам почти совпадает с границей, принятой коллегией НК РКИ для определения эксплоататорских хозяйств при обсуждении ошибок хлебофуражного баланса. Если некоторая часть отпадает, то это полностью покрывается теми кулаками (сдающими на кабальных условиях скот, имеющими подсобное торговое заведение и т. д.), которые имеют меньшую площадь (или, напр.‚ являются плантаторами-табаководами, садоводами и т. д., что требует мало земли). Во всяком случае для характеристики отличия капиталистического слоя от рядового крестьянства вполне годится сопоставление девятой группы по сельхозналогу с данными сельхозналога о всех крестьянах в среднем. Согласно указанному изданию НКФина в 1925/26 г. на девятую группу приходится по СССР 2,18% всех дворов (в предшествовавшем 1924/25 г. было 2,1%)‚ причём на каждые сто едоков этой группы приходится 240 десятин посева, тогда как у всех крестьян в среднем только 65 десятин. Всего крупного скота (рабочего и продуктового вместе) у девятой группы на сто едоков приходится 78 голов, тогда как у всех крестьян в среднем только 39 голов (в предшествовавшем 1924/25 году эти величины составляли 73 головы и 37 голов). Таким образом, соотношение сохранилось: высшая капиталистическая группа (около 2% всех хозяйств) по расчёту на едока сильнее среднего крестьянства по всему вчетверо (это по СССР без Закавказья и Узбекистана; по Закавказью — ввосьмеро, по Узбекистану — вшестеро) и по крупному рабочему и продуктовому скоту вдвое. Само собой, что все эти данные позволяют ожидать значительного развития в этой 2-процентной высшей группе и наёмного труда. Так и оказывается, конечно.

Число наёмных рабочих (батраков) в крестьянском хозяйстве точно неизвестно. Имеется подсчёт ЦСУ (стр. 307–311 названного «Справочника»), неполноту которого оговаривает само ЦСУ, и имеется подсчёт Всеработземлеса по данным его местных отделений и уполномоченных. Подсчёт Всеработземлеса гораздо более полный — разница более миллиона — и имеет преимущество реальности. Это — те живые батраки, о существовании которых известно местным отделениям Всеработземлеса и их уполномоченным. Между тем в данные ЦСУ (за август 1926 г.) входят лишь те батраки, о наличности которых сельсоветы известили ЦСУ в ответ на его анкету. Иначе говоря, лишь те батраки, о существовании которых официально известно отвечавшим сельсоветам, т. е. очевидно те батраки, договоры с которыми зарегистрированы в сельсоветах. Так как регистрация батрацких договоров у нас только начинает укореняться, то неудивительно, что у Всеработземлеса оказываются иногда на учёте батраки в таком количестве и в таких местах, в каком и где существование их ЦСУ неизвестно. Например, самарской губернской статистикой за 1926 г. установлено, что по Самарской губернии из всех батраков охвачена труддоговорами только треть, не более 34% (статья т. Баскина в № 3 журнала «На аграрном фронте» за 1927 г., стр. 90).

Вся разница приходится на батраков в индивидуальных крестьянских хозяйствах, потому что батраки совхозов и пастухи сельских обществ все заняты по зарегистрированным договорам. Впрочем, если принять во внимание пять оговорок самого ЦСУ о неполноте его данных (стр. 311 «Справочника») и сделать соответствующую прикидку, то разница между показаниями ЦСУ и показаниями Всеработземлеса почти сходит на-нет.

ЦСУ показывает количество наёмных рабочих в индивидуальных крестьянских хозяйствах по СССР на август 1926 г. всего в 989 тыс. чел. и оговаривает, что сюда не входят «пастухи и подпаски». Число этих пастухов и подпасков показано там же отдельно в 681 тыс. чел. — вместе для сельских обществ и для индивидуальных крестьянских хозяйств. Так как в СССР имеется не менее 350 тыс. сельских обществ, а в таблице ЦСУ есть прямая оговорка, что в эти 681 тыс. чел. включены пастухи и подпаски индивидуальных хозяев, то на долю последних надо отнести во всяком случае не менее 100 тыс. чел. Получаем около 1 100 тыс. батраков в индивидуальных хозяйствах.

Вторая оговорка ЦСУ заключается в том, что в число батраков «на полевых и других сельскохозяйственных работах» не включены 220 тыс. чел., нанимавшихся индивидуальными хозяйствами в качестве сторожей на огородах, бахчах, садах, домашние работницы и т. д.‚

«часть которых в виду отсутствия строгого разделения работ в крестьянском хозяйстве могла бы быть также отнесена к сельскохозяйственным рабочим» (стр. 311).

Полагаю, что не менее девяти десятых надо отнести. Рабочие при огородах и садах такие же батраки, как и занятые в полеводстве. А основное занятие «домашней работницы» в крестьянском хозяйстве — это ходить за коровами, свиньями, за птицей, сбивать масло, когда надо — помогать косить, жать и т. д. Получаем уже около 1 300 тыс. чел.

Далее ЦСУ указывает, что

«учётом охвачено от 60% до 90% сельсоветов по отдельным губерниям, включённым в сводку» (стр. 311).

Значит, на анкету, разосланную ЦСУ сельсоветам, ответило в среднем только три четверти сельсоветов. Делая соответственную прикидку, получаем уже свыше 1 700 тыс. чел.

Четвёртая оговорка ЦСУ заключается в том, что

«по СССР исчисление произведено для территории, охватывающей около 22 млн. хозяйств, что составляет 99% общего числа хозяйств по СССР» (стр. 312).

Делая соответственную прикидку, получим до 1 900 тыс. чел.

Наконец ЦСУ даёт в своей таблице только «сроковых» сельскохозяйственных рабочих (стр. 307). Вместе с «постоянными», значит, будет никак не менее 2 млн, т. е. сравнительно близко подойдёт к цифре Всеработземлеса. Возможно, что и данные Всеработземлеса преуменьшены (хотя, поскольку в его составе уже свыше миллиона членов, он может обладать уже довольно полными сведениями). Надо заметить, что и всесоюзная перепись декабря 1926 г. не даст полного представления о наёмном труде в сельском хозяйстве, ибо она предпринята зимою, когда подавляющая часть сроковых рабочих отсутствует. В вышедшем позже «Справочник» № 4 «Статистического обозрения» ЦСУ, на основании более полных расчётов, считает уже, что в августе 1926 г. в индивидуальных крестьянских хозяйствах было 1 600 тысяч батраков. Это уже значительное приближение к истине, разница остаётся уже только в 650 тыс. чел., и можно надеяться, что при таком прогрессе ЦСУ скоро нагонит и её.

Таким образом впредь до дальнейшего приходится остановиться на том, что в индивидуальных крестьянских хозяйствах было в 1926 г. занято не менее двух с четвертью миллионов батраков. Общее количество «работающих по найму в сельском хозяйстве» достигло в 1926 г.‚ по Всеработземлесу, 3 600 тыс. чел.; из них около 1 300 тыс. в совхозах, у сельских обществ (пастухи), в лесном хозяйстве, в кооперации и кустарной переработке («Правда» от 13 апреля 1927 г.‚ статья т. Гиндина — «Наёмный труд в сельском хозяйстве»). Что касается размеров годового прироста (с 1926 на 1927 г.), то для прироста за 1926 г. (против 1925 г.) и ЦСУ и Всеработземлес показывают очень большие цифры. Такие большие, что их явно надо отнести не за счёт действительного роста, а за счёт более полного учёта. По Всеработземлесу, количество это за один год увеличилось на две трети. А по ЦСУ — рост за тот же один год оказывается ещё более головокружительным: число крестьянских хозяйств, пользующихся вообще наёмной рабочей силой, возросло за год, по ЦСУ (стр. 87 «Справочника»), по потребляющему району РСФСР в два с половиной раза, а по производящему району РСФСР даже в четыре с четвертью раза. Очевидно, в 1925 г. учёт был более полон у Всеработземлеса, чем у ЦСУ, потому и прирост у Всеработземлеса менее фантастичен, чем у ЦСУ. На деле, однако, и норма роста Всеработземлеса (две трети) далеко превышает действительную и также объясняется неполным учётом 1925 г. По ряду соображений и отдельных данных, приводить которые тут незачем, надо считать, что действительный прирост составляет не от 150% до 325% в год, как по ЦСУ, и не 65%‚ как по Всеработземлесу, а только около 10%. Тогда количество всех батраков в крестьянских хозяйств в 1927 г. можно принять до 2 500 тыс. чел. (включая постоянных, сроковых, подённых, пастухов, огородных, садовых, «домашних» и т. д.) Бо́льшая часть их — это, конечно, сроковые рабочие (на время летних или осенних работ). Возможно, что действительный учёт Всеработземлесом к концу сезона 1927 г. даст несколько бо́льшую величину, ибо приведённая мною цифра соответствует общему количеству входящих в области ведения Всеработземлеса около 4 млн. чел. в 1927 г. (добавляются лесники, совхозники, пастухи сельсоветов и т. д.)‚ а председатель Всеработземлеса т. Анцелович считает, что в 1927 г. благодаря достижению полноты учёта и приросту окажется, возможно, даже до 5 млн.

На предпринимательскую группу крестьянских хозяйств приходится около 1,5 млн. батраков[7], т. е. менее 40% всех лиц наёмного труда, которые должны состоять в 1927 г. в круге ведения Всеработземлеса при принятом нами умеренном росте сравнительно с ЦСУ и Всеработземлесом. Во всей предпринимательской группе — около 2% всех крестьянских хозяйств (или около 450 тыс. дворов к 1927 г.). Своих, семейных работников, т. е. работающих в собственном хозяйстве из числа членов семьи в этой группе, как мы видели, должно быть около 800 тыс. чел. (в среднем 1,8 чел. на хозяйство). Таким образом у этой высшей группы (2% всех хозяйств) в среднем на каждого своего работника приходится около 2 наёмных рабочих, между тем как в остальных крестьянских хозяйствах в среднем приходится только ничтожная дробь, что-то около 0,02 чел. на одного своего семейного работника. Приблизительно в 90 раз меньше, чем у этой высшей группы.

Каким образом растёт количество этих предпринимательских дворов за последнее время? Процент их неодинаков в разных частях страны. В северно-европейской и центрально-европейской частях РСФСР меньше, на Украине больше, на Северном Кавказе ещё больше и т. д.

Прямые данные ЦСУ показывают такой большой рост, что они, как указано, явно непоказательны, и этот «статистический» рост должен быть отнесён на счёт более значительного недоучёта прошлых лет, чем какой имеет место сейчас. Более показательны данные налоговой статистики Наркомфина о так называемой «девятой группе» по сельскохозяйственному налогу, т. е. о высшей по размеру облагаемой земли. Она не вполне совпадает с капиталистически-предпринимательской группой, но близка к ней (часть её хозяйств не ведётся капиталистически, зато ведётся капиталистически часть хозяйств из примыкающих к ней соседних групп). Во всяком случае, это даёт более близкое к действительности представление, чем головокружительный рост по «выборочным» и «анкетным» таблицам ЦСУ, ибо из года в год при установлении сельскохозяйственного налога производится сплошной учёт всех хозяйств на месте, притом по одним и тем же признакам.

Для того чтобы не загромождать изложения, приведу справку из того же «Сборника» НКФ только по Украине (стр. 77 «Введения»). Число хозяйств «девятой группы» по Украине в в 1922/23 г. составляло 3,2%, в 1923/24 г. — уже 3,6%, в 1924/25 г. ещё несколько больше — 3,7%. Здесь виден медленный, но довольно настойчивый рост. Этот рост начался и усилился со времени новой экономической политики, т. е. с того времени, когда высшие группы крестьянского хозяйства получили возможность свою большую обеспеченность превратить в орудие товарного капиталистического роста.

В крестьянском хозяйстве СССР имеется около 45 млн. годовых работников, считая только тех, которые нужны для производства, и не принимая во внимание той доли ежегодного труда крестьянской семьи, какая идёт на домашнее хозяйство, на приготовление пищи, на уход за детьми и т. п., а равно не принимая во внимание ту долю, которая приходится на отход на сторону. Этот расчёт сделан «Контрольными цифрами» Госплана (стр. 34). Так вот, у высших 2% дворов из всех годовых работников всех крестьянских хозяйств, кроме наёмных, имеется 1,9%. Из всех наёмных рабочих, занятых в индивидуальных крестьянских хозяйствах, у этих высших 2% дворов имеется около 60%. Из всех работников, семейных и наёмных вместе, вообще занятых в крестьянском хозяйстве, у высших 2% дворов имеется несколько более 5%.

На стр. 74 «Введения» к упомянутому изданию НКФ («Сельское хозяйство СССР в 1924/25 г.») имеется итоговый подсчёт процентов облагаемой земли, посевов, рабочего и крупного рогатого скота, приходящихся на наиболее зажиточные дворы в количестве 4% всех крестьянских дворов. Эта группа обнимает и кулаков и «близких к кулакам». По каждому району страны семьи причислялись к этой наиболее зажиточной группе на основании специальных признаков для каждого района, разработанных статистиком Н. Огановским. Всего на долю этих 4% дворов, по сплошным налоговым данным НКФ, приходится 16,3% всей облагаемой земли, 16,2% посевов, 11,2% рабочего скота и 8,2% крупного рогатого скота. Из этой группы путём соответствующих пересчётов я выделяю приходящееся на 2% наиболее мощных капиталистически-предпринимательских дворов и получаю следующие результаты.

Из всей облагаемой земли, находящейся в распоряжении крестьянства, на эти 2% дворов приходится от 10% до 11%. В облагаемую землю входят не только посевы, но и пашня и луга, привожу поэтому отдельно данные обо всех облагаемых землях и отдельно о посевах. Из всех посевов на капиталистические 2% дворов приходится также от 10% до 11% всего крестьянского посева по СССР. Из всего рабочего скота на эти 2% дворов приходится около 7,5%. Из всего крупного рогатого скота на эти же 2% дворов приходится до 5,5%. Принимая во внимание, что у этих дворов урожайность посева бывает несколько выше, чем средняя урожайность в крестьянском хозяйстве вообще, можно считать, что если они имеют от 10% до 11% посева, то из всего урожая они имеют примерно до 12%. Например, по Воронежской губернии для 1926 г. т. Вороновым в статье «Обработка крестьянской пашни в хозяйствах разной мощности» (№ 3 за 1927 г. «На аграрном фронте», стр. 121) приведены следующие данные о среднем урожае в пудах с десятины для разных групп (по площади посева):

[— … — рожь (пуд/дес.) — пшеница (пуд/дес.) — ячмень (пуд/дес.) — просо (пуд/дес.).]

— В среднем все — 38 — 38 — 48 — 47.

— Сеющие менее 10 дес. — 33— 34 — 46 — 41.

— Сеющие более 10 дес. — 44 — 46 — 53 — 63.

Затем нужно принять во внимание, что у высшей 2-процентной группы часто несколько более высокий тип хозяйства, чем у рядовой крестьянской массы (более интенсивное хозяйство, лучшие орудия, более ценные культуры и т. д.), поэтому реальную оценку их урожая надо ещё более повысить. Зато у них имеется меньший процент рогатого скота, чем посевов. Если принять во внимание денежное выражение, с одной стороны, их земледельческого производства, с другой стороны — их животноводственного производства, то в среднем это даёт до 9% валовой продукции в её денежном выражении. Иначе сказать — из всех тех 7 600 тыс. довоенных рублей, которыми Госплан оценивает валовую продукцию сельского хозяйства, почти 700 млн. руб. сосредоточено в хозяйстве этих 2% дворов, имеющих на каждого одного своего семейного работника в среднем почти двух наёмных рабочих.

В товарной продукции эта капиталистическая группа имеет, конечно, несколько более высокий процент, ибо у неё более значительная часть производства может быть отчуждена на рынок, чем у крестьянина середняцкого типа, удовлетворяющего своим производством собственные потребности преимущественно в натуре. Мы видели, что, по Госплану, в среднем для всей деревни из всего сельскохозяйственного производства, из всей сельскохозяйственной валовой продукции приходится 54% на натуральную (потребляемую в своём хозяйстве) и 46% на товарную (продаваемую) часть.

Если разбить всю деревню на две группы:

1) на всё крестьянство, кроме капиталистических 2% дворов,

2) эти 2% капиталистических дворов,

— то окажется, что во всём крестьянстве, кроме этих 2%, имеется 58% натуральной и 42% товарной продукции. А у капиталистических 2% имеется только 30% натуральной, зато 70% товарной продукции. Поэтому и получается, что хотя в валовой продукции доля высших 2% дворов составляет около 9%, но в товарной продукции, в том, что идёт на рынок, их доля составляет до 14%‚ т. е. около одной седьмой. Значит, из всего того, что отчуждается из крестьянского хозяйства как в области продуктов земледелия, так и в области продуктов животноводства, сельскохозяйственного сырья и т. п., только одна седьмая поставляется непосредственно из собственного производства капиталистическим предпринимательским хозяйством (охватывающим 2% дворов). Иллюстрацией могут служить расчёты ЦСУ о количестве товарных хлебных запасов и хлебных запасов вообще, приходившихся на 1 апреля 1926 г. на группу дворов, сеявших каждый свыше 16 десятин («Статистическое обозрение» № 2 за 1927 г., статья т. Лосицкого — «Крестьянские хлебные запасы»). Надо заметить, что эта группа несколько у́же той, какая у нас постановлением Коллегии НК РКИ отнесена к «эксплоататорской». Это постановление приведено в книжке т. Яковлева — «Об ошибках хлебофуражного баланса» (стр. 82), и по нему эксплоататорская группа начинается со следующей площади посева:

— по украинской лесостепи — от 10 дес.,

— по степной Украине — от 14 дес.,

— по Центрально-чернозёмному району РСФСР — от 12 дес.,

— по Сибири — от 14 дес.,

— по северо-востоку — от 14 дес. и т. д.

В запасы на 1 апреля ЦСУ включает и потребительский фонд самих крестьян на оставшуюся часть хозяйственного года, и корм скоту на тот же срок, и все семенные запасы, и избытки для продажи на рынке, и внутренний резерв хозяйства. Из всего этого на долю сеющих более 16 дес. приходилось 10,6%, а из одних товарных запасов — даже 21% (стр. 34 «Статистического обозрения» № 2). Из нашей проверки следует, между прочим, что по некоторым районам комиссия т. Яковлева, если выделять только действительно капиталистические хозяйства, взяла границу, при которой в «эксплоататорские» попадут не являющиеся на деле такими. Это преуменьшает удельный вес более узкой, но действительно капиталистической группы, ибо относящиеся к ней показатели расплываются, уменьшаются при распространении на более широкий (на деле некапиталистический, неэксплоататорский) круг хозяйств.

На первый взгляд может показаться неожиданностью, что у нас имеется такой слой, хотя бы и тонкий — всего 2% дворов, который ведёт своё хозяйство главным образом наёмными рабочими и является капиталистически-предпринимательским в точном смысле этого слова. Конечно, в большинстве случаев это мелкокапиталистические предприятия. Но в ряде случаев наблюдения последнего времени показывают, однако, что уже создался и ряд крупных крестьянских хозяйств, которые занимают наёмных рабочих сравнительно довольно большими количествами. Прежде всего это плантаторские хозяйства, например табачные плантации, которые требуют до 5 рабочих на десятину в летний период, сады, виноградники и т. д. Затем — огородничество. В «Правде» была телеграмма из Саратова о том, что у одного огородника под Саратовом забастовали 27 рабочих. В той же «Правде», в судебном отделе, печатался процесс одного подмосковного огородника, занимавшего 15 рабочих. Наконец, имеются районы крупного зернового хозяйства и животноводства, где также широко применяется наёмный труд. Вот несколько примеров из Донского и из Терского округов Северокавказского края.

Недавно, в конце 1926 г. Терский окружной комитет нашей партии издал брошюру «Наш опыт». В ней приводятся сведения, показывающие, до каких пределов доходит наём сельскохозяйственных рабочих крупными крестьянами в таких районах, как Северный Кавказ. Вот выдержки из описания найма крестьянами батраков в селе Прасковея, Терского округа в 1926 г. (стр. 28):

«Село Прасковея богато виноградными садами. Рядом с богатеями-садовладельцами, имеющими по 3–12 тысяч вёдер вина, уживаются здесь и совершенные батраки, занятие которых — работа у кулаков. Можно наблюдать на базаре, как кулаки приходят к толпам батраков, отсчитывают по 200–300 человек, дают им цену, какую сами хотят, и ведут в свои сады на подёнщину. Да ещё как нанимают! Мы были свидетелями такой картины. Подходит упитанный и пьяный садовладелец к толпе и выкрикивает: „А ну, босота, выходи пятьдесят человек по восемь гривен!“. Тут же начинает выбирать и отсчитывать, выбирать по цвету лица, по росту, щупает глазами и спереди и сзади.

В самый разгар сезона батрачество сделало попытку к забастовке. Наниматели были организованы, сговаривались между собою и даже лишнего пятака не хотели прибавлять. Всех батраков забастовавших было 500 с лишним человек. На работу не выходили два дня сряду! На третий день хозяева стали набавлять только по гривеннику, по два, но пришлые батраки не могли больше держаться, харчей не имели, стали наниматься.

Некоторые из местных батраков говорили: „Да что ж, бастанула было наша братия, да забастовка наша вышла на англицкий манер. Наши прасковейские держались бы до конца, да сторонние сорвали. Да и винить их нельзя, люди без харчей“» (стр. 28–29).

В этом селе Прасковея, по данным Терского Финотдела, крупных крестьянских хозяйств насчитывается 65, что составляет около 3% всех хозяйств села. Из них 26 хозяев имеют во время сезонной работы в садах свыше чем по 20 сезонных батраков каждый и, кроме того, по 2–3 постоянных батрака.

Вот, например, хозяйство крестьянина Корнеева Сергея:

«Семья его состоит из восьми человек. Посева хозяйство имеет 48 дес. Кроме того, 5 дес. виноградника. Лошадей в хозяйстве — З, коров — 15, овец — 91. Из сельскохозяйственного инвентаря имеются: 2 букера, 5 борон, 1 сеялка, 1 веялка, 4 пресса винодельческих. В летнее время в хозяйстве применяется труд 18 наёмных батраков, которые работают втечение 2–3 месяцев. В зимний период в хозяйстве работают до 6 наёмных рабочих, из них круглый год — 3, в том числе 2 пастуха. В 1926 г. сельскохозяйственного налога хозяйство уплатило 442 руб. Годовая доходность хозяйства равняется приблизительно 19 тыс. руб., из которых чистого дохода остаётся хозяину около 10 тыс. руб. Следовательно, налог составляет менее 4,5% чистого дохода. Глава хозяйства 26 лет, грамотный. Законодательство о труде соблюдает, на всех батраков заключает своевременно договора и точно их выполняет. Кормит рабочих удовлетворительно и даже нередко за общим столом вместе со всем семейством. Выписывает несколько газет и заставляет читать грамотных батраков. В кооперации членом не состоит. В области полеводства никаких нововведений и культурных начинаний в хозяйство не вводит. Объясняется это отчасти тем, что полеводство имеет для хозяйства подсобный характер и посев производится для того, чтобы иметь хлеб для прокормления рабочих и для уплаты им заработной платы хлебом. В области же виноделия, являющегося основой хозяйства, культурные нововведения имеются: инструменты по виноделию, прессование. Сам хозяин ведёт замкнутый образ жизни и сторонится от общественной работы» (из материалов, сообщённых Терским комитетом).

Другое крупное хозяйство, с более значительным уклоном в сторону полеводства и скотоводства, принадлежит крестьянину Ивану Ена.

«Его хозяйство имеет 52 дес. посева, 1,5 дес. виноградника, 3 лошади‚ 10 волов, 26 коров, 350 овец. Из сельскохозяйственного инвентаря имеются: 3 букера, 10 борон, 1 веялка, 1 сеялка, 1 винный пресс. Наёмная сила в хозяйстве применяется, но без регистрируемых договоров. Во время сезона в хозяйстве работают до 22 человек сезонных батраков втечение 2–6 месяцев и, кроме того, 3 годовых работника. Хозяйство ни в каких кооперативных организациях не состоит. Сельскохозяйственного налога уплатило 572 руб. Глава семьи 36 лет, малограмотный; вся семья его неграмотная, детей грамоте не учит, от общественной жизни сторонится» (из тех же материалов).

В том же Терском округе имеется ряд капиталистических крестьянских хозяйств уже не садово-виноградного типа, как Сергея Корнеева, и не полеводственно-животноводственного, как Ивана Ены, а специально скотоводческих. По материалам, собранным в марте 1927 г. по поручению терских товарищей т. Серебрякяном, приведу пример одной деревни — Аликуи, Наурского района, Терского округа. Здесь имеется 10 крупных крестьянских овцеводных хозяйств, размерами от 1,5 тыс. до 15 тыс. овец каждое. Вот описание одного из них — хозяйства Якова Луценко, имеющего до 7 тыс. испанских овец.

«В год он собирает до 2 тыс. пудов шерсти, и в 1926 г. доход, полученный им от хозяйства, исчисляется в 73 тыс. руб. Из этого дохода на нужды хозяйства (аренда земли, плата пастухам, стрижка овец, корм) израсходовано им 51 тыс. руб., а остальные 22 тыс. руб. составили избыток и частью пошли на выдачу займов соседним крестьянам. Таких кредитов Луценко имеет в настоящем году за крестьянами до 1,5 тыс. пудов зерном и 5 тыс. руб. деньгами. Он уверяет, что его никто не обманет, так как крестьяне знают, что раз обманул — другой раз не получишь. Сын Луценко учится, по его словам, в вузе. Дом Луценко отличается от хат остальных хуторян: состоит из трёх-четырёх комнат, с обстановкой, несколько отличающейся от обычной крестьянской. Один из товарищей, побывавших у него дома за несколько лет перед нашим обследованием, в 1923 г., говорит, что тогда хозяйство ещё не так было мощно. Всё же и тогда в семье уже пили чай с вареньем, серебряными ложками. В прошлом, 1926 г. на лечение своей жены в Моздоке Луценко потратил 3 тыс. руб.» (из тех же материалов).


«В Наурском районе Терского округа одним из крупных овцеводов считается крестьянин Нестеренко. Он арендовал под выпас своего скота 17 тыс. дес. в Дагестанской республике, причём земля эта была арендована у ГЗИ артелью овцеводов, которые сдали её Нестеренко за 1 тыс. руб., тогда как за эту землю ГЗИ с Нестеренко как единоличного хозяина взял бы 3 500 руб. Нестеренко по образу своей жизни отличается от Луценко большим подражанием старому барству. Купил за 800 руб. жеребца специально для личных объездов своих стад. Две дочери его в прошлый курортный сезон провели всё лето в Кисловодске, жили на широкую ногу» (те же материалы).

Иногда в одних и тех же деревнях очень ярко обнаруживается противоположность между капиталистическими предпринимателями и рядовым крестьянством.

Тов. Львов (главный инспектор НКТорга) доставил мне список 29 хозяев, лишённых избирательного права при перевыборах советов по селению Воронцовскому Ейского района Донского округа, вместе со сведениями об имущественном положении этих 29 дворов и остальных 149 дворов селения Воронцовского. Лишенцы составляют всего одну шестую всех дворов. У них имеется 3 632 дес. земли, или в среднем по 15 дес. на едока. У остальных дворов в среднем по 2 дес. на едока. Лишенцы имеют 99 зимних батраков, т. е. в среднем почти по 4 зимних батрака на двор. Подчёркиваю слово «зимний», ибо летом сроковых, сезонных и подённых наёмных рабочих у них бывает в несколько раз больше. Среди лишенцев попадаются хозяева, имеющие по 150 дес. и свыше. Имеющих более 100 дес. довольно много, причём в целом ряде случаев во главе хозяйства стоит женщина, имеющая несколько малолетних детей, но зато нанимающая 4–5 одних только зимних батраков.

Перед нами тип своего рода новых мелких помещиков, вырастающих из крупнокрестьянских хозяйств в условиях товарно-рыночных отношений.

Любопытно, что в Самарской губернии обследователи из работников Коммунистической академии, обнаружив весной 1927 г. подобный же слой капиталистических крестьянских хозяйств, установили, что местное население так и называет их «новыми помещиками». Дома «новых помещиков» отличаются от обычных крестьянских по размеру, по величине окон (городского типа), по высоте комнат, по внутреннему убранству (обследователи видели в них пианино, граммофоны и т. д.).

Можно ли назвать иначе как «помещиком» того крестьянина, который в станице Эссентукской один в 1926 г. продал из своего хозяйства на 32 тыс. руб. пшеницы и другого зерна? (Из материалов Терского окркома). Ведь это означает посев более 200 дес. Площадь для посева в таких размерах сосредотачивается в руках одного хозяйства благодаря аренде земли и благодаря отсутствию до сих пор внутриселенного землеустройства в подавляющем большинстве местностей СССР. До сих пор в ряде мест (особенно где не было «земельной тесноты») крупные крестьяне пользуются своими купленными до революции землями, а также землями захваченными ими в период гражданской войны и первых лет советской власти, когда «осваивал» свободную землю (бывшую помещичью и бывшую государственную) тот, у кого были для этого в наличности скот и инвентарь.

Что же касается предпринимательской аренды, то о значительной распространённости её позволяют судить даже весьма неполные данные нашего ЦСУ (по материалам весенних опросов), опубликованные на стр. 74–77 упомянутого «Справочника».

Общие данные за 1924–1926 гг. приведены здесь по всей РСФСР. Их немного.

[— … — в 1924 г. — в 1925 г. — в 1926 г.]

— Хозяйства с посевом на арендованной земле — 3,6% — 5,4% — 7,2%.

— Посев на арендованной земле ко всему посеву РСФСР — 2,4% — 4,1% — 5,3%.

По Украине, Закавказью и Узбекистану сведения только за 1925 г. Здесь арендные отношения развиты ещё более.

[— … — Украина — Закавказье — Узбекистан.]

— Хозяйства с посевом на арендованной земле — 6,9% — 7,7% — 8,2%.

— Посев на арендованной земле ко всему посеву РСФСР — 4,7% — 6,3% — 5,1%.

Действительность к 1927 г. надо считать несомненно внушительнее данных этого неполного учёта 1925 и 1926 гг. Что касается распределения аренды между разными группами дворов, то, не считая нескольких северных губерний, в «Справочнике» ЦСУ есть данные только по Рязанской, Тульской, Орловской и Саратовской губерниям, по Уральской области и республике Немцев Поволжья. В эту «производящую полосу» не входят, таким образом, основные и наиболее характерные земледельческие районы: Украина, Северокавказский край, Сибирь и Казакстан. Не входят также Закавказье и Узбекистан с их более развитыми арендными отношениями. Всё же и для этой «производящей полосы» получаем на весну 1926 г., по ЦСУ, такую картину, разделяя хозяйства по величине посева на двор на три группы:

[— … — посев меньше 6 дес. — посев от 6 дес. до 10 дес. — посев больше 10 дес.]

— Число дворов — 78,3% — 16,5% — 5,2%.

— Арендовали из всей арендованной земли — 24,8% — 26,5% — 48,7%.

— На 1 арендующий двор — 1,5 дес. — 2,9 дес. — 8 дес.

— Сдали из всей сданной земли — 87,2% — 9,4% — 3,4%.

Получается картина, совершенно не поддающаяся никакому перетолкованию. Она ясно показывает, что примерно половина аренды относится к аренде капиталистической, предпринимательской. Такая аренда имеет целью не удовлетворение потребительских нужд хозяйства, а производство для дополнительной продажи на рынок, осуществляемое сверх собственных трудовых сил семьи — наёмными рабочими.

Выше мы видели, что узкому капиталистически-предпринимательскому слою крестьян принадлежит, по суммарным налоговым данным, до 10% всей крестьянской посевной площади СССР. Теперь к этому можно добавить, что, судя по динамике неполного учёта ЦСУ, можно приблизительно считать, что в 1927 г. в том числе на предпринимательскую аренду приходится от 2,5% до 3% и на остальное землепользование этой группы около 7%.

Некоторые показания о росте этой группы можно извлечь из данных «Справочника» ЦСУ о росте наиболее крупных хозяйств — имеющих 4 и более голов рабочего скота, имеющих 4 и более коров, имеющих более 10 дес. посева. Конечно, в какой-либо местности и хозяйство с 4 головами рабочего скота может не быть предпринимательским, но в среднем по РСФСР хозяйство такого типа обычно далеко выходит за пределы рядового. Хозяйств с 4 и более коровами по РСФСР было (стр. 81):

— в 1924 г. — 2,2%.

— в 1925 г. — 2,3%.

— в 1926 г. — 3,0%.

Хозяйств с 4 и более головами рабочего скота в 1924 г. было 2% и в 1926 г. — 2‚1% (стр. 81). Хозяйств с посевом более 10 дес. в 1925 г. было 2,7% и в 1926 г. — уже 3,2% (стр. 78). По данным ежегодных переписей 340 тыс. хозяйств одних и тех же селений, производившихся ЦСУ в 1922–1925 гг. в некоторых районах (стр. 85), число хозяйств, сеющих более 16 дес. на двор, изменилось следующим образом:

[— … — в 1922 г. — в 1925 г.]

— Производящий район РСФСР — 0,1% — 0,4%.

— Северокавказский район РСФСР — 1,0% — 4,6%.

— Сибирь — 0,4% — 0,4%.

— Украина — 0,3% — 1,4%.

3.3. Капиталистическая сдача скота и инвентаря

Второй тип капиталистической организации производства в сельском хозяйстве — это организация производства под видом сдачи в аренду своего инвентаря и рабочего скота. Подробно эта форма описана и анализирована в книжке моей «Советская деревня» и в книжке т. Крицмана — «Классовое расслоение в советской деревне».

На вид здесь бедняк нанимает капиталистического предпринимателя в качестве сдельного рабочего с лошадью. На деле же кулак для извлечения эксплоататорского дохода в свою пользу обрабатывает землю бедняка, юридически не арендуя её. За пользование землёй кулак платит бедняку меньшую часть урожая с обрабатываемой таким образом земли. А юридически считается, что бедняк «нанятому» им «сдельному рабочему» платит «заработную плату» в виде большей части урожая. За вспашку, за привоз урожая с поля в деревню, за вывоз для продажи на пункт и т. д. — за всякую «сдельную» работу безлошадный «платит» кулаку изрядную долю урожая (в Киевском округе, например, за один только вывоз с поля — до одного снопа из каждых четырёх и т. д.). Это — система «пролетарской» маскировки кулаком фактических капиталистических отношений (мнимый «наниматель» является обычно фактическим рабочим своего «сдельного работника»). Система такой маскировки является отчасти пережитком первых лет нэпа (когда не было ещё чёткого разрешения аренды), отчасти проводится кулаком для предохранения себя от лишения избирательных прав или от регистрации договора на аренду земли у бедняка или на наём самого бедняка и т. д. Цель маскировки — лишение бедняка той защиты закона, какую бедняк получил бы при открытом обнаружении действительных капиталистических отношений и при регистрации соответственных договоров.

Эксплоатация путём маскарадной «сдачи в аренду» своего рабочего скота и инвентаря является сейчас одним из наиболее распространённых видов капиталистического предпринимательства в деревне. Точно учесть размеры её при наличных материалах совершенно невозможно. Приближённо можно определить низшие пределы её размеров применительно к распространённости найма так называемых сдельных рабочих.

По весеннему опросу ЦСУ в 1926 г. (стр. 88–89 «Справочника») можно видеть, как резко отличается разделение «сдельных рабочих» по группам нанимателей от разделения по группам нанимателей прочих наёмных рабочих (т. е. сроковых, годовых и подённых). И по потребляющему району РСФСР и по производящему району РСФСР совершенно одинаковая картина — прямая противоположность распределения «сдельных» рабочих и прочих рабочих. Вот, например, по потребляющей полосе таблица, показывающая, какой процент из хозяйств каждой группы нанимает «сдельных рабочих»:

[— Хозяйства — «сдельные» рабочие.]

— Сеющие до 1 дес. — 39,6%.

— Сеющие от 1 до 2 дес. — 23,9%.

— Сеющие от 2 до 3 дес. — 9,2%.

— Сеющие от 3 до 4 дес. — 5,0%.

— Сеющие от 4 до 6 дес. — 3,1%.

— Сеющие от 6 до 10 дес. — 2,9%.

— Сеющие от 10 до 16 дес. — 5,9%.

— Сеющие от 16 до 25 дес. — 1,5%.

— Сеющие свыше 25 дес. — 0,0%.

Перед нами яркая картина, как «сдельные» рабочие «нанимаются» преимущественно беднотой. Из всех хозяйств, «нанимающих» вообще «сдельных рабочих» по потребляющей полосе, приходится на мельчайшие хозяйства, сеющие менее 2 дес., как видно из другой таблицы на той же странице «Справочника», почти ровно 80% — четыре пятых. Затем почти 18% приходится на сеющих от 2 до 4 дес. на двор. Совершенно обратно распределение дворов, нанимающих остальных рабочих — сроковых, годовых и подённых. В той же самой потребляющей полосе из той группы сеющих более 25 дес., из которой никто не нанимает «сдельных» рабочих, целых 100%, т. е. поголовно все нанимают сроковых, годовых и подённых (стр. 88). А из группы, сеющей до 1 дес., нанимают сроковых и годовых только 1,5%. Из сеющих от 1 до 2 дес. — 2,6%. Из сеющих от 2 до 3 дес. — З%. Из сеющих от 3 до 4 дес. — 3,8%. Из сеющих от 4 до 6 дес. — 4,6%. И так далее. «Наём» так называемых «сдельных» рабочих сосредоточен в низших, бедняцких группах, а наём действительных батраков (сроковых, годовых) — в высших предпринимательских группах деревни.

Такова же картина и по производящему району РСФСР. Из всех хозяйств, нанимавших здесь весной 1926 г. сроковых и годовых либо же «сдельных» рабочих, приходилось, по данным ЦСУ (стр. 88–89), на отдельные группы следующее количество процентов:

[— Хозяйства — сроковые и годовые рабочие — «сдельные» рабочие.]

— Хозяйства, сеющие до 2 дес. — 7,5% — 29,2%.

— Хозяйства, сеющие от 2 до 4 дес. — 19,3% — 37,2%.

— Хозяйства, сеющие от 4 до 6 дес. — 19,8% — 19,3%.

— Хозяйства, сеющие свыше 6 дес. — 53,4% — 14,3%.

Приэтом на слой сеющих более 10 дес. (всего около 5% всех хозяйств) приходится около 27% всех дворов, нанимающих сроковых и годовых рабочих, и только 2,3% дворов, нанимающих «сдельных рабочих». Противоположность распределения сдельных и несдельных рабочих, таким образом, совершенно очевидна[8]. Надо заметить ещё, что так как в высшей группе на одно хозяйство, нанимающее сроковых или годовых рабочих, приходится больше батраков, чем в низших группах, то процент нанимаемых ими батраков, значительно выше, чем те 27%, какие они составляют в общем числе нанимающих хозяйств по данным ЦСУ.

Недоучёт действительных батраков вообще больше касается крупных нанимателей, чем мелких, ибо крупные больше заинтересованы в уклонении от учёта и регистрации договоров, чем мелкие. Это подтверждается не только отдельными наблюдениями и сообщениями с мест, но и специальными обследованиями Всеработземлеса. Так, работник центрального аппарата Всеработземлеса т. Ахматов обследовал в 1926 г. в этом отношении Мариупольский округ Украины. Оказалось, что у кулаков зарегистрированы договора на 18% фактически имеющихся у них батраков, у середняков зарегистрированы договора на 45%‚ и у бедняков зарегистрированы договора на все 100%. (Бедняцкие семьи нанимают иногда батрака в случае призыва на военную службу, смерти или длительной болезни единственного работника и т. п.) Из этого видно, кстати, какую значительную поправку и в каком направлении надо внести в таблицы ЦСУ о числе батраков у крестьян по анкетным ответам сельсоветов о числе известных им (т. е. зарегистрированных в них) договоров нанимателей с батраками.

Между прочим, приводившиеся выше данные ЦСУ о числе батраков у крестьян относятся только к сроковым батракам без «сдельных рабочих». Иначе сказать — только к действительным батракам.

Таблицы «Справочника» ЦСУ впервые дают возможность по потребляющей и по производящей полосе РСФСР привести данные отдельно о «сдельных» рабочих и отдельно о прочих. Оказывается (стр. 86–89), что из всего количества крестьянских дворов каждой полосы, по данным ЦСУ, в 1926 г. нанимали:

[— … — «сдельные» рабочие — сроковые, годовые и подённые рабочие.]

— Потребляющая полоса — 16,5% — 8,7%.

— Производящая полоса — 23,7% — 7,8%.

Иначе сказать, действительно нанимает батраков около 8% всех дворов (из нанимающих «сдельных» здесь исключены уже те дворы, которые одновременно нанимают прочих, т. е. сроковых, годовых или подённых). Львиная доля нанятых приходится приэтом на высшие 2% — капиталистически-предпринимательскую группу, а подвергается капиталистической эксплоатации, замаскированной мнимым наймом «сдельных рабочих», в среднем около 20% всех дворов. Это неудивительно, если вспомнить, что количество не имеющих рабочего скота составляло в 1926 г. по РСФСР 30% (стр. 81 «Справочника»)‚ причём пять шестых из них (около 25%) всё же, по таблицам ЦСУ (стр. 78), производили посевы. А для этого и служит «наём сдельных рабочих», т. е., проще говоря, обработка преимущественно высшей группой своим рабочим скотом земель безлошадной бедноты, исполняющей притом порою при этом рабочем скоте батрацкие обязанности (и те операции, какие не требует скота, например посев руками, молотьба цепом и т. д.).

Мы зашли бы слишком далеко, если бы начали приводить здесь все выкладки, необходимые для определения, какую часть товарной продукции крестьянского сельского хозяйства сосредоточивает в своих руках капиталистическая группа крестьян путём такой эксплоатации бедняцких 20% дворов посредством «сдачи» им своего рабочего скота в форме найма к бедняку в «сдельные рабочие». Я получаю для этого величину всего от 4% до 5% товарной продукции. На первый взгляд это кажется удивительно малым при такой большой массе подвергающихся эксплоатации в этой форме, как 20% всех крестьянских дворов. Более полный учёт, кстати сказать, дал бы, может быть, более близкую к 25% цифру, ибо без рабочего скота, но сеющих, имеется 25% всех дворов. А «супряга» и подобные формы товарищеского, неэксплоататорского соединения сил разных хозяйств вряд ли настолько распространены, чтобы обслужить везде целых 5% крестьянских дворов, хотя, например, по Воронежской губернии «супрягой» обрабатывают 6,7% дворов (стр. 118 № 3 «На аграрном фронте» за 1927 г.).

Однако скромность величины от 4% до 5% товарной продукции как результата данной формы капиталистической эксплоатации будет понятна, если принять во внимание:

1) не засчитана вся та часть продукции, которая является фактической арендной и заработной платой мнимого «нанимателя»;

2) мелкий размер землепользования большей части из этих 20% дворов;

З) частичное участие в такой эксплоатации и верхнего слоя середняцких частей деревни, впрочем, ограниченное тем, что обычно они не имеют столь крупных избытков рабочего скота, какие позволили бы им особенно широко развернуть своё участие в этой форме эксплоатации безлошадных бедняков.

Понимание социально-экономической сущности того явления, которое по старой народнической традиции даже в сборниках советского ЦСУ называется ещё «отпуском сдельных рабочих», уяснение принципиального отличия в условиях нашей деревни между действительным наймом батраков (сроковые, годовые, подённые) и замаскированной капиталистической эксплоатацией, именуемой обработкой на сдельных началах богатыми своим скотом земли бедных, — всё это совершенно необходимо для сколько-нибудь полного учёта значения тонкого капиталистического слоя крестьян в самой организации сельскохозяйственного производства. В той же мере это необходимо и для учёта доли капиталистических элементов крестьянства в товарной продукции деревни, ибо они продают, например, не только то зерно, которое выросло на их землях и на арендованных ими землях, но также и то зерно, которое выросло на тех бедняцких землях, где они выступали в опереточной роли «сдельных рабочих».

Бедняки, «нанимающие» богатых; богатые, являющиеся «пролетариями» по отношению к эксплоатируемым ими на деле беднякам, — до такой терминологии (обозначений), побивающей рекорд экономической безграмотности, могло договориться только народничество, не желавшее знать классового смысла описывавшихся им явлений. Известно, как в одну кучу «промыслов» народники валили и открытие кулаком трактира или заводика и поступление бедняка рабочим на этот заводик или в этот трактир. Тем смешнее теперь, когда наше советское ЦСУ, дав в своём «Справочнике» отдельно сведения о «сдельных рабочих» и о действительных батраках, потом с истинно народнической непринуждённостью складывает рабочих с хозяевами и получает идиллические картинки (стр. 87), как чуть не все группы крестьян производящей полосы почти одинаково «пользуются наёмной рабочей силой вообще» (у девяти групп из десяти при таком сложении получаются колебания только от 27% до 44% всех дворов каждой группы). Таким путём совершенно замазывается действительная противоположность характера высших, капиталистических и низших, бедняцких групп, и напускается туман в ясное дело. Вместо того чтобы одни нанимались, а другие нанимали — все оказываются и нанимающими и нанимающимися. И некритическому наблюдателю, берущему готовую табличку и не исследующему, из каких частей она составлена, даётся основание думать, что народники были правы в вере в «особый» характер нашего крестьянства. Нет классового расслоения, ибо даже в производящей полосе почти все группы почти равномерно пользуются «наёмной рабочей силой вообще», — очевидно, когда по случайным причинам это временно надо (народники всегда указывали на временную малосемейность, отсутствие работника и т. д.). Мы видели, однако, какие разные на деле социальные группы скрываются за этой мешаниной. Капиталистический крестьянин нанимает батрака и, сверх того, эксплоатирует в едва замаскированной форме бедняка — вот как расшифровывается неряшливое складывание рабочих и хозяев нашим ЦСУ. От этой неряшливости, от этой неграмотной народнической традиции пора отказаться.

3.4. Лжеколхозы

Следующая, третья, группа капиталистического предпринимательства в сельском хозяйстве — это лжеколхозы, сельскохозяйственные производственные лжекооперативы. Сельскохозяйственная производственная кооперация получила у нас в последние годы довольно приличное развитие, но среди этих колхозов попадается всё-таки довольно много лжекооперативов. Их типичным признаком является часто организация сельскохозяйственных кооперативов из лиц, которые никогда сельским хозяйством не занимались.

Вот, например, в «Правде» от 27 мая 1926 г. напечатано описание одного сельскохозяйственного кооператива здесь в Москве. Он называется «Москоопсельхоз» и был основан художником Балиевым, бывшим коллежским асессором Воротниковым и бывшим помещиком Макаровым. Они получали от госучреждений различные товары, получали кредиты, — одним словом, за восемь месяцев довели свои обороты до 2 млн. руб. и к тому моменту, когда были арестованы, причинили государству убытков на 600 тыс. руб., которые так и не были возмещены.

Другой московский пример. В «Известиях» от 4 июля 1926 г. можно читать историю сельскохозяйственного кооперативного товарищества по общественной обработке земли имени председателя ЦИК СССР т. Калинина. Этот «колхоз» Московской губернии от МОЗО (Земельного отдела Моссовета) получил на 20 тыс. руб. строений, на 5 тыс. руб. живого и мёртвого инвентаря и т. д. Коров продали мяснику, продали свиней и т. д.‚ одним словом — «использовали». Обследование показало, что сами члены кооператива приезжали туда только для того, чтобы играть в городки, и когда им во время судебного следствия показали лежавший на дворе культиватор (сельскохозяйственное орудие), то ни один не мог объяснить, что это такое. Работа у них велась путём наёмных рабочих.

Примером «плановой» организации большого количества фиктивных артелей может служить дело Гукона. Была такая организация при Наркомземе, пёкшаяся о конях и т. п. Некоторые её служащие для получения совхозов организовали целый ряд лжеартелей под названием: «Селект», «Прометей», «Прогресс», «Очаков», «Племрассадник». Для этих организаций было получено из Наркомзема 300 племенных коров, 22 быка, 200 племенных лошадей, в том числе самые известные рысаки дореволюционного времени — «Крепыш» и другие, которые брали призы на скачках. Всё это было распродано неизвестно куда, «разошлось по рукам», как пишет в своей книге т. Кондурушкин.

В Киевском округе несколько кулаков, владеющих мельницами, образовали «коммуну» «Сельпром». Бланки, печать. Кредит в Рыбсиндикате, Чаеуправлении, Сахаротресте, Азтабактресте на 40 тыс. руб. Продажа на частный рынок («Красная вечерняя газета» от 26 января 1926 г.).

Под Москвой имеется дачная местность Малаховка. В 1925 г. гражданин Малахов организовал там сельскохозяйственный кооператив, а в Москве — «Московское представительство малаховской сельскохозяйственной кооперации» — представительство по сбыту сена. Конечно, это представительство открыло в Москве контору, приобрело телефон и учредило мануфактурный отдел. Мануфактуры они получили от трестов по оптовым ценам на 62 тыс. руб. — в виду того, что это крестьянская сельскохозяйственная кооперация. Я сильно сомневаюсь, что в Малаховке крестьяне видели когда-нибудь сразу мануфактуры на 62 тыс. руб. по оптовым ценам. Мануфактура пошла на частный рынок в Москве и в провинцию. Сын одного из служащих московского представительства принят даже в школу Центросоюза как сын кооперативного работника. Что же касается сена, то сено для сбыта они закупали через контрагентов в Саратовской губернии и возили оттуда в Москву, потому что в Малаховке никакого сена не добывали. В конце концов поскользнулись на мелочи и попали под суд.

Интересны, конечно, не отдельные примеры, а интересно то, что они показательны. Именно, НК РКИ произвёл обследование почти 7 тыс. колхозов в РСФСР по данным Губземотделов и по данным губернских РКИ. Это составляет около трети всех колхозов СССР. При установлении, какая часть этих колхозов является лжеколхозами, применялись такие признаки:

1) хозяйство, юридически являясь колхозом, фактически ведётся не руками членов, а наёмными рабочими;

2) под юридической вывеской колхоза каждый член фактически ведёт своё отдельное единоличное хозяйство, т. е. колхоз устроен только для использования налоговых, кредитных и других льгот;

3) колхоз составлен из небольшой зажиточной группы, которая отказывается принимать в свой состав середняков и бедняков, т. е. представляет собой своего рода «акционерное товарищество»;

4) внутри колхоза одни члены эксплоатируют других членов, нанимают их и т. п.‚ причём часть членов внесла в колхоз имущества много, другая часть членов — мало, продукцию делят пропорционально внесённому имуществу, а сам колхоз является юридическим прикрытием прикрепления батраков к хозяевам.

Обследовано 6 956 колхозов. Результаты оценены в постановлении коллегии НК РКИ от 10 июля 1926 г. и опубликованы в № 2 журнала «На аграрном фронте» за 1927 г. Володковичем и Куликовым (стр. 32). Оказалось, что из всех колхозов Саратовской губернии 22% являлось лжеколхозами. В Татарской республике лжеколхозов 29%, в Средневолжском районе — 30%, на Северном Кавказе — 10%, в Сибири — 30%, в Московской губернии, так сказать, непосредственно под рукой у центра, — 35%. В среднем из всех 6 956 колхозов лжеколхозами оказалось 1 717, или 25%. Таким образом, по этому обследованию, — а оно обнимает одну треть всех колхозов СССР, — целая четверть относится к лжеколхозам. Некоторые авторы предлагают считать эти данные преувеличенными. Но поскольку обследование НК РКИ не опорочено — не вижу для этого оснований. Да и не могло быть у НК РКИ интереса преувеличивать неблагоприятность результатов. К тому же известно по данным Сельскосоюза, что значительно больше половины колхозов вообще не вошли в сеть кооперативной системы и предпочитают оставаться «дикими», бесконтрольными. А по опыту городской промысловой кооперации, поддающейся более систематическому наблюдению, мы знаем, что «дикость» большею частью служит признаком маскировки капиталистической эксплоатации кооперативной формой. Обследование НК РКИ — единственный массовый официальный материал по интересующему нас вопросу, и его следует держаться.

Поэтому можно без большой ошибки предположить, что из всей товарной продукции всех колхозов не менее одной четверти фактически является капиталистической продукцией, прикрытой только лжекооперативной формой. По РСФСР из всей хлебной товарной продукции на продукцию колхозов за 1925/26 г. приходится до 4% по данным, опубликованным в том же номере «На аграрном фронте» (стр. 31). Следовательно, на долю капиталистической продукции в форме лжеколхозов приходится примерно до 1% товарной продукции.

Если соединить, вопервых, ту часть товарной продукции, которая производится в хозяйстве капиталистически-предпринимательской верхушки (2% всех дворов)‚ — около 14%; вовторых — те 4%, которые эта верхушка сосредоточивает в своих руках капиталистической эксплоатацией под формальным прикрытием бедняцкого хозяйства, «нанимающего» кулака сдельно с его рабочим скотом; втретьих, наконец, тот почти 1%, который идёт через колхозы, — то в общем мы получаем, что почти 19% товарной продукции сосредоточено в руках 2% предпринимательских капиталистических дворов. А 19% товарной продукции сельского хозяйства составило в 1925/26 г. около 700 млн. руб. довоенных, или, по индексу 1,4 (принятому Госпланом для оценки сельскохозяйственного производства за 1925/26 г.)‚ около 1 млрд. червонных рублей. В среднем на двор (450 тыс. дворов) это даёт примерно 2 200 руб. кроме остающейся в хозяйстве натуральной части, которую надо оценивать не менее 800 рублей. Вместе это даёт средний валовой доход на одно крестьянское хозяйство определённо выраженного капиталистически-предпринимательского типа около 3 тыс. руб. (червонных) в год. Чистое накопление этой группы (450 тыс. дворов), принимая его даже только в 10%, должно составлять около 125 млн. руб. в год, т. е. около одной пятой величины, какую «Контрольные цифры» Госплана вообще принимают для крестьянского хозяйства (625 млн. руб). Это примерно соответствует той доле в товарной продукции крестьянского хозяйства, какую данная группа крестьян имеет.

В применении к хозяйствам этой группы признаки обычного сельскохозяйственного налога оказываются недостаточными. Необходимо проработать вопрос о распространении на такие дворы подоходного налога. Выше приведён пример, как при чистом доходе в 10 тыс. руб. сельскохозяйственный налог составляет только около 4%. Для сравнения привожу из № 17 органа НКФ «Финансы и народное хозяйство» (за апрель 1927 г.) таблицу, показывающую, как велик в настоящее время процент изъятия подоходным налогом при годовом доходе в 10 тыс. червонных рублей из нетрудовых источников по СССР и из всяких источников по Англии и Франции:

— СССР — 18,6%.

— Англия — 10,5%.

— Франция — 14,7%.

Иначе сказать, даже в архикапиталистических Англии и Франции капиталист с равным доходом обложен в несколько раз тяжелее подоходным налогом, чем наш терский сельскохозяйственный предприниматель с парой десятков сезонных батраков обложен сельхозналогом. Прибавлю ещё, что сельхозналог совершенно не учитывает таких доходов эксплоататора, как извлекаемые им путём его так называемой «сдельной работы» со своим рабочим скотом у бедняка. Сельхозналог платит в этом случае бедняк. Отчасти это относится и к явно арендуемым землям. Для узкого верхнего, капиталистического слоя крестьян пора поставить вопрос о замене сельхозналога налогом подоходным на тех же основаниях, как и для представителей городского частного капитала. Мы теряем теперь на этом недообложении не менее 25 млн. руб. в год, по скромной оценке.

Точно так же эти капиталистические предприниматели в сельском хозяйстве должны быть уравнены с капиталистическими предпринимателями в городской промышленности и относительно обязательств в области наёмного труда. Сейчас, например, с социальным страхованием, с оплатой за неиспользованный отпуск и т. д. у них дело обстоит довольно неважно. Есть закон об облегчениях требований Кодекса законов о труде в применении к середнякам и беднякам, вынужденным каким-либо случаем временно иметь батрака (болезнь, призыв на военную службу и т. д.). Этот закон на деле часто используется и сельскохозяйственными предпринимателями, систематически (как правило) прибегающими к найму сроковых, сезонных, подённых и постоянных рабочих. Тут необходимо будет провести более резкую и отчётливую границу и более твёрдо поставить полное соблюдение Кодекса законов о труде капиталистическими предпринимателями в сельском хозяйстве, мелкими и крупными. Ни один бедняк, ни один середняк не может иметь, например, сразу трёх наёмных рабочих, постоянных или временных, — это уж не середняк и не бедняк тогда. Так что границу найти нетрудно.

Далее необходимо создать какие-либо гарантии для безлошадного бедняка, вынужденного прибегать к так называемому «найму» своего эксплоататора на «сдельные работы» с его скотом. Распространённость этой системы эксплоатации в настоящее время не подлежит сомнению. Наконец, необходимы меры в ограждение интересов бедняка, явно сдающего свою землю в аренду предпринимателю (запрещение платить меньше определённой величины по районам и т. д.), и меры по лишению льгот лжекооперативов (ограничение льгот «диким», лишение льгот пользующихся наёмным трудом, повышение обязательного минимума числа членов и т. д.).

3.5. Предпринимательская организация отхода. Строительство

Ещё до революции у нас существовал ежегодный отход части крестьян из деревни на заработки. Недавно вышла книга т. Минца, специально посвящённая этому вопросу. Там сведены довоенные данные, а также данные последних обследований, которые производились уже при советской власти. Из всех этих сводок видно, что за последние годы перед революцией, примерно с 1900 г. до 1913 г., в среднем количество отходников ежегодно было около 6,5 млн. чел. Причём из них около 3 млн. составлял отход на земледельческие заработки и около 3,5 млн. — на неземледельческие, в том числе 2,5 млн. чел. строительных и дорожных рабочих (из них 1 750 тыс. чернорабочих) и 1 млн. занимавшихся разного рода другими отхожими промыслами, в частности работами по рубке леса и т. п. (Минц, стр. 38–39). Во время мировой войны под влиянием мобилизации отход сократился и в 1917 г. составил всего 2 700 тыс. чел. (там же). В первые годы после революции отход совершенно прекратился. Контр-революционные армии Деникина, Колчака и других отделили от центра военными фронтами те районы, куда обычно отправлялась изрядная часть отходников — юг Украины, Северный Кавказ, Заволжье. В самом центре было уничтожено помещичье хозяйство, и почти уничтожено кулацкое хозяйство. Что касается отхода в город, то под влиянием голода 1918–1919 гг.‚ наоборот, из городов люди уезжали в деревню. Но затем, после окончания войны и нового объединения страны, постепенно отход стал восстанавливаться, приблизительно с 1921–1922 гг.‚ когда новая экономическая политика облегчила возможность роста применения наёмного труда в восстанавливавшемся неземледельческом хозяйстве и в земледелии. По «Контрольным цифрам» Госплана (стр. 286), за последние три года, с 1923/24 г. по 1926/27 г., у нас прибавилось 3 млн. чел. пролетариата — в среднем по 1 млн. чел. в год. Это увеличение шло преимущественно за счёт переселения из деревень в города как возвращавшихся, так и перебиравшихся окончательно впервые.

Кроме того, стал постепенно расти и ежегодный сезонный отход из деревни, подобный дореволюционному. В настоящее время он достигает около 3 млн. чел. в год (за 1926 г.). Из этих 3 млн. чел. не менее миллиона — строительные рабочие, около 500 тыс. — лесные‚ т. е. такие рабочие, которые отправляются в лес рубить дрова, и т. д. У тех и других очень распространён отход «артелями». Далее, приблизительно 1 млн. составляет та масса чернорабочих, которая у нас в городах состоит безработными, затем тысяч 500 идут в разные другие отрасли — на водный транспорт и т. д., в том числе и в сельское хозяйство (на сезонные работы в совхозы Сахаротреста, на табачные и виноградные плантации в Крым, на Северный Кавказ и т. д.). Должен оговориться по поводу этой цифры — 1 млн. безработных чернорабочих. В данных статистики наших бирж труда нельзя найти такую цифру, там цифра безработных чернорабочих гораздо меньше. Это объясняется чрезвычайной неполнотой той статистики безработицы через биржи труда, какая существует у нас. Биржи труда регистрировали безработицу до 1 октября 1926 г. только в 256 городах, а после 1 октября 1926 г. — лишь в 283 городах. Между тем безработные имеются не только там. По предложению ВЦСПС, профсоюзы произвели на 1 апреля 1926 г. подсчёт — какое количество членов профсоюзов находится без работы и сколько из них зарегистрировано на биржах труда (эти данные опубликованы в докладе ВЦСПС бывшему недавно VII Съезду профсоюзов на стр. 247). Безработных членов профсоюзов оказалось 1 182 тыс. чел., а между тем на биржах труда в этих 256 городах было зарегистрировано из них только 509 тыс. чел., т. е. 43% — около половины. Другая, бо́льшая половина, почти 700 тыс. чел. приходится, очевидно, на ту часть страны, где не существует регистрации безработных биржами труда. Надо полагать, что среди безработных, не состоящих членами профсоюзов, тоже немало находится в таких местах, где нет бирж труда и учёт безработных потому не производится. На биржах труда в конце декабря 1926 г. состояло 1 310 тыс. безработных (по «Справочнику» ЦСУ, стр. 302). Значит в общем фактически у нас имеется не менее двух миллионов безработных. Что же касается процентного распределения их по категориям, то последние данные опубликованы (по данным бирж труда) на 1 октября 1926 г.:

— квалифицированных рабочих всех видов — 25%,

— советских служащих всех видов — 20%

— неквалифицированных — 55% (стр. 303 «Справочника»).

Отсюда и получаем до миллиона чернорабочих, перебивающихся кое-как (помощь родных, ручная продажа без патента, стоянье по найму в очередях и т. д., — из чернорабочих мало кто получает государственное пособие).

Из всего отхода, который происходит из деревень, часть организуется предпринимателями. Основные виды отхода сейчас — на строительство и в лес. Существует много строительных артелей. Некоторые строительные артели, вернее — большинство их являются действительно трудовыми объединениями, но часть организуется предпринимателем под видом старшего рабочего, старосты и т. д., по отношению к которому остальные члены артели являются на деле наёмными рабочими. Для определения, какая часть строительного отхода организована таким образом, приходится остановиться на вопросе о роли частного капитала в производстве строительных работ по СССР вообще.

Затраты на ремонт и постройку жилых помещений в СССР больше, чем это часто предполагают. Роль при этом частного строительства точно так же гораздо значительнее, чем иногда «ориентировочно» оценивается.

По данным Наркомвнудела (справка от 22 февраля 1927 г. за № 33/064/10), частным владельцам принадлежит 83% строений, 66% квартир и 50% жилой площади городов РСФСР; в остальной части СССР процент этот выше (ибо наиболее крупные площади муниципализированы как раз в Москве и Ленинграде); поэтому можно считать, что частникам принадлежит сейчас не менее 17,5 млн. кв. саж. жилой площади (расчёт Госплана). По переписи декабря 1926 г., всё городское население СССР составляет около 25 млн. чел.‚ что при средней фактической норме около 10,5 кв. арш. на душу даёт всего около 29,5 млн. кв. саж. жилплощади в городах.

В ведении кооперации в настоящее время состоит почти 6 млн. кв. саж. жилой площади, а на ремонт за 1925/26 хозяйственный год кооперация израсходовала почти 37 млн. руб., или свыше 50 коп. в месяц на 1 кв. саж. жилой площади в среднем (по отчётным данным Союзного совета жилкооперации, № 4 «Жилищной кооперации» за 1927 г., стр. 14). По жилой площади, находящейся в ведении госорганов, расход этот примерно на 20% на сажень меньше (судя по данным обследований в обеих столицах и др.) и всего составляет, следовательно, у госорганов около 30 млн. руб. Наконец, в частных домах он ещё менее (около 30 коп. в месяц на сажень), а всего должен достигать в них 63 млн. руб.

Весь расход на ремонт городских жилых домов составил, таким образом, за год не менее 130 млн. руб. Частные владельцы осуществляют ремонт через частных подрядчиков и предпринимательские артели по крайней мере наполовину. Что касается ремонта кооперативных домов, то имеются данные по Ленинграду, на который приходится 40% всех кооперативных расходов на ремонт (и столько же процентов кооперированной жилой площади городов СССР). Согласно этим данным (передовая в № 1 за 1927 г. ленинградского журнала «Жилищное дело»), работы через частных подрядчиков из всей суммы ремонта кооперативных домов Ленинграда составили около 25% (за 1925/26 хозяйственный год), в том числе около половины путём прямых заказов частнику-подрядчику, и ещё столько же «скрыто», т. е. в форме лжеартелей (являющихся лишь прикрытием того же частного подрядчика). Нет оснований думать, что процент этот ниже в прочих городах (в провинции даже, несомненно, значительно выше) и в домах госорганов (данные по Москве и т. д.). Вместе от суммы ремонта жилых домов госорганов и кооперации (67 млн. руб.) это составит около 17 млн. руб., а всего из всей суммы годового ремонта городских жилых домов придётся на работу через явного и скрытого частного подрядчика около 47 млн. руб. и через государственные строительные конторы и трудовые артели — около 38 млн. руб. (в том числе и хозяйственный наём отдельных рабочих).

Что касается постройки новых жилых домов в городах, то, по данным НКВД (справка от 22 февраля 1927 г. за № 33/061/10), в 1925 г. стройка частных домовладельцев составила 49,9%, или почти ровно половину всей новой жилой площади в городах РСФСР. На каждую тысячу городских жителей РСФСР, по данным НКВД, это составило 80 м2 жилой площади, а в следующем, 1926 г., по ориентировочному расчёту НКВД, достигло уже 100 м2, или 22 кв. саж. на каждую тысячу жителей. Распространяя это на остальную часть СССР, получаем для 1926 г. всё новое частное строительство в 550 тыс. кв. саж. жилой площади за год.

Новые частные дома — почти сплошь небольшие деревянные или каменные (часто упрощённого типа) постройки, рассчитанные в среднем не более чем на две семьи каждая. Благодаря упрощённости типа и преимуществам работ через частных подрядчиков и частные артели (покупается у крестьян лес, заготовляемый ими по закону о трудовых отводах без попённой платы, не платится за членов артелей социального страхования и т. д.) эти частные дома (более чем на 90% деревянные, по данным НКВД) обходятся значительно дешевле государственного и кооперативного строительства. Каменные дома в Москве обошлись в 1926 г. в среднем по 802 руб. за 1 кв. саж. жилой площади. Деревянные дома кооперации (по РСФСР, по данным НКВД, у кооперации на деревянное строительство приходится всё ещё почти 89% жилой площади) в среднем по государству обходятся 480 руб. за 1 кв. саж. жилой площади (данные кооперации по брошюре инж. Глаголева — «Условия жилищного строительства», М., 1927 г.). Цена же частного строительства в городах должна быть принята в среднем ещё на 25% дешевле, или около 360 руб. за 1 кв. саж. жилой площади. Это даёт цену всего нового городского частного жилищного строительства около 200 млн. руб. в год. Всё оно осуществляется частными подрядчиками, частными трудовыми артелями и нанимаемыми хозяйственным образом отдельными печниками, кровельщиками и т. д. (в том числе лжеартелями). Роль подрядчиков и лжеартелей специалисты оценивают до четверти.

Новое кооперативное строительство жилищ в поселениях городского типа (включая прифабричные посёлки) составило в 1926 г. сумму всего в 42 млн. руб. (по данным Центрожилсоюза). По справке Центрожилсоюза (от 19 февраля 1927 г. за № 2/411/10), на строительство через частных подрядчиков приходится в том числе лишь около 2%, т. е. не более 1 млн. руб. Отличие от ремонтных работ понятно. При ремонтных работах часто речь идёт о небольших суммах, какие не оправдывают создания собственного хозяйственного аппарата и какие недостаточны, чтобы получить согласие взяться за эти работы от государственных строительных контор. Поскольку при большинстве жилсоюзов нет ещё кооперативных ремонтно-строительных контор по мелкому ремонту, приходится за ремонтом нередко обращаться к частнику (как мы видели, на 25% всей суммы ремонта). При постройке же новых домов почти всегда окупается или организация собственного аппарата, или может быть получено согласие на сооружение от государственных строительных контор — потому роль частных подрядчиков здесь незначительна (2%). Не более и роль лжеартелей.

Новое строительство жилых домов госорганами (исполкомы, тресты, наркоматы и т. д.) за 1925/26 г. дало сумму около 200 млн. руб. Точных или хотя бы ориентировочных данных, сколько в том числе выполнено частными подрядчиками и через частные артели — не имеется. Но справка ЦК Союза строителей (от 10 февраля 1927 г. за № 527/133/11) даёт возможность сделать грубо-ориентировочную прикидку, исходя из количества наёмных рабочих, занятых у частных подрядчиков.

Такой же прикидкой, по этому же признаку, приходится ограничиться и относительно постройки госорганами нежилых зданий (фабрики, склады, железнодорожные водокачки и т. д.). По отчётной книге ВСНХ СССР «Сводный производственно-финансовый план госпромышленности на 1926/27 г.» (стр. 304–305), всех капитальных работ по промышленности ВСНХ за 1925/26 хозяйственный год выполнено фактически на 781 млн. руб. Из них приходится на оборудование 213 млн. руб. и на здания 568 млн. руб. (считая вместе новые здания и ремонт уже существующих). В том числе на жилищное строительство ушли почти 95 млн. руб., которые выше уже засчитаны в цене жилищного строительства госорганов. Остаётся на всё строительство и ремонт нежилых зданий по промышленности ВСНХ 473 млн. руб. Прибавляя постройку и ремонт нежилых зданий прочими госорганами (школы, больницы, транспорт, коммунальные сооружения, торговые склады кооперации и органов НКТорга, холодильники и пр.), будем иметь в общем около 700 млн. руб.[9] Вместе с затратой 200 млн. руб. госорганами на постройку жилищ всего получаем сумму до 900 млн. руб., для которой долю частника можно определить лишь грубо-ориентировочно, используя сведения ЦК Профсоюза строителей о распределении строительных рабочих.

Какая-то часть этих работ выполняется артелями, участники которых вообще не принимаются в члены профсоюза и потому им не учитываются. Многие из них являются действительными товарищескими ремесленными организациями выходцев из одной деревни. Но нередко в форме артели под видом «старшего» и т. п. выступает подрядчик. По крайней мере в упомянутой справке ЦК строителей пишет, что артели

«в ряде случаев являются скрытой организацией частного капитала».

Какая доля из всей суммы работ на 900 млн. рублей приходится вообще на долю подобных лжеартелей — неизвестно; в ремонтных работах кооперации, как мы видели, около 12% (и столько же сдаётся незамаскированным подрядчикам). Если для госорганов вообще из осторожности предположить меньшую величину — до 5%, то получим на долю артельно-замаскированной работы через подрядчика около 45 млн. руб. — вряд ли меньше.

Остальные работы выполняются наёмными рабочими, в том числе наймом трудовых (нефиктивных) артелей. По данным ЦК Профсоюза строителей из рабочих, членов союза, на 1 октября 1926 г. у частных предпринимателей было занято почти 7%, причём в среднем на одного частного предпринимателя приходилось 27 нанимаемых им рабочих. ЦК считает (упомянутая справка), что вместе с нечленами союза общее количество строительных рабочих у частных предпринимателей составит до 10% всего их числа, не более. Можно считать поэтому, что, за вычетом строительства, лжеартелями, на открытую работу через подрядчиков у госорганов всего приходится около 85 млн. руб.

К этому надо прибавить ещё строительные работы в крестьянской деревне. Ежегодно заново полностью отстраивается у нас до 500 тыс. дворов (считая отстраивающуюся часть прироста населения и восстанавливаемую часть сгорающих). Средняя цена построек одного крестьянского двора в 1926 г. в среднем по всему государству, по специальному обследованию НКЗема РСФСР, составляет 406 руб. по довоенным ценам (сборник «На путях социалистического развития», М., 1927 г., статья т. Свидерского, стр. 109). По нынешним ценам это составляет около 800 руб., а всего — около 400 млн. руб.[10] Обычно принимается, что по меньшей мере наполовину крестьянин вкладывает собственный труд и собственный материал. Артели или отдельные рабочие нанимаются лишь для работ печных, столярных, кровельных и т. п.‚ кое-где — для сборки и установки срубов, специалисты стенобиты (на юге) и т. д. Таким образом, на работу через артели, мелких подрядчиков и т. д. останется не свыше 200 млн. руб. Какая часть приходится в том числе на явных и скрытых подрядчиков вместе — неизвестно, но можно думать, что меньше, чем в городе, предположительно до 10%, или около 20 млн. руб.

Таким образом, не считая собственного труда и собственного (непокупного) материала мелких строителей, вся цена ремонта и нового строительства жилых и нежилых зданий в 1925/26 хозяйственном году составила по СССР около полутора миллиарда червонных рублей. В том числе около 450 млн. руб. приходится на работу через трудовые артели, около 250 млн. руб. — на строительство через частный капитал (считая вместе открытые заказы подрядчику и работу через лжетрудовые, предпринимательские по существу артели) и около 800 млн. руб. — на работу государственных строительных организаций. На долю частного капитала приходится, таким образом, около одной шестой части выполнения всех оплачиваемых строительных работ по СССР. Приэтом возможно, что из засчитываемых по отсутствию материалов полностью в сооружаемые государственным аппаратом 800 млн. руб. часть всё же приходится на долю подрядчиков и лжеартелей.

Большая роль частника на рынке строительных материалов основана, таким образом, прежде всего, на большой роли строительства не через государственный аппарат (без малого половина, почти 700 млн. руб. «частный сектор» и около 800 млн. руб. — государственный), отчасти — отсутствием включения в план банковского кредитования снабжения средствами жилищной кооперации для кооперативной заготовки кустарных строительных материалов, необходимых для ремонта и отчасти для нового строительства. Кроме того госстройконторы вообще не берутся за мелкий ремонт, а организация кооперативных контор по мелкому ремонту встречает препятствие в указанном отсутствии специального кредитования этого дела.

Большая роль лжеартелей и артелей в самом производстве построек объясняется дополнительно ещё крупными преимуществами, какие, по действующим законам, они имеют в снабжении лесом и других расходах (социальное страхование и т. д.) перед кооперативным и исполкомовским строительством. Уравнение условий, удешевляя кооперативное, исполкомовское и промышленное строительство жилищ, может внести существенные перемены в это дело.

Сумма оборотных средств частного капитала в строительстве, если не считать работы через трудовые артели, составляет примерно около 50 млн. руб., судя по обычному проценту авансирования при строительстве (сумма предпринимательского строительства, в том числе через лжеартели, составила, как мы видели, около 250 млн. руб. за последний год). Размер чистой прибыли должен составлять до 20 млн. руб. (т. е. до 8% от оборота по аналогии с известными калькуляциями), что составляет до 40% на капитал, т. е. приблизительно соответствует чистой доходности частного капитала в оптовой и полуоптовой торговле.

Одной из форм незаметного благоприятствования частному капиталу в области строительства является у нас проживание нетрудовых элементов в готовых муниципализованных квартирах (со вложением новых своих накоплений в рост спекулятивных операций), между тем как государство и рабочие отрывают у себя из необходимейшего средства для строительства новых жилищ, притом в недостаточном количестве.

Необходимо обязать нэпманов в двухлетний срок построить себе за свой счёт новые квартиры без государственного кредита, освободив всю занимаемую ими крупную жилищную площадь. Люди, обложенные подоходным налогом не менее чем с 5 тыс. руб. в год, имеют возможность это сделать.

Необходимо дать возможность государственно-кооперативным строительным конторам работать по одним ценам с частнопредпринимательскими артелями:

а) установив и для артелей и для госкоопстройконтор при стройке одноэтажных и двухэтажных домов одинаково пониженный процент социального страхования;

б) уравняв рабочие строительные кооперативы в попённой оплате леса с крестьянами, оплачивающими лес по трудовой норме, откуда и питается частник более дешёвым лесом;

в) развив государственно-кооперативную заготовку кустарных строительных материалов включением её в план банковского кредитования;

г) поставив задачу создания госкооперативных контор по мелкому ремонту;

д) ограничив прибыль в калькуляции госстройконтор не более чем 2%.

Таким образом, можно считать, что частный капитал занимает около 15–20% всех отхожих строительных рабочих, всё же частное строительство — ещё бо́льшую их долю.

Точно так же из крестьян, уходящих на заработки в леса, из этих 500 тыс. лесных рабочих тоже около 15–20% приходится на лиц, занятых у крупных частных лесозаготовителей. Эти крупные частные заготовки (иногда ещё и сейчас в «лжегосударственной» или «лжекооперативной» форме) являются основной базой частной торговли дровами и лесными материалами. Частная торговля лесом, в том числе оптовая, в настоящее время имеет очень большие размеры. Например в Москве она составляет около одной трети всего лесного-дровяного оборота, в провинции местами ещё бо́льшую долю. Основывается она на двух источниках: вопервых, на том, что частный капитал сам заготовляет лес при помощи наёмных рабочих и крестьянских артелей, и, вовторых, на том, что отдельные крупные скупщики скупают лес у крестьян, имеющих право рубить его без попённой платы на особо льготных условиях в пределах так называемой трудовой нормы из отведённых им лесных массивов. Благодаря этому частные заготовители леса получают возможность иметь лес для строительства и для продажи, в том числе дрова, отчасти дешевле, чем имеют кооперация и госорганы, которые платят попённую плату.

Таким образом, из обоих основных видов нынешнего крестьянского неземледельческого отхода — строительного и лесного — не менее 15% эксплоатируется (и отчасти организуется) частным капиталом. Кстати сказать, это примерно соответствует той доле товарной продукции, какую капиталистическое предпринимательство имеет и в самом сельскохозяйственном производстве. Что касается безработных чернорабочих из деревни, находящихся в городах, то и из них некоторая часть попадает в руки частного капитала как подставные агенты в «очередях» у розничных магазинов, как ручные продавцы без патентов и т. д. Ещё в большей мере относится это к сохранившейся доле дальнего отхода на сельскохозяйственные заработки (на Кубань, в Крым и т. д.).

3.6. Перерастание и идеология

Выше были уже показаны современные пределы вырастания определённо капиталистического производства из простого (трудового) товарного производства в нашем сельском хозяйстве. Но перерастание в капиталистического предпринимателя не ограничивается, конечно, только самым процессом сельскохозяйственного производства. Укрепившись здесь, земледельческий производственный предприниматель начинает использовать накапливаемые средства для организации местной сельской капиталистической промышленности по переработке сельскохозяйственных продуктов. Он начинает оперировать оказыванием кредита, выступая в качестве беспощадно закабаляющего ростовщика. Продавая товары собственного хозяйства, он заодно начинает скупать для перепродажи товары более мелких производителей. Он выступает иногда в качестве посредника по заготовке и прасола даже для государственных и кооперативных органов, но начинает уже предпочитать иметь дело с частным же оптовиком города. Наконец, он начинает доставлять в деревню промышленные изделия из города (и от кустарей других районов), открывает лавку и делается таким образом торговцем. Накопление в процессе предпринимательского сельскохозяйственного производства превращается таким образом в отправный и опорный пункт для перерастания в капиталистического предпринимателя и в области промышленности, кредита, заготовки и торговли.

Ниже, в отделе о торговле, мы коснёмся вопроса о том, какую долю составляют частнокапиталистические заготовки в общих заготовках в деревне и какая часть получаемых деревней вообще промышленных изделий проходит через частноторговые руки. Опорой и агентом для того и другого является в первую очередь тот же тонкий верхний капиталистический слой крестьянства, о роли которого в земледельческом и животноводственном производстве и в их товарной продукции выше была речь. Здесь я хочу отметить лишь неправильность и поверхностность довольно распространённого приёма рассматривать частного деревенского торговца, как какую-то отвлечённую категорию «чистой торговли».

Берут приэтом обычно весь оборот частной деревенской торговли, делят его поровну между всеми торговцами, не отделяя даже хотя бы ручных разносчиков от остальных, и радостно заключают: вот как ничтожен средний оборот и, следовательно, «капитал» деревенского торговца. Здесь две неправильности. Вопервых, ручных торговцев очень много, а оборот их незначителен. Одно их выделение даёт уже другую картину для суждения о деревенском лавочнике. Вовторых, — что самое главное, — эту лавку нельзя рассматривать изолированно от остального хозяйства её владельца.

В оторванных от действительности рассуждениях можно создать в деревне разряд «чистых торговцев», ничем кроме своей лавки не занимающихся, на деле же в большинстве случаев лавка является лишь частью хозяйства её владельца. Вырастая из производственного процесса простого (трудового) товарного сельского хозяйства и превращаясь в капиталистического предпринимателя, представитель верхних 2% крестьянских дворов усложняет, расширяет свои предпринимательские операции. Он является одновременно и сельским хозяином, и ростовщиком, и лавочником, и скупщиком, и арендатором, и промышленным предпринимателем и даже сельскохозяйственным «сдельным рабочим». Но всё это есть лишь разные формы приложения одного и того же его капитала. Связующей нитью всех частей его хозяйства является нетрудовой характер, т. е. применение своих средств для эксплоатации чужого труда. В отдельности «торговая часть» его капитала часто невелика, но она и не является устойчивой величиной. Владелец то больше направляет свой капитал в ростовщичество, то в торговлю, то в скупку и т. д., смотря по выгодности при данных обстоятельствах. У него своё «плановое хозяйство», своё маневрирование. Правильное представление об этой капиталистической верхушке деревни можно получить, только беря её хозяйство в целом, а не по изолированным (обособленным) кусочкам, с рассматриванием каждого кусочка как самостоятельной величины. В отдельности у хозяина и кустарное предприятие может быть невелико, всего два-три рабочих, и в сельском хозяйстве всего два-три сезонных батрака, и лавка не тысячами ворочает, и задолженность ему соседних дворов абсолютно не так уж велика, и т. д. Но для правильного представления о «пауке» и о причинах ненависти к нему рядового крестьянства надо брать всё это вместе. Иначе получается не действительная картина, а неосознанное или нарочитое «статистическое» подслащивание сельского капиталиста как совсем-совсем маленького кулачка, прямо «бедняцкого кулачка», о котором, собственно, и говорить бы не стоило, если бы не подымали о нём «шума».

В применении к сельской кустарной промышленности мы имеем возможность на массовом материале иллюстрировать, как идёт в деревне постепенное вырастание капиталистического предпринимателя из простого товаропроизводителя — на почве переработки продуктов сельского хозяйства. Материалом служит произведённое ЦСУ в 1925 г. обследование мелкой сельской промышленности СССР, опубликованное на стр. 250–272 «Справочника ЦСУ на 1927 г.». Правда, здесь перед нами итог развития только первых четырёх лет нэпа, между тем, по всем отзывам и отдельным имеющимся материалам, именно последующие за этим обследованием два года (1925–1927) были временем особенно сильного роста этого явления в сельской промышленности.

К началу нэпа капиталистически организованной сельской кустарной промышленности, можно сказать, не существовало. Наёмный труд стал появляться в ней лишь постепенно. Приэтом в первую очередь и больше всего он появляется именно в тех отраслях сельской промышленности, какие заключаются в непосредственной переработке продуктов сельского хозяйства (мукомольно-крупяная, маслобойная и кожевенная промышленность). В этом сказывается связь с вырастанием капиталистических элементов в процессе сельскохозяйственного производства. Если разделить всю сельскую промышленность на две части — указанные три отрасли (чисто переработочные из крестьянского сырья) и все остальные (производство обуви, одежды, деревянных, металлических и гончарных изделий и т. д.), то получится такой результат. На первые три отрасли приходится около 60% всей продукции сельской промышленности (не считая цены сырья, вспомогательных материалов и топлива, а с ними — даже около 75%). Из всех лиц, занятых в этих трёх отраслях, наёмных рабочих в 1925 г. было уже 14,5%. А во всей остальной мелкой сельской промышленности из занятых в ней лиц наёмных рабочих было только 4% — в три с половиной раза меньшая доля. Таким образом, уже к 1925 г. не менее седьмой части трёх основных отраслей сельской промышленности было организовано капиталистически, вернее — более седьмой части, ибо в некоторых случаях участвуют в производстве и несовершеннолетние члены семьи владельца (11,5% занятых во всей мелкой сельской промышленности) и сами владельцы; к тому же продукция на среднего работника в этих более крупных предприятиях больше, чем в остальных. Надо иметь ещё в виду, что данные о наёмных рабочих не охватывают того вида капиталистической организации кустарной промышленности, который осуществляется так называемыми раздаточными конторами. Но для нас здесь интересно не полное представление об объёме капиталистических процессов в кустарных промыслах (об этом — в главе о промышленности), а характеристика того, что в мелкой сельской промышленности вообще больше всего и быстрее всего стали ставиться на капиталистическую ногу именно те три отрасли, какие связаны с непосредственной (первичной) переработкой продуктов крестьянского хозяйства. На эти три отрасли в 1925 г. приходилось около половины наёмных рабочих всей мелкой сельской промышленности. Эти три отрасли (мельницы, кожевенные заводы и заводы растительного масла) являются как раз теми тремя отраслями промышленности, где государство признаёт роль частного капитала определённо вредной и стремится её уменьшить.

Капиталистическое предпринимательство крупных крестьян в сельском хозяйстве в советских условиях успело уже к 1927 г. выработать своеобразную идеологию. Своеобразие её заключается в манере обычные буржуазные стремления подавать в советском наряде. Требование частной собственности на землю предъявляется в скромной форме, подделывающейся к советскому пожеланию «устойчивости землепользования». Требование отмены права трудящихся на землю фигурирует под маской необходимости «заинтересовать производителя в улучшении производства». Стремление положить предел опасностям коллективизации и более широко обеспечить сельское хозяйство дешёвыми батраками выступает в качестве попытки подсунуть буржуазное содержание под советскую линию на преодоление неблагоприятных последствий от безграничного дробления хозяйства при данной его системе. Причём всё это, понятно — во имя вящщего торжества «национализации» и даже ради «бедноты».

Верхний слой крестьянства, будучи наиболее хозяйственно активным, грамотным и культурным, проявляет также большую общественную активность в проповеди доступными ему средствами своей идеологической установки. Подымаясь снизу, наверху эти настроения обобщаются и более чётко формулируются такими эпигонами народничества, как проф. Кондратьев, прямо формулирующий: слишком много индустриализации. Но и сама «деревенская верхушка» засыпает «город» своими обращениями о введении развёрнутого строя буржуазных отношений в деревне с фактическим выбрасыванием за борт нашего курса на рост социалистических элементов в сельскохозяйственном производстве[11].

В связи с обсуждением вопроса о новом законе о трудовом землепользовании и общине в различные органы печати, сосредоточивающие в Москве обсуждение этих вопросов, из деревни поступает очень много писем этого характера и даже статей. Вот типичное произведение такого рода настоящего крестьянина. Он пишет:

«В настоящее время нет определённого хозяина земли. С одной стороны, земля национализирована, с другой стороны, ею распоряжается земельное общество, и, втретьих, отдельный крестьянин мыслит её своею. Противоречия эти выпирают всё сильнее и сильнее».

Далее:

«Культурный рост сельского хозяйства тесно, неотделимо связан с переводом своего труда в денежный расчёт… Без понимания этого не мыслится вообще прогресс в сельскохозяйственной культуре».

А для этого, по мнению нашего автора, нужны «другие земельные порядки», нужны такие порядки, когда

«крестьяне на договорных началах с государством владеют землёй, т. е. на арендных началах».

Он называет это «устойчивостью землепользования» и говорит:

«…таким землепользованием кладётся основа денежному хозяйству в деревне. В этом вся сущность, чего мы не обойдём и не объедем, как бы нам этого ни хотелось».

Если между государством и крестьянином не будет средостения в лице земельного общества, если крестьянин прямо от государства получит в аренду то, что он имеет, то никто уже на это не посягнёт. Он будет платить за эту землю арендную плату, и это будет его земля.

«Понятнее будет для каждого крестьянина, где его интересы и как он их может защитить».


«Как практически провести эту реформу, как конкретно можно мыслить самый подход?»

— спрашивает автор и отвечает:

«Состязание за обладание тем или другим куском и явится возможностью правильно достигнуть оценки земли»

— правильной оценки. И заключает:

«…перестанет быть повод к дроблению хозяйств на мелкие…»

и т. д.

Другой крестьянский автор эти же требования о полном и открытом вовлечении земли в буржуазный оборот облекает в форму, как он выражается, «права засева». Как в городах есть право застройки, когда отводится какой-нибудь участок земли с правом застройки, так и в деревне можно ввести, чтобы земля

«хотя и не продавалась, но чтобы продавалось другим лицам право засева на ней».

Само собой, бесконечное дробление хозяйства всё на более и более мелкие кусочки при неизменной интенсивности хозяйства — невыгодно. Но выход из этого положения мы указываем в соединении мелких хозяйств, в коллективизации, в росте трудоёмкости и интенсивности хозяйства. А идеология личного капиталистического предпринимательства указывает выход в принудительной недробимости индивидуальных хозяйств, создаёт этим тормоз коллективизации и самому праву на землю, но зато обеспечивает нынешнему пользователю возможность сохранения нынешней отсталой системы без перехода к более интенсивному хозяйству. Принудительная недробимость в том виде, как её выдвигают капиталистические круги крестьянства, по существу является прикрытием частной собственности на землю и служит цели, как указано, обойтись без перехода к более интенсивным формам, допускающим безболезненное понижение средней земельной нормы на душу и избавляющего от роста аграрного перенаселения. В этом уже не только социально-реакционное, но и производственно-реакционное значение стремлений к сведению на-нет регулирующих прав земельного общества. Рядовое трудовое крестьянское хозяйство, опирающееся на рабочую силу своей семьи, а не на капитал, не может быть сторонником введения этого порядка и упразднения регулировки пользования землёй сельским обществом. Бороться против невыгод измельчания земельной площади отдельных хозяйств, чтобы оставаться в русле классовых интересов рядового среднего крестьянства, бедноты и пролетариата, возможно и необходимо путём интенсификации, коллективизации и кооперирования. Усиление мер, направленных в эту сторону, совершенно необходимо, и в эту сторону и направлены прежде всего постановления IV Съезда советов ССР по вопросу об измельчании наделов (См. резолюцию IV Съезда СССР по докладу т. Калинина).

Изложенное выше о роли капиталистических предпринимателей в сельскохозяйственном производстве и крестьянском отходе не исчерпывает полностью влияния частного капитала на сельское хозяйство. Остаётся ещё обширная и важная область капиталистических заготовок в деревне, организуемых из города; роль городского частного капитала в снабжении деревни промышленными изделиями; попытки внеземледельческих капиталистов подчинить себе сельскую крестьянскую кустарную промышленность её авансированием‚ снабжением и организацией сбыта. Всего этого мы коснёмся в главах о промышленности и торговле. Остаётся приэтом также без учёта‚ — правда, весьма скромное, — посредничество городского частного капитала в деле размещения в деревне так называемых «крестьянских займов», принимавшихся потом в уплату сельскохозяйственного налога.

Глава 4. Частный капитал в промышленности

4.1. Четыре вида капиталистической промышленности

Когда у нас говорят о продукции промышленности, то очень часто делают ту ошибку, что берут одну только промышленность, подчинённую ВСНХ, и упускают из виду все те отрасли промышленности, которые ВСНХ не подчинены. А между тем некоторые из них имеют весьма существенное значение — например мельницы, вся мукомольная промышленность, очень крупная, занимающая сотни тысяч людей, охватывающая сравнительно большой капитал и дающая большую продукцию. Все величины, все цифры, которые я буду приводить далее о промышленности, относятся не только к промышленности ВСНХ, но ко всей промышленности СССР, какому бы ведомству ни была подчинена та или иная отрасль.

Последний год, о котором имеются данные уже более или менее точные о валовой продукции всей промышленности, как крупной, так и мелкой, как цензовой, так и нецензовой, — это 1925/26 хозяйственный год. Я буду брать общеизвестные официальные отчётные цифры и выделю, основываясь на этих цифрах, то производство, которое организовано на капиталистических началах.

Капиталистическое производство в промышленности слагается у нас теперь из нескольких частей. Это, вопервых, то, что у нас называется частной цензовой промышленностью, т. е. те, находящиеся в частной эксплоатации предприятия, которые имеют больше 16 рабочих с механическим двигателем или больше 30 рабочих без механического двигателя. Сплошь и рядом приходится встречать в нашей печати и даже в официальных документах, когда идёт речь о капиталистической промышленности, цифру, которая относится только к этим цензовым предприятиям. Но она далеко не покрывает всю валовую продукцию капиталистического промышленного производства в нашей стране.

Кроме капиталистической цензовой промышленности нужно принять во внимание, вовторых, ещё ту форму капиталистической промышленности, которая скрывается в форме части промысловых кооперативов, являющейся лишь прикрытием отдельных капиталистов для организации производства с наёмными рабочими (лжекооперативы).

Втретьих‚ нужно принять во внимание и не цензовую капиталистическую промышленность. Ведь из тех предприятий, которые имеют менее 30 рабочих без механического двигателя, есть целый ряд предприятий, имеющих 25 рабочих, 20 рабочих, 15 рабочих, которые принадлежат отдельным частным предпринимателям, ведущим своё производство при помощи наёмных рабочих. И та условная статистическая граница, что, скажем, предприятия без двигателя с наличностью до 30 рабочих считаются мелкой промышленностью, — эта условная статистическая граница не меняет того обстоятельства, что какое-нибудь частное предприятие с 20–25 наёмными рабочими тоже является капиталистическим предприятием. Конечно, нельзя считать «капиталистическим предприятием» какую-нибудь деревенскую кузницу, где труд так называемого наёмного рабочего-ученика, какого-нибудь мальчишки, который раздувает мехи (поскольку он не член семьи, а наёмный), имеет чисто вспомогательное значение. Но, как показало обследование ЦСУ, на такие предприятия нецензовой промышленности приходится небольшая часть занятого в ней наёмного труда, в частности на кузнечное производство — менее 10 тыс. чел. в 1925 г. (стр. 266 «Справочника»). Вообще же из наёмных рабочих мелкой промышленности в предприятиях с одним рабочим занято только 5% (стр. 26 «Планового хозяйства» № 2 за 1927 г.).

Вчетвёртых, нужно принять во внимание ещё часть кустарной промышленности, капиталистически организованную путём раздаточных контор. Надо различать в кустарной промышленности две формы. Вопервых, имеется такая кустарная промышленность, где не пользующийся наёмным трудом кустарь за свой собственный счёт производит какие-нибудь изделия и сам продаёт их потребителю. Это есть простое товарное производство, это есть частное производство трудового типа. Бывает приэтом и так, что кустарь или мелкий ремесленник производимые изделия не продаёт непосредственно потребителям или заказчикам, а продаёт скупщику, продаёт их оптовику, который закупает определённый вид кустарных изделий, например валенки, вывозит валенки из провинции в Москву и продаёт их здесь. Это всё же будет частное трудовое товарное производство, самостоятельное трудовое товарное производство, но такое, которое в процессе торговли с потребителем непосредственно не выступает, а вместо него выступает тот оптовый скупщик, который скупал соответственные изделия. Но существует и вторая форма, принципиально отличная, — капиталистическая организация кустарной промышленности, где кустарь хотя и не является формально наёмным фабричным рабочим, но является зато рабочим домашней промышленности, организованной капиталистически. Он работает не за свой счёт, а за счёт капиталиста. Он не ведёт самостоятельного хозяйства, а является винтиком в хозяйстве капиталиста. Эта капиталистическая форма организации мелкой домашней промышленности и в городе и в деревне существовала до революции, существует и в настоящее время. Забывать о ней ни в коем случае не следует. Это прежде всего так называемые «раздаточные конторы», когда капиталист за свой собственный счёт приобретает сырьё для производства и необходимые материалы, снабжает этим сырьём и материалами так называемого кустаря, определяет размеры и характер производства. Кустарь обязан производить продукт и сдавать его исключительно тому самому капиталисту, который дал ему сырьё и материалы, который его авансирует и у которого он находится всегда в задолженности, фактически получая от него сдельную заработную плату. Это и есть капиталистическая форма организации кустарной промышленности, и производство её в этой доле должно быть выделено и причислено к капиталистическому производству.

4.2. Валовая продукция. Промысловые лжекооперативы. Раздаточные конторы

Прежде всего надо выяснить, какова доля каждой из этих четырёх групп в валовой продукции всей промышленности СССР.

Что касается частной цензовой промышленности, то тут дело просто. На странице 327 «Контрольных цифр» Госплана имеется таблица, из которой видно, что если взять валовую продукцию всей промышленности СССР, цензовой и нецензовой вместе, то на долю продукции частной цензовой промышленности приходится 3,4%. Это есть та цифра, с которой у нас обычно оперируют, когда говорят о том, что размеры частного капиталистического производства в нашей промышленности очень невелики — всего 3–4%. (Напоминаю, что все данные относятся к 1925/26 хозяйственному году.)

Следует отметить, что в том числе частная арендованная промышленность, несмотря на абсолютный рост своей продукции, даёт всё меньшую долю, ибо ещё быстрее растёт продукция частной собственной промышленности (сборник ВСНХ «Частный капитал», М., 1927 г., стр. 31).

Вторая группа — это лжекооперативные промышленные предприятия. Вся доля кооперативного производства, по тем же таблицам Госплана, во всей валовой продукции цензовой и нецензовой промышленности вместе составляет 6,7%. Сюда не входят промысловые кооперативы снабженческого, сбытового и т. п. характера. Сюда входит только то, что является кооперированным производством, по крайней мере формально. Это означает, вопервых, производственную часть промысловой кооперации и, вовторых, промышленные предприятия потребительской кооперации. Среди последних лжекооперативов немного (кроме инвалидной кооперации и некоторых «диких»). В дальнейшем мы говорим поэтому главным образом о промышленных производственных предприятиях, организованных в форме промысловой кооперации. Спрашивается, имеем ли мы право подвести часть их под понятие лжекооперативов, являющихся только прикрытием частных предпринимателей? И если имеем, то какую часть?

Надо сказать, что если в чём-нибудь наша страна чувствует недостаток, то не в отсутствии примеров того, что промысловая кооперация весьма часто является лжекооперацией. Таких примеров имеется сколько угодно. Вот один только номер «Торгово-промышленной газеты» от 22 марта 1927 г. Здесь имеются сообщения о данных судебных процессов и расследований, которые идут в настоящее время, сразу по трём московским лжекооперативам. Это за один только день.

В Сокольническом районе имеется промысловая артель «Ленто-шнур». Артель эта такая. Управляет ею бывший владелец той самой фабрики, которую артель арендует теперь у МСНХ. Вместо того чтобы сбывать свою продукцию через государственные органы, заправилы артели продают её частникам. Они получают из различных государственных органов якобы для своей артели большие запасы материалов, которые потом, вместо того чтобы пускать в производство, пускают в продажу частникам даже в отдалённые места, например в Ташкент, в том числе пряжу партиями по несколько тысяч килограммов, и т. п.

Другая из этих артелей — артель обувного производства. В её составе торговцы, комиссионеры и пр. В её составе нет сапожников и т. п. рабочих обувного производства. Члены артели дают правлению деньги в кредит под 8% в месяц, т. е. более 100% в год. Артель имеет магазин и продаёт обувь, которую она скупает у частных кустарей. Проще говоря, эта артель является прикрытой (под формой кооперации) раздаточно-скупочной частнокапиталистической конторой. Члены артели пользуются наёмным трудом, сами не работают. Доход их таков: член артели Самойлов за полгода «заработал» 16 тыс. руб. — это то, что установлено; некоторые другие члены имели «заработок» от 8 до 10 тыс. руб. в полугодие.

Вот третья артель — «Теххимкуст». Членами её состоит вся семья бывшего владельца ликёрно-водочного завода. На складах артели при обследовании обнаружена масса сырья, принадлежащего частникам, которые использовали артель как место для скрывания своего сырья и своих товаров от обложения налогами, ибо промысловые артели пользуются целым рядом крупных налоговых льгот. Председатель правления артели получал 10% со всей валовой суммы, полученной артелью, — 10% со всего оборота артели. Это даёт такую крупную прибыль одного лица, что частнокапиталистический характер «артели» совершенно ясен. Надо добавить, что МСНХ и МУНИ несколько лет не взыскивали с этой артели никакой арендной платы, потому что — как же можно трогать промысловую артель? (Всё это из того же номера «Торгово-промышленной газеты»).

Вот пошивочная артель «Пролетарий». Организатор этой артели швейным ремеслом никогда не занимался (из материалов т. Кондурушкина). По профессии это бывший цирковой артист, который выступал в 1919 г. в Юзовке под именем «мистера Сэма, обладателя тибетской тайны разгадывать настоящее, прошедшее и будущее». Когда такое компетентное лицо организовало пошивочную «промысловую» артель, то оно приняло некоторые меры для того, чтобы обеспечить своему новому промыслу некоторый успех. Именно — артель была наименована «инвалидной» и в качестве инвалидной получила рекомендательные письма от управления делами ПУРа Реввоенсовета республики, от управления делами СНК РСФСР и СССР. Заодно также Наркомздрав издал специальный циркуляр (№ 143 от 18 июня 1923 г.)

«всем губернским и областным здравотделам и наркомздравам союзных и автономных республик»,

где просил оказывать артели красных инвалидов «Пролетарий» поддержку

«путём продажи бельевого тряпья на льготных условиях».

Кончилось это дело тем, что в конце концов артель была уличена в продаже на рынке материалов, тканей и т. п.‚ похищенных из Главного военно-хозяйственного склада. В одном из рекомендательных писем указывалось, что «в виду болезненного состояния» представителя артели как инвалида — «не следует задавать лишних вопросов».

Наконец последний пример. Мальчик 14 лет, по имени Лева Брегин, в Ленинграде организовал промысловую «Детскую артель имени т. Ленина». В виду этого он получил, вопервых, для поддержки доброго начинания от Наркомфина 8 тыс. руб. Как же не дать? Детская артель, ребята переходят к полезному труду, да ещё артель носит имя Ленина. От НКПС он получил, далее, для надобностей артели бесплатные проездные билеты со скоростью, мягкостью и т. д. в счёт нормы НКПС. От Ленинградского совета раб. и кр. депутатов он получил затем 200 пудов разного старого обмундирования на приступ к делу. И на всё это Лева Брегин открыл кинематограф. Оказалось, что в этой артели, кроме Левы Брегина, никого вообще не было.

Эти примеры могут дать представление о том, как под вывеской промысловой кооперации сплошь и рядом скрываются предприимчивые люди отнюдь не трудового свойства и как эта кооперация порою фактически является прикрытием частнокапиталистического предпринимателя. В какой мере и насколько — об этом мы можем судить, между прочим, по сведениям о наличности наёмных рабочих в производственных промысловых артелях нецензовой промышленности вообще. Центральное статистическое управление произвело соответственное обследование за 1925 г., результаты которого напечатаны недавно в журнале «На аграрном фронте», в статье т. Цылько.

Из этого обследования видно следующее состояние производственной части нашей промысловой кооперации. Из нецензовых промысловых кооперативов целых 58% применяют наёмный труд — бо́льшая половина. Свыше 47% всех лиц, занятых в производстве промысловых производственных кооперативов, — наёмные рабочие.

У таких кооперативов, у которых в производстве занят только один человек, наёмных рабочих 49,3%, т. е. и этот единственный занятый человек в половине случаев оказывается наёмным. У кооперативов, где работают в производстве два человека, наёмные рабочие составляют 56,3%. В кооперативах, где общее количество занятых лиц — от 3 до 5, там наёмные рабочие составляют 61%‚ и т. д. (Цылько, стр. 70).

Одним словом, можно установить, что наёмные рабочие составляют заметно меньше половины вообще занятых лиц только у одной группы кооперативов (более чем с 15 работающими), где занято всего 24% всех лиц, занятых в производственной промысловой кооперации. Да и здесь наёмные рабочие составляют всё же 21% всех занятых лиц. А по всем остальным кооперативам, взятым вместе, наёмных рабочих больше, чем самих занятых членов кооперативов. Вот это обстоятельство указывает, что по крайней мере в трёх четвертях продукции производственной промысловой кооперации мы имеем дело с очень подозрительными организациями, работающими главным образом путём наёмных рабочих, причём члены кооператива сплошь и рядом личного участия в производстве не принимают. В снабженческо-сбытовой промысловой кооперации, которой мы здесь не касаемся, положение лучше, хотя тоже далеко от совершенства даже в том скромном отношении, чтобы не быть простым вспомогательным орудием частного капитала (об этом — в главе о торговле).

Какую цифру считать по производственной промысловой кооперации относящейся к лжекооперативам? Если исходить из этих данных о наёмных рабочих, то нужно было бы более трёх четвертей продукции всех производственных промысловых кооперативов отнести к лжекооперативам. Относительно этой величины, кроме приведённой, мне известны лишь две оценки. Одна, формулированная замнаркомфином т. Фрумкиным в комиссии НК РКИ. Он оценивает, что из всей производственной промысловой кооперации не менее двух третей относится к лжекооперации. Опыт и наблюдения органов НКФ в этом деле должны быть учтены. Другая оценка даётся некоторыми компетентными работниками ВСНХ, которые считают, что к лжекооперативам нужно отнести до 80% всей производственной промысловой кооперации. Я беру меньшую цифру из всех трёх — не 80% и не 75%, а только две трети производства. В таком случае из всей валовой продукции промышленных предприятий кооперации (6,7%, см. выше), принимая во внимание долю в том числе промысловой кооперации, придётся на долю капиталистического производства в лжекооперативных формах около 2% всей валовой продукции всей цензовой и нецензовой промышленности СССР.

Третья группа капиталистического производства — это нецензовые предприятия с наёмными рабочими. На их долю за 1925/26 г. приходится как раз пятая часть валовой продукции всей нецензовой промышленности (стр. 243 «Справочника» ЦСУ). Если сбросить отсюда долю, приходящуюся на мельчайшие (кузнечные и т. п.) предприятия (см. выше), то это даёт около трёх процентов валовой продукции всей промышленности СССР, цензовой и нецензовой вместе.

Четвёртая группа — это раздаточная система капиталистического производства (раздача работы квартирникам в городе, работающим на магазин, сельским кустарям для работы на дому). Производство всех кустарей, т. е. всей нецензовой частной промышленности, работающей без наёмных рабочих, составляет, по «Контрольным цифрам» Госплана, 13,4% всей валовой продукции цензовой и нецензовой промышленности вместе; а с долей не причисленных к капиталистическим предприятиям наёмных рабочих (кузницы и т. п., см. выше) — даже 13,7%. Требуется определить, какая часть в том числе является капиталистически организованной по системе раздаточных контор, а какая часть существует самостоятельно. Данные ЦСУ по обследованию 1925 г. показывают, какая доля каждой из отраслей сельской нецензовой промышленности производится из сырья заказчика. Конечно, заказчик может быть различный: отдельный потребитель может заказать портному пошить платье из материи заказчика (сырьё), или капиталист может сотням работающих у себя на дому рабочих раздать сырьё, производимые из которого изделия они обязаны сдавать ему за условленную оплату. Но существует целый ряд отраслей, о которых известно, что здесь сырьё никоим образом не поставляется соседом-крестьянином. Это те, которые работают на привозном сырье или используют фабричные полуфабрикаты, например, переработка хлопчатобумажной ткани из пряжи или выделка шёлковых изделий, или изготовление в определённых центрах некоторых товаров (как кожаная обувь в Кимрах, романовские полушубки, валенки и т. д.), расходящихся затем по всей стране и в городах.

Вот какой процент производства из сырья заказчика установлен обследованием ЦСУ в некоторых таких отраслях сельской кустарной промышленности, в которых «заказчиком» является не отдельный потребитель, а раздаточная контора капиталиста (стр. 244–255 «Справочника» ЦСУ).

— Рогожно-кулеткацкое — 54%.

— Колёсное производство — 33%.

— Хлопчато-бумажное ручное ткачество — 96%.

— Обработка шёлка — 45%.

— Льняное ручное ткачество — 29%.

— Пенькоткацкое производство — 98%.

— Кожаная обувь — 59%.

— Вязаные изделия — 51%.

— Производство полушубков-тулупов — 81%.

— Валеная обувь — 67%.

— Вышивки, кружева — 73%.

— Картонажно-коробочное производство — 45%.

Сумма производства одних только перечисленных отраслей составляет, по обследованию ЦСУ, около трети валовой продукции всей той сельской мелкой (нецензовой) промышленности, какая не является государственно-кооперативной и ведётся без наёмных рабочих[12], причём в среднем работа на раздаточные конторы составляет здесь около 60%. Если принять во внимание, что и в некоторых других отраслях существует работа на раздаточную контору капиталиста, то в общем уже в 1925 г. эта система господствовала примерно в 40% сельской промышленности. За последние два года (1925–1927 гг.), как свидетельствуют все показания, особенно усилилось стремление частного капитала к овладению и организации кустарной промышленности, поэтому теперь эту величину надо считать не менее 50%. Отсюда около трёх пятых приходится на производство, организованное капиталистом раздачей сырья, следовательно, около 30% всей валовой продукции сельского трудового кустаря организовано капиталистом как домашняя отрасль капиталистической промышленности.

Сельская нецензовая промышленность по валовой продукции составляет около половины, а по условно-чистой продукции — даже более половины всей продукции нецензовой промышленности страны (городской и сельской вместе, согласно тому же обследованию ЦСУ). Среди мелкой городской нецензовой промышленности также имеет место капиталистическая организация её путём раздаточных контор (работа домашних швейников и швейниц на магазины и оптовиков готового платья, например «толстовских блуз» и т. д.). К сожалению, ЦСУ не опубликовало о ней таких подробных сведений, как о сельской промышленности. Но в городе сравнительно мала продукция мелкой мукомольно-крупяной промышленности, в которой вообще нет системы раздаточных контор, между тем в деревне на мукомольно-крупяные мельницы, по обследованию ЦСУ, приходится свыше 30% валовой продукции всей мелкой промышленности. Это заметно понижает процент, какой составляет в среднем в сельской промышленности часть её, организованная капиталистами через раздаточные конторы. Вместе с мукомольем, как мы видели, она составляет теперь около 30%, а если не считать мукомолья, то доля её увеличивается свыше 40%.

Для города у нас нет таких показателей, как для деревни. Принимая во внимание долю города в общей валовой и условно-чистой продукции всей нецензовой промышленности (см. выше) и несомненную наличность и в городе некоторого, и притом существенного, наличия раздаточной системы, можно в среднем считать, что в настоящее время (1927 г). никак не менее четверти всей частной мелкой трудовой промышленности, в которой нет формально наёмного труда, фактически организовано как домашняя система капиталистической промышленности. Но по «Контрольным цифрам» Госплана, на всю частную трудовую нецензовую промышленность СССР приходится 13,4% всей валовой продукции промышленности СССР. Следовательно, в том числе не менее 3,3% составляет продукция части, организованной капиталистами через раздаточные конторы в домашнюю систему капиталистической промышленности.

Подводя итоги, действительную долю капиталистической промышленности в общей валовой продукции всей промышленности СССР (государственной, кооперативной и частной, вместе цензовой и нецензовой) можно ориентировочно определить примерно так:

— Цензовая явно-капиталистическая — 3,4%.

— Нецензовая явно-капиталистическая — 3,0%.

— Лжекооперативы — 2,0%.

— Раздаточные конторы — 3,3%.

Всего получаем 11,7%‚ или почти 12%. Стоит отметить, что при оглашении мною полученных результатов в Коммунистической академии 11 апреля 1927 г. работник Госплана по секции обобществления т. Вайсбейн сообщил, что последние подсчёты Госплана СССР для явно-капиталистической цензовой и нецензовой промышленности вместе дают 6,4% всей валовой продукции, т. е. как раз ту величину, какая указана для них выше. Что же касается лжекооперативной и раздаточной форм капиталистической промышленности, то, по сообщению т. Вайсбейна, до сих пор Госплан не делал попытки хотя бы ориентировочно оценить их вес. По сборнику ВСНХ «Частный капитал» получается несколько больше:

«Если присоединить к частной цензовой промышленности также ту часть нецензовой, которая носит мелкокапиталистический характер, а также домашнюю промышленность, то в общем капиталистический сектор промышленности вряд ли даст продукции более 15% всей промышленной продукции» (стр. 22).

Таким образом мой расчёт надо считать минимальным.

Разумеется, и нашу попытку надо оценивать только как первое приближение к действительности. Возможно, что доля капиталистов в валовой продукции промышленного производства несколько больше 12% или несколько меньше. Больше вероятий, что несколько больше, ибо мы весьма осторожно учли рост организации капиталистами кустарной промышленности за последние два года с 1925 г. Во всяком случае, если бы предположить, что продукция капиталистической промышленности (не всей частной, а только капиталистической) составляла в 1925/26 г. даже лишь 10% всей валовой продукции промышленности СССР, и то мы имеем производственную базу для частного капитала и в торговле. Этой собственной производственной базы капитализма в промышленности при начале нэпа не было. Появление её в известных пределах совершенно неизбежно в условиях новой экономической политики, и неизбежность эта всегда учитывалась.

Задачей дальнейшего нашего руководства народным хозяйством является внести и в эту область планомерность, вытекающую из интересов пролетарской революции, а не из «стихийных» тенденций частного капитала к развитию в различных направлениях. Это значит:

1) выбрать, в каких отраслях и в каких формах и размерах существование и дальнейшее развитие капиталистической промышленности в настоящее время с нашей точки зрения допустимо, а в каких — нежелательно;

2) проводить ряд соответствующих экономических и административных мероприятий.

Теперь накопилось уже достаточно материалов для такого уточнения линии, оно разрабатывалось уже специальной авторитетной комиссией, и ниже мы на этом ещё остановимся.

Принимая во внимание часть, приходящуюся на долю раздаточной системы капиталистической промышленности, можно считать, что на долю действительного самостоятельного трудового частного производства приходится также несколько более 10% всей валовой продукции промышленности СССР. Это — величина, установленная «Контрольными цифрами» Госплана для нецензовой частной промышленности за вычетом части, определённой нами для раздаточной системы частного капитала.

4.3. Частный капитал в производстве средств потребления

В валовой продукции всей промышленности СССР организованная частным капиталом доля производства даёт, как мы видели, несколько более 11% суммы всех изделий. Это общий итог участия частного капитала в промышленном производстве.

Но для нас ещё важна и другая сторона. Для нас важно и то, какую долю составляет капиталистическое производство в тех промышленных изделиях, какие получает население. Ведь в нашем промышленном производстве имеется целый ряд таких товаров, с которыми широкое население не имеет дела. Например локомотивы, мазут и т. п. не продаются в лавках. Поэтому мы должны взять отдельно всю товарную продукцию и из этой товарной продукции выделить средства потребления, т. е. то, с чем имеет дело население.

Вся товарная продукция получается путём вычета из всей валовой продукции цены тех предметов внутрипромышленного оборота, цена которых выражена в цене готовых изделий. По «Контрольным цифрам» Госплана (стр. 207), из всей товарной продукции промышленности СССР за 1925/26 г. приходится на долю государственной промышленности 70,6%, на долю кооперативной — 7,7% (с лжекооперативами) и на долю частного производства — 21,7%. Если лжекооперативную часть, как и следует, присчитать к частной, то доля частного производства в целом дойдёт почти до 24,% всей товарной продукции промышленности страны, между тем в валовой продукции доля частной промышленности составляет лишь до 22% (частная, по Госплану — 19,8% и лжекооперативная — около 2%). Если в валовой продукции на долю капитала приходилось до 12% и на долю частного трудовика — свыше 10%, то во всей товарной продукции соответственно надо считать на долю капитала около 13% и на долю самостоятельного мелкого частного трудовика около 11%. В сумме имеем до 24%[13].

Но в производстве средств потребления роль частного производства, и в частности роль капиталистического производства, больше, чем в товарной продукции промышленности в целом. И это понятно. Частный капитал у нас не занимается производством локомотивов. Кустари тоже не занимаются. Частный капитал и кустари почти не занимаются тяжёлой металлургией, прокаткой рельс и производством целого ряда других изделий, служащих производственному и военному потреблению, а не потреблению населения. Частный капитал не имеет для этого средств и интереса, и его продукция сосредоточивается главным образом в производстве быстро оборачивающихся средств потребления населения. По «Контрольным цифрам» Госплана (стр. 385), в 1925/26 г. из всей валовой продукции на товарную продукцию средств потребления приходилось в государственной промышленности 43,2%, в кооперативной (с лжекооперативами) — 72‚7% и в частной — 70‚5%. В среднем всё промышленное производство для широкого рынка (т. е. средств потребления) составляет, таким образом, почти 46% всей валовой продукции всей промышленности СССР.

Произведя соответственный подсчёт‚ получаем, что из всего промышленного производства средств потребления на всё частное производство, т. е. на трудовое и капиталистическое вместе (включая и лжекооперативы), в 1925/26 г. приходилось 32%, т. е. почти треть; из них на капиталистическое — около 17% и на трудовое — около 15%. Остальные 68% промышленного производства средств потребления приходится на кооперативную и государственную промышленность.

Таким образом мы видим, что если в товарном производстве нашей страны вообще на долю частного производства приходится около 24%, в том числе на долю капиталистического производства около 13%, то в той части производства промышленности, какая назначена для широкого рынка, т. е. в той части промышленного производства, с которой имеет дело потребляющее городское и сельское население, — там почти целая треть является продуктом частного производства; в том числе примерно одна шестая — капиталистического. Это есть производственная база, подготовляющая возможность соответственного выступления частного капитала и на рынке, в торговле промышленными изделиями, являющимися предметами потребления населения.

4.4. Занятые лица

Теперь переходим к вопросу о занятых лицах, о том, какая часть рабочей силы — как наёмных рабочих, так и отдельных производителей — организована у нас в капиталистическом производстве. Здесь мы имеем, вопервых, сведения Госплана (на стр. 211 «Контрольных цифр») о наёмных рабочих в частной промышленности. В 1925/26 г. их было там 283 тыс. чел. из всех 3 092 тыс. наёмных рабочих в промышленности. Это составляет 9,3%. Я сопоставил эти данные со сведениями ВЦСПС — какое количество рабочих из занятых в частной промышленности организовано по индустриальным профсоюзам. Статистика ВЦСПС дала справку на 1 октября 1926 г., — более свежих сведений у них нет, — и оказывается, что по всем одиннадцати индустриальным союзам организовано всего 156 тыс. чел. из тех 283 000, которые в частной промышленности заняты. Следовательно, из наёмных рабочих частной промышленности профсоюзы организовали пока только 55%, т. е. только около половины всех наёмных рабочих, работающих в частной промышленности. Между тем сами профсоюзы (ВЦСПС в отчёте к VII съезду профсоюзов) предполагали, что они охватывают свыше 80% всех рабочих, занятых в частной промышленности. О том, что это предположение неверно, видно из приведённого сопоставления. Нашим профсоюзам, таким образом, предстоит ещё провести большую работу для того, чтобы охватить всех рабочих, занятых в частной промышленности.

Кроме наёмных рабочих явно-капиталистической промышленности, значащихся в таблицах Госплана, надо учесть ещё наёмных рабочих лжекооперативов. Наёмных рабочих в промышленных предприятиях кооперации, по таблицам Госплана (стр. 211), насчитывается 250 тыс. чел. Пропорционально продукции лжекооперативов из этих наёмных рабочих кооперации не менее 70 тыс. чел. должно быть отнесено к наёмным рабочим капиталистических предприятий, лишь прикрывающихся кооперативной маской. Таким образом из всех наёмных рабочих промышленности на долю капиталистического предпринимательства приходится свыше 350 тыс.‚ или 11,6%; из наёмных рабочих кооперации на лжекооперативы приходится, вероятно, несколько больше, чем выходит пропорционально продукции; так что можно считать, что из всех наёмных рабочих нашей промышленности до 12% занято у частных предпринимателей, как явных цензовых и нецензовых, так и прикрывающихся кооперативной формой.

Затем имеется ещё около 100 тыс. так называемых «членов» лжекооперативов, на деле замаскированных капиталистических рабочих и предпринимателей. Наконец, на частных предпринимателей через раздаточные конторы работает ещё около четверти кустарей, как следует из приводившихся выше данных о капиталистически организованной части кустарной промышленности.

Для учёта кустарей надо перевести их из подсчёта живых людей в подсчёт «средних годовых работников», чтобы можно было сравнивать с числом наёмных рабочих в фабричной промышленности. Дело в том, что в фабричной и в мелкой городской промышленности обычно работают круглый год, в сельской же кустарной промышленности, по докладу ЦСУ (т. Смит-Фалькнер) в комиссии НК РКИ, работа продолжается в среднем около 30 недель в году, но зато по 10 часов в день вместо 8 часов. Переведём по этим данным живых людей сельской промышленности в среднее годовое количество работников, прибавим работников городской нецензовой промышленности (общее количество всех занятых в нецензовой промышленности в 1925/26 г., по данным ЦСУ, составляло 2 893 тыс. чел. — цит. по т. Цылько, стр. 67, «На аграрном фронте») и вычтем часть, занятую в государственных, кооперативных и явно-капиталистических предприятиях (по обследованию ЦСУ, из всех лиц, занятых в нецензовой промышленности, на «простое частное товарное производство без наёмных рабочих» приходится 84%. См. стр. 241 «Справочника» ЦСУ на 1927 г.). Получим несколько менее 1 600 тыс. годовых работников (или почти 2 500 тыс. чел. живых людей; из них четверть — в городах и три четверти — в деревнях). Около четверти их продукции, как мы видели, приходится теперь на долю организованной раздаточными конторами домашней системы капиталистической промышленности. Следовательно, до 400 тыс. чел. «годовых работников» относится к эксплоатируемым «домашним рабочим» капиталистов (работающим на дому у себя, а не у капиталистов) и около 1 200 тыс. чел. «годовых работников» (что составляет около двух миллионов живых людей) являются самостоятельными трудовыми кустарями и ремесленниками без наёмных рабочих.

Общее количество занятых в промышленности лиц в 1925/26 г. составляет, таким образом, по СССР около 4 850 тыс. чел. (с переводом сельской части самостоятельных кустарей и «раздаточных» кустарей в «годовых работников»). По отдельным группам они распределяются следующим образом:

[— … — количество — процент.]

— Частный капитал — 850 тыс. чел. — 17%.

— Частное трудовое производство — 1 200 тыс. чел. — 25%.

— Кооперация (без лжекоопераций) — 240 тыс. чел. — 5%.

— Государство — 2 560 тыс. чел. — 53%.

Всего на частную промышленность приходится, таким образом, 42% всех рабочих сил страны, занятых в промышленности (по таблицам «Контрольных цифр» почти такая же величина — 43%); если же взять во всех разрядах живых людей (а не «годовых работников»), то соотношение получится примерно таким:

[— … — количество — процент.]

— Частный капитал — 1 100 тыс. чел. — 18,3%.

— Частное трудовое производство — 2 000 тыс. чел. — 33,3%.

— Кооперация (без лжекоопераций) — 300 тыс. чел. — 5%.

— Государство — 2 600 тыс. чел. — 43,3%.

Если сопоставить процентное распределение всей валовой продукции промышленности страны и всего количества годовых работников и живых людей, то сразу бросается в глаза гораздо бо́льшая производительность труда в государственной промышленности, как более крупной и лучше оборудованной.

[— … — годовых работников — живых людей — валовой продукции.]

— Частный капитал — 17% — 18,3% — 11,7%.

— Частное трудовое производство — 25% — 33,3% — 10,1%.

— Кооперация (без лжекоопераций) — 5% — 5,0% — 4,7%.

— Государство — 53% — 43,3% — 73,6%.

Из этого видны, между прочим, две вещи.

Вопервых — каким громадным резервом для расширения государственной промышленности и для роста производства является ещё частное трудовое производство (и привязанная пока к капиталистическим раздаточным конторам часть кустарей). Перевод одного годового работника из частного трудового производства (главным образом ручного или с жалкими машинами) в условия оборудования государственного производства равносилен увеличению продукции на человека в три с половиной раза. Здесь прежде всего мы найдём ту массу квалифицированных рабочих, какая понадобится по мере окончания сооружения новых фабрик и заводов (по капитальному строительству). Заработок фабрично-заводского рабочего выше заработка большинства кустарей, так что препятствий в этом отношении нет. Втечение ряда предстоящих лет можно ожидать перехода значительной части кустарей в разряд фабрично-заводских рабочих.

Второй вывод: цифры о громадном перевесе продукции государственного промышленного производства над производством частным не должны заслонять от нас того факта, что в отношении живых трудовых сил, занятых в промышленности, ещё более одной шестой непосредственно подчинено капиталу, а в частном хозяйстве в делом находится ещё более половины. Из этого следует особая социальная (общественно-классовая) важность мер по регулированию капиталистического производства в промышленности и мер по помощи и вовлечению в государственно-пролетарское русло обширного слоя мелких частных трудовых производителей (городских и сельских кустарей без наёмных рабочих). Ниже мы ещё остановимся на этих мерах.

4.5. Капитал и накопление

Теперь перейдём к тому, какая доля имущества всей промышленности, как цензовой, так и нецензовой, взятых вместе, принадлежит капиталистам, т. е. буржуазному производству с наёмными рабочими и в форме капиталистически организованной домашней промышленности.

По вопросу об имуществе промышленности произведено обследование Центральным статистическим управлением по материалам на 1 октября 1925 г. Более свежих материалов, представляющих собою учёт всей цензовой и нецензовой промышленности, настолько подробных, насколько это надо для наших целей, не имеется. За последующие годы, т. е. за 1925/26 г. и за 1926/27 г. есть, с одной стороны, сведения о том, какую сумму составляет капитал, вложенный дополнительно в государственную и кооперативную промышленность, а с другой стороны — сведения о том, на сколько процентов возросла продукция частой промышленности, так что есть возможность сделать ориентировочную прикидку и для 1927 г.

Весь основной капитал цензовой промышленности и всё имущество нецензовой промышленности, взятые вместе, в червонных рублях, с учётом износа (т. е. исключена из цены та часть, которая износилась и которая фактически не существует, хотя по книгам и числится), без цены строений в мелкой городской промышленности и с неполным учётом концессионного капитала (потому что о концессионном капитале у ЦСУ не было полных сведений), — вся эта сумма на 1 октября 1925 г. составляла 6 830 млн. червонных рублей («Статистическое обозрение» № 2 за 1927 г., стр. 72).

Эта сумма делится на две части. Первая часть — это имущество промышленности, производящей средства потребления. Вторая — это имущество промышленности, производящей средства производства. Частная промышленность сосредоточена главным образом в промышленности, производящей средства потребления. К имуществу промышленности, изготовляющей средства потребления, т. е. работающей для широкого рынка, из всей промышленности СССР (кооперативной, государственной и частной вместе, цензовой и нецензовой) относится около 55% всего имущества промышленности (стр. 72).

Из валовой продукции всей промышленности СССР на промышленность, производящую средства потребления, приходится 47% («Плановое хозяйство» № 3 за 1927 г., стр. 106, подсчёт Госплана). Из всех занятых лиц на продукцию средств потребления приходится до 60%. Наконец, что касается городского и сельского населения, то для него промышленный рынок на все 100% сводится к предметам потребления (одежда, посуда, мебель, всякая домохозяйственная утварь и т. д). Остальная промышленность на широкий рынок не работает, и с ней население как покупатель непосредственно не сталкивается.

На имущество промышленности, изготовляющей средства потребления, по данным ЦСУ, приходится около 3 800 млн. руб. В этой промышленности средств потребления и сосредоточен главным образом промышленный капитал, принадлежащий частным лицам. Если мы внесём в обследование ЦСУ ту же небольшую поправку на лжекооперативы, какую вносили везде, то на долю всей частной промышленности (не только капиталистической) приходится почти 20% из всего имущества промышленности, производящей средства потребления. В некоторых отраслях ещё больше. Так, например, в швейной промышленности частным лицам принадлежит 70% всего капитала, в обувной промышленности частным лицам принадлежит также 70% всего капитала, в пищевой промышленности частным лицам принадлежит 34% капитала, в кожевенной — 27%, в деревообделочной — 26%, в других — меньше (всюду имеется в виду цензовая и нецензовая промышленность вместе).

В целом ряде отраслей промышленности роль частной промышленности по принадлежащему ей капиталу, таким образом, весьма значительна. Этому соответствует и число занятых лиц. Например в той части металлической промышленности, которая работает на широкий рынок, по тем же данным ЦСУ, занято было в частных предприятиях 235 тыс. чел., в мукомольно-крупяной промышленности в частных предприятиях — 230 тыс. чел., в производстве одежды и предметов туалета — 585 тыс. чел.‚ в производстве кожаной обуви — 335 тыс. чел. Это главные, основные отрасли.

В итоге получается такой результат. Если взять имущество всей промышленности, цензовой и нецензовой вместе, то из него на долю всех частных лиц, по обследованию ЦСУ[14], придётся около 11%. Если взять в том числе отдельно промышленность, производящую средства потребления, то там имущество всех частных лиц составит почти 20%. Отсюда надо выделить ту часть этого имущества, которая принадлежит капиталистам. По данным ЦСУ мы можем выделить:

— капитал концессионный;

— капитал частных предпринимателей с наёмными рабочими, имеющих собственные предприятия;

— капитал частных предпринимателей с наёмными рабочими, имеющих арендованные предприятия.

Вместе это даёт около 220 млн. руб. Сюда надо прибавить около 60 млн. руб. капитала лжекооперативов, т. е. 25% промышленного кооперативного имущества (соответствует доле лжекооперативов в продукции кооперации), и несколько десятков миллионов, вложенных в раздаточные конторы в их различных формах (вероятно, до 70 млн. руб., имея в виду систему авансирования и объём продукции — всё имущество кустарной промышленности, по ЦСУ, составляло 474 млн. руб.). Таким образом получаем величину до 350 млн. руб. на 1 октября 1925 г., имея в виду и основной и оборотный капитал вместе.

Из всего промышленного капитала СССР на долю частных капиталистов на 1 октября 1925 г. приходилось‚ таким образом, до 5%, а на долю частного трудового производства — около 6%. Мы имеем возможность сопоставить с этим расчётом две оценки: комиссии ВСНХ СССР по частному капиталу (статья т. Гинзбурга, стр. 4 сборника ВСНХ «Частный капитал», М.‚ 1927 г.) и работника НКФ СССР т. Кутлера («Финансы и народное хозяйство» от 5 декабря 1926 г., стр. 8). Обе они относятся к тому же времени.

Тов. Кутлер разработал анкету НКФ о состоянии активов и пассивов на 1 октября 1925 г. нескольких сот предприятий. Выборку сведений производили фининспектора по предприятиям, считавшимся ими типичными. Сведения относятся только к оборотному капиталу. В конечном итоге величину собственного оборотного капитала частных промышленных предприятий (без заёмных средств) анкета НКФ получает в 205 млн. руб. Принимая во внимание значительность основного капитала (оборудование, здания и т. д.), можно считать‚что разработанная т. Кутлером анкета НКФ даёт указание, пожалуй, на более значительный размер частного (основного и оборотного вместе) промышленного капитала, чем подсчитано мною для того же периода, исходя из материалов ЦСУ.

Вторая оценка — комиссии ВСНХ СССР — основана на экспертных оценках и отдельных материалах по 23 важнейшим в этом отношении отраслям промышленности. Данные эти относятся к 1924/25 хозяйственному году, и итоговая оценка (в вводной статье т. Гинзбурга) не охватывает частного капитала в лжекооперативах и раздаточных предприятиях. Она гласит:

«Вряд ли можно принимать сумму капитала этих предприятий, считая основной и оборотный, меньше чем в 200–300 млн. руб.» (стр. 4).

Если взять даже величину более близкую к 200 млн. руб. и прибавить средства капиталистов, вложенные в лжекооперативы и в раздаточную систему, то всё же получится величина до 350 млн. руб. на 1 октября 1925 г., как определено мною. Если же взять оценку более близкую к 300 млн. руб. и присоединить капитал, вложенный в домашнюю систему капиталистической промышленности и в лжекооперативы, то получится значительно более принятых нами 350 млн. руб.

Таким образом наш подсчёт частного промышленного капитала по данным ЦСУ на 1 октября 1925 г. косвенно подтверждается обоими другими имеющимися определениями: материалами НКФ по анкетному обследованию балансов и экспертными оценками органов ВСНХ, проработавших доклады по всем важнейшим отраслям промышленности, по каждой в отдельности. (Так, комиссия ВСНХ указывает, что в 1924/25 г. частный капитал в кожевенной промышленности составлял до 35 млн. руб., в рыбной промышленности также до 35 млн. руб.‚ в лесной — около 28 млн. руб., по химической — 7 млн руб. и т. д. Стр. 2 сборника «Частный капитал»).

Впрочем, предпочтение надо отдать данным ЦСУ, как единственному массовому сплошному обследованию, а не только анкетному или экспертному. Но всё это относится к 1 октября 1925 г.

По «Контрольным цифрам» Госплана, с 1924/25 г. по нынешний 1926/27 г. происходит рост частного производства на 31%, считая в червонных ценах (стр. 331 «Контрольных цифр»). Эти предположения Госплана оказываются, повидимому, отстающими от действительности. Так рост, например, продукции частной цензовой промышленности в червонных ценах за один только 1925/26 г. составил на деле уже 52% (стр. 22 сборник ВСНХ «Частный капитал»), т. е. больше, чем Госплан ожидал за два года. Кстати сказать, в предположительных построениях Госплана относительно частного капитала за минувшие годы всё время наблюдалась готовность «закидать» частный капитал если не «шапками», то «контрольными цифрами». И неизменно действительность оказывалась хуже (это относится и к доле частника в товарообороте, как увидим). Сюда же относятся такие приёмы «учёта», как забвение о лжекооперативах или о домашней системе капиталистической промышленности. Со всеми такими страусовскими традициями, хотя и свидетельствующими о ненависти к капитализму (даже видеть его не хотят), пора распрощаться.

Таким образом предположенный Госпланом к настоящему времени рост частной промышленности против 1924/25 г. примерно на треть надо считать превзойдённым. Во всяком случае — для капиталистической части этой частной промышленности, как о том свидетельствуют приведённые данные о цензовой её части, а также о концессионной промышленности. Продукция концессионных предприятий, согласно данным ВСНХ, в 1924/25 г. составляла лишь до 20 млн. руб., а в текущем 1926/27 г. — уже до 70 млн. руб.; увеличение более чем втрое (Сборник ВСНХ «Частный капитал», стр. 281). Если взять частную цензовую и концессионную промышленность вместе, то, по данным сборника, получается рост их продукции около 65% за один только 1925/26 г.

Возможно, конечно, и даже вероятно, что зато гораздо более медленным темпом идёт рост самостоятельного мелкого трудового промышленного производства (кустарь, не организованный капиталистом в систему домашней промышленности, не превращённый в фактического наёмного рабочего у себя на дому, с которым только по форме — для обхода налогов и т. п. — капиталист расплачивается как с имеющим патент «самостоятельным производителем»).

Но нас интересует сейчас рост продукции именно капиталистической части частной промышленности как придержка для суждения о росте частного промышленного капитала за последние два года, а не рост имущества всей частной промышленности вообще (трудовой и капиталистической вместе).

Основной капитал государственной и кооперативной промышленности (сверх износа) за те же два года, 1925/26 и 1926/27, по «Контрольным цифрам» Госплана (стр. 315), увеличился на один миллиард червонных рублей. Сопоставляя этот рост с ростом продукции и предполагая для частной капиталистической промышленности соответственный рост капитала сравнительно с ростом продукции (для концессионной части имеются прямые данные), получаем, что теперь (июнь 1927 г.) весь собственный промышленный капитал частных капиталистов (основной и оборотный вместе) должен составлять величину, близкую к 450 млн. руб. (червонных). Увеличение за два года — на четверть.

Если взять по этим подсчётам распределение всего промышленного имущества страны между четырьмя группами владельцев, то процентные изменения по отношению к общему итогу оказываются незначительными.

[— … — на 1 октября 1925 г. — на июнь 1927 г.]

— Капиталисты — 5,1% — 5,6%.

— Частное трудовое производство — 5,9% — 5,8%.

— Кооперация — 2,7% — 3,0%.

— Государство — 86,3% — 85,6%.

Доля капиталистов в промышленном имуществе страны сама по себе поднялась за два года на одну десятую часть, но она вообще так невелика, что от этого прироста общие соотношения почти не изменились. Небольшие изменения в этом направлении за период нэпа совершенно неизбежны, поскольку для нас желательно появление некоторых концессионных предприятий и т. п.‚ но вообще-то приведённые цифры говорят ясно: разлетелись впрах буржуазные надежды на торжество частного капитала в промышленности СССР. Эта песня пелась всего громче нашими врагами в 1921 г. при начале новой экономической политики:

«Большевики допустили частное хозяйство — частное хозяйство их съест. Промышленное производство быстро перейдёт в руки капиталистов — куда ж большевикам с ними конкурировать, раз вообще допущена конкуренция? И большевизм выдохнется естественным путём в несколько лет».

Разговоры и толки о будто бы происходящем быстром и широком переходе советской индустрии в частные руки были распространены тогда в Европе, как о чём-то несомненном, обеспеченном. Они заронили сомнение даже в коммунистические головы. Когда я в 1922 г. приехал в Берлин, некоторые руководители германской компартии, испытующе глядя в глаза, просили доверительно сообщить им, как велик процент фабрик и заводов, оставшихся и предназначенных остаться в руках государства.

Отчасти эти опасения питались публикацией разных неумеренных проектов отдельных товарищей, неправильно понявших нэп. За границей одни не умели отделить, а другие нарочно смешивали личные предложения отдельных подобных товарищей (перегибавших палку в сторону частного капитала) с линией партии, резко от этих предложений отличавшейся. Таково, например, известное интервью т. Сокольникова в первой половине 1922 г. о желательности преобразовать государственные тресты в смешанные акционерные общества частнокапиталистического типа с участием иностранного капитала, появившееся как раз в тот день, когда передовая статья органа Центрального комитета партии с особенной настойчивостью подчёркивала задачу развития советской промышленности именно как государственной.

Прошло шесть лет — рассеялась тревога друзей, исчезли надежды врагов. Всего лишь около 5% промышленного капитала, менее 12% валовой промышленной продукции, до 17% занятых в промышленности годовых работников — приходится в 1927 г. на долю частного капитала. Притом значительная часть этой величины образуется из подчинения себе частным капиталом трудовых кустарей (через раздаточные конторы и домашнюю систему капиталистической промышленности). Увеличение государственных средств благодаря общему подъёму хозяйства начинает достигать уже размеров, позволяющих нам отныне поставить задачей постепенное высвобождение этой части кустарей из-под власти капиталистов и собирание их в русло государственного хозяйства. Потому увеличение роста частного капитала в промышленности по этой, наиболее лёгкой для него линии, можно думать, отныне несколько затормозится.

Остаётся сказать ещё о величине годового чистого накопления в настоящее время в частнокапиталистической промышленности. Единственный сплошной материал — это упомянутое уже общее обследование ЦСУ всей промышленности в 1925 г. Приэтом, что касается нецензовой промышленности, то само ЦСУ сомневается в полученных результатах подсчёта прибыли, как полученных путём спорных вычислений. Я считаю эти результаты преувеличенными (равно и т. Струмилин) и потому в дальнейшем привожу данные ЦСУ о проценте прибыли только по цензовой промышленности. Данные эти относятся к проценту прибыли только на основной капитал (без оборотного). Для расчёта о сумме чистой прибыли всей частнокапиталистической промышленности предполагаю, что прибыль капиталистов в нецензовых её отраслях составляет примерно такой же процент на капитал, как и в цензовых. Затем беру сумму основного капитала всей промышленности СССР (советской, кооперативной и частной вместе) без трудового частного производства и сравниваю с этим всю сумму чистой промышленной прибыли (также с исключением части, приходящейся на частное трудовое производство).

Исключение части прибыли, какую, следуя исчислениям ЦСУ, надо было бы отнести на долю частного трудового производства, производится мною по двум причинам. Вопервых, в силу недостоверности этой части данных, признаваемой самим ЦСУ, и их явной преувеличенности. Вовторых, для мелкого частного трудового производителя (одиночка без наёмных рабочих) речь должна итти о заработке, а не о прибыли. Он занимается не эксплоатацией чужой рабочей силы при помощи своего капитала («прибыль»), а продажей заказчикам и потребителям изделий своих рук («заработок»). Приэтом сплошь и рядом вся сумма заработка такого самостоятельного трудового частного промышленного одиночки оказывается ниже, чем заработная плата наёмного рабочего в соответственных отраслях мелкой же (нецензовой) частнокапиталистической промышленности.

По тому же обследованию ЦСУ 1925 г., вся «оплата труда в простом товарном производстве сельской мелкой нецензовой промышленности» по отношению к оплате наёмного труда там же, в тех же отраслях нецензовой капиталистической промышленности составляла:

— Добыча и обработка камней, земель и глин (силикатная промышленность) — 84,4%.

— Обработка дерева — 80,0%.

— Пищевое производство (с напитками и табаком) — 57,5%.

— Шерстяная промышленность — 54,3%.

— Обработка хлопка — 46,8%.

В среднем по всем производствам эта величина составляла 83% (стр. 46 № 4«Статистического обозрения» за 1927 г., статья т. М. Смит). При таких условиях мы считаем сугубо нецелесообразным делить эту оплату труда на две части: собственно «заработок» (в соответствии с каким-либо более или менее теоретически исчисленным «нормальным прожиточным минимумом») и затем ещё «прибыль». Таким образом, мелкое трудовое частное производство не включено в приводимые ниже подсчёты ни по «основному капиталу», ни по «прибыли». Следовало бы и ЦСУ в будущем при обследованиях и при группировках данных иметь в виду, что у частных трудовых производителей есть не «капитал», а «имущество», вопервых, и «заработок», а не «прибыль», вовторых. Это имеет значение не только в отношении точности терминологии (наименования), но и для ясности понимания — чтобы не путать читателя в действительной картине и не путаться самим.

Возвращаясь к размеру прибыли в цензовой промышленности на 1 октября 1925 г. по отношению к основному капиталу, получаем такой результат. В государственных предприятиях прибыль, по данным ЦСУ (по таблице № 17 доклада, представленного ЦСУ комиссии РКИ), составляет 3,53%, в кооперативных предприятиях — 15,8%, в частных предприятиях, находившихся в собственности капиталистических предпринимателей, — 27,8%, в концессионных предприятиях — 45,8% и в арендованных капиталистами предприятиях — 64%. Самыми выгодными оказывались в 1924/25 г. как будто бы арендованные предприятия, что понятно в виду тех особых условий сдачи в аренду государственных предприятий, о которых я говорил в главе о хищнической аренде. Конечно, сведения об уровне прибыли в арендованных, частных и концессионных предприятиях не могут претендовать на такую же точность, как сведения о прибыли в государственных предприятиях, но всё-таки дают некоторое представление о соотношении. Если взять всю капиталистическую цензовую промышленность в целом, т. е. если взять концессионную, арендную, частнособственническую и лжекооперативную, то получится, что в среднем на весь основной капитал капиталисты имеют 32%. Это примерно тот же самый уровень накопления, какой Наркомторг, как увидим, определил как всю сумму накопления для частного торгового капитала (Наркомторг определяет там эту величину около 30%).

Предполагая тот же процент прибыльности и для нецензовой промышленности, можно, исходя из данных ЦСУ об основном капитале (имуществе) и о проценте прибыльности, дать приводимую ниже сводную таблицу. Она показывает распределение на 1 октября 1925 г. всего основного имущества промышленности (без оборотных средств) и всей промышленной прибыли между тремя основными владельцами: государством, кооперацией и частными капиталистами. Исключены из этого сопоставления, как оговорено выше, мелкие трудовые частные производители (о доле их в продукции и в промышленном имуществе вообще выше уже были приведены сведения). Результат получается следующий:

[— … — из основного имущества — из всего имущества (с оборотным) — из всей прибыли.]

— Капиталисты — 3,6% — 5,4% — 20%.

— Кооперация — 3,4% — 2,9% — 10%.

— Государство — 93,0% — 91,7% — 70%.

— Итого — 100% — 100% — 100%.

Процент основного капитала частных капиталистов в основном имуществе всей промышленности СССР ниже, чем процент всего их капитала (с оборотным) во всём имуществе промышленности (с оборотными средствами), ибо часть капиталистов действует при получении значительной части основного капитала в аренду или в концессию, и цену арендованных ими зданий, машин и т. п., разумеется, нельзя засчитывать в их собственный капитал. Надо заметить ещё, что распределение всей массы промышленной прибыли между отельными владельцами (государство, кооперация, капиталисты), имевшее место в 1925 г., не может считаться характерным для текущего 1927 г. без значительных оговорок. В 1924/25 г. заметная часть государственной промышленности была ещё убыточной, и это сильно влияло на всю картину. По нашему предварительному ориентировочному расчёту, в текущем 1926/27 хозяйственном году положение представляется примерно таким.

[— … — всё имущество (с оборотными средствами) — сумма прибыли.]

— Капиталисты — 6,0% — 13,0%.

— Кооперация — 3,2% — 6,5%.

— Государство — 90,8% — 80,5%.

— Итого — 100% — 100%

Здесь также не принято во внимание частное трудовое производство, как и в приведённом выше расчёте для 1924/25 г. Если считать и частное трудовое производство, то, как указывалось уже выше, доля капиталистов во всём промышленном имуществе СССР (основные и оборотные средства вместе) теперь, в 1927 г., составляет около 5,6%.

Подходя наконец к вопросу об абсолютном размере чистой прибыли капиталистов в промышленности, можно для нынешнего, 1927 г. остановиться — как на наиболее правдоподобной — на величине около 75 млн. руб. в год. Всего капиталисты вложили в промышленность к настоящему времени, как мы видели, около 450 млн. руб., из которых около 250 млн. руб. приходятся на основной капитал. Принимая, согласно подсчётам ЦСУ о капиталистической промышленности в 1925 г. (и подсчётам Наркомторга о частной торговле), чистую прибыль около 30%, будем иметь за год до 75 млн. руб. По отношению ко всему промышленному капиталу частных капиталистов (с оборотными средствами) это составляет около 17% в год.

4.6. Динамика и мероприятия. Рабочие капиталистической промышленности. От скрытого к явному. Дифференцированный подход

Выделив частный капитал из общей массы частного производства и приняв во внимание также скрытые формы капиталистического производства (лжекооперативы и домашняя система капиталистической промышленности), мы пришли к таким итогам о доле капиталистов в промышленности СССР:

— Из всего капитала — 5,6%.

— Из валовой продукции — 11,7%.

— Из товарной продукции — 13,0%.

— Из средств потребления (производство на широкий рынок) — 17,0%.

— Из занятых «годовых работников» — 17,0%.

— Из прибыли — 13,0%.

Такова картина за 1925/26 г. Теперь спрашивается, что можно сказать об изменениях во времени. Имеются ли у нас какие-нибудь показатели, которые дали бы возможность судить об изменении доли капиталистической промышленности за последние годы в общей сумме промышленности СССР? В общем даже о всей частной промышленности в целом имеются только самые гадательные исчисления, что было в 1923 г., что было в 1922 г. и т. д. и что будет дальше, в ближайшие годы. Я не решаюсь основываться на этих гадательных предположениях, ибо из них нельзя выделить капиталистическую часть и сами они совершенно произвольны и частью уже опровергнуты ходом вещей. Поэтому ограничусь лишь сведениями, которые хотя и охватывают не всю промышленность, но зато представляют собою точные сведения, основанные на реальных фактах, а не одни только благонамеренные пожелания, проектируемые вперёд или назад. Это прежде всего данные ВЦСПС о том, какой процент из всех членов индустриальных профсоюзов составляют те члены профсоюзов, которые заняты в частных предприятиях. По данным ВЦСПС, на 1 октября 1925 г. значилось, что у частных хозяев из членов союзов занято было 3,8%. По данным ВЦСПС, на 1 апреля 1926 г. было занято у частных хозяев из всех членов профсоюзов 4,2%. Таким образом относительный рост наблюдается, не очень, правда, большой, примерно на 10–12%, но всё же относительный рост имеется (сведения взяты из материалов ВЦСПС). Однако эти данные не могут считаться вполне показательными потому, что, может быть, тут происходит просто больший охват профсоюзами тех рабочих, которые заняты у частных хозяев.

Имеется второй ряд данных, это — какое количество человеко-дней за год проработано в цензовой промышленности. ЦСУ произвело в этом отношении два обследования — одно за 1924/25 г., другое за 1925/26 г. Каждое из них охватило всю цензовую промышленность, как государственную, так и частную и кооперативную. Результаты первого обследования напечатаны в № 1 «Вестника статистики» за 1927 г. на стр. 97; результаты второго представлены ЦСУ в таблице № 9 в докладе в комиссию РКИ, работавшую по этому вопросу. Таблицы и за 1924/25 и за 1925/26 гг. составлены под руководством члена коллегии ЦСУ т. М. Смит; оба обследования произведены и разработаны на одних и тех же основаниях и являются вполне сравнимыми. Оказывается, что из всех человеко-дней, проработанных в цензовой промышленности за 1924/25 г., на капиталистическую промышленность приходится ровно 2%. А в следующем, 1925/26 г. на капиталистическую промышленность приходится 2,6%, т, е. больше примерно на одну треть. Напоминаю, что тут мы имеем не всю капиталистическую промышленность, а только ту её долю, которая в обследованиях ЦСУ числится в качестве капиталистической цензовой промышленности (без лжекооперативов, без домашней системы капиталистической промышленности и т. д.). Следовательно, и здесь мы имеем указание не только на абсолютный, но и на относительный рост.

Далее мы имеем расчёты «Контрольных цифр» Госплана о валовой продукции по цензовой промышленности. По этим расчётам за 1923/24 г. доля капиталистической промышленности (цензовой) составляла 3,3%, а по расчётам за 1926/27 г., т. е. через три года, составляет 3,4%, немногим больше, — тоже относительный рост, правда, ничтожный (стр. 327 «Контр. цифры»). Скорее это следует назвать стабильностью. Наконец, мы имеем приводившиеся уже выше данные об относительном росте концессионной промышленности и особенно — о росте организации капиталистами кустарей в форме домашней системы капиталистической промышленности. Сюда же относится появление с 1921 г. по настоящее время весьма большого количества лжеартелей.

Таким образом по всем этим прямым указаниям как будто можно установить, что за последние годы у нас не происходит понижения доли капиталистического производства в сумме всего производства промышленности ни по валовой продукции, ни по количеству занятых в ней рабочих сил.

Это совершенно естественно. Ведь когда был допущен нэп, когда началась новая экономическая политика, тогда у нас частной капиталистической цензовой промышленности не существовало вовсе; то же самое не существовало и концессионной промышленности. Всё это должно было возникнуть в последующие годы, и возникло. Процент участия капиталистов в организации производства сам по себе небольшой. Он должен показывать некоторый относительный рост, так как раньше была только государственная промышленность, а теперь рядом с государственной промышленностью появилась и некоторая капиталистическая промышленность легальным образом, явно. Кроме того, при военном коммунизме и даже в первые годы нэпа кустарная промышленность не была ещё организована капиталистами через раздаточные конторы и т. п. даже в той четверти, в какой организована сейчас; это могло притти лишь постепенно. Кустари в деревне существовали, но в известной части бездействовали. Капиталисты стали давать им заказы, авансировать и пр. Параллельно происходило, кроме того, отчасти вложение в частные и арендованные фабрики тех средств, которые буржуазия частью накрала у нас в первые годы нэпа, частью накопила в торговле и в других отраслях своих занятий. Естественно, что роль капиталистов в промышленном производстве должна была несколько повыситься. Здесь надо определённо различать две вещи: роль частного производства вообще в промышленном производстве и роль капиталистического частного производства в том же промышленном производстве.

Если мы будем сравнивать 1922/23 г. с настоящим временем, то роль частного производства в целом в общей сумме промышленного производства страны уменьшилась. Это именно и иллюстрируют «Контрольные цифры» Госплана. Но если мы возьмём только капиталистическое производство, то роль капиталистического производства увеличилась. Таким образом, частное хозяйство в целом отступает на задний план перед государственным и кооперативным хозяйством. Но в рамках отступающего в целом частного промышленного хозяйства возрастает в такой мере роль капиталистического производства (как путём организации собственных, арендованных и концессионных капиталистических предприятий, так и путём организации кустарей через раздаточные конторы и т. п.), что доля капиталистического производства во всём промышленном производстве страны успевает даже немного вырасти. Мы указали только что, почему это для данного периода естественно и иначе быть не могло.

Чего нужно ожидать в этом отношении на ближайшие годы? Мне кажется, что и на ближайшие годы мы можем ожидать примерно того же, т. е., вопервых, роль государственной промышленности будет возрастать сравнительно с ролью частной промышленности в целом, вовторых, внутри частной промышленности роль капиталистической её части будет возрастать далее. А мелкое самостоятельное трудовое производство будет относительно всё более отступать на задний план. Причины понятны.

Вопервых, в росте государственной промышленности мы дошли теперь до такого момента, когда прирост её продукции требует вложения громадных новых средств, ибо старые заводы загружены почти полностью, для роста продукции надо строить новые. Но новое строительство государства должно быть в ближайшие годы направлено главным образом на очень дорогие заводы тяжёлой индустрии (металлургия, горное дело). Частный капиталист нам их не построит, ему это неподсилу, да и мы не отдадим ему столь важные опорные пункты. Постройка таких заводов требует ряда лет; затраты на них не дадут поэтому в ближайшие годы роста продукции.

В нынешнем, 1926/27 г. государственная промышленность, по данным ВСНХ, возрастает примерно на 20%. На будущий, 1927/28 г. по Госплану (стр. 53 таблиц «Перспектив развёртывания», М., 1927 г., ред. т. Струмилина) предвидится рост государственной промышленности только на 13%. Затем в следующие два года — по 10% и на 1930/31 г. — на 9%. А для продукции госпромышленности на широкий |рынок (средства потребления) «Перспективы» намечают на те же годы даже ещё меньший прирост: в червонных ценах 10% — 7% — 5,5% — 4,2%. Возможно, что эти ожидания будут несколько превзойдены действительностью, так как и до настоящею времени всегда результаты в смысле промышленного производства оказывались лучше, чем ожидали плановые органы, но всё же тенденция к замедлению ежегодного прироста продукции госпромышленности неизбежна на ближайшие несколько лет (позже начнут уже сказываться результаты нынешних и предстоящих вложений в капитальное строительство). Между тем частная капиталистическая промышленность занимается почти исключительно производством средств потребления. Организация таких предприятий не требует и в отдалённой степени таких больших средств, как, например, металлургических заводов, потому развёртывание здесь может происходить гораздо легче и быстрее. Выше мы приводили уже справку ВСНХ, что за 1925/26 г. капиталистическая цензовая (собственная, арендованная и концессионная) промышленность возросла на 65%, тогда как государственная цензовая за тот же год возросла на 40%. За предыдущий, 1924/25 г., масса валовой продукции государственной промышленности возросла на 55% («Перспективы развёртывания», стр. 52 таблиц). Так что в последние годы уже довольно заметно замедление темпа прироста государственной промышленности в связи с приближением к полной загрузке старых фабрик, с началом строительства новых и с направлением средств для этого строительства в длительные и дорогие сооружения по тяжёлой индустрии, не дающей непосредственно средств потребления. Отсюда на протяжении двух лет — снижение годового прироста с 55% до 20%. Поэтому правдоподобно и ожидание для нескольких ближайших лет дальнейшего снижения этого годового роста если и не до пессимистических намёток Госплана от 13% до 9%, то во всяком случае примерно до 15%.

Но для частной капиталистической промышленности, размещающейся главным образом в самых «лёгких» индустриях[15], гораздо менее других, требующих основного капитала, нет особых оснований ждать понижения темпа годового прироста до величины, меньшей даже намеченной Госпланом для государственной промышленности (от 13% до 9%). Производит прямо юмористическое впечатление, когда в «Перспективах развёртывания» государственного хозяйства Госплан вдруг прорицает, что годовой прирост всего негосударственного производства для широкого рынка (средства потребления личного и в домашнем хозяйстве) внезапно пойдёт почему-то отныне таким темпом:

— 1927/28 г. — 4,4%.

— 1928/29 г. — 3,6%.

— 1929/30 г. — 1,6%.

— 1930/31 г. — 1,0%.

Это после того, как фактический прирост всей цензовой капиталистической промышленности за один только 1925/26 г. составил 65%; в текущем 1926/27 г. никакой катастрофы частного промышленного производства, как известно, также не наблюдается. Если Госплан вдруг предполагает уменьшение его прироста для будущего года сразу в пятнадцать раз сравнительно с фактическим приростом капиталистической цензовой промышленности за последний отчётный год (а затем и в шестьдесят пять раз), то это свидетельствует, конечно, о том, что Госплан желает капиталистам всякого неблагополучия. Чувства, конечно, похвальные, но с серьёзным отношением к делу такие прорицания не имеют ничего общего. Капиталистическая промышленность хотя и незначительно, но всё же увеличила свою долю в продукции, по данным того же Госплана, даже за последнее трёхлетие, когда государственная промышленность росла быстро (за три года — на 160%). Тем более оснований ждать того же теперь, когда темп ежегодного прироста продукции государственной промышленности должен замедлиться на ближайшие годы. Вовторых, мы берём теперь курс на некоторое, так сказать, выдавливание, на некоторый перегон частного капитала из торговли в промышленность, из некоторых отраслей торговли в некоторые отрасли промышленности. Это тоже будет способствовать, конечно, некоторому росту капиталистической промышленности. Затем мы рассчитываем на дальнейший рост концессий. Неиспользуемые природные богатства у нас громадны, мы заинтересованы в привлечении к ним иностранного капитала чем чтобы они праздно лежали дальше под землёй, и постепенно удаётся привлекать его всё в большем размере.

Таким образом, я считаю, что то соотношение, которое мы имеем для капиталистической промышленности в настоящее время по отношению ко всей промышленности страны, что оно на ближайшие годы является сравнительно стабильным. Кое-что мы будем отрывать у частных предпринимателей путём переведения части тех кустарей, которые организованы сейчас капиталистическими раздаточными конторами, на работу для государственных и кооперативных органов; зато будет до некоторой степени расти капиталистическое производство в форме прямой эксплоатации наёмных рабочих. В общем получится, вероятно, результат, близкий к стабильности, втечение нескольких ближайших лет (а может быть, и небольшой рост). Это обстоятельство не представляет собою не только ничего страшного (так как речь идёт вообще, как мы видели, не о значительной части общей продукции), но является для нас более терпимым, чем являлся бы, например, рост частного торгового капитала. Нам выгоднее, чтобы область смычки между городом и деревней, между промышленностью и потребителем — была в наших руках, но зато частный капитал был бы передвинут в создание реальных ценностей, в строительство и т. п. в подчинённых отраслях хозяйства, не имеющих решающего значения для развития государства и хозяйства.

Такова динамика. Остаётся наметить, каковы должны быть мероприятия в виду нынешнего состояния и места капиталистической промышленности в общем хозяйстве и индустрии СССР. Мне кажется, мероприятия эти могут быть разбиты на четыре группы:

1) по переводу из скрытого состояния в явное с соответственной подконтрольностью и ограничением эксплоатации;

2) по дифференцировке (различению) нашего подхода к участию частного капитала в разных отраслях промышленности;

3) по направлению частного капитала именно в те отрасли, где он для нас приемлемее, на началах соответственного его подчинения государственному руководству и зависимости от этого руководства;

4) по высвобождению кустарей от зависимости от частного капиталиста (как заказчика, скупщика, организатора снабжения и т. д.) с вовлечением их в русло государственного хозяйства.

О формах скрытого и распылённого существования капиталистических промышленных предприятий у нас уже была речь. Это преимущественно лжекооперативы («трудовые артели») и затем главным образом — домашняя система капиталистической промышленности (квартирники, работающие на магазины, и кустари, работающие на раздаточные конторы). Выше мы уже видели, что таких «замаскированных» рабочих имеются сотни тысяч, в общем до полумиллиона. В смысле капиталистической эксплоатации, какой они подвергаются, их положение гораздо хуже, чем положение явных наёмных рабочих капиталистических предприятий (которых имеется лишь до 300 тыс.).

В работах т. Эмдина — «Положение труда в частной промышленности» и т. Белкина — «Формы частной промышленности» (сборник ВСНХ «Частный капитал», М., 1927 г., стр. 206–249) можно найти ряд показательных иллюстраций. Когда капиталист организует промышленное заведение открыто, с наёмными рабочими, это заведение попадает под контроль правительственных органов (фининспектор, трудинспектор и т. д.), а рабочие вступают в члены профсоюзов. В итоге имеем такую картину.

1. Заработная плата. По данным Московского бюро статистики труда за февраль 1926 г., средне-месячная заработная плата одного рабочего в Москве составляла: в государственных предприятиях 71 р. 61 к. и в частных — 88 р. 64 к.‚ т. е. более чем на 20% больше. Примерно такое же соотношение и по отдельным отраслям промышленности:

[— … — государство — частный капитал.]

— Типографии — 81 р. 14 к. — 94 р. 92 к.

— Кожаная обувь — 91 р. 10 к. — 90 р. 98 к.

— Трикотаж — 68 р. 00 к. — 109 р. 41 к.

— Одежда — 66 р. 99 к. — 101 р. 16 к.

— Пищевкусовая — 68 р. 05 к. — 89 р. 31 к.

— Деревообделочная — 71 р. 31 к. — 81 р. 35 к.

— Химическая — 78 р. 66 к. — 88 р. 14 к.

— Машиностроение — 86 р. 67 к. — 119 р. 20 к.

— Металлообработка — 76 р. 85 к. — 94 р. 17 к.

И так далее — по всем отраслям. Такая же картина по провинции. Детальные примеры сборника ВСНХ показывают, что повсеместно ставка и заработок наёмных рабочих той же отрасли и того же разряда в частной промышленности почти всегда не меньше, чем в государственной промышленности, а иногда и больше.

«Случаи задолженности по заработной плате и неакуратности в выплате в частной промышленности наблюдаются относительно редко» (сборник ВСНХ, стр. 212).

2. Отчисления в пользу рабочих сверх заработной платы в открыто функционирующих капиталистических предприятиях с наёмными рабочими почти всегда больше, чем в соответственных государственных предприятиях. Отчисления эти устанавливаются коллективными договорами для организации культработы, для устройства домов отдыха и т. д. По данным Центрального бюро статистики труда, по всему СССР в среднем по главным отраслям, где имеются открытые капиталистические предприятия, процент этих отчислений ко всей заработной плате на 1 декабря 1925 г. составлял:

[— … — государственные предприятия — капиталистические предприятия.]

— Металлисты — 3,0% — 6,3%.

— Текстильщики — 3,0% — 5,3%.

— Кожевники — 3,3% — 6,1%.

— Печатники — 3,6% — 7,0%.

— Химики — 3,2% — 7,3%.

— Швейники — 3,0% — 6,2%.

— Пищевики — 3,0% — 5,5%.

— Деревообделочники — 3,3% — 5,6%.

Такова же картина в частности и по Москве. Частным предпринимателям профсоюзы ставят более жёсткие условия и по заработной плате и по отчислениям. В тех случаях, когда деятельность капиталистического промышленного предпринимателя протекает явно, без маскировки и без упраздняющей возможность контроля распылённости (работа зависимых кустарей у себя на дому), наш строй и наши порядки обеспечивают рабочему серьёзную защиту от попыток чрезмерного обострения капиталистами эксплоатации.

Не надо только думать, что капиталисты платят своим рабочим больше, чем в таких же государственных предприятиях, просто по доброте душевной, из расположения к пролетариату. Дело просто в том, что капиталист заставляет рабочего работать в капиталистическом предприятии с гораздо большей напряжённостью, чем это имеет место в государственной промышленности. Рабочий тратит у капиталиста гораздо больше сил, здоровья, нервов и даёт гораздо больше выработки в один человеко-день.

«Нормы выработки в ряде производств частной промышленности значительно выше норм, установленных в государственной промышленности» (сборник ВСНХ, стр. 212).

По обследованию ЦСУ (обнимающему 77 тыс. наёмных рабочих капиталистической промышленности за первый квартал 1925 г.), выработка на один отработанный человеко-день в червонных рублях составляла в следующих, характерных для частного капитала отраслях промышленности:

[— Отрасли промышленности — государственные предприятия — капиталистические предприятия.]

— Стекольная — 5 р. 47 к. — 8 р. 17 к.

— Обработка металлов — 15 р. 85 к. — 17 р. 30 к.

— Деревообделочная — 13 р. 50 к. — 17 р. 36 к.

— Кондитерская — 24 р. 66 к. — 31 р. 37 к.

— Пивоваренная — 21 р. 03 к. — 25 р. 31 к.

— Кожевенная — 29 р. 37 к. — 41 р. 66 к.

— Швейная — 17 р. 80 к. — 19 р. 33 к.

— Типографии — 13 р. 62 к. — 19 р. 93 к.

В тот же период по цензовой промышленности Московской губернии выработка на один человеко-день в довоенных рублях составляла в государственной промышленности 9 р. 54 к. и в капиталистической — целых 12 р. 61 к., или более чем на 30% выше. Между тем среднемесячная заработная плата в капиталистической промышленности только процентов на 20 выше заработка рабочих государственных предприятий (в октябре 1925 г. по Москве — 81 р. 13 к. и 74 р. 74 к.‚ в январе 1926 г. — 83 р. 99 к. и 70 р. 23 к.‚ в феврале 1926 г. — 88 р. 64 к. и 71 р. 61 к.). Таким образом, по отношению к выработке в капиталистической промышленности заработок наёмного рабочего определённо ниже, чем в государственной. Рабочий даёт у капиталиста больше выработки благодаря большему напряжению, а не благодаря лучшим машинам, ибо техническое оборудование у капиталиста хуже, чем на государственных предприятиях.

3. Показательно положение с отпусками и с соблюдением предписаний охраны труда. Имеется разработка МГСПС о нормах отпусков по колдоговорам, действовавшим в Москве за 1925 г. Продолжительность ежегодного отпуска, по процентному распределению рабочих по срокам отпусков, в среднем по девяти индустриальным профсоюзам составляла:

[— … — государственные предприятия — капиталистические предприятия.]

— Две недели — 95‚9% — 41,2%.

— Три недели — 2,6% — 4‚4%.

— Четыре недели — 1,5% — 54,4%.

Разница зависит не от большей вредности производств, а от других условий колдоговоров в тех же производствах. Что касается охраны труда, то вообще

«санитарно-техническое состояние заведений частной промышленности значительно отстаёт от санитарно-технического состояния госпромышленности»,

ибо

«частные промзаведения ютятся в приспособленных для производства сараях, жилых помещениях и т. п.» (сборник ВСНХ, стр. 213).

Поэтому при обследованиях инспекцией труда происходит гораздо больше привлечений капиталистов к судебной ответственности (и за нарушение правил о социальном страховании и других), чем при обследовании государственных хозорганов. За вторую четверть 1926 г. по РСФСР из всех обследованных предприятий каждой группы владельцев (государство, кооперация, капиталисты) было привлечено инспекцией труда к судебной ответственности:

— Из государственных — 11,2%

— Из кооперативных — 13,7%.

— Из капиталистических — 47,6%.

Отчасти эта разница объясняется, конечно, более снисходительным отношением инспекторов к государству и кооперации: их не направляют сразу в суд, а дают сроки для исправления, иногда не раз и не два увещевают, вообще миндальничают, вместо того чтобы действовать. Это «бюрократическое извращение» в практике инспекторов труда начинает изживаться только в последнее время. Требования к государственным предприятиям в области охраны труда и соблюдения трудового законодательства со стороны инспекторов и профсоюзов должны быть твёрды и бескомпромиссны — такова директива в этом отношении в настоящее время. Необходимость её, кроме всего прочего, диктуется ещё невозможностью провести иначе действительную рационализацию производства, а возможность осуществления обеспечивается тем, что наша промышленность не является уже дефицитной, как это было несколько лет назад, и материально в силах исполнять требования закона.

Впрочем, относительно Москвы сборник ВСНХ сообщает:

«Инспекция труда в своих отчётах постоянно отмечает, что частная промышленность предписания органов охраны труда выполняет почти на 100%, и что с техникой безопасности и промышленной санитарией на заведениях частной промышленности дело обстоит благополучно» (сборник ВСНХ, стр. 213).

Нам эти утверждения инспекции представляются несколько радужными в свете приведённых выше данных о привлечении к судебной ответственности. Но во всяком случае очевидно, что при открытом существовании капиталистических промышленных предприятий с наёмными рабочими контроль госорганов и воздействие профсоюзов действительно устраняют крайности эксплоатации и обеспечивают занятым у капиталистов рабочим сравнительно сносные условия.

Совершенно иное положение тех гораздо более многочисленных сотен тысяч фактических капиталистических рабочих, какие эксплоатируются капиталистами не в открыто существующих частных предприятиях с наёмными рабочими, а в распылённом виде (работающие у себя на дому кустари домашней системы капиталистической промышленности, работающие на магазины «квартирники» и т. д.) и в замаскированных формах (члены так называемых трудовых артелей). Здесь мы сразу погружаемся как бы в досоветские времена. Контроля нет. Профсоюзов нет. Ограничения рабочего времени нет. Охраны труда нет. Обеспечения нормального заработка нет. Капитал распоясывается вовсю и показывает себя во всей красе. В какую-либо «артель»

«входят сотни «членов», которых главари эксплоатировали самым беспощадным образом, заставляли работать по 12–16 часов в сутки, отменяя всякие дни отдыха и урезывая скудный заработок» (сборник ВСНХ, стр. 235).

(О трикотажной «артели» в Ярославле, где главарями были владельцы трикотажных машин, а «членами» — около 200 бедняков кустарей-квартирников, не имевших машин; собственник машин за пользование ими получает львиную долю).

Сборник ВСНХ, с несомненностью устанавливая капиталистическую природу подавляющего большинства «трудовых артелей»[16], приходит к выводу, что о ряде их работников надо сказать:

«они находятся вне закона» (стр. 226).

Капиталист нанимает рабочих из безработных, заставляя их

«выйти из профсоюза и записаться в члены артели» (сборник ВСНХ, стр. 233).

Так, в Иваново-Вознесенске

«артели Ивгубстройсоюза превратились фактически в крупнейшие строительные предприятия, где под флагом кооперативных артелей подрядчики жестоко эксплоатируют несколько тысяч строительных рабочих» (сборник ВСНХ, по данным Иваново-вознесенского губотдела союза строителей от 12 апреля 1926 г.).

По сборнику ВСНХ, в металлической, трикотажной, кожевенной, рыболовной, лесной и других отраслях промышленности (включая местный транспорт) господствует именно такой тип артелей, когда капиталист организует под видом артели вокруг себя (или подставного лица) неимущих рабочих путём предоставления им своего предприятия или орудий промысла — и эксплоатирует вовсю.

«Члены артели не только не участвуют в ведении дела артели (приём работы, условия выполнения заказа), но также не участвуют в установлении расценки рабочего дня и прочих условий работы» (сборник ВСНХ, стр. 231).

В других отраслях, как швейная и портняжная промышленность в городе и ряд кустарных промыслов в деревне, господствует ещё злейшая система эксплоатации — раздача капиталистом работы на дом отдельным рабочим, так называемая «домашняя система капиталистической промышленности», издавна получившая характерное название потогонной системы (от слов «гнать пот»). Капиталист заставляет этих «рабочих на дому» выбирать патент на занятие промыслом (кустарь). Таким образом он

«подводит своих рабочих под категорию самостоятельных производителей (кустарей)‚ на которых не распространяется законодательство о труде и к которым профсоюз не имеет никакого касательства» (сборник ВСНХ, стр. 22).

Отшиваются сразу и инспектор труда и фининспектор.

Конечно, такие распылённые или замаскированные формы деятельности, как раздача работы на дом или «лжеартели» имеют свои неудобства и для капиталиста. Вся его деятельность приобретает полулегальный, рискованный характер, от которого он при соответствующих условиях охотно избавился бы и открыто имел бы промышленное заведение с несколькими сотнями рабочих. Даже несмотря на то, что при таком открытом существовании пришлось бы несколько более платить рабочим и соблюдать предписания инспектора труда, это окупилось бы другими выгодами открытого существования. Но у нас есть четыре условия, которые побуждают капиталиста предпочитать распылённые и замаскированные формы. Устранение этих четырёх условий вполне находится в нашей власти. Только оно может повести к переходу от бесконтрольных жесточайших форм замаскированной эксплоатации, к снятию масок, к контролю, к ограничению эксплоатации и к организации этих фактических наёмных рабочих. Сейчас они распылены и отделены от нас своими «патентами» и своими «артелями». При наличии же этих четырёх условий открыто существуют лишь те капиталистические предприятия, какие по самому характеру производства никак нельзя поставить раздачей работы на дом и т. п.

Вопервых, по действующему закону (статьи 53 и 54 Гражданского кодекса), у нас разрешено в обычном порядке существование частных предприятий только с числом не более двадцати наёмных рабочих. Всякое новое предприятие больше этого размера согласно закону может быть учреждено только в порядке особой правительственной концессии. А концессии могут учреждаться, по закону, в каждом отдельном случае только путём особого договора между правительством в лице Совнаркома СССР и между отдельным концессионером. В договоре должны быть оговорены срок концессии, плата государству за разрешение и бесплатный переход концессии по истечении срока к государству. Понятно, что у нас по сию пору нет ни одной внутренней концессии. Имеется лишь несколько десятков концессионных договоров с иностранными предпринимателями. Да и смешно было бы Совнаркому СССР договариваться с каким-либо Сидоровым в Туле об открытии этим Сидоровым самоварной фабрички на 25 или 50 человек.

В этом законодательном ограничении капиталистических предприятий не более чем 20 рабочими заключается одна из основных причин, почему промышленные капиталисты прибегают к распылению путём домашней системы капиталистической промышленности (когда рабочих вообще не оказывается, а есть только «самостоятельные кустари») или к маскировке путём промысловых артелей (когда тоже нет рабочих, а есть «члены артели»). Ограничение 20 рабочими было введено в начале нэпа, когда вообще капиталистических предприятий ещё почти не было, потому тогда норма в 20 чел. была выбрана без опыта, из осторожности. Местами в отдельных случаях теперь смотрят сквозь пальцы на беззаконие вроде существования частного предприятия в 30 чел. Но, как правило, эта норма гонит капиталиста к организации распылённой или замаскированной формы деятельности. Есть капиталисты, у которых не только по нескольку сот, но по тысяче и более рабочих, но только все они работают на дому и числятся кустарями или же являются членами артели.

У нас нет никаких оснований держаться за норму в 20 чел., и её свободно можно повысить хоть вдесятеро, до 100 или 200 чел. От этого мы выиграем:

1) открытое существование всё равно существующих (только скрыто) капиталистических предприятий,

2) возможность контроля над ними,

З) значительное улучшение положения эксплоатируемых ими рабочих,

4) вовлечение этих рабочих в общую организационную и прочую жизнь советского пролетариата.

Вопрос о повышении нормы свыше 20 чел. теперь уже предрешён и скоро получит практическое разрешение.

Уход капиталистов от открытой организации промышленных предприятий с наёмными рабочими к распылению производственной организации раздачей работы на дом не в малой степени вызывается ещё и вторым условием, толкающим в эту сторону. Условие это заключается в своеобразной особенности нашего налогового законодательства: обложение менее тяжело для торгующего скупаемыми изделиями, чем для торгующего изделиями своей фабрики. Сложные таблички наших налоговых ставок перемудрили. Намерения работников наркомфиновского аппарата были, конечно, наилучшие. Они рассуждали так. Ежели ты сначала организовал собственное капиталистическое производство, то имеешь промышленную прибыль; а если потом ещё торгуешь изделиями собственного производства, то имеешь ещё и торговую прибыль; значит плати два раза — за промышленную и за торговую. С другой стороны, ежели ты только торгуешь, только скупаешь у кустарей их изделия для перепродажи, то имеешь только торговую прибыль, — плати один раз. А сам кустарь как трудовой производитель за своё производство обложен весьма снисходительно.

При такой налоговой практике (при серьёзной роли налогов в ограничении прибыли) капиталист, конечно, должен предпочитать раздаточную систему открытой организации фабрик и мастерских с наёмными рабочими. Ведь при раздаче работы на дом (домашняя система капиталистической промышленности) капиталист официально выступает в роли только торговца: он продаёт «кустарю» материал для изготовления изделия; он покупает у этого «имеющего самостоятельный патент кустаря», выработанное «кустарём» изделие. А на деле под официальной формой торговых сделок здесь имеет место организация домашней системы капиталистической промышленности с предоставлением распылённого рабочего на произвол капиталиста.

Теперь вопрос о соответственном упорядочении нашего обложения уже поднят. Общая наша ориентировка — обложение явной капиталистической промышленности сделать легче обложения капиталистической торговли, являющейся лишь прикрытием домашней системы капиталистической эксплоатации. Специальный экономический анализ показал полную обоснованность и необходимость этой меры. С её проведением в жизнь отпадёт один из наиболее существенных моментов, приводивших к расширению у нас наиболее отсталой и вредной системы капиталистической эксплоатации — раздаточных контор, замаскированных торговыми функциями.

Третье условие, которое должно быть устранено, это — наличие крупных налоговых льгот для промысловых артелей без всякого контроля, является эта артель действительным кооперативом трудящихся или (как в подавляющем большинстве случаев) только формальным прикрытием капиталиста. Такая практика создаёт для капиталиста слишком уж большой соблазн замаскировать себя «артелью» и избавиться вовсе от тяжести обложения, от некоторых кредитных ограничений и т. п. Мы предоставили большие льготы промысловым артелям, не установив каких-либо признаков соответствия их практики кооперативной природе, ибо у нас не было ещё опыта их деятельности. За ряд последних лет опыт накопился, и теперь можно указать ряд мер, какие должны затруднить использование их как прикрытие фактически капиталистических предприятий. Сюда относятся:

1) лишение льгот тех промысловых артелей, какие не входят в систему промысловой кооперации («дикие», уклоняющиеся даже от кооперативного контроля);

2) лишение льгот тех промысловых артелей, какие применяют наёмных рабочих;

З) лишение льгот тех промысловых артелей, члены которых не участвуют в установлении расценок и т. п., что явно указывает на отсутствие кооперативной природы артели;

4) лишение льгот тех промысловых артелей, в которых некоторые члены получают отчисление от всех доходов артели (или от остальных её членов) за предоставляемые артели машины или другие средства производства;

5) лишение льгот тех промысловых артелей, которые развивают свои операции на средства, принадлежащие отдельным членам с особым их вознаграждением;

6) переведение всех перечисленных выше артелей в разряд обыкновенных предпринимательских товариществ (без прекращения их деятельности, но с распространением на них Кодекса законов о труде в полном объёме и налогового законодательства о частных предприятиях);

7) установление на будущее время уголовной кары за создание или сокрытие артелей, на деле являющихся прикрытием частного капитала одного из указанных выше типов;

8) обязать кооперативные центры систематически проверять и исключать из кооперативной системы первичные кооперативы, подходящие под признаки лжеартелей;

9) остальные артели (входящие в систему) обязать платить за своих членов социальное страхование, выдавать им отпускные, прозодежду, делать отчисления на культработу по тем же нормам, какие установлены для членов профсоюзов соответственных производств;

10) распространить на эти артели ограничения рабочего дня, работы подростков, беременных женщин и т. д., существующие для наёмных рабочих, и подчинить артели в этом отношении инспекции труда;

11) усилить связь государственных и кооперативных центров с действительными первичными артелями для снабжения их сырьём, кредитом, заказами и для организации сбыта, чтобы таким путём уменьшить надобность для их членов в подчинении своей артели зависимости от капиталиста и устранить опасность предпринимательского перерождения артели.

Принятие ряда подобных мер несомненно уменьшит заинтересованность капиталистов в маскировке своей деятельности лжеартелями, затруднит возможность такой маскировки и увеличит сопротивляемость действительных артелей захвату их капиталистами.

Четвёртое условие, необходимое для отталкивания капиталистов от бесконтрольных распылённых форм организации производства, это — решительные меры к защите рабочих домашней системы капиталистической промышленности. Без этого не перебороть соблазн капиталиста к жесточайшей производственной эксплоатации «рабочего на дому» под видом торговой связи с имеющим самостоятельный патент кустарём. Такой «кустарь», который на деле работает исключительно на капиталиста (и авансируется последним), а не на потребителей, не для самостоятельной продажи и т. д., должен быть признан тем, кем он является на самом деле. Это значит — наёмным рабочим капиталиста, только занятым у себя на дому (капиталист кстати экономит ещё на содержании помещения для работы).

Помощь таким якобы самостоятельным «кустарям» должна быть оказана по обеим линиям — организационной и материальной. Капиталист должен быть обязан по отношению к такому «кустарю», у которого он систематически закупает изделия:

1) платить за него взносы по социальному страхованию согласно тарифам для частных предприятий, чтобы этот «кустарь» и члены его семьи пользовались всеми страховыми пособиями и т. п.‚ как это установлено для наёмных рабочих;

2) заключать коллективные договоры о расценках изделий с учреждаемыми для этого при профсоюзах секциями «работников домашней промышленности», куда принимать таких «кустарей»;

З) выбирать за свой счёт для кустаря промысловый патент, обеспечивать ему за свой счёт ежегодный отпуск, участвовать в расходах по оплате квартиры и т. д.

Необходимо усилить организованность работников домашней системы капиталистической промышленности — образовать для них специальные секции профсоюзов, открывать «дома кустаря», «клубы кустаря», «общества кустаря» и т. п. организации, которые уменьшали бы их распылённость и сравнительную беззащитность пред лицом капиталистического предпринимателя.

Обложение налогами скупки капиталистами кустарных изделий из сырья заказчика (из сырья, продаваемого заказчиком) надо поставить так, чтобы для капиталиста выгоднее было организовать открытое промышленное заведение с наёмными рабочими, подконтрольное госорганам и профсоюзам, чем прибегать к организации распылённой системы домашней промышленности. Инспекция труда должна получить право предъявлять капиталисту-скупщику (являющемуся организатором домашней промышленности) требования об улучшении за его счёт помещений, где живут и работают занятые им кустари, об устройстве для них специальных мест работы, отдельных от жилья, и т. д. Все эти меры, сближая для капиталиста выгодность распылённой системы с выгодностью явного существования капиталистических предприятий, будут способствовать переходу от бесконтрольный «потогонной» эксплоатации к эксплоатации подконтрольной и ограниченной, увязывающей вместе с тем больше средств капиталистов в организацию ими своих предприятий (меньше будет оставаться для спекуляции, ростовщичества и для борьбы с нами в области торговой смычки).

Параллельно, по мере нарастания для этого у государства средств, будет развиваться другая сторона нашей практики — постепенное отвоевание распылённых кустарей из-под гнёта капиталистов вообще. Иначе сказать — чем больше будет у нас средств, тем в большей степени сможем мы сами давать кустарям заказы, вместо того чтобы они получали их от капиталистов. Сможем осуществлять приэтом улучшение условий их труда и оплаты их рабочей силы. Сможем всё увеличивающуюся их долю переводить в качестве постоянных наёмных рабочих во вновь сооружаемые фабрики и местные мастерские. Одним словом, сможем постепенно для многих из них (а впоследствии — для всех) сделать зависимость от капиталистов вовсе ненужной. А до тех пор организационными мерами в духе перечисленных выше уже теперь можно не без успеха побудить капиталистов к переходу от этой наиболее бесконтрольной и вредной формы эксплоатации к формам, которые могут быть подчинены контролю и в известной мере регулирующему руководству государства.

Вторая основная установка в нашем подходе к частному капиталу в промышленности в настоящее время должна заключаться в дифференцированности этого подхода.

К созданию частным капиталом новых промышленных заведений мы относимся терпимее, чем к простым торговым спекуляциям. Создавая новую мастерскую или фабрику, капиталист увеличивает производство полезных предметов в стране и уменьшает безработицу. Его капитал получает более полезное для страны применение, чем если целиком обращён на перекупку в госрознице через подставных агентов в очередях государственных изделий для дальнейшей их перепродажи с соответственным вздуванием цен. То же относится и к иностранному капиталу. Нам приятнее, когда он обращается на разработку концессионным порядком золотых россыпей на Лене, чем когда он организует в широких размерах нелегальную контрабанду товаров через границу для прорыва нашей монополии внешней торговли.

Всё это несомненно, но из этого никоим образом не следует, что мы предоставляем или должны предоставлять неограниченные возможности развитию промышленного капитализма в СССР. Частный капитал и в промышленности остаётся для нас всё же лишь терпимым злом — лишь наименьшим злом в сравнении с тем, как если бы на месте этого заведения совсем ничего не было. Пусть лучше капиталист организует добычу золота или асбеста из-под земли, чем чтобы они там праздно лежали ещё ряд лет. В этом смысле каждая новая, разрешаемая нами и подконтрольная нам концессия и т. п. — наш несомненный успех, новый шаг вперёд. Конечно, самое лучшее было бы, если бы никаких капиталистов не осталось, весь их капитал перешёл бы к нам и мы бы его применяли во всемирном масштабе к наибольшей пользе трудящегося человечества без всякой капиталистической наживы. Современем так будет. Но пока, по достаточно солидным причинам, мы не считаем целесообразным уже сейчас пытаться изъять весь частный капитал в СССР из рук его нынешних владельцев. Потому приходится («надолго, но не навсегда») ставить вопрос не об его немедленном уничтожении, а о таком влиянии на него, о таком направлении его деятельности, чтобы возможно уменьшен был вред от этой деятельности и чтобы извлечена была вся польза, какую из неё извлечь можно.

«Не так живи, как хочется, а как ВКП велит»‚

— нашей задачей является суметь сказать это частному капиталу в СССР с достаточными практическими результатами.

Из этого вытекает не только несколько бо́льшая терпимость по отношению к частному капиталу, создающему полезные предметы (промышленность, строительство домов и т. п.), чем к частному капиталу чисто торговому или ростовщическому‚ — из этого вытекает ещё общая установка по отношению к частному капиталу в промышленности СССР, могущая быть сведённой к четырём основным пунктам.

1. Он должен служить дополнением к государственной промышленности. Не может быть свободы роста частного капитала в каких ему угодно отраслях промышленности. Он должен направляться туда, куда мы не желаем сейчас затрачивать свои средства. Мы сами строим завод сельскохозяйственных машин в Ростове и Днепрострой, а пуговичную фабрику разрешаем построить капиталисту.

2. Частный капитал в промышленности должен быть подчинённым государственной индустрии. Мы не дадим ему таких предприятий, откуда он мог бы диктовать условия массе наших фабрик и заводов, поставив их в зависимость от себя. Потому мы строим на свой счёт Волховстрой, Днепрострой и подобные основные источники энергии. Потому мы отклоняли неизменно иностранные проекты о сдаче в концессию Донбасса и Баку как основных источников нефти (что не исключает поощрения мелкокапиталистической добычи угля или нефти в дополнение к находящейся в наших руках их основной массе). Потому мы сами строим новые крупные металлургические заводы и железные дороги и т. д. Словом, не всякое развитие частного капитала в промышленности, а в тех отраслях и в тех пределах, в каких это не затрагивает так называемых «командных высот».

З. Частнокапиталистическая промышленная деятельность должна быть, таким образом, подчинена плану государства в отношении её направления и содержания. Это и означает дифференцированный, т. е. различный подход к участию частного капитала в различных отраслях промышленности. Дифференцировка эта должна происходить с учётом как характера и производственно-сбытовых перспектив данной отрасли промышленности, так и социального её значения. Например в тех отраслях, где не хватает советского сырья даже для производственных возможностей государственной промышленности (например производство растительных масел, кожевенное производство), явно не должно быть терпимости по отношению к капиталистической промышленности. Или в таких отраслях, как производство муки и крупы для снабжения городов (товарная мельнично-крупяная промышленность), где крупная роль капиталиста поставила бы рабочего в зависимость от него и дала бы возможность капиталисту перекачивать за хлеб в свой карман всякий прирост заработной платы, — здесь развитие капиталистической промышленности нетерпимо в первую очередь по социально-политическим соображениям.

Зато в таких отраслях, где сырья сколько угодно, но потребности страны полностью не удовлетворены и государство, по своим планам, не вкладывает столько средств, сколько надо было бы для полного удовлетворения, — например производство кирпича, постройка новых домов‚ — там применение частного капитала было бы определённо полезно (т. е. польза от факта дополнительного производства перевесила бы вред от того, что это производство осуществляется при наличии капиталистической эксплоатации и наживы). Чтобы направить частный капитал сюда, возможно применение даже специальных налоговых льгот, например по домостроительству, наряду с усилением обложения и мерами по «выталкиванию» из тех отраслей, где частный капитал следует признать вредным (примером может служить проводимое последний год постепенное сокращение и прекращение частной аренды кожевенных заводов, товарных мельниц и т. п.). Наконец есть и своего рода «нейтральные» в настоящее время области, где нет оснований принимать ни запретительных, ни поощрительных мер.

4. Частный капитал в промышленности допустим в СССР только как подконтрольный и ограниченный в своих эксплоататорских устремлениях. Это имеет значение как по отношению к рабочему, так и по отношению к потребителю. Уровень цен и степень наживы капиталиста могут регулироваться государством только при условии открытого существования имеющихся на деле капиталистических предприятий (кстати сказать, можно представить себе даже работу капиталистических предприятий по заказам государственных торговых органов — без обязательного существования капиталистической же оптовой торговли). Из всего этого и вытекает та линия на переход от скрытых и распылённых форм капиталистической деятельности, о необходимости активного проведения которой (соответствующим давлением со стороны государства) выше уже была речь. Не затем надо, например, поднять границу разрешённых частных предприятий от 20 рабочих до 100 или 200 рабочих, чтобы облегчить капиталу развитие, а по той причине, что такие крупные капиталистические предприятия уже существуют, но только в скрытом, замаскированном распылённом бесконтрольном виде.

Таким образом, линия наша в отношении частного капитала в промышленности в настоящий исторический период должна заключаться в превращении его соответствующими мероприятиями в подчинённое плановое подконтрольное дополнение к государственному хозяйству — по пути к полному исчезновению в своё время.

Глава 5. Частный капитал в торговле

5.1. Производственная и кредитная база

Роль частного капитала в торговле основана не только на посреднической торговле его изделиями государственной промышленности, но и на собственном производстве частного капитала в индустрии и в сельском хозяйстве, а равно и на участии его в транспорте.

В области промышленности, как мы видели выше, на долю частного капитала приходится около 10% валовой продукции (точнее — до 12%), не менее этой же величины — в строительном и лесном деле и близко к этому — в водном и автомобильном транспорте. В сельском хозяйстве к капиталистической доле относится до 10% валовой продукции и до 15% товарной продукции.

Вторую предпосылку составляет кредитная база, в частности капиталистический кредитный капитал. Какова сумма частного кредитного капитала, т. е. того, который передаётся владельцами его в другие отрасли частного хозяйства или вообще другим владельцам, — точно не подсчитано. О кредитовании в сельском хозяйстве скотом и инвентарём была уже речь в главе о сельском хозяйстве. По промышленности и торговле имеются расчёты П. Кутлера по последней анкете Наркомфина, напечатанные в № 5, от 5 декабря 1926 г., журнала «Финансы и народное хозяйство». Из них нас сейчас интересуют расчёты по торговле. Эта анкета охватила свыше тысячи предприятий по балансам их на 1 октября 1925 г. Анкета производилась фининспекторами, выбиравшими в своих участках считавшиеся ими типичными предприятия. Обследованные предприятия охватывают 3‚2% всех обложенных частных оборотов (по торговле и промышленности вместе), и данные эти пересчитаны П. Кутлером применительно ко всей частной промышленности и ко всей частной торговле (к каждой в отдельности). Другой подсчёт по торговле был сделан в Госплане т. Струмилиным по данным специально собранных Наркомторгом 239 балансов частных торговых заведений тоже на 1 октября 1925 г. При обоих подсчётах вычтены взаиморасчёты, т. е. показан остаток средств, привлечённых в частную торговлю от других частных лиц, за вычетом того, что другие частные лица должны частным торговцам (результаты подсчёта т. Струмилина приведены в сборнике «На путях социалистического строительства», М., 1927 г.‚ стр. 134–135). Оба подсчёта охватывают сравнительно небольшой материал (хотя считаемый ими типическим), но более массовых данных пока вообще не существует. По первому подсчёту (т. Кутлер, данные Наркомфина), чистый остаток кредитованного частного капитала, помещённого в частную торговлю, составлял на 1 октября 1925 г. почти 200 млн. руб. По второму подсчёту (т. Струмилин, данные Наркомторга), на то же число та же величина составляла около 135 млн. руб. Из этих двух величин мы из осторожности принимаем вторую, как меньшую.

По «Контрольным цифрам» Госплана (стр. 374), сумма частного торгового посреднического оборота возрастает с 1924/25 г. по 1926/27 г. на 42%. Фактический рост, как увидим, оказался несколько выше и должен быть принят не менее 50%. Соответственно и сумма привлечённых в частную торговлю кредитных средств от частных владельцев должна к настоящему времени (к последней четверти 1926/27 г.) достигнуть примерно 200 млн. руб. (Опять таки за вычетом того, что должна частным владельцам сама частная торговля, т. е. чистый остаток или, так называемое «сальдо»).

Сверх того, частная торговля в известных (и немалых) размерах финансируется у нас государством. Предоставляемые в распоряжение частного торгового капитала средства государства состоят из трёх частей.

Вопервых‚ оказываемые госпромышленностью товарные кредиты, которые составляли свыше 190 млн. руб. в 1925/26 г., по подсчётам Наркомторга по данным ВСНХ (в том числе 179 млн. руб. от госпромышленности и 13 млн. руб. от кооперации. См. стр. 111–112 изд. НКТорга СССР «Частная торговля Союза ССР», М., 1927 г.).

Значительная часть товарных кредитов заключается приэтом в отпуске промышленностью частным торговцам в кредит соли, керосина и тому подобных так называемых «труднопроводимых» товаров (основная «трудность» заключается в отсутствии у кооперативных органов страстного желания торговать этими товарами в виду более жёсткой нормировки здесь цен и малой прибыльности торговли ими). Товарный кредит, оказываемый госпромышленностью частной торговле, обычно не бывает особенно длительным, но одна партия товаров сменяет другую, так что в общем в кредитовании частной торговли довольно постоянно увязано до 190 млн. руб. оборотных средств государственной промышленности и кооперации.

Вовторых, частная торговля получает государственные денежные кредиты. Во второй главе (раздел о государственном денежном кредите) мы видели, что на 1 октября 1926 г. частное хозяйство из средств государства (через госбанки и через ОВК) в виде прямого и косвенного денежного кредитования вместе получало не менее 100 млн. руб. (кроме ссуд на покупку госзаймов). Из этого не менее половины надо считать на торговлю (остальное — на промышленность и транспорт; совершенно не принят во внимание кредит сельскому хозяйству через систему сельскохозяйственного кредита).

Третий источник питания частной торговли государственным денежным кредитом — это система авансов, которые госорганы выдают частным заготовителям. Здесь можно сделать только очень грубый подсчёт по данным Наркомторга, опубликованным т. Дволайцким на стр. 130 сборника «На путях социалистического строительства». Вся сумма государственных и кооперативных заготовок сельскохозяйственных продуктов в 1925/26 г. составила, по этим данным, около 1 700 млн. руб. червонных. Из них часть заготовлена через посредство частных скупщиков, прасолов и т. п., являющихся агентами государственных и кооперативных органов. Например, из льнозаготовок госорганов и кооперации в 1924/25 г. было заготовлено через частных скупщиков 40% и в 1925/26 г. — 15%. В других отраслях бывает иногда и больше — в среднем можно считать не менее 15–20%, т. е. на сумму около 300 млн. руб. Это даст величину авансов около 100 млн. руб., если присчитать сюда ещё авансы частникам в лесном деле и в строительном — на закупку подрядчиками строительных материалов. Итого частный торговый капитал получает от государства кредиты в размере примерно до 350 млн. руб. да ещё около 200 млн. руб. привлекает кредитного частного капитала, да опирается ещё на ту долю капиталистической продукции в промышленности и отчасти в сельском хозяйстве, о которой выше была речь (да и частный кредит, используемый частной торговлей, отчасти является кредитом со стороны частной же промышленности).

Вот некоторые итоги, какие надо иметь в виду при суждении о деятельности частного капитала в области частной торговли.

5.2. Капиталы и социальная структура частной торговли

Прежде всего необходимо вместо смешения в общую массу «частного хозяйства» и капиталистической и некапиталистической его доли — выделить отдельно частную капиталистическую торговлю и отдельно тех мелких ручных и т. п. торговцев, которые не являются капиталистами, а либо представителями своего рода «ремесленной» торговли, если можно так выразиться, либо нанятыми агентами крупного капитала (своего рода «домашняя система капиталистической торговли», протекающая, впрочем, на улицах).

Что касается общего определения размеров частных средств в торговле, то у нас имеются три авторитетных расчёта в этой области. Все три относятся к одному сроку, а именно к положению вещей за 1924/25 хозяйственный год. По этим данным, на 1 октября 1925 г. мы получаем такую картину. По разработке Госплана (т. Струмилина), считая собственные средства частных торговцев, считая привлечённые ими со стороны средства частного же капитала и считая их чистое накопление за 1924/25 г., получается на 1 октября 1925 г. всего 546 млн. руб. По Наркомторгу (разработка, произведённая под руководством т. Дволайцкого), на то же самое число получается 656 млн. руб. (итоги подсчётов т. Дволайцкого и т. Струмилина приведены в указанной статье т. Дволайцкого в сборнике «На путях социалистического строительства»). Наконец, по материалам Наркомфина (опубликованы в журнале «Финансы и народное хозяйство» от 5 октября 1926 г., расчёт т. Кутлера), получается 597 млн. руб. Между прочим, эту обработку т. Кутлера не следует смешивать с теми преувеличенными цифрами того же П. Кутлера, которые были опубликованы за год перед тем и на которые часто ссылались. Он объясняет в статье, что прежние цифры являлись продуктом лишь меньшей половины анкет. Теперь же получен уже более полный материал, который и даёт приведённые результаты. Таким образом, мы имеем три оценки: одна — около 550 млн. руб. — Госплана‚ другая — около 600 млн. руб. — Наркомфина и третья — около 650 млн. руб. — Наркомторга. Колебание в оценках в общем небольшое, максимум на 100 млн. руб., и можно было бы взять среднюю цифру в 600 млн. руб. Не потому, конечно, что можно дать голову на отсечение, что на 1 октября 1925 г. было именно 600 млн., а не 610 или 620, а просто потому, что при недостаточности данных все эти три расчёта являются одинаково правдоподобными, причём итоги всех их настолько мало отличаются друг от друга, что если взять среднюю величину, то возможная ошибка будет сравнительно совсем невелика. Однако из осторожности и во избежание споров о преувеличении мы возьмём наименьшую из всех оценок, а именно 550 млн. руб. (тем более, что разногласия относятся в значительной мере к определению величины чистого накопления за 1924/25 г.: по Кутлеру — 100 млн. руб., по Дволайцкому — 150 млн. руб., и по Струмилину — 114 млн. руб; мы принимаем меньшую из этих трёх величин).

Учитывая материал всех этих трёх подсчётов, можно установить, что 550 млн. руб. частных средств, имевшихся на 1 октября 1925 г. в частной торговле, состояли из таких частей. Вопервых, своих средств у частных торговцев, с которыми они действовали в 1924/25 г., было около 300 млн. руб. Здесь можно вспомнить, что по предположению оппозиции эта сумма должна была составить в то время 900 млн. руб. Значит преувеличено втрое, как выясняется из повторно собранных и разработанных затем данных. Вовторых — чистое накопление частных торговцев, в результате 1924/25 г. составившее около 100 млн. руб. Втретьих — привлечённые частными торговцами со стороны частных же средств, которых было до 150 млн. руб. на 1 октября 1925 г. Сумма в 550 млн. руб. и приведённые её составные части являются исходной величиной, опираясь на которую нужно определить размер частных средств в торговле в настоящее время (конец 1926/27 хозяйственного года). Для этого нужно знать величину чистого накопления. Под чистым накоплением я имею в виду накопление сверх всего того, что частные торговцы должны тратить на налоги, на прочие расходы по своей торговле, и на оплату процентами заёмных средств.

Годовая величина этого чистого накопления различными источниками определяется различно, начиная от 32% на собственный капитал в год, как определяет Наркомторг (точнее — 31,9%; стр. 133 сборника Наркомторга), и до 38%, как определяет Госплан (т. Струмилин; стр. 21 в «Плановом хозяйстве» № 9 за 1926 г.). Остальные определения колеблются между этими величинами. Определение Наркомторга представляется мне более осторожным. Если принять только 32%, то на 1 октября 1927 г. будем иметь собственных средств частных торговцев, включая чистое накопление, около 680 млн. руб.‚ затем привлечённых в частную торговлю частных же средств со стороны — около 200 млн. руб. и, сверх того, частных средств в контрабанде (как указано в главе второй, раздел о контрабанде) — до 20 млн. руб. А всего до 900 млн. руб. частных средств, за вычетом взаиморасчётов, находится теперь, к концу 1926/27 г., в частной торговле.

Эти 900 млн. руб. — вся сумма частных средств, обращающихся в частной торговле. Выше мы видели, что сверх того государство финансирует её примерно на 350 млн. руб. Если не считать накопление за 1926/27 хозяйственный год и средств, вложенных в контрабанду, то всего частная торговля вступила в текущий 1926/27 г., оперируя примерно с одним миллиардом средств. В том числе около половины приходилось на собственные средства (520 млн. руб. на 1 октября 1926 г.) и около половины (550 млн. руб.) — на кредит. В частности государство доставляло частным торговцам почти ровно треть всех обращавшихся в их распоряжении на 1 октября 1926 г. средств и этим обеспечивало возможность соответственной части их оборотов. Сроки товарного (и тем более авансового) кредитования, как это установлено разработкой Наркомторга, несмотря на их относительную краткость, таковы, что обеспечивают часто возможность частным торговцам почти целиком вести свои операции за счёт государственного кредита, товарного и денежного (статья А. Сокольского, «Товарное кредитование частника» в упомянутом сборнике Наркомторга, стр. 123; сюда относятся, например, около, 50% товарного кредита частникам со стороны Текстильного и Кожевенного синдикатов). Само собой, что в таких случаях необходимо будет теперь пересмотреть в сторону уменьшения сроки товарного кредитования частной торговли и размеры выдаваемых авансов. В тех случаях, где обследованием Наркомторга обнаруживается деятельность частной торговли исключительно или преимущественно за счёт государственных товарных и денежных кредитов, а не на основе частных средств‚ — необходимо поставить вопрос о замене такой «работы» непосредственной государственной и кооперативной организацией (с предоставлением этих средств соответствующим советским органам).

Кстати сказать, материалы разработки Наркомторга показывают, что ещё и сейчас благодаря практике наших трестов и синдикатов

«преимущество кооперации в отношении сроков кредитования часто совершенно теряется» (стр. 121 того же сборника),

и

«в отношении условий кредитования частных лиц и кооперации не наблюдается необходимого разграничения при отпуске достаточных и недостаточных товаров» (там же).

Принимая во внимание скорость оборота, получается

«возможность частнику извлекать бо́льшую выгоду из товарного кредита, чем кооперации» (стр. 123).

Такие результаты требуют, конечно, введения более строгого контроля и более детальных указаний[17].

Нам необходимо установить, сколько из обращающихся в частной торговле средств можно отнести к капиталистической её части. Единственный серьёзный материал по этому вопросу — это разработка Наркомторгом около двух тысяч типичных балансов, собранных по специальной программе инструкторами-статистиками Наркомторга за 1925 г.

Все частные торговые предприятия для соответственного подсчёта я делю на три группы. Первая группа — это оптовики и полуоптовики, что приблизительно соответствует четвёртому и пятому разрядам по налоговому обложению. Их всех вместе на 1 октября 1926 г. имелось 23 тыс. чел. Вторая группа — это около 155 тыс. чел. торговцев третьего налогового разряда (цифры по статье т. Струмилина, в № 9 «Планового хозяйства» за 1926 г., стр. 9). Это те, которые имеют собственные магазины — не киоски, а настоящие магазины. Они имеют обычно и наёмных служащих в этих магазинах, занимаются иногда потихоньку и полуоптовыми операциями. Вместе первая и вторая группа, почти 180 тыс. чел. торговцев — это и есть те, кого можно причислить к крупной и средней торговой буржуазии[18].

В третью группу я включаю первый и второй налоговые разряды. Это те, которые торгуют из киосков (второй разряд) и с рук (первый разряд), например с лотков, разносчики газет и т. п. Их на 1 октября 1926 г. имелось около 450 тыс. чел. Их нельзя считать капиталистами; сплошь и рядом это безработные, торгующие на улице пирожками и т. п. впредь до приискания занятия. Отчасти, и весьма нередко, это просто нанятые крупным частным предпринимателем разносчики, которых он заставляет выбирать патент. Тут полное подобие с системой распыления, какая в индустрии наблюдается в виде «домашней системы капиталистической промышленности». И прибегают к такому «распылению торговли» особенно часто как раз капиталистические скупщики кустарных изделий, организаторы капиталистической домашней промышленности. В Москве, например, можно было наблюдать в конце мая 1927 г. на самых различных улицах продажу ручными разносчиками совершенно одинаковых кошельков с вышивкой «на добрую память». Кошельки эти — продукт распылённой «домашней системы» капитализма, продаваемые затем через распылённую же торговлю, организованную тем же капиталистом, который организовал их производство.

Ручная и киоскная торговля являются, таким образом, преимущественно или нанятой агентурой капиталистов или временным занятием безработного и иного малоимущего человека с ничтожными оборотными средствами. Здесь обычно нет речи о капиталистическом накоплении самих киоскных или ручных торговцев. За вычетом того, что они обязаны платить за проданный товар нанимающим или снабжающим их капиталистам, у разносчиков и киосчиков‚ как показывают специальные обследования, остаётся лишь на весьма скромный прожиточный минимум (обычно ниже, чем какой имеет заводской рабочий) и на уплату налогов. Поскольку в этой мельчайшей торговле происходит капиталистическое накопление — оно происходит в пользу тех капиталистов, какие нанимают или снабжают этих мельчайших торговцев. Передача им этого накопления обеспечивается уже самими условиями найма или снабжения. Вот почему, между прочим, этот слой мельчайших распылителей товара, эти 450 тыс. чел. вовсе не являются страстными приверженцами капиталистической торговли. Опыт показывает, что часто они весьма охотно готовы порвать связь со снабжающими их капиталистами и превратиться в агентов госорганов, как только госорганы проявляют намерение начать снабжать их. Около 200 тыс. таких мельчайших разносчиков и киосчиков приходилось 1 октября 1926 г. на деревню и около 250 тыс. чел. — на город (Струмилин, та же статья «О судьбах частного капитала», стр. 11). В подавляющей части деревень (примерно в трёх четвертях на 1 октября 1926 г.) всё ещё нет кооперативных лавок или киосков и не так мгновенно они повсюду возникнут. Использовать для снабжения этих деревень 200 тыс. разносчиков и киосчиков, оторвав их от частного капиталиста и превратив фактически в подконтрольных агентов госорганов, — задача весьма стоящая. Да и из 250 тыс. киосчиков и разносчиков в городах весьма многие сосредоточены как раз на тех базарах и рынках, какие специально снабжают приезжающих в город за покупками крестьян. В этом смысле они — по кругу покупателей — по существу могут не являться конкурентами городской рабочей кооперации (если она хоть сколько-нибудь прилично будет снабжать своих постоянных членов, чтобы они не удирали от неё на «киоскный» рынок) и тоже могут быть оторваны от капиталистических торговцев и превращены в агентов госорганов по снабжению приезжающего на рынки и базары крестьянства (впредь до развития в самих деревнях надлежащей кооперативной торговли).

Распределение обращающихся в частной торговле собственных капиталов и прочих (заёмных) средств между торговцами крупными (пятый и четвёртый налоговые разряды, преимущественно опт и полуопт), средними (третий налоговый разряд, магазины) и мелкими (второй и первый разряды — ручники и киосчики, не относящиеся к числу капиталистов) даётся нами сначала на 1 октября 1925 г. по упомянутому специальному обследованию около двух тысяч типичных балансов Наркомторгом СССР (опубликовано на стр. 124–135 сборника «Частная торговля Союза ССР», М.‚ 1927 г., редакция т. Залкинда). Распространением данных этих балансов на всю частную торговлю Наркомторг получает на 1 октября 1925 г. сумму собственного капитала всех частных торговцев в 1924/25 г., их накопления за 1924/25 г. и сальдо привлечённых ими из частных источников заёмных средств — всего в 635 млн. руб. (стр. 134 сборника). Мы выше приняли эту величину на то же число в 550 млн. руб. Но, вопервых, сам Наркомторг согласен считать свой абсолютный подсчёт (хотя и немного) преувеличенным (стр. 135), а вовторых, нас интересуют здесь прежде всего относительные величины (распределения средств между тремя группами частных торговцев).

Собственные средства торговцев, вложенные в 1924/25 г. в торговые предприятия, распределялись по Наркомторгу (стр. 134 сборника) в частной торговле следующим образом:

— Крупные торговцы — 33%.

— Средние торговцы — 50%.

— Мелкие торговцы — 17%.

Надо сказать, что по сумме оборотов в то же время (по данным за второе полугодие 1924/25 г.) частная торговля СССР делилась в то время (стр. 18 сборника Наркомторга) между теми же группами торговцев несколько иначе:

— Крупные торговцы — 36%.

— Средние торговцы — 44%.

— Мелкие торговцы — 20%.

Это сопоставление может служить как будто указанием на то, что часть оборотов мелких торговцев совершается на средства средних и крупных. Что до распределения накопления, то, по Наркомторгу (стр. 134), у разносчиков накопления вообще нет, у киосчиков оно столь незначительно (около 3 руб. в месяц на торговца), что им можно пренебречь (да и то оно на деле передаётся, как уже указано, более крупному владельцу, снабжающему или организующему эти киоски). На всю остальную частную торговлю, по сборнику Наркомторга, за 1924/25 г. приходится чистого накопления 123 млн. руб. (по той же разработке балансов — стр. 134; мы приняли накопление в 100 млн. руб.), причём оно распределяется почти поровну между средними (51%) и крупными (49%) торговцами.

Исходя из всех этих процентных отношений и из принятых нами (минимальных из всех подсчётов) величин в 300 млн. руб. собственных средств частной торговли в 1924/25 г. и в 100 млн. руб. её чистого накопления за 1924/25 г., получаем на 1 октября 1925 г. такое распределение всей этой суммы вместе:

— Крупные торговцы — 150 млн. руб.

— Средние торговцы — 200 млн. руб.

— Мелкие торговцы — 50 млн. руб.

Иначе сказать, за год, как это и естественно в частной торговле, произошла некоторая относительная концентрация (сосредоточение) средств в крупной торговле (37,5% вместо прежних 33%).

За последующие два года (за 1925/26 г. и за 1926/27 г.) ещё усилился этот процесс концентрации собственных средств частной торговли в руках крупных торговцев. Иллюстрацией могут служить данные «Контрольных цифр» Госплана (стр. 374) о росте, вопервых, оптового и, вовторых, остального частного посреднического оборота в 1926/27 г. сравнительно с 1924/25 г. Согласно этим данным, обороты частной оптовой торговли выросли за двухлетие на восемьдесят процентов, а обороты остальной частной торговли — только на тридцать три процента.

Продолжая то же исчисление для 1925/26 г. и для 1926/27 г. (как известно, за эти годы не произошло ни такого понижения цен в частной торговле, ни такого увеличения тяжести её обложения, которые понизили бы процент накопления в ней), получим на 1 октября 1927 г. такое ориентировочное распределение всех собственных средств частной торговли, включая накопление 30% за 1926/27 г.:

— Крупные торговцы — 300 млн. руб.

— Средние торговцы — 300 млн. руб.

— Мелкие торговцы — 80 млн. руб.

— Итого — 680 млн. руб.

Рост средств некапиталистических мелких торговцев объясняется преимущественно увеличением их числа. За два года, с сентября 1924 г. по сентябрь 1926 г., число их возросло с 307 тыс. чел. до 450 тыс. чел. — почти на половину (Струмилин, цит. статья, стр. 9). Доля же крупных торговцев во всех собственных средствах частной торговли возросла ещё более — до 44%. Концентрация частного торгового капитала в руках этой верхушки (на владельца здесь приходится теперь в среднем около 15 тыс. руб. собственных средств в торговле) сделала, таким образом, за последние три года довольно значительные успехи. На 1 октября 1924 г. им принадлежало 33%, через три года принадлежит 44%. В этом нет ничего удивительного, если вспомнить приведённую справку Госплана о том, насколько быстрее росла за последние годы частная оптовая торговля сравнительно с остальной частной торговлей.

Таким образом, во внутреннем развитии частной торговли можно установить тенденцию подобную той, какая в разделе о промышленности установлена для частной промышленности. Именно, внутри частной торговли растёт относительный процент капитала и оборотов, приходящийся на капиталистическую, особенно на крупнокапиталистическую её часть, и уменьшается процент, приходящийся на долю некапиталистического частного хозяйства.

Забегая вперёд, можно тут же указать, что одинаковым оказывается и второй итог. Как доля частной промышленности в целом отступает в общем индустриальном валовом производстве страны пред долей государственной промышленности, так и доля частной торговли в целом в общем товарообороте страны отступает перед долей государства и кооперации. В обеих областях хозяйства, в промышленности и в торговле, перед нами одинаковая картина, как в условиях нэпа появляются капиталистические ростки в рамках отступающего в целом перед социализмом частного хозяйства. Мы будем ещё говорить в главе об эволюции частого капитала, чем отличается это появление новых капиталистических ростков внутри частного хозяйства в советских условиях от роста капитализма в частном же хозяйстве в условиях буржуазной диктатуры и в чём заключается шаткость и нежизненность основы для развития этих ростков у нас.

Мы видели распределение по группам 680 млн. руб. собственных средств (с накоплением) во внутренней торговле частных торговцев к концу 1926/27 хозяйственного года. Далее идут 20 млн. руб., занятых в контрабандном обороте, и 200 млн. руб., привлечённых в частную торговлю в порядке кредита (сальдо) от некоторых частных владельцев. Контрабандный капитал без риска можно почти целиком присчитать к капиталистической части торговли. Совершенно ясно, что ни московские киосчики, ни уличные разносчики не могут за свой счёт организовать контрабандное получение из-за границы крупных партий вязаных вещей, ценной мануфактуры высших сортов и т. п. Распределение сальдо привлечённых от других частных владельцев средств (200 млн. руб), за отсутствием каких-либо сведений, приходится просто принять пропорциональным распределению между группами их собственных средств. Больше можно сказать о распределении государственных товарных и денежных кредитов (примерно на 350 млн. руб.).

Вопервых, промышленный товарный кредит (почти на 200 млн. руб., как приведено выше, включая кооперативный) надо отнести целиком на долю оптовых и полуоптовых торговцев. Тресты и синдикаты почти не вели до настоящего времени непосредственной торговли с частным розничником. А если когда, в виде исключения, вели, то не оказывали ему сколько-нибудь серьёзного товарного кредита. Мероприятия подобного рода только ещё разрабатываются для будущего и ищутся для них подходящие формы.

То же примерно можно сказать и о снабжении авансами скупщиков-контрагентов по поставке сельскохозяйственного сырья для промышленности и для экспорта, о снабжении авансами частных лесозаготовителей и подрядчиков по строительству (в общем около 100 млн. руб.). Речь тут идёт, очевидно, не о мелких розничниках, а о предпринимателях-подрядчиках, скупщиках и т. п. Для заготовки некоторых видов сырья привлекаются и сравнительно мелкие частные прасолы, но эту «мелкость» надо понимать весьма относительно. Если такой мелкий прасол заготовит за год хотя бы сотню голов рогатого скота на мясо — это составляет уже не менее 10 тыс. руб. О соответствующих авансах (или товарном кредите) от госорганов ни одному мелкому торговцу в нашем смысле слова (ручнику-разносчику и киосковому) и не снится.

Наконец последняя часть государственных средств — около 50 млн. руб. денежного кредита — попадает отнюдь не к мелкоте, как показывают приведённые во второй главе итоги обследований обществ взаимного кредита и справки о кредитовании частных лиц советскими кредитными учреждениями. Таким образом, если все заёмные средства (и советские и от частных лиц) распределить между двумя группами частных торговцев — некапиталистическими (450 тыс. чел.) и капиталистическими (почти 180 тыс. чел.), то на первых придётся немногим более 20 млн. руб., а на вторых — до 530 млн. руб. Вместе же со своими средствами (и накоплением за 1926/27 г.), включая контрабанду, всего находится в распоряжении частной торговли в круглых цифрах:

— Некапиталистическая часть — 100 млн. руб.

— Капиталистическая часть — 1 150 млн. руб.

Таким образом, в буржуазной торговле в настоящее время увязан капитал свыше миллиарда рублей червонных, лишь на несколько бо́льшую половину являющийся собственностью самих торговцев. Примерно 600 млн. руб. в том числе находится в обороте приблизительно у 23 тыс. чел. крупных (по нашему масштабу) торговых капиталистов, в среднем около 25 тыс. руб. на торговца. С такими средствами при быстрой оборачиваемости можно сделать за год довольно значительный оборот. Тем более, что (как увидим в шестой главе) им же принадлежит и большая часть частного кредитного капитала в стране вообще.

По отношению ко всем занятым в торговле средствам страны обращающийся в буржуазной торговле капитал составляет сейчас довольно скромную величину, не достигающую и 20%. Это означает, что доля его во всех торговых средствах страны уменьшилась за два последние года довольно существенно. Ибо, по расчёту т. Дволайцкого (по данным Наркомторга), доля его на 1 октября 1925 г. была значительно выше — 23% (стр. 136 сборника «На путях социалистического строительства», статья т. Дволайцкого «Частный капитал в торговле»). Приэтом остальные (советские) средства, увязанные в торговле, составляли тогда 4 024 млн. руб., в том числе на государство приходилось 1 938 млн. руб. и на кооперацию 2 086 млн. руб., из которых, кстати сказать, её собственных было в то время лишь 96 млн. руб. (та же статья, стр. 135). Из всего кооперативного оборота, между прочим, приходится на потребительскую кооперацию около 70%, на сельскохозяйственную около 20% и на промысловую около 10%.

Уменьшение доли обращающегося в буржуазной торговле капитала во всех увязанных в торговлю средствах страны[19] объясняется крупными дополнительными вложениями средств в эти годы в государственную и особенно в кооперативную торговлю. Если к этому присоединятся ещё процесс постепенного высвобождения государством своих крупных средств, предоставленных сейчас в кредитном порядке буржуазной торговле (около 350 млн. руб), и передача этих средств кооперации для замещения ею собою буржуазного торговца, то роль буржуазного торгового капитала в товарообороте страны станет значительно более скромной. Между тем сейчас создаются уже условия для такого постепенного изъятия с передачей кооперативным органам. Основное условие — такое расширение кооперативной сети заготовительной (сельскохозяйственная и промысловая кооперация) и товаро-распределительной (потребительская и для стройматериалов и дров жилищная кооперация) и такое накопление ею опыта, чтобы кооперация была в силах организационно справиться с задачей заместить соответственную часть капиталистической торговли, получив для этого от государства средства, предоставлявшиеся в этой части капиталистическим торговцам. Как раз текущий 1927 г. является в этом отношении для кооперации хорошей подготовкой, ибо он посвящён всесторонней проверке её товаропроводящей сети, упрощению, удешевлению и увеличению целесообразности её построения. Одновременно теперь ставится кооперации и задача развития тех заготовок, в каких она мало участвовала (мясо, овощи), и принимаются и подготовляются вообще меры для более широкой поддержки сельскохозяйственной и промысловой кооперации и для развития их сети. Всё это облегчит для государства возможность постепенно перевести в кооперацию свои крупные кредитные средства, вложенные сейчас в частную торговлю, и уничтожить таким образом соответственную зависимость от эксплоататоров рабочего и вообще трудящегося населения.

5.3. Роль на промышленном и сельскохозяйственном рынке. Опт и розница. Город и деревня

Роль частной и в частности капиталистической торговли можно подсчитывать двумя способами. Либо по сумме оборотов, т. е. по сумме всех продаж и покупок в стране, с выделением из них тех сделок, какие приходятся на долю частных торговцев, либо по массе товаров, т. е. по той части существующих в стране продаваемых предметов, какая прошла через частную продажу. У нас почти исключительно распространён первый способ подсчёта, ибо он легче. Для него есть готовый материал в виде данных Наркомфина об облагаемом (по промысловому налогу — «уравнительным сбором») торговом обороте. Но эти данные по самому характеру государственного и частного оборота создают значительное искажение картины того, какая часть товаров проходит через частную торговлю.

Частная торговля, как известно, имеет дело главным образом с предметами потребления (промышленными и продовольственными — ср. выше в главе о промышленности то обстоятельство, что и частная промышленность тоже производит главным образом предметы потребления). Между тем в государственной торговле играет чрезвычайно значительную роль торговля средствами и материалами производства, какую ведут одни тресты и синдикаты с другими трестами и синдикатами. В главе о промышленности приведено, что из всей валовой продукции государственной промышленности меньше половины приходится на средства потребления.

Между тем в силу нашей организационной системы материалы и средства производства должны быть несколько раз проданы одними госорганами другим госорганам, для того чтобы пойти в дело. Например до революции крупная хлопчато-бумажная фабрика Коновалова сама закупала для себя хлопок в Туркестане или Закавказье у мелких скупщиков — и кончено. Теперь же местные торги, хлопкомы и т. п. госорганы закупают хлопок у тех же мелких скупщиков и непосредственно у крестьян (дехкан). Потом у этих госорганов хлопок покупает Главхлопком. Потом у Главхлопкома этот хлопок покупает Всесоюзный текстильный синдикат. Потом у Текстильсиндиката этот хлопок покупает какой-либо хлопчато-бумажный трест. И потом трест передаёт этот хлопок одной из своих фабрик для переработки. Обороты внутри треста налоговой статистикой не учитываются. Но все остальные повторные продажи между госорганами того же самого хлопка на пути от Средней Азии до фабрики каждый раз наново записываются (и облагаются). Ещё больше повторных продаж, пока железная руда обратится в плуг и т. п. Та же история происходит с углём и другими средствами и материалами производства. В государственной промышленности происходит, таким образом, ряд повторных оптовых продаж того же самого предмета раньше ещё, чем он начинает своё путешествие в преображённом виде окончательно готового для потребления изделия от фабрики к потребителю.

Между тем частная промышленность почти не занимается сама изготовлением средств производства. Она покупает необходимые ей материалы в готовом виде у госорганов (металл и т. д.) или у крестьян и т. п. (сырье для пищевой, кожевенной и др. отраслей). Она знает, конечно, как и государственная промышленность, несколько звеньев в продвижении уже готовых изделий от фабрики к потребителю. И то, благодаря характеру её производства, этот путь оказывается у неё сплошь и рядом имеющим меньше звеньев, чем у государственной фабрики. Государственная фабрика сдаёт изделие тресту, тот продаёт синдикату, тот продаёт Центросоюзу, тот продаёт областному союзу, тот продаёт окружному (или губернскому), тот продаёт районному — и тот продаёт первичному кооперативу. И уж первичный кооператив продаёт потребителю. Скорость оборота и меньшее количество звеньев по продаже чувствуются в частной торговле, как показало в частности обследование Наркомторга (опубликованное в сборнике под ред. т. Залкинда), весьма заметно.

Таким образом, налоговая статистика Наркомфина не может дать представления, какая часть товаров проходит через частную торговлю, ибо в ней сложены не сравнимые слагаемые. Хлопок засчитан по нескольку раз, ибо при нашей организации госорганы должны его несколько раз продать друг другу, чтобы доставить на фабрику. И притом ещё один трест продаёт иногда другому пряжу, и уж только другой трест начинает делать и продавать ткань. А частная фабрика прямо начинает с покупки пряжи и продажи выделанной ткани. Таким образом, налоговая статистика Наркомфина по самому своему свойству должна преувеличивать и преувеличивает долю, приходящуюся на долю государства и кооперации. Ибо она считает не товары, а обороты. И если, например, налоговая статистика показывает (по «Контрольным цифрам» Госплана), что в 1925/26 г. в оптовой торговле на долю частной торговли приходится 9,4%, то это отнюдь не значит, что через частный опт прошло только 9,4% товаров. Это значит лишь то, что если в государственной части хлопок, металл и т. д. считать по нескольку раз, пока они доберутся до фабрики, — чего по самому её свойству никоим образом не может быть в частной доле‚ — то доля частной торговли в сумме оптовых оборотов будет 9,4%. Очевидно, нам очень легко было бы, если б зачем-нибудь понадобилось, свести эту долю статистически к 2% или к 1%. Стоит только приказать всем синдикатам и трестам ещё раз продать взаимно через биржу друг другу хлопок, металл, руду и т. д. Но очевидно, что заниматься такими статистическими фокусами для вящщего посрамления частного капитала нам не к чему. Потому мы должны обратиться к другому методу — к выяснению того, какая часть товаров проходит через частную торговлю и какая часть товаров попадает по окончательному назначению без посреднического участия частных торговцев.

Для того, чтобы определить проходящую через частную торговлю часть промышленной продукции страны, надо рассмотреть отдельно оптовую и отдельно розничную торговлю, ибо целый ряд изделий (например непосредственно продаваемая кустарями часть кустарной продукции) продаётся потребителю, не проходя капиталистическую оптовую и полуоптовую торговлю.

Через капиталистическую оптовую и полуоптовую торговлю проходят следующие части промышленной продукции страны:

1) продукция капиталистической промышленности, в том числе домашней системы её;

2) часть продукции трудовой кустарной промышленности, скупаемая капиталистическими скупщиками;

3) часть продукции государственной промышленности, легально продаваемая частному опту и полуопту;

4) часть нелегально скупаемой частными торговцами государственной продукции (через подставных перекупщиков в государственных и кооперативных розничных лавках).

Продукция капиталистической промышленности (включая лжекооперативы и домашнюю систему) составила в 1925/26 г., как мы видели, около 11,7%. Часть этих изделий капиталисты продают госорганам и кооперативам, так что потребитель получает эти изделия иногда не из частных лавок, но во всяком случае первоначально сбыли их госорганам капиталисты, так что через капиталистическую торговлю они прошли целиком.

О том, какая доля из всей кустарной продукции (в том числе организованной в «домашнюю систему капиталистической промышленности») продаётся через частных скупщиков, имеется довольно много сведений. На 1 апреля 1926 г. по СССР из всех кустарей участвовало в кооперативах, входящих в систему кооперации, только 9%, т. е. 280 тыс. чел. Кроме того, участвовало в «диких» кооперативах, не входивших в эту систему, т. е. почти сплошь в лжекооперативах, ещё 11%. Наконец совсем не входило ни в какие кооперативы 80% всех кустарей (цит. по статье т. Цылько, стр. 75 журнала «На аграрном фронте» за 1927 г.). Но даже и кустари, участвующие в кооперативах, входящих в систему, всё же оказываются подверженными в значительной степени зависимости от частного скупщика. По данным Всероссийского союза промысловых кустарей — Всекопромсоюза, опубликованным в журнале «Плановое хозяйство», № 2, за 1927 г.‚ на стр. 28, кооперативы, входящие в систему кооперации, продают через частника 30% своей продукции. Это — по РСФСР. По Украине же они продают через частника даже 40% своей продукции. Это кооперативы, входящие в систему кооперации. Что же касается кооперативов, не входящих в систему кооперации, то они продают ещё в большей мере, почти сплошь. Роль частника в сбыте промышленных изделий всей сети промысловой кооперации РСФСР оказывается в результате: по деревообделочному промыслу 65%, по кожевенному промыслу 38% и т. д. (Цылько, стр. 75). Наконец что касается кустарей, не входящих ни в какие кооперативы, — а таких кустарей у нас 80%, — то, по всем имеющимся данным, они продают свои изделия в подавляющей части через частного скупщика. Например

«в реализации валяной обуви роль частника по Калязинскому, Иваново-Вознесенскому и Вятскому районам определяется в 80% всех заготовок, по Уральской области — 85%»

и т. д., а в итоге, даже по Всекомпромсоюзу, для кустарной промышленности в целом (включая кооперацию)

«роль частника в сбыте кустарных изделий определяется не менее чем в 60–70% даже в наиболее кооперированных районах» (Цылько, стр. 74).

Следовательно, в среднем надо считать никак не менее 75%. Но мы знаем уже, что из всей кустарной продукции около 25% организовано в «домашнюю систему капиталистической промышленности». Вычтя это, получим, что из остальной, т. е. из трудовой кустарной продукции всё же никак не менее половины скупается капиталистическими скупщиками (точнее — около двух третей). В разделе о промышленности мы видели, что из всей промышленной продукции СССР на трудовое частное производство приходится около 10%. Следовательно, на скупаемую для перепродажи капиталистическими скупщиками часть трудового частного промышленного производства приходится не менее 6% всей промышленной продукции СССР.

Часть продукции государственной промышленности, легально продаваемая синдикатами, трестами, торгами и т. д. частному оптовику и полуоптовику, сравнительно невелика. Для 1925/26 г., по отчётным данным Наркомторга, т. Дволайцкий определяет её следующим образом:

«Непосредственное снабжение частной торговли госорганами и кооперацией в части, касающейся индустриальных товаров, составляет около 15% всей госпромышленной продукции, поступающей на широкий рынок» (стр. 126 сборника «На путях социалистического строительства»).

Вся государственная продукция, как известно, составляла в 1925/26 г. около 80% промышленной продукции СССР, причём около половины государственной продукции шло на широкий рынок (46% по «Контрольным цифрам» Госплана). Значит передававшиеся частникам из этой половины 15% составляют около 6% всей промышленной продукции СССР. Как было уже указано, тресты и синдикаты имели дело приэтом почти всегда не с частным розничником, а с частным оптовиком и изредка — с полуоптовиком.

Наконец та часть изделий государственной промышленности, какая попадала в частную торговлю нелегально (через подставных перекупщиков в госрознице и кооперативах), определяется для 1925/26 г. Наркомторгом в 20% всех изделий государственной промышленности, поступающих на широкий рынок (та же статья т. Дволайцкого, стр. 127). Это определение не является произвольным, а сделано Наркомторгом на основании данных о рабочих и прочих бюджетах и о торговле госизделиями в частной рознице. Легко подсчитать, что 20% от поступающих на широкий рынок изделий госпромышленности составляет около 8% всей промышленной продукции СССР. Во второй главе (раздел о перекупке) мы пришли уже к заключению, что более половины этой нелегальной скупки через наёмных подставных лиц из советской розницы организуется именно крупными торговцами. Следовательно, таким путём капиталистическая торговля получает до 5% промышленной продукции СССР (и затем перепродаёт в другие города, а частью кустарям для переработки, например для выделки белья и платья, и в магазины того же города).

Всего, таким образом, через капиталистическую оптовую и полуоптовую торговлю проходит не менее четверти всей товарной промышленной продукции СССР (точнее — около 28% в 1925/26 г.). Под «полуоптовой» имею в виду торговлю таких частных оптовиков, какие одновременно занимаются в известных пределах (иногда для прикрытия) и розницей. Надо заметить ещё, что если изо всей массы промышленных товаров через капиталистического оптовика-скупщика проходит не менее четверти, то из промышленных товаров для широкого рынка — ещё более значительная часть. Ибо есть ряд промышленных товаров, которыми капиталисты в СССР вовсе не торгуют и не могут торговать — например, паровозы, рельсы, винтовки, ткацкие станки и многое другое из области средств и материалов производства и специального снабжения (особенно в оптовой торговле). Из всех 28%, которые выше установлены, на предметы для широкого рынка (средства для личного потребления и домашнего и мелкого хозяйства) должно приходиться около трёх четвертей (если руководиться процентом, какой средства потребления составляют, по Госплану, во всём частном промышленном производстве). А так как на предметы широкого рынка по всей промышленной продукции страны приходится около половины, то значит из них через капиталистический опт и полуопт в1925/26 г. проходило до 40%.

Понятно отсюда величайшее значение для удорожания жизни и для понижения реальной зарплаты столь крупного фактического участия капиталистического опта в проведении тех промышленных товаров, с покупкой которых непосредственно только и имеет дело трудящийся гражданин. Ибо ни один рабочий или крестьянин не покупает для себя лично или для членов своей семьи такие товары, как паровоз, рельсы, винтовки, ткацкий станок и т. д.‚ потому на его семейном уровне жизни весьма мало непосредственно отражается то обстоятельство, что паровозы или ввозимые из-за границы ткацкие станки проходят у нас на все 100% только через государственную торговлю. Наоборот, на нём отражается весьма ощутительно, что через руки крупных частных торговцев проходит до 40% тех промышленных товаров, какие являются предметом покупок рабочего, служащего и крестьянского населения и всех вообще обывателей. Ибо доказано с совершенной неопровержимостью, что именно частный оптовик является застрельщиком непомерного вздувания цен. Оптовик снабжает затем и частную розницу основною частью тех промышленных товаров, какими она торгует, и снимает и с неё сливки: кладёт в свой карман главную часть той, увеличившейся с 1923/24 г. накидки, какую частная розница делает, несмотря на то, что отпускные цены производственных органов (трестов, фабрик и т. д.) с 1923/24 г. понизились. Это понижение не доходит в основном до частной розницы, оно в главной части остаётся в кармане оптовика.

Понятна отсюда практическая важность намечаемых в настоящее время мер по усилению замещения капиталистического оптовика деятельностью госорганов и кооперации. Та доля промышленной продукции страны, какую частный торговый капитал получает участием в легальной оптовой торговле изделиями госпромышленности, незначительна, всего около 6%. Но при помощи совокупности всех источников своего снабжения он проводит через свои руки много больше — до 40% всех промышленных товаров, вообще поступающих на широкий рынок (т. е. за вычетом производственного снабжения госпромышленности, за вычетом транспортного и военного оборудования, за вычетом внешторгового промышленного оборота и т. д.). Это имеет уж столь крупное значение, что вполне объясняет направление торговой политики государства в сторону усиления замещения госорганами и кооперацией деятельности частного оптового капитала, в то время, как с частной розницей (при продолжении, конечно, общего курса на постепенное замещение и её) вопрос не стоит так остро. Наоборот, ставится задача об отрыве её от влияния частного оптового капитала и об использовании в качестве дополнительной товаропроводящей сети в той доле, в какой кооперация не в силах ещё охватить весь товарооборот и в какой частную розницу окажется возможным подчинить ограничению цен и наживы.

Само собой, если бы фактическое участие частного опта в проведении промышленных товаров свелось бы всего к нескольким процентам, то почти потеряла бы значение его удорожающая практика и почти исчезла бы зависимость от него широкого рынка. Теперь же мы подчёркиваем значение борьбы за его замещение именно потому, что в снабжении широкого рынка (т. е. населения) ему принадлежит ещё весьма заметная роль, и оптовик является из всех частных торговцев наиболее паразитическим, т. е. удорожающим товар без обоснованной пропорциональности с оказываемыми им услугами по продвижению товаров.

Вот это фактическое участие частного оптовика в проведении промышленной продукции СССР на 28% её массы, а для широкого рынка — даже на 40% всех промышленных товаров, превращается при оценке доли частного опта во всём оптовом обороте только в 9,4% (за тот же 1925/26 г. — по «Контрольным цифрам» Госплана). Как было уже указано, в этих разных подсчётах нет никакого противоречия, здесь только две различные формы подхода к одному и тому же факту. Для налоговых целей важна сумма всех продаж (оборот), хотя бы в том числе некоторые товары в оптовой же торговле продавались обязательно по нескольку раз. А для социально-экономических целей важно установить, какая часть товаров проходит через капиталистический опт, безотносительно к тому, сколько раз тот или иной товар будет приэтом перепродан из рук в руки в оптовой же торговле.

Что касается того, какая часть промышленных изделий проходит через частную розницу, то из величины для частного опта (28%) надо вычесть ту часть капиталистической продукции, какая капиталистами продаётся оптом госорганам (вряд ли более 2% или 3%), и прибавить ту часть трудового кустарного производства, какая продаётся самими кустарями (это составит из 5%, оставшихся у них после скупки капиталистами, примерно около 4%, ибо около 1% идёт через госорганы и кооперацию), и затем прибавить ту часть, какая нелегально скупается в госрознице самими частными розничниками (около 3%). Таким образом, через частную розницу проходит около трети всей товарной промышленной продукции СССР (считая, как указано, и то, что сами кустари непосредственно продают заказчикам и потребителям).

Если взять только промышленные изделия для широкого рынка, то из приведённых данных легко вывести, что из промышленных изделий для широкого рынка через частную розницу в 1925/26 г. проходила по меньшей мере половина — 50%. Полученная величина (50%) не особенно сильно отличается от других исчислений, если вспомнить, что другие исчисления не принимали во внимание продукцию лжекооперативов и т. п. Так, по исчислению ВСНХ, за 1925/26 г. эта величина составляет 42%, по подсчётам Наркомторга — 43%, по подсчётам Госплана — 4З,З%.

Эта крупная величина ещё более подчёркивает влияние частника на общий уровень цен, особенно в деревне. Ибо в деревне до двух третей всех промышленных товаров проходит через частного торговца, в то время как в городе — только одна треть. Разумеется, приэтом мы имеем в виду все промышленные изделия (и частных фабрик, и кустарные, и т. д.), а не только изделия государственной промышленности. Если принимать во внимание одни только изделия государственной промышленности, как это у нас часто делается, то получился бы результат, что и в деревне большая часть промышленной продукции проводится уже через кооперацию и госорганы. Но подобное «отвлечение» от кустарных и частнофабричных изделий столь же неправильно, как и распространённые способы измерения уровня цен по подбору только нескольких товаров из числа госизделий, притом почти стандартизованного типа, наиболее поддающихся регулированию цен, как соль, керосин, спички и т. п. (см. список восьми товаров, по которым определяется обычно уровень цен. Статья т. А. Львова в № 2 «На аграрном фронте» за 1927 г.). Этот подход неправилен. Нужно принимать во внимание и некоторые другие изделия. В частности для деревни, как указывает там же т. Львов, — масло подсолнечное и селёдки; в северной части страны — и муку, которую там привозят отчасти в деревню. На правобережьи Украины из всей рыбы частник завозит 30%, да и из завозимой госорганами ещё сбывается через частника половина (из обзора Наркомторга СССР за октябрь — декабрь 1926 г.). А цена рыбы (селёдки) в исчисление уровня цен вовсе не входит. Таких примеров ряд, и непринятие их во внимание искажает представление и о доле частника в сельской торговле промышленными товарами и о роли его в образовании уровня цен.

Для оценки роли частой торговли в сбыте продуктов сельского хозяйства надо иметь в виду, что вся товарная продукция сельского хозяйства (без леса) составила в 1925/26 г., по «Контрольным цифрам» Госплана, только 3 640 млн. довоенных рублей (стр. 342; для перевода в червонные по ценам производителей, согласно Госплану, надо помножить эту величину на 1,4). Проверка этих данных по окончании отчётного года дала немного бо́льшую цифру, так как оказался недоучтённым внутрикрестьянский оборот (отчётная статья т. Громана в «Экономической жизни» от 2 апреля 1927 г.). Под внутрикрестьянским оборотом имеются в виду продажи сельскохозяйственных продуктов одними крестьянами другим крестьянам (например беднота обычно полгода покупает хлеб, подрабатывая для этого средства на стороне; то же делают сельские кустари, лишь отчасти занимающиеся земледелием, и т. п.). На эти внутрикрестьянские продажи, согласно отчётным данным Госплана, пришлось 1 882 млн. довоенных рублей (та же статья т. Громана), а остальное продано было из деревни в город. Эта, определённая Госпланом отчётная величина продаж из деревни в город почти точно совпадает с величиной, подсчитанной для этих сельскохозяйственных заготовок за 1925/26 г. Наркомторгом СССР (в декабре 1926 г. — см. сборник «На путях социалистического строительства», стр. 130). По Наркомторгу, получается для таких продаж за пределы сельскохозяйственного населения всего 2 725 млн. руб. червонных, что при переводе по тому же индексу (1,4) даёт около 1 900 млн. руб. довоенных.

Таким образом, из всех проданных крестьянами в 1925/26 г. продуктов сельского хозяйства лишь около половины вывозилось из деревни в город. Из этой половины, по подсчётам наших официальных органов, приходилось примерно по одной трети:

1) на продукты полеводства, луговодства, садоводства и огородничества вместе, кроме сырья для промышленности (приэтом на садоводство и огородничество вместе — лишь одна шестая этой трети; картофель отнесён к полеводству);

2) на продукты животноводства и рыболовства, кроме сырья для промышленности (в частности на рыболовство — менее шестой части этой трети);

3) на сельскохозяйственное сырьё для промышленности (масличные семена, лён, пенька, хлопок, табак, махорка, кожи, сахарная свёкла, шерсть, щетина, пушнина, цикорий и т. д.).

Если взять то, что уходит из деревни, т. е. ту половину сельскохозяйственной товарной продукции, какая отчуждена за пределы деревни в город, то, по подсчётам Наркомторга, довольно детальным и вполне правдоподобным, из неё приходилось на скупку оптовиками-капиталистами 25%, на продажу непосредственно трудовыми элементами, привозящими в город свои изделия на базары и т. п., — 15% и на заготовку государственных и кооперативных органов — 60% (сборник «На путях» стр. 128–131, расчёт за 1925/26 г.). Получается на первый взгляд как будто бы не так уж плохо, так как из всего того, что из деревни уходит в город, из всей сельскохозяйственной продукции, отчуждённой для города и для экспорта, только 25% проходит через капиталистическую торговлю. На первый взгляд это как будто противоречит общеизвестному явлению, что торговля мясом, овощами и многими другими продовольственными продуктами находится в наших городах преимущественно в руках частников. Это кажущееся противоречие станет понятным, если из общей доли сельскохозяйственных продуктов, уходящих из деревни, исключить ту часть, которая на широкий рынок не поступает, т. е., если исключить сырьё для промышленности, заготовку для экспорта и заготовку для армии. Если эти три вещи исключить, как на рынок для покупки населением не поступающие, а взять остальную часть, т. е. то, что покупается и потребляется в городах и в фабричных местностях населением, то получится совсем другой результат. Из той части сельскохозяйственной продукции, которая идёт для населения городских поселений, на долю частной торговли приходится уже не 25, а семьдесят пять процентов, в то время, как на долю государственной и кооперативной торговли вместе — только 25%. Значит, из всей товарной сельскохозяйственной продукции, уходящей из деревни, государственные и кооперативные органы заготовляют 60%. Но так как главная часть их заготовки идёт для экспорта, для сырья промышленности и для армии, то в сельскохозяйственной продукции, потребляемой городским населением, доля государственных и кооперативных органов составляет только 25%, а 75% проходит через частную торговлю. В том числе более 45% проходит сначала через капиталистический опт и потом уж поступает в частную розницу, а почти 30% идёт прямо через частную розницу, т. е. продаётся на базаре приезжающими крестьянами, молочницами и т. д., привозящими свои продукты на телегах и продающими их в значительной мере непосредственно розничникам, минуя крупный опт, либо непосредственно потребляющему населению тут же на рынке.

Таким образом, на городском потребительском рынке сельскохозяйственных продуктов мы имеем такое положение, при котором не менее 75% покупаемого населением продовольствия сельскохозяйственного происхождения покупается жителями у частных торговцев. Понятно, что в этой области решающее значение для уровня цен при таких условиях также имеют пока цены частные, а не цены государственные и кооперативные. Отсюда всеобщие заявления наших газет, что население почти не чувствует снижения цен на продовольственные продукты, производимого кооперацией. Для такого «чувствовании» необходимо прежде всего увеличить долю кооперации в заготовках и продажах мяса, масла, яиц, картофеля, овощей, фруктов и т. д. В этом заключается сейчас одна из основных задач в области внутренней торговли. Успехи в разрешении её не только увеличат и укрепят реальное значение денежной зарплаты, но и значительно облегчат дальнейшую интенсификацию крестьянского сельского хозяйства и повышение его трудоёмкости. Ибо замещение частного скупщика кооперацией означает не только удешевление для городского потребителя, но и увеличение выручаемой крестьянином цены сравнительно с получавшейся им от капиталиста (то и другое за счёт упразднения сверхнаживы капиталиста). Между тем, как раз все эти продукты относятся к числу таких, какие повышают интенсивность хозяйства, требуют больше рук, позволяют обходиться меньшим размером площади и уменьшают возможность аграрного перенаселения и выталкивание безработных в города.

Если взять вместе торговлю промышленными и сельскохозяйственными продуктами на широком рынке (т. е. без производственного снабжения промышленности, без экспорта, без снабжения армии, без оборудования транспорта и т. д.), то окажется, что в городах, считая крестьянский привоз на базары, через частную розницу население получает в общем около 50% всех товаров (треть промышленных и три четверти сельскохозяйственных). А в деревне, если считать и внутренний крестьянский оборот, эта величина будет больше 80%, а если не считать продаж сельскохозяйственных продуктов крестьянами крестьянам, то она всё же будет больше половины всех продаваемых товаров. Это и определяет роль частной розницы в установлении у нас уровня цен, а следовательно и курса червонца, и реального значения номинальной зарплаты, и т. д. Выше мы уже показали, в какой части приэтом за спиной частной розницы и над нею стоит частный оптовый капитал, диктующий ей уровень цен. Но и в той части, в какой частный розничник выступает самостоятельно, без предварительного руководящего посреднического участия частного оптового торгового капитала, — а часть эта не так уж незначительна, — розничник также вздувает цены не хуже оптовика. Основной директивой для удешевления цен поэтому, как правильно ещё раз подтвердил Совет труда и обороны в мае 1927 г., остаётся стремление к замещению кооперацией и частной розницы. Пока же это в достаточной мере невозможно, надо как паллиатив по крайней мере оторвать соответствующую часть этой розницы от подчинения оптовым капиталистам и подчинить её ограничивающему цены регулирующему влиянию государства.

5.4. Удорожающее влияние частной торговли. Экономическое и социальное значение проблемы розничных цен

В марте 1926 г. я прочёл в сравнительно узком кругу доклад на указанную в заголовке тему. Через несколько дней я получил письмо (опубликованное затем в журнале «На аграрном фронте») от т. Ф. Э. Дзержинского. В этом письме т. Дзержинский, между прочим, пишет:

«…С вашим основным положением, что высокие розничные цены на промизделия являются основным звеном наших затруднений, я вполне согласен и полагаю, что преодолеть все трудности (одновременно изучая их в процессе борьбы) можно успешнее всего, ухватившись именно за это звено, т. е. против уровня розничных цен… Я думаю, надо нещадно разоблачать частный капитал так, как вы это делаете, — одновременно искать и указать путь подчинения этого частного капитала нам, устанавливая отведённый ему участок работы (ибо не всегда его надо пускать) и определяя размеры его накопления. Вместе с тем мы должны развить огромнейшую работу по усилению кооперации, как будущего могильщика частого капитала. Ведь сила частного капитала и вытекает из слабости кооперации… Без хорошей и дешёвой кооперации нас частник будет бить, и мы из наших хозяйственных затруднений не вылезем…»

Тов. Дзержинский в этих строках превосходно формулировал основную мысль: вопрос о розничной торговле является вопросом не только об этой розничной торговле, но и об «основном звене всех наших затруднений». Утверждение это многим тогда казалось чем-то парадоксальным, странным, преувеличивающим. Наиболее вдумчивый из крупных практиков нашей хозяйственной жизни — т. Дзержинский, как он пишет, «вполне согласен» и пришёл к тому же основному выводу, что «преодолеть все трудности можно успешнее всего, ухватившись за это именно звено», к какому пришёл и я на основании общего социально-политического анализа трудностей нашего хозяйственного роста и путей их преодоления.

Задача борьбы за понижение розничных цен поставлена нашей партией совершенно непререкаемо. Но далеко не все полностью усваивают тот социально-политический смысл и то значение её для всей экономики страны, какие на деле имеют место. Тот круг мыслей по этому поводу, в какой вводит моя постановка, пытается поставить вопрос о розничной торговле в деревне не как узкую хозяйственно-техническую задачу, а как «общественное отношение». Насколько правильно или неправильно во всех частях — другой вопрос. Но только постановка вопросов советской хозяйственной действительности как конкретных вопросов классовой борьбы может вести нас вперёд в понимании этой действительности, а не в простом плавании по морю легковесной болтовни, заменяющей нередко искание социальных корней явлений.

Раз пока нет социального единства всей хозяйственной жизни, раз она не едина, а есть существование и борьба разных классов (организовавшийся в государство пролетариат; буржуазия, преимущественно торговая; разные группы крестьянства и частная трудовая промышленность), то всякого рода трудности в нашем хозяйственном развитии могут быть поняты, только если мы их сведём к их социальным корням. Если же мы будем ограничиваться только подсчётом арифметических ошибок в нашем плане, — я не говорю, что это несущественно, это тоже надо подсчитывать, учитывать и взвешивать, — но если мы не будем отдавать себе отчёта, что именно за этим скрывается, что идёт дальше, то мы будем стоять перед опасностью впасть в плановый фетишизм.

Как в капиталистическом товарном фетишизме отношения между вещами заслоняли общественные отношения между людьми, так и в нашем обществе такого рода «плановый» фетишизм может заслонить представления о борющихся социальных силах в нашей стране. Тем самым он не дал бы возможности правильно и достаточно твёрдо наметить те социальные пути, те социальные узлы, на которых должно быть сосредоточено внимание хозяйствующего пролетариата. Я никоим образом не высказываюсь против усиления планового начала в нашем хозяйстве вообще. Во всём ходе нашей плановой организации и укрепления идеи планового начала в нашем хозяйстве я был всегда на стороне укрепления и развития этого планового начала. Теперь я только хочу указать, что если бы увлечение плановым началом превращалось в забвение тех социальных отношений, которые в жизни существуют, т. е. если бы объяснения экономических затруднений начали бы сводиться только к установлению «просчётов» в области плана, то это явилось бы перенесением в наши условия, в новые условия нэпа, таких объяснений, которые — и то лишь отчасти — допустимы были в условиях военного коммунизма, но сейчас означали бы попытку от социального содержания жизни спрятаться за одни только арифметические ошибки.

Если подойти к социальному объяснению хозяйственных затруднений, проявившихся в 1925/26 г., то, мне кажется, нужно особенно обратить внимание на две вещи. На эти вещи нужно обратить внимание больше, чем это иногда при анализе наших хозяйственных затруднений делается. Эти две вещи заключаются в том общеизвестном факте, что мы, советское государство с пролетарской диктатурой, живём в таких условиях, когда, с одной стороны, вне нас существуют другие, буржуазные государства с весьма крупной хозяйственной ролью иностранной буржуазии, а с другой стороны — внутри нашего государства при наличности власти и диктатуры пролетариата всё-таки не исчезла ещё хозяйственная роль буржуазии, которая имеет ещё довольно существенное значение. Эти два обстоятельства — существование рядом с нами, с одной стороны, независимой и не подчинённой нам хозяйственной деятельности иностранных буржуазных государств и, с другой стороны — хозяйственной деятельности буржуазии внутри СССР, — эти два обстоятельства играют (и не могут не играть) весьма крупную роль в объяснении замедления темпа нашего хозяйственного роста сравнительно с ожиданиями, которые имели место перед началом 1925/26 хозяйственного года.

Здесь прежде всего надо остановиться, хотя бы вкратце, на иностранной буржуазии. У нас довольно распространено мнение, что так как Европа находится в состоянии экономического упадка, то роль европейских государств, как возможного рынка для потребления наших товаров и как возможного рынка для снабжения нас иностранными капиталами, вопервых, не очень велика и, вовторых, имеет тенденцию всё больше уменьшаться, так как в общей мировой экономике среди буржуазных стран роль Европы всё больше падает, процент её производства в мировом производстве уменьшается, а вместо того всё больше и больше возрастают роль и размеры производства Соединённых штатов Северной Америки.

Я думаю, что это освещение однобоко и потому неверно. Сектор мирового хозяйства Госплана СССР, по моей просьбе, сделал сопоставление данных, имеющихся по всем государствам мира, в которых ведётся какая-нибудь статистика или хотя какое-нибудь подобие статистики, по целому ряду основных отраслей хозяйства. Сделал не по данным довоенным, военного времени и первых годов после войны, а по данным, вопервых, сравнительно свежим (за 1924 и 1925 гг.), а вовторых — обнимающим не какие-нибудь случайно выхваченные, отдельные три-четыре-пять государств, а около пятидесяти государств земного шара. Если присмотреться к этим данным, то окажется, что распространённое представление о всё ускоряющемся падении хозяйственного значения Европы является пережитком тех впечатлений, которые создались у нас во время империалистической войны и в первые годы после неё, когда, действительно, европейское хозяйство, чрезвычайно расстроенное, обескровленное, лишённое миллионов рабочих рук, весьма значительно упало. И место его, в процентном отношении к мировым величинам, было занято прежде всего Соединёнными штатами Северной Америки. Но оказывается, что после того, как десятки миллионов людей, бывших до 1919 г. и отчасти в 1919 г. под ружьём, были демобилизованы, были возвращены к труду, оказывается, что после этого европейское хозяйство стало постепенно догонять довоенные соотношения. Догонять в том смысле, что размер европейского производства, участия во внешней торговле и т. д. всё более приближается уже к тому проценту, который приходился на долю Европы до войны.

Я не ставлю себе, конечно, задачей уверять, что Соединённые штаты — это такое государство, на которое не стоит обращать внимания, и что позиция их не усилилась сравнительно с довоенной. Я хочу лишь указать здесь на вторую сторону дела, именно на ту, что в последнее пятилетие происходит постепенное завоевание Европой своих прежних хозяйственных позиций, прежнего процента в мировом производстве, прежнего процента в мировой внешней торговле. Если до войны на европейскую внешнюю торговлю приходилось 63%, то теперь, по данным последних двух лет, в среднем на Европу приходится более половины мирового ввоза и вывоза. Если взять весь мировой товарооборот, в целом, это будет около 55%, т. е. Европа уже очень близко пододвинулась к тем 63%, которые она имела до войны. В частности, например, Япония переживает определённые затруднения как раз в связи с тем, что европейская промышленность в значительной степени отвоевала свои старые рынки в Азии и т. д.‚ где она господствовала раньше и где Япония укрепилась было в годы мировой войны. На Соединённые штаты приходилось в 1920 г. целых 38% мирового вывоза и 35% мирового ввоза, а в 1924 г. уже только 23% вывоза и 17% ввоза.

Конечно, когда я говорю, о значении нынешнего состояния европейского хозяйства, о том, что европейское хозяйство постепенно приближается к довоенному уровню, что если брать Европу в целом, то постепенно она восстанавливает те процентные отношения в общем мировом производстве и торговле, которые ей принадлежали раньше, — то это никоим образом не следует понимать в том смысле, что, значит, отпадают всякие надежды на ожидание социалистической революции в Европе. Наоборот, хозяйственный рост, который в общем и целом там за последние годы наблюдается, означает вместе с тем и рост противоречий, которые в капитализме заключены. Ибо известно, что капиталистическое хозяйство, развёртываясь, развиваясь, вырастая, приводит вместе с тем и к росту тех противоречий, которые в нём заключены. В этом заключается общий диалектический процесс его развития (усложнённый ещё особыми обстоятельствами послевоенного кризиса капитализма).

И, стало быть, возможность наступления социалистической революции оттого, что в Европе построено ещё заметное количество фабрик и заводов; оттого, что Франция является теперь гораздо более индустриальной страной, чем была до мировой войны; оттого, что Италия является более индустриальной страной, чем была до войны; оттого, что Германия за последние годы успела покрыть себя сетью электроцентралей, которых не было до войны; оттого, что Англия строит также громадные электрические сооружения, — от всего этого возможность социалистической революции в Европе не только не уменьшилась, но даже увеличилась, так как это приводит и к обострению, дальнейшему углублению тех противоречий, которые в капиталистической системе заложены, и к накоплению самого количества пролетариата, к рассасыванию тех слоёв, которые стоят между пролетариатом и буржуазией. Мы не можем и не должны стоять на той точке зрения, что технический прогресс буржуазных государств является страховкой их от социалистической революции. Это было бы совершенно превратным пониманием известного замечания Маркса о том, что ни одно общество не гибнет, не исчерпав себя до конца. Если б мы так понимали это замечание и утверждали, что для торжества социалистической революции непременно надо, чтобы в буржуазных странах количество фабрик уменьшалось, а не увеличивалось, чтобы новые более не строились, чтобы производительные силы вообще не развивались, то это было бы неправильно. Развитие производительных сил в Америке, Европе и Азии и прочих местах, вообще говоря, не только не является препятствием к социальной революции, но является благоприятным условием для её назревания, ибо оно всё более усиливает и обостряет заложенные в капиталистическом строе противоречия.

Все эти рассуждения о нынешней хозяйственной роли Европы и о том, что значение её в мировом хозяйстве за последние годы не падает, а, наоборот, начинает постепенно восстанавливаться, нужны для того, чтобы подчеркнуть значение европейских буржуазных государств прежде всего как растущего рынка ввоза для товаров из СССР и как рынка снабжения нас капиталами. Ведь мы ставим задачу привлечения иностранных капиталов в Советскую республику для дальнейшего хозяйственного нашего развития, для нашего промышленного переоборудования, для постройки новых фабрик и заводов вовсе не как задачу сделать всё это только или преимущественно концессионным путём. Из решений партийных съездов и советских органов известно, что мы рассматриваем концессии как полезное и необходимое средство, но только как средство вспомогательное.

Основной путь воссоздания советской промышленности не идёт через концессии. У нас теперь промышленность недефицитна, весь СССР — предприятие очень выгодное, и нашлись бы желающие взять весь СССР в концессию, если бы мы его сдали, но вероятности этой не существует, СССР в концессию сдан не будет. Поэтому и вопрос о привлечении к нам иностранного капитала практически стоит прежде всего как вопрос о такой организации нашей внешней торговли, в результате которой у нас оставались бы в руках крупные и всё накопляющиеся остатки перекаченных из-за границы иностранных капиталов, попавших в нашу собственность, которые мы могли бы затем вкладывать в дальнейшее оборудование нашей промышленности‚ транспорта и сельского хозяйства. Если это так, то характер хозяйства Европы как рынка, откуда мы этот капитал должны к нам перекачать, т. е. сжимается ли европейское хозяйство всё более или расширяется — имеет для нас весьма существенное значение. На деле совокупность буржуазных европейских государств является и может явиться:

1) всё возрастающим рынком для размещения советских товаров,

2) рынком такого сорта, на котором мы имеем и будем иметь возможность через внешнюю торговлю мобилизовать большие капиталы для помещения их нами в наше хозяйство вообще и в нашу промышленность в частности.

Из этого вытекает, наряду с другими обстоятельствами, прежде всего чрезвычайное значение уровня именно европейских цен на те предметы, которые мы за границу вывозим. Здесь мы подходим к той цепи затруднений, с которых начался 1925/26 хозяйственный год (и которые отчасти продолжались и в 1926/27 хозяйственном году). Эта цепь внутренних затруднений всем ещё памятна. Началось с того, что у нас заготовка предметов для экспорта, прежде всего заготовка хлеба и других предметов сельскохозяйственного производства, наткнулась на высокие цены их у нас и на недостаточное предложение. Мы не могли поставить в Европу то количество товаров, которое хотели, и самый вывоз этих товаров в Европу должен был происходить при таких условиях, когда внутренние цены их не соответствовали ценам иностранного рынка и не оставалось в наших руках достаточно большой разницы. Это повело к дальнейшим затруднениям — к уменьшению у нас накопления запаса иностранной валюты, к сокращению в связи с этим программы ввоза из-за границы к нам сырья и нового оборудования.

В связи с этим возникло некоторое сокращение (против намеченного) темпа развития нашей промышленности и невозможность занять полной нагрузкой такое количество новых рабочих, которое мы хотели занять (и уже приняли на работу). А также невозможность ввести новые машины для постройки дальнейших фабрик и заводов и для оздоровления существующих в таком размере, как это было первоначально намечено. Вместе с тем высокие цены на внутреннем рынке повели к сокращению суммы и массы товарооборота в стране вообще и тем самым — к падению курса червонца на внутреннем рынке, что создало, как указано в постановлении последнего партийного съезда, «угрозу устойчивости червонного рубля», т. е. создало трудности весьма значительные, которые повлекли за собой всем известное сжатие кредитов, а оно, в свою очередь, ударило по дальнейшему расширению промышленности и сельского хозяйства. Вся эта цепь хозяйственных затруднений началась, таким образом, если брать в хронологическом порядке, с факта слишком высоких цен на нашем внутреннем рынке на предметы нашего сельскохозяйственного вывоза за границу, т. е. на предметы крестьянского производства.

Цены эти, в свою очередь, явились, как известно, ответом на высокие розничные цены изделий промышленности, которые город доставлял в деревню. Если мы говорим, что у нас наступило значительное сближение индексов промышленных цен и индексов цен на сельскохозяйственные товары по сравнению с тем, как это было в 1923 г., то это в полной степени верно только для города. В деревне это расстояние и в настоящее время остаётся весьма большим. В марте 1926 г. был опубликован в «Торгово-промышленной газете» подсчёт соотношения индексов по материалам органов Наркомторга по губерниям трёх районов: льноводного, картофелеводного и молочного. Здесь взято отношение индекса товаров, продаваемых крестьянским хозяйством этих районов, к тем товарам индустриального происхождения, которые крестьяне покупают. Оказывается что на 1 января 1926 г. по льноводному району в деревне это отношение составляет только 66%, по картофелеводному — 66%, по молочному — 79%. Тут взяты губернии: Тверская, Самарская, Новосибирская, — словом, губернии из разных концов страны. Причина большой разницы между ценами наших промышленных изделий в городе и ценами этих же самых промышленных изделий в деревне в том, что, тогда как средняя накидка кооперации, по данным Центросоюза, на 1 октября 1925 г. в деревне, в сельских кооперативах составляла 47% над оптовой фабрично-заводской промышленной ценой, — у частных розничных сельских торговцев она составляла не менее 100%, а иногда повышалась по некоторым родам товаров и выше. Эти лишние 50%, которые частный торговец накидывал на промышленные товары при продаже их в деревне, прежде всего и создавали там высокие цены на промышленные товары, на которые крестьянин отвечал высокими ценами на свой хлеб. Ибо, как мы видели, две трети промышленных изделий крестьяне получают из частных рук. Особенно велики накидки в той большей части деревень, где нет кооперативных лавок, какие могли бы конкурировать с частником. Ведь даже в городах, где рядом есть конкурирующие кооперативы, у частника накидка гораздо больше кооперативной. По докладу т. Микояна в феврале 1927 г. — в 25 губернских городах накидка на ситец в кооперации 15%, а у частника — 73%; соль у частника дороже, чем у кооперации, на 38%‚ гвозди дороже на 22% и т. д. Зато, наоборот, при заготовках, т. е. при скупке у крестьян их продуктов частный торговец платит даже меньше государственных лимитных цен во всех случаях, когда не имеет перед собой конкурента по заготовкам в лице госорганов и кооперации. Обзор Наркомторга за первый квартал 1926/27 хозяйственного года в виде образца таких отношений приводит состояние заготовительного рынка кожевенного сырья по Сибири (стр. 12).

Во всём этом выражается участие нашей буржуазии в распределении национального дохода. Никоим образом не следует думать, что вся та сумма, которую частные торговцы выручают в деревне, составляют собственность только самих этих деревенских торговцев. Сплошь и рядом они действуют под руководством более крупных буржуазных торговцев города, являются как бы их «самостоятельными» приказчиками, и, может быть, львиная доля дохода переходит как раз в карман городской буржуазии, которая снабжает их товарами городскими и закупает у них товары деревенские.

Сама организация торговли частным торговцам, как показало обследование Наркомторга, стоит не дороже, чем кооперации. Если частный торговец кое-что переплачивает на налогах (в главе «Частный капитал и обложение» мы увидим, что не так много, как иногда думают), зато он очень много выигрывает на отсутствии того громоздкого аппарата, который существует у кооперации. Он выигрывает также на отсутствии тех растрат и воровства, которые существуют особенно в низовых кооперативных организациях в деревне, потому что у частного торговца не на сторону воруют, а он сам кладёт себе в карман. Поэтому, если кооперация ограничивается накидкой в 47% и получает прибыль, то и частному торговцу для его дела, считая нормальную прибыль, надо не больше. Остальные 50%, которые он накидывает в деревне на промышленные изделия, а в городе — на продовольственные продукты сельскохозяйственного происхождения (так как он накидывает всего 100%), остаются чистым добавочным доходом, сверхприбылью, долей торговой буржуазии в национальном доходе СССР.

Здесь мы подходим, помоему, к тому пункту, который может пролить некоторый свет на социальный корень некоторых наших хозяйственных затруднений.

В СССР имеется сейчас сожительство прежде всего двух хозяйственных форм: с одной стороны — частного товарного хозяйства буржуазии и крестьянства, с другой — планового хозяйства пролетарского государства, хотя и в товарных формах.

При сожительстве этих двух видов мы имеем в одной области товарное хозяйство, так сказать, до мозга костей — это хозяйство буржуазное и крестьянское; а с другой стороны — хозяйство, по существу вещей плановое (социалистическое плановое), но в товарных формах (государственное). Здесь мы имеем достаточно данных для того, чтобы вообще могли происходить кризисы хозяйства, вытекающие из товарного его характера в одной части и товарных форм, в которых протекает другая его часть. Если бы у нас хозяйство в целом было (нетоварного) однотипного свойства, т. е. если бы оно сплошь было плановым хозяйством пролетарского государства, тогда можно было бы считать, что обычные товарные кризисы у нас не могут и не должны иметь места, что тут могут иметь место только ошибки в планах, «просчёты» и т. д. Однако, поскольку мы имеем дело сейчас с хозяйством нынешнего переходного типа, кризисы товарного хозяйства (европейского типа) могут быть и у нас. Но как раз в 1925/26 г. не было тех данных, которые такой кризис сделали бы необходимым.

Такие данные можно искать в трёх направлениях. Связь нашего планового хозяйства с товарным неплановым хозяйством нашей деревни — вот первый источник, который может внести замешательство и в наше плановое хозяйство и создать в нём кризисы. Вовторых, нужно учесть связь нашего государственного хозяйства с хозяйством заграничной буржуазии. Если наша страна целым рядом хозяйственных нитей и торговых отношений заметно будет связана с хозяйственным положением заграницы, то изменение положения на иностранном рынке, сильное изменение цен, размеров торговли, наступление там кризиса или расцвета, — всё это через внешнюю торговлю будет влиять и на нас, и мы будем испытывать некоторое влияние всего этого. И наконец третья линия, по которой могут наступать хозяйственные затруднения, потрясения, — это неувязка внутри нашего планового хозяйства, т. е. те «просчёты», ошибки и т. п., о которых у нас обычно говорят. Но как раз в отношении всех этих трёх путей, которыми к нам может притти экономический кризис, в 1925/26 хозяйственном году было как будто бы благополучнее, чем раньше. Если взять отношения с деревней, то уровень благосостояния деревни, уровень её возможного спроса на предметы промышленного производства, уровень её собственного производства был, как известно, гораздо выше, чем в предыдущем году. Если взять наши отношения с буржуазным заграничным хозяйством, то они не приобрели такого размаха, чтобы определяюще отражались на конъюнктуре нашего хозяйства. Например даже нерентабельность разных видов экспорта и т. п. явления не смогли остановить развития нашего хозяйства. Мы только входим в связь с мировым хозяйством, находимся только в процессе вхождения, но не сблизились настолько близко и тесно, чтобы мировой кризис распространялся на нас непосредственно и в том же размере. Я вообще думаю, что благодаря особенностям нашего строя мировые кризисы вообще будут отражаться на нас более ослаблено — именно благодаря централизованному плановому характеру значительной части хозяйства нашей страны. И наконец по третьему пункту — относительно невязки в нашем собственном плане, то в 1925/26 г. в общем планы, если сравнить их с нашей обычной практикой, оказались даже совершеннее прежних. Наглядный пример — государственный бюджет. В начале хозяйственного 1925/26 г., при хороших перспективах на этот год, составили план государственного бюджета на 4 миллиарда рублей доходов и расходов в год. Затем, после многочисленных проверок, сомнений и т. д., выполнили бюджет примерно только на 100 млн. руб. меньше. Если считать это сокращение на 100 млн. руб. ошибкой в первоначальном бюджетном плане, то она равна всего 2,5%.

Это такая ошибка, о которой два-три года назад никто бы не говорил, не заметил, все думали бы, что это опечатка машинистки. Точно так же, если взять развёртывание промышленности, предполагалось развернуть промышленность несколько больше чем на 40%. В результате того сокращения планов, которое произведено было в некоторых отраслях промышленности в связи с сокращением ввоза из-за границы сырья и оборудования, развёртывание оказалось несколько меньшим. Всё-таки промышленность возросла почти на 40%. Ошибка также не бог весть какая сравнительно с теми, какие случались в прежние годы. В смысле плановых ошибок и просчётов, не исключая и ряда заготовок, положение было лучше, чем мы привыкли к этому в предшествующие годы.

Итак, нужно искать объяснения текущих хозяйственных затруднений не в одних просчётах и не в потрясениях деревенского производства, и не в отражении влияния на советское хозяйство кризиса, охватившего некоторые иностранные государства. А если эти затруднения являются не признаком общего обычного кризиса товарного типа, то, значит, они должны объясняться какими-то особенностями нашей советской экономики и нынешнего переходного периода. Основная особенность экономики переходного периода заключается, как известно, в том, что мы ведём пролетарское государственное хозяйство при наличии смычки с крестьянским хозяйством в значительной степени через торговую буржуазию. Здесь я и ищу объяснения ряда наших трудностей и невязок. Не надо только эти вещи понимать несколько односторонне.

Может быть, уместно сделать оговорку, что когда говорю о роли в нашем хозяйстве внутренней буржуазии как носительницы в значительной мере торговой смычки между городом и деревней, то это не значит, что при наличности этой хозяйственной роли буржуазии у нас невозможно дальнейшее промышленное развитие. Это не значит, что у нас при таком положении невозможно дальнейшее накопление социалистических элементов в нашем хозяйстве и усиление перевеса их над элементами несоциалистическими. Это значит только то, что при данной роли торговой буржуазии в нашей стране рост социалистических элементов в нашем хозяйстве идёт более медленным темпом и будет итти более медленным темпом, чем если бы мы имели возможность обратить и обратили бы больше внимания и средств на уменьшение роли буржуазной торговли у нас и на вытеснение её торговлей кооперативной и государственной.

Крестьяне, продавая изделия своего хозяйства, считаются:

1) с тою суммою налогов, какую они должны уплатить,

2) с количеством промышленных продуктов, которые они могут на выручку от своих изделий купить.

Когда у нас налицо такое соотношение, что индекс цен сельскохозяйственных товаров в деревне составляет по ряду важнейших предметов только две трети индекса промышленных цен в деревне же, тогда продающая часть крестьян должна делать из этого те два вывода, которые она и делала: с одной стороны, всемерное ограничение потребления дорогостоящих промышленных изделий только самым необходимым минимумом, а с другой стороны — всемерное вздутие цен на свои сельскохозяйственные продукты, на хлеб и т. п. Такова оборотная сторона широкого участия буржуазии в торговле с деревней и в торговле внутридеревенской (кулак, скупщик).

Буржуазия своим участием в торговле принимает участие в разделе «национального дохода», другие части которого достаются крестьянам и рабочим. Это «участие» и является, таким образом, основной причиной дороговизны товаров в деревне, далеко превышающей уровень её в городе и в сельской же, но кооперативной торговле. Задача удешевления промтоваров в деревне, следовательно, является задачей не технического порядка, а задачей социальной, старым вопросом о более полном переходе торговой смычки между городом и деревней из рук буржуазии в руки рабоче-крестьянского соглашения.

Кооперация не смогла до сих пор заменить в деревне частную розничную торговлю, так как нечем было заменить значительный оборотный капитал, вкладываемый буржуазией в это дело. Чтобы сделать ненужным частное торговое снабжение деревни, государству (и крестьянству) понадобилось бы вложить в потребительскую кооперацию ещё сотни миллионов рублей (да усилить кооперативно-проводящую сеть). Таких средств в долгосрочную ссуду кооперации государство выделить пока не могло — и отсюда дороговизна в деревне промтоваров со всеми её экономическими и политическими последствиями. Это вопрос средств, а не каких-либо прирождённых неустранимых преимуществ частной торговли. Сюда прямо относится известное замечание Владимира Ильича, что пролетариату придётся взять на себя финансирование того кооперативного строя, в котором он заинтересован. Замедление темпа хозяйственного роста в 1925/26 г. в сравнении с ожидавшимся подчёркивает всю важность для нас практических выводов из этого его замечания:

«Если мы теперь за это звено достаточно крепко ухватимся, мы всей цепью в ближайшем будущем овладеем наверняка». (Ленин)

На высокие цены в деревне промышленных товаров крестьянство отвечает высокими ценами на продукты крестьянского хозяйства. Это, вопервых, сокращает заготовку против желательных для государства планов, вовторых, делает нерентабельным вывоз за границу, втретьих, сжимает товарооборот вообще. Крестьяне на меньшее количество сельскохозяйственных продуктов покупают меньшее количество промышленных товаров, чем было бы при более низких ценах на то и другое. Часть хлеба и т. п. оставалась нереализованной и если до некоторой степени использовалась для увеличения скота (откорм молодняка), то в достаточной мере лежала просто «мёртвым капиталом» вместо превращения в тракторы, в железо и прочие необходимые для развития деревенского хозяйства предметы.

Промышленность, в свою очередь, не могла занять столь большое дополнительное количество рабочих, какое было бы занято, если бы более низкий уровень цен городских и сельских товаров помог увеличить количество их в товарообороте. А сжатый количественно (по числу предметов) товарооборот неизбежно сопровождается ростом цен в обширной области частного непланового хозяйства (а отражённо — и в государственном плановом хозяйстве, поскольку оно снабжается из частного некоторыми видами сырья, продовольствия и т. д.). Это обстоятельство, понижая покупательную способность рубля, — ведёт к значительному увеличению разницы между покупательной способностью червонного рубля внутри СССР и покупательной способностью за границей иностранной валюты (доллара, фунта) по отношению к соответственной довоенной покупательной способности золота. Благодаря этому экспорт, вероятно, стал бы нерентабельным или весьма мало рентабельным, даже, если бы от других причин внутренние цены на сельскохозяйственные продукты не взлетели у нас выше заграничного уровня. Ибо за границей реальная покупательная способность доллара равна примерно двум третям довоенной покупательной способности равного количества золота, а у нас реальная покупательная способность червонного рубля (из-за чрезмерно высоких розничных цен) равна примерно только половине довоенной покупательной способности равного количества золота. Соотношение в случае с червонным рублём, таким образом, на целую четверть меньше, чем в случае с долларом, между тем, как количество золота в червонном рубле и в долларе такое же, как было в рубле и долларе и до войны. Чтобы экспорт был для крестьян рентабельным, надо, значит, принять на счёт государства разницу между покупательной способностью золота у нас и за границей. Это значит — или продавать за границу с убытком для вывозящих госорганов, или выдавать из госбюджета им премию на покрытие убытков при вывозе (то же относится к экспорту леса и т. д.), чтобы они могли платить крестьянину полную «внутреннюю» цену, хотя она выше заграничной.

По подсчётам Наркомторга, из всего вывоза, какой мы производим в 1926/27 г., приходится на прибыльный 448 млн. руб. и на убыточный 345 млн. руб., в том числе сильно убыточный около 235 млн. руб. Одних только премий по покрытию убытков, по подсчёту Госплана, требуется в 1926/27 г. около 50 млн. руб.

Известно, что у нас со времени денежной реформы (зима 1923–1924 г.) существовал свободный размен червонного рубля на золото. Это осуществлялось, правда, не в такой форме, что каждый человек мог притти со своими червонцами в кассу Госбанка и получить равное количество золота по весу. Это осуществлялось в форме легально допущенного правительством и осуществлявшегося Госбанком размена червонцев на доллары по паритету (т. е. по довоенному соотношению веса золота в довоенном рубле и довоенном долларе). А доллар — это есть золото. На доллар за границей можно получить теперь то же количество золота, как и до войны. Значит у нас с 1924 г. существовал размен червонца на золото, причём мы стабилизовали (установили) при денежной реформе червонец на уровне, который соответствует средней мировой покупательной способности золота, т. е. приравняли к тому же количеству золотников золота и долей золота, которые заключались в довоенном рубле. Между тем из-за высоких розничных цен у нас реальная покупательная способность червонца на четверть ниже средней мировой покупательной способности золота (по отношению к довоенной). Для устойчивости валюты теперь мы должны поддерживать «паритетный» курс червонца в тех или иных формах, вопервых, внутри страны, либо добившись общего снижения цен, либо продолжая его размен на золото или доллары по паритету, т. е. выдавая за червонец не 3,75 доллара, как следовало бы соответственно действительной покупательной способности в розничных ценах, а 5 долларов, как следует по соотношению веса золота. Это означает переплачивать из своего кармана 1,25 доллара, т. е. 2,5 рубля на червонец. Такой путь, конечно, невыгоден — чистая потеря, и на это ушло немало. Вовторых, мы должны поддерживать паритетное соотношение и на иностранном рынке путём вывоза по нерентабельным для нас экспортным ценам (с уплатой известных премий за счёт государственных средств тем госорганам, от которых мы продукты для вывоза получаем, или с убытком для государства в лице самих этих вывозящих госорганов).

Стало быть, цепь явлений была такова: более высокий уровень розничных цен в деревне на изделия промышленности вызывал деревню на более высокий уровень цен продуктов сельского хозяйства. А повышение, таким образом, общего уровня розничных цен означало понижение покупательной способности золота в червонцах. Иначе сказать, роль торговой буржуазии в распределении национального дохода (путём организации ею торговой смычки между городом и деревней) приводит фактически к необходимости маловыгодными для государства мерами поддерживать паритетный курс червонца и во внешних сношениях и внутри страны, что обходится народному хозяйству в определённую величину.

Иначе нет возможности при нынешнем положении сделать для крестьянина продажу сельскохозяйственных продуктов для экспорта одинаково выгодной с продажей их на внутренний рынок. А покупать одинаковый хлеб, лён и т. п. по двум разным ценам, понятно, нельзя. Заставить же крестьянина понизить на 25% цены сельскохозяйственных продуктов вообще, не понижая размера его расходов на оплату покупаемых промтоваров и взимаемых налогов (что он должен производить на выручку за свои продукты), было бы весьма трудно. Если бы даже крестьяне были принуждены к такому одностороннему понижению какими-либо мерами давления, то результатом (при нынешних розничных ценах в деревне на промтовары) неизбежно должно было бы явиться крупное сокращение крестьянского спроса на промтовары со всеми вытекающими отсюда для промышленности и для государства хозяйственными затруднениями и политическими осложнениями.

Отказ в условиях мирного строительства от поддержания паритета червонного рубля, т. е. отказ от устойчивого рубля, принёс бы громадный вред и пролетариату в частности и государственному хозяйству в целом и был бы для нас тяжёлым политическим ударом. Опять началось бы систематическое непрерывное обесценение заработной платы, невозможность прочных хозяйственных расчётов и т. д. Поэтому такой путь неприемлем. А тогда, при существующих в деревне розничных ценах на промтовары и сельскохозяйственные продукты, нам остаётся (так как отказ от всякого экспорта и стремление к полной хозяйственной изоляции СССР для нас также неприемлемы) или итти дорогой систематической выплаты государством этих двух премий, вопервых, экспортной и, вовторых — по поддержанию паритетного размена доллара и червонца на внутреннем вольном рынке, либо достичь понижения общего уровня розничных цен в стране примерно на 20% против уровня их в 1925/26 г.

Легко понять, что затраты на эти две премии по существу означают совершенно непроизводительную выкачку значительной части советских средств на двойную премию буржуазии — внешней (принятием на себя разницы в покупательной способности золота) и внутренней (поддерживанием курса червонного рубля на внутреннем вольном рынке). Роль расхода на обе премии приблизится, таким образом, к роли платежа процентов по государственным займам в довоенном бюджете. Мы аннулировали займы, а теперь этими премиями, хотя и в меньшем размере, в другой форме платим дань буржуазии (сверх ещё той контрибуции, какую она сама берёт из нашего национального дохода сосредоточением в своих руках, с одной стороны, продажи в деревне известной части промтоваров, а с другой — скупкой там же продуктов крестьянского хозяйства).

Оба вида премий социально усиливают наших противников. Тут не было бы никаких перспектив, если бы деревенская торговля на многие годы преимущественно осталась бы в руках и под руководством буржуазии и потому удержался бы нынешний уровень розничных цен. Для обеспечения возможности экспорта (необходимого для получения некоторых видов сырья и оборудования) и для обеспечения устойчивости червонца внутри страны нам тогда без конца пришлось бы в той или иной мере платить обе эти премии или нести соответственные убытки, которые делались бы всё более значительными абсолютно по мере абсолютного роста нашего хозяйства. Гораздо целесообразнее употребить эти самые средства на кооперативное овладение розничной торговлей основными товарами и на понижение этим путём общего уровня розничных цен в стране.

Серьёзная финансовая помощь государства кооперации путём крупных долгосрочных ссуд в её основной капитал даст ей средства заменить собою частную торговлю основными промтоварами в деревне и частную скупку основных крестьянских продуктов. Снизить деревенскую розничную накидку сравнительно с нынешней накидкой деревенских частных торговцев (и городскую накидку на продажу продовольственных продуктов частными торговцами) до такого уровня, чтобы цены в среднем понизились на 20%, при переходе этой торговли к кооперации возможно без ущерба для кооперации. Расчёт прост. Оптовая фабричная цена промтоваров — 100%. Частник делает накидку в 100%. Получается деревенская цена в 200%. При уменьшении уровня розничных цен на 20% останется цена промтоваров в некооперированной деревне в 160% от оптовой фабричной цены. В конце 1925 г. накидка кооперации была 47%, а весной 1927 г. сведена сравнительно легко уже примерно до 35%. Значит остался бы излишек до 20–25%. Этот излишек может пойти на ускорение погашения кооперацией государственных ссуд и на помещение таким путём в промышленность.

Понижение уровня розничных цен в стране на 20% есть не что иное, как повышение покупательной способности червонного рубля примерно до 60% по отношению к довоенной покупательной силе равного количества золота. А так как на мировом рынке покупательная слила золота (доллар) составляет 67% довоенной величины, то такое сближение подвело бы тем самым прочную базу под устойчивость курса нашего рубля. Разница в 7% принадлежит к числу тех, какие без особых жертв со стороны государства могут быть покрыты разницей издержек производства экспортного сырья у производителя в СССР и за границей в Европе. Такая разница в нашу пользу, если исключить из нашей внутренней цены 25%, отражающие понижение у нас покупательной силы золота против мирового уровня (вследствие контрибуции, накладываемой буржуазией через торговлю и скупку), — такая разница в нашу пользу есть, даже больше 7%, как показывает и весь довоенный опыт. Но сейчас она совершенно погашается этими 25% валютной разницы, обращённой против нас. А когда валютная разница (вследствие понижения уровня розничных цен в стране) сведётся только к 7%‚ тогда разница в нашу пользу в реальных издержках производства заведомо покроет не только эти 7% и накладные расходы до экспорту, но и оставит ещё государству прибыль, т. е. сделает экспорт рентабельным. Наоборот, даже значительное повышение, например, цены хлеба в Европе вследствие временных особых условий, какое без нынешней валютной разницы создало бы для СССР серьёзное обогащение, благодаря этой разнице способно только еле-еле уравновесить убыточность вывоза пшеницы и т. п. А не вывозить нельзя, так как это значило бы и крестьян оставить без реализации продуктов их хозяйства и рабочее государство оставить без иностранной валюты для покупки заграничного сырья, необходимого для работы ряда наших фабрик, и без заграничных машин для них же.

Нерентабельность экспорта повела у нас к сжатию импорта сырья и оборудования, к необходимости замедлять темп расширения текущего производства сравнительно с технически возможным (опыт 1925/26 г.) и сдерживать программу нового промышленного строительства. Овладение нами розничной торговлей основными товарами в деревне понижением уровня цен укрепляя валюту, обеспечивая рентабельность экспорта и увеличивая спрос на количество промышленных товаров в деревне (благодаря их подешевению там), дало бы и возможность и необходимость увеличения развёртывания промышленности как текущего, так и капитального.

На этой же почве поддаётся отчасти разрешению вопрос о дальнейшем увеличении заработной платы. Если большая часть той торговой сверхприбыли, которая сейчас остаётся у буржуазии, после перехода деревенской торговли основными промышленными товарами и деревенской скупки основных сельскохозяйственных продуктов к кооперации будет нами оставлена в карманах крестьянина, то из другой части может быть соответственно повышена доля рабочего класса в распределении национального дохода.

Конечно, в ближайшие годы речь может итти только о торговле основными товарами с постепенным охватом различных районов и отраслей торговли по мере вложения государством в это дело новых средств. Вопрос об источниках этих средств может быть вполне разрешён при твёрдом сознании серьёзности и значения вопроса. Здесь мы имеем перспективу, как итти к тому, чтобы уровень покупательной способности нашего червонца пришёл в соответствие с мировым уровнем покупательной способности золота. Для этого нужно общее понижение уровня розничных цен, а это понижение уровня розничных цен возможно за счёт исключения той доли, которую составляет сверхприбыль торговой буржуазии. Суть, следовательно, заключается в том, чтобы уменьшить ту контрибуцию, которую она на всех нас накладывает и этим заставляет наш червонец быть ниже средней высоты золота во всём мире и наш экспорт — быть нерентабельным и нашу промышленность — не могущей разворачиваться таким темпом, как это для неё было бы возможно, а равно ведёт и к другим затруднениям.

Решение всех пяти основных очередных задач нашей хозяйственной практики упирается, таким образом, в одно и то же.

Вопервых, превращение нашего экспорта в рентабельный; вовторых, устойчивость червонной валюты, поднятие её до мирового уровня; втретьих, расширение продукции промышленности; вчетвёртых, обеспечение нового капитального оборудования в необходимом темпе; впятых, достаточное поглощение кадров безработных и обеспечение темпа роста зарплаты, — вот эти задачи. Я не останавливаюсь здесь подробно на росте зарплаты, но всем очевидно, что рост зарплаты чудом не происходит, а может происходить либо путём перераспределения национального дохода либо же путём создания рабочим классом таких дополнительных ценностей при помощи поднятия производительности труда, которые создадут для этого возможность.

Что касается повышения производительности труда, то известно, что оно упирается в настоящее время, преимущественно в необходимость повышения техники, улучшения состояния нашего технического оборудования и введения новых машин, восстановления старых и т. д.‚ в недостаточную квалификацию наших рабочих, т. е. в недостаток средств для их обучения, для улучшения условий их существования, благодаря чему они могли бы лучше овладеть искусством работы, и наконец в растрату рабочей силы (не только прогулами, но и вследствие плохого освещения и прочих нерациональных сторон организации труда). Ведя длительную работу по повышению производительности труда, необходимо в полной мере учесть и те непосредственные возможности, какие способно открыть перераспределение национального дохода в указанном смысле.

Переходный период, в каком мы живём в СССР, отличается тем, что классовая борьба ведётся уже при диктатуре пролетариата. Но сама наша классовая борьба с буржуазией за социализм продолжается, она ещё не кончена, разделение общества на классы ещё не исчезло, экономическая роль буржуазии и её хозяйственное противодействие строительству социализма не уничтожены ещё и в СССР. Изменились формы этой борьбы, но сам по себе каждый шаг вперёд в деле социалистического строительства ставится жизнью определённо как задача классовой борьбы в новых формах, а не как простая техническая задача удачного планового расчёта в однородном по социальному строению обществе. Это надо иметь в виду с полной ясностью.

Обеспечение текущего и капитального развёртывания промышленности, рентабельности экспорта, устойчивости червонной валюты, роста заработной платы — всё это в условиях нашей переходной эпохи является задачами классовой борьбы, только борьбы в новых формах: не стачками, как до революции, не оружием, как во время революции, не арестами, как в эпоху гражданской войны, а хозяйственным вытеснением буржуазии из захваченной ею торговой позиции. Для такого замещения нужны деньги (как и для всякой войны), нужны средства, чтобы заменить ими вложенные в торговлю капиталы буржуазии. Если же «запрещать» буржуазную торговлю, не замещая её средств своими средствами и её деятельность своею деятельностью, — то это означало бы только в соответственной части застопорить ход хозяйственного оборота вообще.

Мы упираемся именно в роль буржуазии в деле продажи и скупки основных промышленных и сельскохозяйственных товаров в деревне.

Это и есть та классовая позиция противника, которую нельзя ни обойти, ни объехать и без предварительного взятия которой нельзя в полной мере с необходимым темпом решить вопрос о дальнейшей индустриализации нашей страны, т. е. всю совокупность вопросов о рентабельности экспорта, об устойчивости валюты, о дополнительном вложении средств в капитальное расширение промышленности и т. д.

Поэтому одним из наиболее основных моментов в нашем хозяйственном плане должно стать выделение и отыскание средств для государственной помощи кооперации с целью значительно более полного охвата ею деревенского рынка (и по скупке и по продаже), чем это имеет место в настоящее время (а с этим связана и организация продажи крестьянских продуктов в городе). Недостаточен был бы тот план, который забыл бы об этой задаче, как раз о той задаче «финансирования» кооперативного строя, какую с особенной силой подчеркнул В. И. Ленин в своих последних статьях, имеющих характер политического завещания. Этот пункт завещания, которому сам завещатель, как известно, придавал для преобразования нашей экономики в нынешних условиях решающее значение, должен выполняться со всё усиливающейся энергией, с неослабной твёрдостью. На примере затруднений с рентабельностью экспорта, курсом червонца и т. д. даже тем, кто не вполне оценивал это раньше, должно стать совершенно ясным, как прав был Владимир Ильич в признании этого пункта решающим в наших условиях (т. е. при наличности уже у нас диктатуры пролетариата и национализации им промышленности, транспорта, банков и внешней торговли).

Когда один только государственный бюджет страны (кроме банковского кредитования) увеличивается ежегодно примерно на миллиард, то не так уж невозможно постепенно отыскать за несколько лет те сотни миллионов, какие требуются для подхода к задаче «решающего значения», если только это решающее значение её, о котором говорил Ленин, действительно оценить как следует. Я не касаюсь здесь организационной стороны дела — трудностей более широкого развёртывания кооперативной работы в деревне, например в смысле подбора подходящих людей, в смысле ограничения злоупотреблений и т. д. Трудности эти несомненны, но преодолимы. Вопервых, даже сейчас наша кооперация, при всех её неустройствах, торгует в деревне дешевле частных торговцев. Вовторых, если царизм смог организовать исправно торговавшие по сёлам «казённые винные лавки», то нет никаких оснований думать, что мы, большевики, не сумеем в конце концов организовать по деревням наши (кооперативные) лавки ещё успешнее царизма. Были бы средства, а остальное — дело опыта, учобы и организационных навыков. А отсутствие организационных талантов, кажется, единственный порок, какого нам не приписывали ещё наши противники.

Может быть, не все практические предложения по изысканию средств, какие можно выдвинуть, будут всеми признаны удачными, но во всяком случае пора этот вопрос ставить практически в должном масштабе, ибо небольшими подачками кооперации по десятку миллионов в год мы к решению задачи быстро далеко не продвинемся. Нужно путём банковским и бюджетным вкладывать в это дело ежегодно по 200 млн. руб., чтобы втечение предстоящего десятилетия заместить частную торговлю (и её абсолютный прирост) во всех основных жизненно существенных отраслях (не только в деревне). Второстепенные отрасли могут удержаться пока в частных руках и дольше.

Реальный путь нахождения средств сейчас — это путь перераспределения национального дохода. Мне кажется, однако, что в этой области линия наименьшего сопротивления должна итти не в сторону претензий к среднему рядовому крестьянству, а в сторону уменьшения доли торговой буржуазии и увеличения доли рабочих. Все пять указанных мною очередных задач, связанных с решением вопроса об уровне розничных цен (экспорт, червонец, размеры промышленной продукции, капитальное оборудование, заработная плата), — эти пять пунктов в совокупности и составляют большую часть того, что мы понимаем под обеспечением роста индустриализации СССР, чем мы решаем и вопрос о деревенской бедноте на большую половину. Ведь рост числа рабочих означает не что иное, как перетягивание известного количества деревенской бедноты из невыгодных для неё условий нищенского существования в деревне в условия более человеческого существования в качестве рабочего в промышленности, на транспорте и т. д.

Последние годы мы имели следующее: в 1924/25 г. у нас передвинут примерно 1% всего населения из населения сельскохозяйственного в население несельскохозяйственное, а в 1925/26 хозяйственном году — примерно 1,5%. Этот темп, если бы мы его поддержали, и был бы собственно социальной сутью хозяйственного плана развития нашей страны на ближайшие годы. Сохранение подобного темпа ещё 10 лет — и вместо 20% населения, которые составляют рабочие и служащие с их семьями в настоящее время в СССР, через 10 лет мы имели бы не менее 30%, что, конечно, чрезвычайно увеличило бы и силу нашего режима и нашу роль в будущем мировом сражении за торжество социалистической революции.

Задача замещения нами буржуазии, особенно в деревенской торговле, является, таким образом, далеко не второстепенной. В неё в значительной мере упирается вопрос о темпе нашего хозяйственного развития. Если мы достаточно серьёзно её не воспримем, то мы и не будем о решении её особенно заботиться. Мы будем считать, что для нас основное — это только крупная промышленность, банки, внешняя торговля, оптовая торговля, транспорт, а деревенская розничная торговля — это, мол, не командная высота. В действительности же торговля в деревне есть одна из командных высот в нашей экономике, и опыт 1925/26 г. достаточно иллюстрировал это её значение.

Нужно понять, что решение основных вопросов, стоящих перед нами, требует как предварительного условия для ускорения темпа нашего развития — решения задачи о завоевании этой командной высоты, последней из крупных командных высот, оставшихся ещё в руках буржуазии. Потому, кстати сказать, особенно неприемлемы были предложения оппозиции (т. Пятаков, т. Смилга и другие) об изъятии советских средств из торговли. Ежегодный дополнительный отпуск по 200 млн. руб. на завоевание этой командной высоты вместо такого «изъятия» — конечно, такие вещи так быстро не делаются, опыт должен быть сначала больше накоплен, продуман, обобщён, переварен. Сразу это, молниеносно, не делается. Но самая задача должна ставиться. Без постановки этой задачи, без привлечения к ней общественного внимания, без уяснения того, что дело не только в просчётах, что в уровне розничных цен заключается задача первостепенной важности, что она может быть решена не путём техническим, а путём решения социальной задачи, — без этого мы темп нашей индустриализации не убыстрим.

Из всего этого не следует, однако, что без замены в деревне частника кооперацией нашему промышленному развитию вообще крышка, что оно будет плестись только через «пень-колоду». Такая паника была бы неуместна. Дело в том, что в советском хозяйственном развитии заложено столько условий мощности, сплошь и рядом нами недооцениваемой, что даже при недостаточно ясном понимании указанной очередной задачи, при недостаточном сосредоточении внимания нашего на ней, даже при дальнейшем оставлении розничной торговли в руках буржуазии и на ближайший ряд лет всё-таки нам, несомненно, обеспечен даже более быстрый рост промышленности, чем это в настоящее время предполагают планирующие органы, судя по «пятилетке» ВСНХ, обсуждавшейся на совещании промышленных плановых органов в июне 1927 г., и по «Материалам» Госплана СССР к пятилетнему плану, изданным перед тем.

Напомню об одном предсказании, какое я позволил себе сделать в 1922/23 г. Тогда у нас шёл второй год хозяйственного развития после окончания войны. У нас был принят Съездом советов в 1921 г. план восстановления хозяйства, так называемый план ГОЭЛРО, исходивший из того, что довоенный уровень нашей промышленности на 100%‚ будет достигнут только через десять лет — к 1931 г. Тогда, в 1922/23 г., на основании анализа, данного в докладе, если не ошибаюсь, в Деловом клубе, я указывал, что по состоянию нашего хозяйства и тем объективным возможностям, которые в нём заложены, мы (при отсутствии новой войны) достигнем 100% довоенного уровня промышленности и зарплаты не в 1931 г., а на четыре-пять лет раньше, т. е. приблизительно в 1926/27 г. Теперь мы знаем, что уровень продукции нашей промышленности в 1926/27 г. никак не меньше тех 100%, которые я на это время предвидел; подходит к этому уровню и зарплата. Между тем, когда я делал эти «предсказания» (например, печатая о зарплате в «Рабочей газете» и т. д.), ряд товарищей был этим весьма аффрапирован и говорил о «фантазиях и воздушных замках». Поскольку эти замки оказались из такого «воздуха», который может служить надёжным строительным материалом (ибо 100% мы достигаем не в 1931 г., а действительно в 1926/27 г.)‚ поскольку я теперь с ещё большей уверенностью, — потому что теперь гораздо больше изучена наша хозяйственная жизнь‚ — могу ожидать, что рост продукции нашей промышленности обеспечен даже больше ожидаемого плановыми органами (при отсутствии войны) и в том случае, если деревенские заготовки и снабжение деревни промтоварами останутся в руках частной торговли в нынешней степени ещё на ряд лет. Следовательно, мы не погибнем, не пропадём, процесс индустриализации не остановится, если у нас не произойдёт молниеносного вытеснения частной торговли из деревни. Но мы увеличим темп нашей индустриализации и его обеспеченность, мы укрепим наше хозяйство, мы сделаем ненужными расходы на покрытие нерентабельности экспорта, на поддержание курса червонца и т. д., мы сделаем все эти условия более благоприятными, если больше обратим внимания и средств на задачу завоевания позиции розничной торговли, на отвоевание её от буржуазии в пользу кооперации. Удешевится тогда, кстати сказать, и сама индустриализация. От темпа развития, от обеспеченности его зависит, между тем, многое. Если процесс индустриализации у нас не остановится и при условии значительного участия буржуазии в торговле с деревней, то темп роста этой индустриализации будет всё-таки отставать от того, что возможно при вытеснении буржуазии из этой позиции. У нас иногда — именно благодаря распространённости неправильного представления о том, что Европа находится в состоянии усиливающегося падения своего хозяйства (в то время как Европа находится, наоборот, в состоянии постепенного приближения к довоенному уровню производства и торговли) — относятся с прохладцей к темпу нашего развития, считая, что не особенно важно, развились мы на 5% или на 10% в год. В этом отношении совершенно правильно т. Бухарин недавно с особенной энергией подчёркивал, что вопросы темпа есть для нас вопросы, с важностью которых почти никакие другие сравниться не могут. Я взял темп нашего хозяйственного развития за последние пять лет и, с другой стороны, средний темп хозяйственного развития буржуазных государств за те же годы. Наш темп относительно быстрее, но у нас абсолютные величины незначительны. Поэтому, если посмотреть, какая же будет доля наша в мировой продукции ещё через пять лет, при сохранении того темпа, который имеется и у нас и у них, то окажется, что наша доля в мировой продукции, правда, прирастёт, удвоится, но по ряду важнейших пунктов будет всё же крайне недостаточна. В добыче электрической энергии, например, мы в 1925 г. имели 1% мировой добычи, а через пять лет после того можем иметь до 2,5%. По количеству автомобилей будем иметь 0,26%, т. е. увеличение в 2,5 раза против нынешнего, абсолютно очень большое (всё по подсчётам, сделанным в секторе мирового хозяйства Госплана), но значительно меньше, чем было бы желательно.

Ведь наше (СССР) население составляет почти 8% мирового населения. Чтобы в будущем мы могли оказывать крупную активную помощь европейскому и мировому пролетариату в тех великих боях и войнах, которые станут перед ним на протяжении предстоящих десяти-пятнадцати лет с совершенной исторической неизбежностью, чтобы оказывать её с наибольшей гарантией быстрого успеха, нам нужно всемерно усиливать темп нашего хозяйственного развития. А чтобы усилить темп хозяйственного развития, надо вынуть из нашего хозяйственного тела ту занозу, которая сейчас имеется в нём в виде буржуазной торговли, сидящей между крестьянской деревней и пролетарским городом. Частный же капитал следует использовать в других областях хозяйства, в деле домостроительства и т. п. (поскольку он не будет налоговыми мерами переведён в распоряжение государства). Свободно можно оставить в его руках также некоторые второстепенные отрасли промышленности и торговли, новые концессионные предприятия и т. д. (см. главу о промышленности), но не розничную торговлю основными предметами массового потребления (и тем более, разумеется, не оптовую скупку этих предметов и снабжение ими).

Существуют утверждения, будто при нынешних размерах промышленного производства дороговизна на розничном рынке неизбежна, ибо потребители согласны будут платить больше при недостатке товаров. Но неправильно, слишком упрощённо и даже плоско судят те, кто некритически, без всяких оговорок переносит таким образом на экономику советского строя экономические правила и законы, свойственные буржуазному строю.

Такой вульгаризацией именно и является мысль, что при диспропорции (в смысле меньшей насыщенности страны промтоварами, чем сельхозтоварами) цены промтоваров в деревне обязательно должны быть весьма высоки, почему безнадёжно стремиться постичь там серьёзного понижения цен, пока очень значительно дополнительно не разовьётся промышленность. Это означает полное непринятие во внимание наличности у нас не только частной буржуазной, но и государственно-кооперативной системы обмена и распределения. А последняя даёт полную возможность ограничения в её пределах цен ниже того эксплоататорски повышенного уровня, какого они достигают в условиях недостаточного снабжения при сосредоточении его в руках буржуазии или при руководящем значении её практики на рынке. Но чтобы провести в жизнь это ограничение, чтобы использовать те возможности, какие советский строй даёт, надо взять этот участок торгового фронта в советские руки и упорядочить хорошенько заодно самые эти руки (кооперацию). В усилении экономической борьбы за замещение буржуазии на основных линиях торговой смычки — ключ к разрешению ряда наших затруднений, необходимая предпосылка для более успешного промышленного и социально-политического строительства.

5.5. Динамика и мероприятия

Основное в динамике частной торговли в СССР за последнее пятилетие (1922–1927. гг.) заключается в том, что за это время значительно уменьшилась доля всех проходящих через неё товаров из состава общей товарной массы страны. Уменьшилась не только доля её в общем товарообороте (т. е. в сумме всех сделок, в том числе и повторных — по налоговым данным Наркомфина), но уменьшилась и относительная доля всей проходящей через неё продукции.

Если взять итог, какую часть всех промышленных и сельскохозяйственных товаров вместе (кроме внутрикрестьянского оборота) население получало через частную розницу в 1922 г., то эта доля превысит 80%. Между тем в 1925/26 г. она составляла, как мы видели, уже только около 50%. Этой разницей можно измерить успехи государства и кооперации по замещению своей деятельностью посреднической роли частного торговца. Успехи исключительно крупные для одного пятилетия, если вспомнить, что в основном они достигнуты не запрещением, а экономическим замещением, хозяйственной победой над частной торговлей.

Соответственно уменьшалась и роль частной оптовой торговли в смысле уменьшения той доли всей массы товаров, какая через неё проходила. Уменьшалась, конечно, и та часть облагаемого товарного оборота (сумма сделок, включая повторные), какая приходилась на долю частника. Только за два года, с 1923/24 г. по 1925/26 г., эта последняя величина (по «Контрольным цифрам» Госплана, стр. 374) упала для частной розничной торговли с 59% до 39% и для частной оптовой торговли — с 22% до 9,4%. Выше было уже подробно объяснено, что эти цифры никоим образом не совпадают с процентом, показывающим, какая доля всех товаров проходит через частную торговлю (надо накинуть процентов пятнадцать, чтобы парализовать влияние обилия повторных сделок в государственной и кооперативной торговле). Но они дают представление о тенденции, о направлении развития. Ибо и несколько лет назад и теперь в строении и функциях государственной торговли были те же особенности, какие создают несовпадение процентов по сумме оборотов с процентами по массе товаров. Но сверх того имеются и приведённые выше прямые сведения об уменьшении доли частных торговцев в самой массе всех проводимых через торговлю товаров, в том числе и специально на широком рынке.

Это отступление частной торговли перед крепнущей хозяйственной мощью государства не было, конечно, ни равномерным во всех частях, ни непрерывным. Столь прямолинейно такие сложные хозяйственные процессы не происходят. Само отступление совершилось приэтом пока не путём уменьшения абсолютной величины частной торговли (количество товаров, сумма оборотов), а путём уменьшения её относительной доли при абсолютном росте. Это значит, что при общем подъёме всего хозяйства страны, при общем росте всякой торговли — торговля государственная и кооперативная росла быстрее частной. Наши критики и хулители неоднократно высказывали — одни опасение, а другие надежду, что частная торговля будет постепенно нас захлёстывать, будет всё уменьшать значение советской торговли. Пятилетний опыт даёт достаточно внушительный обратный результат в виде серьёзного относительного уменьшения роли в стране как раз частной торговли. А современем придёт пора и абсолютного уменьшения количества проходящих через неё товаров и суммы её оборотов.

Неравномерность отступления перед нами частной торговли проявилась в неодинаковом абсолютном её росте в трёх различных направлениях. Эти данные показывают вместе с тем, за какие участки деятельности она держится всего упорнее и где должны быть преимущественно сосредоточены наши усилия.

Вопервых, по абсолютной сумме оборотов с первого полугодия 1923/24 г. по первое полугодие 1925/26 г. частная торговля в деревне выросла более чем вдвое, в то время как в городе даже немного уменьшилась, на 8% (стр. 21 сборника Наркомторга «Частная торговля Союза ССР»).

Вовторых, вообще быстрота абсолютного роста частной оптовой торговли значительно больше, чем розничной. Я приводил уже по «Контрольным цифрам» Госплана (стр. 374), что с 1924/25 г. по 1926/27 г. — за два года частный оптовый оборот возрос на 80%, а частный розничный оборот — только на 33%.

Втретьих, в торговле государственными изделиями абсолютные обороты частной торговли упали, а в торговле товарами негосударственного производства (крестьянскими, кустарными, капиталистическими), наоборот, значительно увеличились (исключение составляет заготовка хлеба, где доля капиталистических скупщиков уменьшилась). Уменьшение абсолютных размеров оборотов с товарами государственного производства произошло в связи с почти полным вытеснением частника из посредничества между отдельными государственными предприятиями (очень распространённого при начале нэпа) и в связи с начавшимся последнее время чувствительным увеличением проведения через кооперацию мануфактуры и некоторых других госизделий.

Что касается отсутствия непрерывности в темпе вытеснения частной торговли из товарооборота страны, то можно установить один момент наиболее энергичного нажима (после кризиса 1923/24 г., что дало ускоренное понижение доли частника к 1924/25 г.) и один момент относительной стабилизации частной торговой сети и самой торговли (это наблюдалось в 1925/26 г., когда повысился приходящийся на частника процент сети и отчасти оборотов). В упомянутом сборнике Наркомторга под ред. т. Залкинда разработаны соответствующие данные налоговых сведений Наркомфина, из которых берём основные иллюстрации (стр. 160–163) указанного движения.

Вопервых, динамика городской сети. Доля частных торговцев составляла среди всего количества торговых заведений соответствующих разрядов:

[— … — 1 и 2 разряды — 3, 4 и 5 разряды.]

— Июль — октябрь 1922 г. — 99‚3% — 83‚5%.

— Октябрь 1924 г. — март 1925 г. — 94,4% — 65,8%.

— Апрель — сентябрь 1926 г. — 9б‚5% — 66,2%.

Вовторых, динамика сельской сети. Доля частных торговцев составляла среди всего количества торговых заведений соответствующих разрядов:

[— … — 1 и 2 разряды — 3, 4 и 5 разряды.]

— Июль — октябрь 1922 г. — 97,0% — 65,2%.

— Октябрь 1924 г. — март 1925 г. — 93,5% — 32,1%.

— Апрель — сентябрь 1926 г. — 97,0% — 38,9%.

Мы делим все данные на две группы: капиталистическая торговля (З, 4 и 5 разряды) и некапиталистическая частная торговля (1 и 2 разряды — разносчики и киоски). Впрочем, и по каждому отдельному разряду в частности получается та же самая динамика, за единственным исключением по одному только полугодию для одного только четвёртого разряда (стр. 160 сборника).

Подобное же движение — быстрое падение с 1922 г. до 1925 г. и существенное замедление падения и частичный рост в1925/26 г. имеем мы и по сумме оборотов частной торговли. Отчётные данные о них за 1922–1924 гг. имеются в сборнике Наркомторга (стр. 163) и за 1924–1926 гг. — в обзоре члена президиума Госплана т. В. Громана «Контрольные цифры и действительность» (в «Экономической жизни» от 2 апреля 1927 г.). К сожалению, эти данные не расчленены по разрядам и между городом и деревней, но всё же дают достаточное представление об общем характере изменений и их темпе. Все данные основаны на налоговых сводках НКФ, потому вполне однородны и сравнимы. Удельный вес, т. е. процент оборотов частной торговли в общем торговом обороте СССР, составлял согласно этим данным:

— 1922/23 год — 55‚9%.

— 1923/24 год — 45,9%.

— 1924/25 год — 29,6%.

— 1925/26 год — 27‚7%.

Надо заметить, что отчётные данные за последние два года показывают некоторую нашу недооценку степени сопротивляемости частной торговли её вытеснению. Между контрольными (т. е. предположительными, проектными) цифрами Госплана и между отчётными данными (т. е. тем, что оказалось затем в действительности) оказалась для 1925/26 г. существенная разница. Доля частной торговли в общем торговом обороте за 1925/26 г. составляет:

— По «Контрольным цифрам» — 24%.

— По отчётным данным — 27,7%.

Мне неизвестно, каким образом Госплан производил разработку отчётных налоговых данных НКФ за 1924/25 и за 1925/26 гг., какими оперирует в своём обзоре т. Громан. Непосредственные отчётные данные НКФ за эти два года, представленные т. Фрумкиным в упомянутую комиссию, ещё более резко подчёркивают факт относительной стабилизации оборотов частной торговли в 1925/26 г. сравнительно с предшествовавшим годом. По этим налоговым данным НКФ за 1925–1926 г. (соответствует фактической торговле за срок с 1 апреля 1925 г. по 1 апреля 1926 г.)‚ абсолютный рост каждого из трёх видов торговли в отдельности составил:

— Кооперативная — +14,1%.

— Государственная — +14,8%.

— Частная — +43,7%.

Иначе сказать, прирост оборотов частной торговли за последний отчётный год — впервые за ряд лет — шёл быстрее прироста кооперативной и государственной, в три раза быстрее. Благодаря этому, по тем же данным НКФ, за тот же год в общем торговом обороте страны доля кооперации снизилась почти на 12/3%‚ доля государства тоже снизилась почти на 21/3% (и составляет 50,8%), а доля частной торговли, наоборот, возросла почти на 4%.

Относительная стабилизация (по Госплану) или относительный рост (по Наркомфину) оборотов частной торговли в 1925–1926 г., отличающие этот год от предыдущих (и соответствующие приведённому выше характеру изменения её сети), объясняются двумя обстоятельствами. Вопервых, 1925/26 г. был годом особого усиления разрыва (расстояния) между отпускными ценами госпромышленности и частными оптовыми и розничными ценами в сторону увеличения дохода частника. Частник мог использовать рыночную конъюнктуру и потому всячески стремился увеличить свои обороты, тем более, что налоговое обложение, как увидим ниже, не было в этом отношении для него такой крупной преградой, как иногда думают (см. главу «Частный капитал и обложение»). Вовторых, в 1925/26 г. особенно усиленно развивался (продолжавшийся и в 1926/27 г.) процесс перемещения капиталистической торговли в скупку кустарных и крестьянских продуктов и в торговлю ими и изделиями частной промышленности. Здесь сказывалось также сравнительное оживление кустарной и капиталистической промышленности в этом году (в главе о промышленности приведена справка ВСНХ о росте на 65% в год частной цензовой и концессионной промышленности, взятых вместе).

Относительно 1926/27 г. отчётных налоговых данных об обороте пока ещё быть не может. Можно ожидать и на этот год продолжения тех же процессов, т. е., с одной стороны, закрытия частных фирм, легально торгующих государственной мануфактурой, и дальнейшего значительного развёртывания частной торговли так называемыми «скоропортящимися» продовольственными продуктами (овощи, мясо, масло, яйца и т. д.), лесом, строительными материалами, кустарными изделиями и тому подобной негосударственной продукцией. Отдельные имеющиеся уже указания относительно 1926/27 г. как будто подтверждают это. Так, «Материалы к докладу Госплана в СТО» о хозяйственной конъюнктуре (состоянии), публикуемые ежемесячно в «Экономической жизни», сообщают, что в феврале 1927 г. сравнительно с январём 1927 г. частная розничная торговля росла быстрее государственной и кооперативной; что в марте 1927 г. сравнительно с февралём она опять росла быстрее (частная выросла на 11,8%, а государственная и кооперативная только на 8%; см. «Экономическую жизнь» от 30 апреля 1927 г.); что за апрель 1927 г. сравнительно с мартом она опять росла быстрее государственной и кооперативной (которые выросли на 4%; см. «Экономическую жизнь» от 31 мая 1927 г.). В частности по РСФСР, по данным Наркомторга РСФСР,

«в апреле отмечается увеличение оборотов городской и сельской розничной торговли»,

причём

«обороты государственной и кооперативной торговли понизились»,

а наряду с этим

«отмечается значительное оживление частной торговли» («Экономическая жизнь»).

Особенно заметно замедление роста кооперативной торговли сравнительно с частной — как и в 1925/26 г. — в деревне. Так, по докладу председателя Центросоюза т. Любимова на всесоюзном совещании рабочей кооперации, за первое полугодие 1926/27 хозяйственного года обороты сельской кооперации повысились только на 9%, тогда как городской кооперации — на 33%, т. е. примерно в ногу с общим ростом торговых оборотов в стране («Экономическая жизнь» от 8 мая 1927 г.). Впрочем, и из некоторых отдельных крупных городских центров попадаются теперь в газетах сведения об относительной стабилизации частной торговли в текущем 1926/27 г. и даже иногда о лёгком приросте её доли. Вот, например, по Москве недавно выпущены «Контрольные цифры хозяйства Московской губернии» за подписью председателя Моссовета т. Уханова, в его брошюре, которая так и называется. Там, на стр. 54, приведена справка о доле частника в розничной торговле в Москве и Московской губернии и указывается, что в 1924/25 г. она составила 33,4%‚ в 1925/26 г. — уже 36,0% и в 1926/27 г. ещё несколько больше — 36,5%. Конечно, т. Уханов результатов всего 1926/27 г. ещё не мог знать. Очевидно, это есть плановое предположение, основанное на предварительных ориентировочных данных. Но тем не менее это указывает на то, что ожидается сравнительная стабильность частной розничной торговли (даже с небольшой тенденцией к её росту) даже в самой Москве. Другой пример. Из Днепропетровска, крупного украинского центра (бывший Екатеринослав), есть телеграмма в «Правде» от 23 марта 1927 г., что там доля рабочего бюджета, покрываемого кооперацией и государственными органами, упала с 38% в прошлом году до 35,4% в этом году и вместе с тем соответственно увеличилась доля, покрываемая через частных торговцев. Из Донбасса (Штеровка) телеграфируют в «Правду» от 2 апреля 1927 г., что там доля рабочего бюджета, покрываемого госорганами и кооперацией, упала сравнительно с предшествовавшим годом с 47% до 38%, и зато увеличилась доля, покрываемая через частных торговцев главным образом за счёт сельскохозяйственных товаров, как масло, яйца и т. д.

Можно полагать, что относительная стабилизация частной торговли кончится вместе с 1926/27 хозяйственным годом. Это вытекает из двух обстоятельств. Вопервых, в 1927 г. начали проводиться на практике серьёзные меры по уменьшению разрыва между отпускными фабричными и между розничными ценами. На 1 июня 1927 г. сравнительно с 1 января 1927 г. общий уровень розничных цен промизделий понизился уже примерно на 6% и процесс этот будет продолжаться и в дальнейшем. Вовторых, уже осознаются перемены, наступившие в характере и направлении частной торговли за последние годы (значительный переход к торговле негосударственными изделиями, особая роль и значение оптовой торговли, нехарактерность закрытия частных мануфактурных фирм для суждения об общем положении капиталистической торговли и т. д.). В связи с этим наблюдавшееся до сих пор сравнительно бессистемное наступление на частную торговлю, так сказать, рассыпным фронтом, не дававшее иногда всех ожидавшихся результатов, будет заменено экономической кампанией более продуманной, более плановой и более сосредоточенной на тех именно участках фронта, где в настоящий момент сконцентрировать внимание необходимо. Улучшившееся финансовое положение государственно-кооперативного хозяйства даёт возможность несколько лучше обеспечить проводимые мероприятия и необходимыми средствами.

Сущность назревших и намечающихся к постепенному проведению мероприятий на основании предшествовавшего нашего изложения может быть сформулирована примерно следующим образом:

1) внесение плана в экономическое вытеснение и замещение капиталистической оптовой и полуоптовой торговли (установление очерёдности прекращения её кредитования и снабжения в соответствующих отраслях и районах, соответственные налоговые меры и т. д.);

2) сокращение товарного, денежного и авансового кредита оказывавшегося государством капиталистической торговле, и направление этой части его на развитие кооперативных заготовок и кооперативного снабжения;

3) усиление государственных и кооперативных заготовок так называемых «скоропортящихся» продовольственных продуктов крестьянского хозяйства (масло, овощи, мясо, яйца и т. д.), и обеспечение этой работы созданием надлежащего оборудования (постройка холодильников в крупных рабочих центрах, оборудование специальных вагонов для перевозки и т. д.);

4) развитие государственной и кооперативной организации сбыта (и снабжения) трудовой кустарной промышленности;

5) обеспечение полного действительного соблюдения большего благоприятствования потребительской кооперации сравнительно с частником (в частности налогового), особенно имея в виду важность проведения промышленных товаров в деревню именно кооперативным путём;

6) более значительный учёт в планах банковского кредитования необходимости развёртывания в указанных направлениях кооперативной торговли, чем это имело место до настоящего времени;

7) ограничение произвола частных торговцев в установлении цен поощрением общественного контроля над ними (вплоть до бойкота за чрезмерное вздувание цен) и созданием прямой связи с подходящей частью розничников для устранения влияния на них частных оптовиков и для ограничения уровня их цен и доходов соответствующими договорами; причём проводимая таким путём через частников доля должна уменьшаться по мере роста организационных и прочих возможностей кооперации.

Нетрудно видеть, что совокупность этих мероприятий должна повести к постепенному фактическому ограничению капиталистической и вообще частной торговли только изделиями капиталистического производства и непосредственными продажами отдельных мелких производителей отдельным непосредственным потребителям. Если взять, например, оптовую и полуоптовую капиталистическую торговлю промышленными изделиями за 1925/26 г.‚ то это означало бы сведение её только к 11,7% (капиталистическая продукция) вместо тех 28% всей массы промышленных товаров, какие шли через неё фактически. Приэтом по мере «раскапитализации» домашней системы капиталистической промышленности освобождалась бы ещё постепенно и подчинённая сейчас капиталистической производственной эксплоатации часть кустарей. А тем самым и доля капиталистов в торговле промтоварами понизилась бы ещё значительно ниже 11,7% (ибо сюда входит и продукция «домашней системы»; см. главу о промышленности).

Если взять всю частную торговлю сельскохозяйственными продуктами (кроме внутрикрестьянского оборота), то постепенное осуществление намечаемых мер означало бы уменьшение доли покупок городским населением продовольствия крестьянского происхождения у частных лиц с 75%, как это было в 1925/26 г., только до 30% (отпала бы капиталистическая часть заготовок).

В качестве дальнейших перспектив (в жизни осуществляемых параллельно, только более медленным темпом) можно наметить переход частных фабрик и заводов на сбыт только госорганам и кооперативным объединениям, а в сельском хозяйстве — такую степень сбытового кооперирования крестьян, при какой отпали бы и личные продажи ими на базарах и заменились сбытом соответствующим потребительским кооперативам и хозорганам. Само собой разумеется, что всё это делается не сразу, требует времени, организации, культуры и средств. Но общая линия идёт в этом направлении, и ближайшие очередные мероприятия на намечаемом пути уже вполне ясны. Необходимость и возможность их осуществления проверены и доказаны уже опытом жизни. Даже при бессистемном распылённом наступлении на частный капитал в торговле всё же мы сумели за пятилетие 1922–1927 гг. понизить его долю в торговле не менее чем вдвое, хотя и не без трудностей, не без неравномерности и перебоев во времени. Теперь, при внесении в это дело продуманного опыта пережитого пятилетия, плана и новых средств можно не сомневаться, что и предстоящее пятилетие даст нам не меньший темп понижения удельного веса частной торговли в общей массе товарной продукции СССР.

Глава 6. Частный капитал на кредитном и денежном рынке

6.1. Величина кредитного капитала

Наиболее неизученной и даже вообще неосвещённой областью деятельности частного капитала в СССР являются размеры и операции его на кредитном и денежном рынке. Между тем как раз здесь общественное мнение — и недаром — видит один из главнейших центров спекулятивной активности и наживы капиталистов в СССР. Нет до сих пор хотя бы даже грубо ориентировочной попытки хотя бы приблизительно оценить размеры частного кредитного рынка и охарактеризовать связь его с другими областями частного хозяйства и значение для них. Производимая мною сейчас попытка является поэтому лишь самым первым приближением к действительности и, без сомнения, будет ещё нуждаться в поправках и дополнениях. Но представление о масштабах и роли даёт всё же и такая первоначальная намётка.

Даже отдельные виды частного кредитного капитала не подвергались сколько-нибудь связному обследованию, если не считать вопроса об участии частного капитала в государственных займах. Нельзя сказать, чтобы вообще по вопросам частного кредитного капитала не было хотя бы отрывочных и частичных материалов, способных всё же в своей совокупности дать некоторое представление о деле (иначе этот раздел данной книжки вообще не мог бы быть написан). Но внимание наблюдателей больше привлекалось до сих пор частной торговлей, с которой населению приходится непосредственно иметь дело, и отчасти частной промышленностью. И оставался в тени стоящий за их спиной частный кредитный капитал, финансировавший их, снимавший с них пенки и маневрировавший ими.

В нашей сводке мы учитываем следующие виды частного кредитного капитала в СССР (кроме кредитного капитала в сельском хозяйстве, которому ниже посвящены отдельные замечания):

а) ломбардные операции;

б) дисконтные (в порядке личного ростовщичества);

в) вклады в общества взаимного кредита;

г) вклады в государственные кредитные учреждения и сберегательные кассы;

д) средства, увязанные в операциях с иностранной валютой и золотом;

е) приобретение государственных займов;

ж) сальдо частного финансирования частной торговли;

з) сальдо частного финансирования частной промышленности (включая транспорт, строительство, лес).

Под ломбардными операциями имеются в виду ссуды под залог движимого имущества, выдаваемые капиталистами отдельным гражданам для их домашних или мелкохозяйственных надобностей. Для этих операций государство открывает, между прочим, и государственные ломбарды (существовавшие уже в некоторых крупных центрах до революции). К этим операциям примыкает учёт (дисконт) потребительских векселей и выдача по ним ссуд также для личных, семейных или мелкохозяйственных надобностей. С этою целью, между прочим, учреждён уже целый ряд «ссудо-сберегательных товариществ», «касс взаимопомощи» и т. п. подконтрольных государству организаций. Но всё же обе эти операции — ссуды под залог домашних вещей и ссуды под личные векселя (не для целей капиталистической торговли и промышленности) — являются излюбленной областью частного ростовщичества. Как указано в главе второй (раздел о валютных операциях), имеются сведения по районам (экспертные оценки специальных наблюдателей), суммирование которых по СССР даёт величину до 20 млн. руб.‚ вложенных в это дело частных средств. Ростовщики этого типа обычно не очень крупные капиталисты.

«В Москве частные дисконтеры обыкновенно владельцы мелких сумм в 4–5 тыс. руб. Учётный процент достигает 7% и (ссуда) выдаётся только под надёжное обеспечение» (стр. 33 Обзора Наркомторга за октябрь — декабрь 1926 г.).

Возможно, конечно, что на деле в городском личном ростовщичестве обращаются несколько бо́льшие суммы, но на это нет прямых указаний. Указания в рабочих бюджетах об используемом рабочими систематически частном кредите в большей части не следует включать в эту сумму. Ибо для рабочего речь идёт большею частью о беспроцентном мелколавочном кредите или о неростовщических займах у знакомых.

Вклады в государственные кредитные учреждения (кроме сберегательных касс), как указано в главе второй (раздел о государственном кредите), составляют только 8 млн. руб., если считать только капиталистические фирмы, сами пользующиеся затем кредитом в наших учреждениях. Сверх того на то же число (1 октября 1926 г.) в этих государственных кредитных учреждениях имелось ещё свыше 20 млн. руб. вкладов мелких и средних трудовых вкладчиков (лица свободных профессий, служащие и т. д.), вклады которых не служат целям какой-либо предпринимательской деятельности, имеют потребительский характер (отложил «на чёрный день», на старость, собирает для леченья и т. д.) и не включаются нами в состав принадлежащего капиталистам кредитного капитала.

В сберегательных кассах вклады нетрудовых элементов и «прочих» (под «прочими», можно думать, скромно скрываются они же) вместе составляют 14,5% суммы вкладов (как приведено в главе второй, раздел о госзаймах). Вся сумма вкладов в сберегательные кассы СССР на 1 июня 1927 г. составляла 150 млн. руб. («Экономическая жизнь» от 24 июня 1927 г.). Стало быть, на капиталистов в том числе приходится около 20 млн. руб.

В добровольные государственные займы, как указано в разделе втором, по 1 октября 1926 г., по подсчётам наших финорганов, частный капитал вложил до 18 млн. руб. своих средств. С тех пор сумма эта возросла примерно до 22 млн. руб. к 1 июня 1927 г. в связи с осенним выигрышным беспроцентным займом 1926 г. и с десятипроцентным займом 1927 г. Прибавляется реальное вложение частного капитала в оба займа около 9 700 тыс. руб. при номинальной подписке на 40 млн. руб. (докладная записка старшего инспектора Наркомфина т. Фашинского), и вычитаются средства, вложенные капиталистами путём извлечения их из прежних займов (там же). Кстати сказать, в части, размещённой среди капиталистов, оба эти займа постигла та же участь, что и прежние добровольные займы 1925 г. и 1926 г. То есть, сняв пенки в период подписки (закончилась 1 апреля), капиталисты уже в мае «сбросили» с себя попечение о займах, обратно подкинув их государству продажей на бирже (где они и скуплены волей-неволей Госбанком и за счёт Госфондконторы Наркомфина). Наоборот, как и раньше, вполне прочной оказалась подписка трудовых сберегателей. Особенно выдвинулось значение коллективной подписки на заём 1927 г. со стороны трудящихся. Путём коллективной подписки рабочих, служащих и кустарей билеты займа 1927 г. приобрели около миллиона человек со взносом в среднем около 25 руб. (как показывают детальные таблицы по крупным центрам, например по Харькову, рабочие подписывались в среднем примерно на 20 руб. с участника, служащие — на 30 руб. и кустари — на 50 руб). Из частного капитала, вложенного в госзаймы, по подсчётам наших финорганов, приходится на Москву до 10 млн. руб., Ленинград — 2,5 млн. руб., Харьков — 1 млн. руб., Ростов — 500 тыс. руб., Баку — 500 тыс. руб. и т. д. (Гарнич, О частном фондовом капитале, стр. 5).

Вклады капиталистов в общества взаимного кредита составляют около 35 млн. руб. Частный кредитный капитал на этом единственном участке открыто выходит наружу в больших массах и даёт возможность детальнее с ним ознакомиться. Проценты, выплачиваемые ОВК по вкладам (в 1925/26 г. они составляли около 40% в год), довольно близки к проценту на частном денежном рынке и могут считаться его низшим пределом. Ибо если разница будет слишком велика, то частный кредитный капитал вместо помещения в ОВК предпочтёт пойти на риск и неудобства индивидуального, личного ростовщичества. Секция по наблюдению за частным капиталом ГЭУ Наркомторга СССР пишет, например, в своём Обзоре за первый квартал 1925/26 г. следующее:

«В Ленинграде отмечается конкуренция ростовщического капитала с ОВК. Первый оказывает кредит, в зависимости от предоставленного учётного материала и солидности фирмы, от 4–5% до 12–15% (в месяц) и по размеру достигает 5 млн. руб.» (Обзор, глава «Денежный частный рынок», стр. 33).

В операции с иностранной валютой и золотом увязано в среднем около 20 млн. руб. (как указано в разделе о валютных операциях, см. вторую главу), причём иногда эти суммы повышаются (пример — период золотой интервенции Наркомфина с октября 1925 г. по апрель 1926 г., см. там же). Эти средства не являются «кредитным капиталом» в точном смысле, пока заняты спекулятивной скупкой и продажей золота и иностранной валюты. Но сама эта операция является выступлением на денежном рынке частного кредитного капитала, из которого направляется на эту операцию та или иная часть в зависимости от совокупности условий и особой выгодности этих операций в данный момент.

Не следует думать, что эти валютные операции частного капитала проходят совершенно стихийно и неорганизованно. Во второй главе (раздел 10) я приводил уже пример функционирования в 1925/26 г. в Закавказьи особых нелегальных частных контор («баратные конторы»), развивших значительные операции по хранению, обмену и переводу за границу персидской валюты. Подобные же конторы существуют в пределах СССР для Польши и т. д. Частный денежный капитал в лице главнейших своих воротил вообще образует руководящие центры (не всегда нами открываемые), заправляющие потом мелкими спекулянтами, копошащимися на «чёрных биржах». Эти центры координируют учётную политику, высоту процента на частном денежном рынке и т. д. — вообще «делают там погоду». Тов. Гарнич, (работник Наркомфина) в своих неопубликованных пока «Очерках к истории валютно-фондового рынка нашей страны» рассказывает, например, про трёхлетие 1921–1923 гг. в Москве следующее:

«Биржевидные сборища на Ильинке в массе состояли из сравнительно мелких дельцов, случайных посетителей и агентуры крупных воротил тогдашнего частного фондового рынка. Основная и решающая часть фондового оборота, организованно спаянная, диктующая цены (ценных бумаг) и искусственно создающая конъюнктуру в порядке обычной техники биржевой игры, была сосредоточена в других местах. Центральным пунктом (решающих частных) биржевых собраний в период 1921–1923 гг. был ресторан „Эрмитаж“ у Трубной площади, где средняя ежедневная посещаемость составляла свыше 100 человек и имелся „комитет“ из нескольких человек, избранный посетителями, активными дельцами. „Комитет“ имел права и полномочие решения всех спорных вопросов и дел, возникающих в деловой практике. Этот „комитет“ выносил решения, обязательные для сторон. По отношению к этим регулярным собраниям („фондовой биржи“ частного капитала) всю остальную „улицу“ (чёрные биржи на Ильинке, в Богоявленском переулке, на Карунинской площади и в прилегающих ответвлениях и другие места сборищ менее крупных и менее квалифицированных дельцов) надо считать как бы „кулисой“ или естественным придатком к основной бирже» (Гарнич, стр. 4–5 «Очерков»).

Но основной областью помещения частного кредитного капитала являются в настоящее время частная капиталистическая торговля и капиталистическая промышленность. В главе о торговле мы видели, что, принимая наименьшие из существующих данных и оценок помещения в ней частного кредитного капитала, приходится притти к заключению, что летом 1927 г. (к концу 1926/27 хозяйственного года) он составляет здесь около 200 млн. руб. Причём тут мы имеем в виду, конечно, только сальдо, т. е. перевес, остаток задолженности торговцев частным лицам над тем, что частные лица должны торговцам.

Что касается капиталистической промышленности, то, по расчётам анкеты Наркомфина (вторая, более полная и уменьшенная по итогам разработка П. Кутлера в декабре 1926 г.)‚ уже к 1 октября 1925 г. сальдо задолженности частным лицам для частной промышленности должно было составлять около 135 млн. руб. По такому расчёту, к 1 октября 1927 г. эта величина должна была бы дойти до 200 млн. руб. Но мы считаем, что разработка П. Кутлера недостаточно учла взаимную связь частной торговли с частной промышленностью и в силу этого получила преувеличенный результат. С соответствующей поправкой мы получим теперь сальдо задолженности частным лицам для капиталистической промышленности (включая транспорт, строительство и лес) только в 100 млн. руб. к концу 1926/27 хозяйственного года.

Суммируя все приведённые величины, получаем до 450 млн. рублей на 1 октября 1927 г. А для 1925–1926 года в среднем расчёты Комиссии СНК СССР по тяжести налогового обложения (сделанные в начале июля 1927 г.) дают величину несколько более 400 руб.

6.2. Размеры и чистое накопление частного капитала в целом

Весь частный кредитный капитал на денежном рынке (кроме сельского хозяйства), по достаточно осторожным и обоснованным расчётам, надо считать теперь (конец 1926/27 хозяйственного года), таким образом, как показано в разделе первом, примерно до 450 млн. руб. Как мы видели выше, на тот же срок (примерно на 1 октября 1927 г.)‚ исходя из расчётов Наркомторга, Госплана и Наркомфина, капитал буржуазной торговли надо считать до 700 млн. руб., а капиталистической промышленности, как это следует из расчётов ВСНХ и ЦСУ — до 450 млн. руб. (включая основные и оборотные средства вместе). Всего частный капитал (без частного мелкого некапиталистического хозяйства и без сельского хозяйства) составляет, таким образом, около 1 600 млн. руб. Сверх того, в обращении и распоряжении частных капиталистов (кроме сельского хозяйства) находится ещё до 400 млн. руб. государственных кредитных средств: около 350 млн. руб. — в торговле, заготовках, строительстве и лесном деле и около 50 млн. руб. — в капиталистической промышленности, транспорте и фондовых операциях (ссуды под госзаймы). В общем, следовательно, частный капитал в СССР оперирует в настоящее время своими и государственными средствами примерно на 2 млрд. рублей (в том числе 20% приходится на советский кредит, денежный и натуральный, государственный и кооперативный).

Если сравнить с тем, что было шесть лет назад, в 1921 г., в первый год нэпа, то можно считать, что тогда частный капитал оперировал примерно одним миллиардом. В том числе своих средств при начале 1921 г. было около 150 млн. руб. (см. главу вторую настоящей книжки), а остальное представляло собой многоразличные государственные кредиты (преимущественно товарные). Таким образом, за протекшее первое шестилетие нэпа вся непосредственная хозяйственная база частного капитала увеличилась абсолютно только вдвое. Между тем государственное хозяйство расширялось более быстрым темпом: продукция государственной промышленности возросла за это шестилетие вчетверо, почти то же относится к работе государственного транспорта и к государственному бюджету. Благодаря тому, что абсолютный рост государственного хозяйства шёл быстрее абсолютного роста капиталистической деятельности в её целом (не говоря уже о частном трудовом хозяйстве) — благодаря этому и произошёл относительный рост значения социалистических элементов в хозяйстве страны.

Приэтом произошла существенная перегруппировка в источниках средств капиталистических операций. Государству благодаря росту собственной хозяйственной организации удалось избавиться от необходимости предоставлять свои средства капиталистам в отношении большей половины средств предоставлявшихся им в 1921 г. (уменьшение совокупности советских кредитов капиталистам с 850 млн. руб. до 400 млн. руб.). Только если закрывать глаза на этот крупнейший наш успех, можно, как это делала оппозиция, пытаться создать неверное, искусственное представление, будто капиталистическая хозяйственная деятельность в целом постепенно обгоняет в период нэпа, захлёстывает государственную хозяйственную деятельность в целом. Потому что тогда сравниваются не фактические средства, находившиеся в распоряжении капиталистов (миллиард и два миллиарда), а лишь та их часть, какая была юридической собственностью капиталистов, — и получается якобы темп развития капиталистического хозяйства более быстрый, чем темп развития государственного хозяйства. Между тем как на деле совокупность капиталистических операций развивалась медленнее, и в процессе этого более медленного развития увеличилась лишь доля собственных средств капиталистов за счёт уменьшения предоставлявшихся им ранее средств государственных. Это уменьшение произошло, разумеется, в связи с развитием государственных заготовок, государственных и кооперативных продаж населению госизделий, государственной торговой связи между госорганами по передвижке сырья, топлива, полуфабрикатов, материалов, орудий производства.

Основная масса накопления капиталистической собственности приходится на первое трёхлетие нэпа (1921–1924 гг.); в дальнейшем темп её прироста заметно замедлился. По нашим грубо ориентировочным расчётам, хронологическая последовательность в миллионах рублей представляется такой (без сельского хозяйства) :

[— … — торговый капитал — промышленный капитал — кредитный капитал — сумма.]

— 1 апреля 1921 г. — ? — ? — ? — 150.

— 1 октября 1924 г. — 300 — 300 — 200 — 800.

— 1 октября 1925 г. — 400 — 350 — 250 — 1 000.

— 1 октября 1926 г. — 550 — 400 — 350 — 1 300.

— 1 октября 1927 г. — 700 — 450 — 450 — 1 600.

Конечно, здесь мы даём лишь очень схематичную картину, в которой прочно установлены, однако, два пункта.

Вопервых, более медленный прирост в последние годы сравнительно с первым трёхлетнем нэпа. Это объясняется описанным во второй главе развитием грубо хищнических методов роста частного капитала в первые годы, подвергавшихся затем всё более серьёзному ограничению.

Вовторых, прочно установлен постепенный рост значения и доли кредитного капитала в общей массе частного капитала в последние годы. Это объясняется прежде всего частичным вытеснением частного капитала государством и кооперацией из некоторых областей торговли. Потому новые, оседавшие в руках капиталистов накопления, лишь отчасти находившие выход в капиталистической организации теми же предпринимателями кустарной промышленности, в увеличении заготовок и торговли мясом, овощами, маслом и т. д., — искали себе применения на денежном рынке. А развитие промышленной и заготовительной деятельности капиталистов в указанных областях (кустарной, продовольственной и т. д.), давало в свою очередь возможность размещения там всё увеличивавшейся массы кредитного капитала.

Этому способствовало также появление на денежном рынке добровольных государственных займов, отчасти легальных продаж иностранной валюты и золота (см. выше о «золотой интервенции») и т. д. Однако давление государства (в том числе через кооперацию) на частный капитал, загонявшее его во всё большей доле на денежный рынок, приводило вместе с тем и к такому существенному результату, как понижение уровня процента на частном денежном рынке. По данным филиалов Госбанка (сводка конъюнктурного подотдела ФЭБ от 23 февраля 1927 г.), можно сравнить частный процент по учёту векселей по семи городам за март 1926 г. и за январь 1927 г. За эти десять месяцев в величине месячного процента на капиталистическом денежном («вольном») рынке произошли следующие изменения:

[— … — март 1926 г. — январь 1927 г.]

— Москва — 7–18% — 4–5%.

— Ленинград — 8–12% — 3,5%.

— Архангельск — 7–10% — 5%.

— Киев — 4–15% — 2,75–3,25%.

— Полтава — 6–12% — 3–4%.

— Самара — 12–15% — 5–8%.

— Минск — 8–9% — 4–6%.

Кстати сказать, из этого видно, что оплату процентами частного кредитного капитала за год в 1925/26 г. никак нельзя считать менее 60% в год. Это подтверждается также данными филиалов Госбанка по тем городам, по каким нельзя провести сравнение с мартом, но есть сведения за какой-нибудь месяц второго (календарного) полугодия 1926 г. Вот эти данные (по той же сводке):

— Новгород — 3–7%.

— Вологда — 5–8%.

— Тула — 8–10%.

— Моршанск — 8%.

— Калуга — 5–7%.

— Харьков — 7–8%.

— Зиновьевск — 6%.

—Первомайск — 8–10%.

— Саратов — 6–8%.

— Чернигов — 8%.

— Самарканд — 5–8%.

— Симферополь — 7–8%.

Таким образом, средний процент на капиталистическом денежном рынке (учитывая важность разных центров, постепенное понижение уровня процента к концу 1926 г. и необходимость подсчёта по сложным процентам) в 1925/26 г. нельзя считать менее 60%. Между тем чистый доход частного торгового капитала, по определению Наркомторга, составляет около 32%, а капиталистического промышленного капитала (считая основной и оборотный вместе), как указано в главе о промышленности, даже только 17%. Градация чистой доходности соответствует, таким образом, распространённому мнению, что наиболее доходным для капиталистов являются денежные спекуляции (кредитный капитал), потом торговля и затем уж промышленность. Но, спрашивается, если существует такая крупная разница между доходностью различных отраслей деятельности частного капитала, как может быть, что одни капиталисты соглашаются заниматься торговлей и другие — промышленностью вместо того, чтобы всем стремиться уйти только в денежные спекуляции? Ответ на вопрос заключается в том, что на деле такого разделения нет: в подавляющем большинстве случаев одни и те же капиталисты являются одновременно и торговцами и финансистами, и торговцами и промышленниками, и т. д. Здесь мы имеем дело преимущественно вовсе не с эксплоатацией торговца и промышленника ростовщическим финансистом. Здесь мы имеем дело преимущественно с таким маневрированием буржуазии своим капиталом, чтобы возможно большая часть реального дохода на него оставалась вне налогового обложения (доходы частного кредитного капитала по сию пору у нас почти полностью ускользают от обложения, так как наша налоговая система почти не знает внешних признаков для их уловления). Только уяснив себе и поняв это, можно не преувеличить реального чистого накопления буржуазии и получить величины, указанные нами в главах о промышленности и торговле; доход от денежных и кредитных операций в большинстве идёт в ту же семейную кассу торгового и промышленного капиталиста и даёт ему возможность, обеспечив расходы семьи, иметь (в совокупности с доходами от торговли и промышленности) ещё некоторое чистое накопление. Материалы позволяют дать соответствующий примерный ориентировочный расчёт.

Частный капиталист маневрирует своими средствами самым разнообразным образом. Сегодня он торгует мануфактурой, завтра уходит в хлебные или иные заготовки, потом берётся за госзаймы, начинает спекулировать золотом, хватается за капиталистическую эксплоатацию кустарной промышленности и т. д. и т. п. Закрывает свой мануфактурный магазин (ибо на мануфактуру нажало государство) и обращает свои средства на финансирование, например, частной промышленности растительных масел или капиталистической торговли в тех областях, где особого вытеснения не наблюдалось (мясо, овощи, дрова и т. д.). Один и тот же капиталист не только попеременно, но и одновременно вкладывает свой капитал в разные отрасли деятельности. Он рассматривает это как обязательную страховку против изменений степени всегда возможного (по его мнению) нажима со стороны советской власти в том или другом направлении, а также использует всеми этими приёмами временные изменения конъюнктуры и обеспечивает себя против её колебаний. Когда капиталист закрыл мануфактурный магазин — обычно это вовсе не значит, что он разорился. Обычно это означает лишь то, что при данном положении он находит другое применение более выгодным для своего капитала и переводит его в соответственную отрасль деятельности. Весьма широко вообще распространена такая практика, когда капиталист имеет явно существующим не особенно большое промышленное или торговое предприятие (даже не особенно выгодное) — лишь как легальное прикрытие своего существования и операций, а большую часть своего капитала помещает в другие операции (финансирование кустарной промышленности, частных заготовок и т. д.), которые остаются бесконтрольными неведомыми налоговым органам и для которых явно существующее его предприятие служит лишь легальной зацепкой — прикрытием или маскировкой.

Эти три черты современной деятельности частного капитала в СССР:

1) переменность занятий одного и того же капиталиста,

2) одновременность помещения им разных частей своего капитала в разных областях,

3) распространённость прикрытия главного занятия каким-либо второстепенным с точки зрения самого капиталиста легальным предприятием,

— эти три черты в современном своём развитии являются следствием, какое капитал выводит для себя из существования советского строя. Конечно, до известной степени все эти черты существовали и при господстве капитализма, но во много раз более слабом виде сравнительно с нынешним состоянием. Факт существования советского строя, с одной стороны, создаёт тенденцию частного капитала к чрезвычайному усилению своей манёвренной подвижности в указанных трёх направлениях, а с другой стороны — облегчает осуществление самой этой подвижности по сравнении с дореволюционным временем. До революции фабрики были собственные, теперь нередко — арендованные и т. п., что делает легче извлечение при надобности вложенных средств.

Не требует объяснений, почему наличность в стране диктатуры пролетариата вызывает у капиталистов усиленное стремление к страховке на случай всевозможных политических и хозяйственных конъюнктур и комбинаций. Отсюда вытекает то известное явление, что рост вкладываемого в промышленность частного капитала (если отбросить концессионный капитал) происходит гораздо медленнее роста частного капитала вообще. На 1 октября 1924 г. из 300 млн. руб. частного капитала в промышленности приходилось (по таблицам ЦСУ) концессионного капитала только 13 млн. руб., или около 4%. А на 1 октября 1927 г. из 450 млн. руб. частного капитала в промышленности на концессионный приходится 47 млн. руб., или около 10% (цифру концессионного капитала беру на 1 июня 1927 г., по докладу в СНК СССР). Таким образом, «внутренний» частный капитал в промышленности (без концессий) за последнее трёхлетие вырастает с 287 млн. руб. только до 403 млн. руб., или всего на 40% (отстаёт, кстати сказать, от темпа роста советских средств в промышленности). А в других своих видах (торговый и кредитный вместе) частный капитал вырастает за то же трёхлетие примерно с 500 млн. руб. до 1 050 млн. руб., т. е. на 110%. Достаточная иллюстрация общеизвестного факта, что внутренние капиталисты в СССР не особенно стремятся помещать свой капитал в прочно и надолго увязывающие его формы деятельности. Да и в самой промышленности «внутренний» частный капитал существует отчасти в скрытом виде (лжеартели), отчасти в форме финансирования домашней системы капиталистической промышленности, отчасти в вице оборотных средств при арендованных заводах и т. д. — одним словом, на большую половину в сравнительно легко извлекаемой форме.

Классовое недоверие капиталиста к режиму диктатуры пролетариата вполне понятно. Иностранные концессионеры чувствуют себя под охраной нашей заинтересованности в хозяйственных сношениях с теми буржуазными государствами, откуда они к нам являются. Внутренние же капиталисты имеют только то вполне правильное убеждение, что мы проводим нэп не для их прекрасных глаз, а потому, что это нам нужно, и в тех формах и в тех пределах, в каких это опять-таки нам нужно. Причём вопросы о всех подробностях (пускать ли в данном году частный капитал в хлебозаготовки, пускать ли его в кожевенную промышленность и т. д. и т. п.) — все эти вопросы мы решаем сами, односторонне, без всяких переговоров и соглашений с частным капиталом. При таких условиях — хотя мы установили новую экономическую политику действительно всерьёз и надолго — капиталист предпочитает держать свой капитал в возможно подвижном (мобильном) состоянии. В самом деле, новая экономическая политика не исчезнет оттого, если мы введём очень высокие налоги для частных товарных мельниц, кожевенных и маслобойных заводов. Но внутренний капиталист, не оградивший себя специальным концессионным договором, не склонен строить за свой счёт новую фабрику, не зная, не изменится ли через пять лет налоговая и иная политика в отношении частной промышленности именно в данной отрасли (проведение устойчивого дифференцированного подхода на длительный период, возможно, повлияет до некоторой степени в этом отношении).

Из всего этого вытекает изменение самого типа капиталистической деятельности в СССР сравнительно с дореволюционной Россией. До революции капиталисты были разделены на довольно разграниченные между собою группы, каждая со специальным кругом занятий: банкиры, фабриканты, внутренние оптовые торговцы, экспортёры и т. д. Теперь вместо этого создался новый тип капиталиста, с чрезвычайной подвижностью маневрирующего своим капиталом, являющегося сразу и финансистом, и оптовиком, и явным или скрытым организатором промышленной продукции. Когда судебный процесс позволяет проникнуть в существо совокупности операций какого-либо крупного капиталиста, перед нами почти всегда оказывается своего рода манёвренный «комбинат» (вроде приводившегося во второй главе примера ленинградского капиталиста Легача, который сразу имел небольшой водный флот для перевозки грузов, снимал в Парголове несколько тысяч десятин леса для разработки и торговли им, арендовал завод и занимался денежными спекуляциями). Особенности советских порядков, как указано выше, даже облегчают современному капиталисту усиление подвижности его капитала и лёгкости его извлечения из дела сравнительно с капиталистом дореволюционным. До революции магазин часто был в собственном доме — теперь в арендованном помещении; до революции завод был собственный — теперь, часто, арендованный и т. д.

Так как в основном одни и те же лица являются и капиталистическими торговцами, и владельцами кредитного капитала, и организаторами капиталистической промышленной продукции, — то общее количество всех капиталистов в СССР (кроме сельского хозяйства) не должно превышать тех почти 180 тыс. чел., какие являются, по налоговой статистике, средними и крупными частными торговцами и промышленниками (в том числе около 170 тыс. торговцев, начиная от третьего разряда, и около 10 тыс. промышленников, в предприятиях которых занято свыше трёх лиц, считая владельца и помогающих членов семьи). Собственно, количество их не 180 тыс., а меньше. Налоговая статистика за период апрель — сентябрь 1926 г. действительно знает почти 180 тыс. частных торговых и промышленных патентов (начиная от третьего разряда, т. е. кроме разносчиков и киосков в торговле и кроме имеющих в предприятии менее трёх лиц — в промышленности). Но бывает, что одному владельцу принадлежит несколько торговых заведений или одновременно торговое и промышленное заведение, — тогда на каждое всё же выбирается особый патент. С другой стороны, всё же может найтись несколько тысяч капиталистических финансистов, которые (или члены семей которых) не выбирают ни одного патента. Хотя, по всем наблюдениям, вряд ли много таких случаев, — статистика подоходного налога определённо свидетельствует, что капиталистов меньше, чем соответственных патентов. Таким образом, если принять наличность в СССР 180 тыс. капиталистических семей, то это будет скорее преувеличение, чем преуменьшение. В их руках сосредотачивается весь установленный нами частный капитал (кроме сельского хозяйства) — торговый, промышленный и кредитный, всего 1 600 млн. руб. на 1 октября 1927 г. Почти столько капиталистических внеземледельческих семей (170 тыс.) определено для 1925–1926 г. и подсчётами Комиссии СНК СССР по тяжести налогового обложения (июль 1927 г.). В грубо ориентировочном порядке можно дать примерно такую схему совокупности общего их дохода и в том числе чистого накопления за последний хозяйственный год.

По анкете Наркомфина в разработке П. Кутлера (вторая разработка, по полным анкетным данным, стр. 9, № 5 органа НКФ «Финансы и народное хозяйство», декабрь 1926 г.), за 1924/25 хозяйственный год чистая прибыль частного капитала, обращавшегося в торговых и промышленных предприятиях, составила около 490 млн. руб. Под чистой прибылью тут имеется в виду величина прибыли, полученной владельцами предприятий, за вычетом уплаты процентов на вкладные и заёмные капиталы и за вычетом всех налогов, кроме подоходного и квартирного, но без вычета расходов на проживание семьи владельца. За последующие два года частнокапиталистические обороты, по приводившимся уже официальным данным, возросли более чем наполовину против 1924/25 г. Поэтому для 1926/27 г. величину чистой прибыли в указанном смысле для частного торгового и промышленного капитала можно принять около 750 млн. руб. К этому надо прибавить чистую прибыль на кредитный капитал, составлявшую в год около 60% при величине его свыше 400 млн. руб., что даёт около 250 млн. руб. чистой прибыли частного кредитного капитала.

В сумме мы получаем, таким образом, для 1926/27 г. около 1 млрд. валовой чистой прибыли 180 тыс. семей капиталистов от эксплоатации их капиталом трудящегося населения (иначе сказать — около 4% национального дохода). Чтобы получить чистое накопление, надо вычесть, вопервых, расходы на жизнь, вовторых, подоходный и квартирный налог. Расходы на жизнь мы считаем возможным принять в среднем в 300 руб. в месяц. Конечно, многие проживают больше (даже по подоходной статистике есть несколько десятков тысяч плательщиков с доходом выше 400 руб. в месяц). Но гораздо больше таких владельцев небольших магазинов, особенно в провинции, которые проживают менее 300 руб. Ведь в цифру 180 тыс. владельцев входят также владельцы всех постоянных розничных магазинов, раз только торговое заведение является действительно лавкой, а не киоском (под киоском, по закону, понимается будка, куда не может войти никто, кроме продавца). Если предположить, что расходный бюджет в 300 руб. в месяц (сверх подоходного и квартирного налогов) взят ниже действительного среднего, то зато количество 180 тыс. капиталистов, почти несомненно, взято более действительного (по особенностям нашей налоговой статистики), так что во всяком случае возможная недооценка среднего капиталистического расходного бюджета уравновесится (надо ещё принять во внимание проживание целого ряда в собственных домах и дачах, в квартирах при своих предприятиях и т. п.).

При условном среднем месячном расходе на семью около 300 руб., на проживание капиталистических семей из валовой чистой прибыли капиталистов для 1926/27 г. надо вычесть около 650 млн. руб. Подоходный и квартирный налоги вместе с капиталистов, по бюджету на 1926/27 г. с местными надбавками составляют около 100 млн. руб. Таким образом, из валовой прибыли в 1 млрд. у всех капиталистов вместе (кроме сельского хозяйства) в результате 1926/27 г. остаётся только около 250 млн. руб. в год чистого накопления. Это составляет на весь частный капитал (к началу 1926/27 хозяйственного года — около 1 300 млн. руб., кроме сельского хозяйства) около 20% в год. Ко всему накоплению страны получается менее 10%.

Если приблизительно распределить кредитный капитал между владельцами торгового и промышленного капитала (за выделением небольшой части, как личное ростовщичестве на потребительские цели и т. п., что является обычно отграниченным от деятельности капиталистов, занимающихся торговлей и промышленностью), то тогда и получится, что в 1926/27 г. из чистого накопления приходится на торговцев около 150 млн. руб. и на промышленников — около 75 млн. руб., а остальные 25 млн. руб. падают на представителей чисто денежного капитала, не занимающихся организацией ни торговли, ни промышленности. Конечно, это расчёт лишь схематический; мы хотим здесь только подчеркнуть, что без принятия во внимание доходов от кредитного капитала (не учитываемых статистикой налогового обложения торговли и промышленности) нельзя объяснить не только того крупного чистого накопления, какое следует из расчётов Наркомторга (т. Дволайцкий), или того [размера] средней величины чистого накопления, какое следует из расчётов Госплана (т. Струмилин), но даже и того меньшего чистого накопления, какое вытекает из настоящей книжки. Ибо вся его величина должна была бы быть поглощена расходами на содержание семьи, и ещё не хватило бы — если только не предположить, что средний и крупный нэпман живут примерно в рамках бюджета заводского рабочего. Но такое предположение, конечно, явно нелепо и противоречит стоящей у всех перед глазами очевидности.

Можно считать, что из всего кредитного капитала (около 400 млн. руб., кроме действительно отграниченной от торговли и промышленности сравнительно небольшой части) подавляющая часть находится в руках тех капиталистов, какие официально выступают в качестве оптовых и полуоптовых торговцев. Их всего менее 25 тыс. чел., и они финансируют, вопервых, всю среднюю частную торговлю, вовторых — кустарную и отчасти капиталистическую промышленность, втретьих — заготовки (в которые иногда перебрасываются и лично). Они же по размеру своих средств и коммерческому уровню могут и способны играть на бирже, спекулировать участием в госзаймах и т. д. Как мы видели, на 1 октября 1926 г. так называемый «находящийся в собственном деле собственный капитал» частных торговцев составлял (с контрабандой и т. п.) до 550 млн. руб., а в промышленности — около 400 млн. руб., причём кредитный капитал (кроме оговорённой небольшой ограниченной его части) составлял около 350 млн. руб. Мы считаем, что вряд ли будет большой ошибкой, если распределить его между владельцами так, что общий капитал «торговцев» (торговый и кредитный) принять около 850 млн. руб., а общий капитал «промышленников» (промышленный и кредитный) принять около 450 млн. руб. Приэтом действительность ещё больше сближает эти категории, и многие «торговцы» являются одновременно и «промышленниками» (например организаторами домашней системы капиталистической промышленности среди кустарей). Если бы начать выделять чисто промышленных капиталистов в СССР, то, кроме иностранных концессионеров, вряд ли бы оказалась приходящейся на их долю какая-либо значительная часть частного капитала.

Из этого следует неправильность и недостаточность распространённого у нас приёма рассматривать частного капиталиста только как торговца или только как промышленника, да ещё смешивая его в одном случае с нищими разносчиками, в другом — с трудовыми кустарями и во всех случаях не принимая во внимание находящийся в его собственности кредитный капитал, играющий крупную роль во всём частном хозяйстве. Мои конкретные расчёты, несмотря на их осторожность и на выбор меньших величин при невозможности выбора, могут потребовать ещё уточнений и улучшений в зависимости от накопления новых данных и лучшей их проработки. Но сама необходимость подходить к частному капиталу с более серьёзными и внимательными оценками, с большим принятием во внимание своеобразия, совокупности и внутренней связанности его форм в условиях советского строя — думается, достаточно мною показана. Для предварительной же числовой конкретной ориентировки в нашей работе использовано, сведено, сопоставлено и оценено всё существенное, что у нас в настоящее время по этому вопросу имеется. По подсчётам Комиссии СНК СССР по тяжести налогового обложения (июль 1927 г.) — средний доход 25 тысяч крупных капиталистов за 1925/26 г. определён в 16 тыс. руб. на владельца, т. е. более чем вчетверо больше среднего годового дохода капиталистов средней величины (около 150 тыс. чел.).

* * *

О частном кредитном капитале в сельском хозяйстве при настоящем состоянии сведений можно сказать лишь то‚ что роль его велика. Но для цифрового выражения нет почти никаких данных. Основные его виды:

1) денежные ссуды со стороны капиталистической кулацкой верхушки беднякам и середнякам,

2) ссуды бедноте рабочим скотом (и иногда инвентарём) на кабальных условиях.

Изучение размеров первого вида частного кредита в сельском хозяйстве должно поставить ЦСУ путём более массового собирания и соответственной разработки крестьянских бюджетов (середняков и бедноты). Судя по всем сообщениям индивидуальных наблюдателей деревни и самих крестьян — результаты должны оказаться значительными. Если данные около 10 тыс. крестьянских бюджетов ЦСУ (см. главу о сельском хозяйстве) распространить на всю деревню, то получилась бы величина внутрикрестьянского денежного кредита около 300 млн. руб. Но мы сомневаемся, насколько законно такое распространение.

Натуральные ссуды бедноте рабочим скотом и инвентарём со стороны кулаков надо отличать от случаев, описанных в третьей главе, когда кулаки формально «нанимаются» к бедноте со своим скотом в качестве «сдельных рабочих». В последнем случае мы имеем дело с организацией капиталистического производства в замаскированной форме, т. е. с производственным частным капиталом в сельском хозяйстве. От этого надо отличать частный кредитный капитал в сельском хозяйстве в натуральной форме. Это те случаи, когда кулак сам не нанимается в «сдельные рабочие», а только ссужает на кабальных условиях бедняку натурой семена для посева или лошадь или орудия и материалы. Распространённость этого вида кредита — кредита злостно эксплоататорского типа — подтверждается всеми наблюдениями, но цифровое его изучение целиком в будущем.

До сих пор в нашей статистике (поскольку можно судить по опубликованным до текущего 1927 г. её изданиям) жива была народническая традиция рассматривать деревню как единое целое. Отсюда — крайняя скудность или неправдоподобность данных, как только ставишь какой-либо вопрос о междуклассовых отношениях в деревне (батраки, кредитная эксплоатация, распределение доходов и реальной налоговой тяжести и т. д.). Здесь полная параллель с реакционными традициями народничества в агрономии. Для народника «мужичок» рисовался ведущим обязательно потребительское хозяйство, которое сеет хлеб для семейного потребления — и кончено. Связь с рынком — это что-то ужасное, ненормальное, способное разрушить трудовой строй хозяйств и повести к расслоению. Самое большее, что можно допустить, это — сеять для экспорта (чтобы заплатить подати) все тот же «святой хлебушко».

Плоды этой реакционной народнической традиции в сельской статистике и в агрономии мы пожинаем теперь. В статистике — недостатком сведений о междуклассовых отношениях, необходимых для практической политики пролетарского государства. Приходится порой действовать просто наощупь, на глазомер (да и то «ориентировочный»). В агрономии — косное отношение достаточно широких слоёв агрономической среды к жизненно необходимому уменьшению роли зерновых культур в сельском хозяйстве, к увеличению товарности крестьянского хозяйства, к значительно более усиленному переводу его на производство засухоустойчивых кормовых растений для развития культурного животноводства, к переходу на возделывание сельскохозяйственного сырья для промышленности и т. д. Всё ещё вновь и вновь под видом «шестиполья» нам подносят традиционное зерновое хозяйство, рассчитанное преимущественно на натурально-потребительский строй семейного хозяйства, как он рисовался апологетам народничества и как рисуется его эпигонам. Лишь в самое последнее время — под влиянием нажима советской власти и в частности Наркомзема РСФСР — только начинает понемногу сдвигаться с мёртвой точки эта косность пропитанной народническими традициями агрономической среды. Она является одним из существенных моментов задержки прогресса нашего сельского хозяйства и неполучения полного возможного эффекта от вкладываемых в него добавочных средств (в том числе — через государственный кредит). Сломить до конца эту традицию, это наследие отсталого прошлого, идеология которого пережила его и тормозит развитие новой практики, — одинаково необходимо и в статистике и в агрономии. Надо надеяться, что подрастающее и готовящееся теперь в специальных вузах новое поколение работников достаточно сознательно проникнуто важностью этой, стоящей перед ним задачи.

Глава 7. Частный капитал и налоговое обложение

7.1. Частный капитал в национальном имуществе и годовом накоплении

Всё имущество нашей страны, частное и государственное, на 1926/27 г., по подсчёту Госплана, составляет около 54,5 млрд. червонных рублей (стр. 313 «Контрольных цифр»). Здесь приняты во внимание все материальные ценности — все постройки, скот, инвентарь, оборудование и т. д.‚ кроме только торгового капитала (и кроме находящихся в личном пользовании жителей предметов потребления, как мебель в квартирах и т. п.). Под торговым капиталом надо иметь в виду главным образом находящиеся в процессе обращения товары всякого рода: то зерно, которое уже продано крестьянином, но не превратилось ещё в уже купленную горожанином булку; ту материю, которая выпущена уже с фабрики, но не превратилась ещё в одежду на потребителе, и т. д. Сумму торгового капитала страны Наркомторг исчисляет не менее 5,5 млрд. червонных рублей (см. выше, в главе о торговле). Вся сумма национального имущества оценивается, таким образом, около 60 млрд. червонных руб. (кроме уже находящихся в пользовании жителей предметов потребления).

Величину частного капитала в том числе, как уже указывалось, надо отличать от величины всего частного имущества. В последнюю входит и достояние некапиталистического частного хозяйства (средние и маломощные крестьяне, кустари, свободные профессии, разносчики, торгующие из киосков, мелкие домовладельцы и т. д.). Всего этого мы не включаем в подсчёт частного капитала. В подсчёт входят только определённо капиталистическая часть крестьян (около 450 тыс. семей, или 1,56% населения СССР, считая в семье по 5 душ) и капиталистическая торговая, промышленная и денежная буржуазия (около 180 тыс. семей, или 0,5% населения СССР, считая по 4 человека на семью согласно коэффициенту городской переписи 1923 г. для этой группы). Всего к капиталистам разной величины принадлежит, таким образом, почти ровно 2% населения СССР, считая членов семей (всего около 630 тыс. капиталистических семей).

Средний размер капитала у этих капиталистов по сравнению с заграничными масштабами довольно скромен. Капитал несельскохозяйственных капиталистов составляет (на 1 октября 1927 г.) около 1 600 млн. руб., или около 4,5% несельскохозяйственного имущества страны. Капитал сельскохозяйственных капиталистов составляет около 2 млрд. руб. или около 8% сельскохозяйственного имущества страны (цифры имущества страны беру из «Контрольных цифр» Госплана с добавлением торгового капитала по расчёту Наркомторга). В общем, следовательно, около 2% населения владеет у нас теперь около 6% национального имущества. Само собой понятно, что нет ни одного государства на свете, где капиталистам принадлежала бы столь малая относительно часть национального имущества.

Средний размер капитала и средний размер годового чистого накопления за 1926/27 г.‚ как показано в предшествовавших главах настоящей работы, могут быть ориентировочно приняты в таких величинах:

а) для несельскохозяйственных капиталистов (торговая, промышленная и денежная буржуазия) — средний капитал около 9 тыс. руб. на владельца и годовое чистое накопление около 1 400 руб. на владельца, или 15,5% на капитал в среднем;

б) для сельскохозяйственных капиталистов (кулацкая часть зажиточных крестьян) — средний капитал около 4 500 руб. на владельца и годовое чистое накопление менее 300 руб., или около 6,2% к капиталу в среднем.

Конечно, такие скромные сравнительно величины получаются лишь, если брать вместе капиталистов и мелких и крупных. Докладная записка Наркомфина о состоянии налогового обложения приводит, например, распределение облагаемого дохода торговой и промышленной буржуазии (разумеется, без укрываемых доходов от частнокапиталистического кредита, от валютных спекуляций, ломбардных операций и т. д. — см. главу настоящей книжки «Частный капитал на денежном и кредитном рынке»). Если взять только тот круг владельцев, какой я включаю в состав капиталистического слоя (т. е. без первого и второго налоговых разрядов для торговцев и для промышленников), то налоговые данные Наркомфина, по стр. 37 его докладной записки, дают такой итог:

[— … — число владельцев — облагаемый доход.]

— 1924/25 г. — 170 тыс. — 438 млн. руб.

— 1925/26 г. — 174 тыс. — 630 млн. руб.

Но в том числе на небольшую высшую группу (24 тыс. чел. в 1925/26 г.) приходилось в первом из этих двух годов 24% и во втором даже 31% облагаемого Наркомфином дохода этой торгово-промышленной буржуазии (тот же доклад, стр. 37). Если вспомнить ещё, что фактически необлагаемые доходы от частного кредитного капитала также сосредотачиваются преимущественно в руках этой же высшей группы, то от «статистической» фигуры «среднего» капиталиста с капиталом в 9 тыс. руб. можно будет подойти к более реальному представлению себе тех около 25 тыс. нэпманов, у которых одного годового дохода больше и которые на деле являются главными обладателями, собирателями и руководителями несельскохозяйственного частного капитала страны (а некоторые нити — по линии заготовок и т. п. — протягиваются от них и к сельскохозяйственным предпринимателям). По подсчёту Комиссии СНК СССР по изучению тяжести обложения (работавшей в июне — июле 1927 г. в составе М. Фрумкина, Л. Крицмана, Ю. Ларина, С. Струмилина и др.), в 1925/26 г. в СССР около 25 тыс. крупных капиталистов получили около 400 млн. руб. дохода (сверх расходов на свои предприятия), т. е. более 16 тыс. руб. в год на семью.

Следует заметить, что более значительная выгодность эксплоатации несельскохозяйственного капитала сравнительно с сельскохозяйственным (среднее годовое чистое накопление около 15% и около 6%) не составляют нового или неожиданного явления. В сельском хозяйстве капитал обращается гораздо медленнее, чем в других отраслях. Потому, несмотря на гораздо более значительную эксплоатацию там наёмного труда (сравнительно с промышленностью), процент годового накопления на капитал оказывался в сельском хозяйстве ниже, чем в промышленности, и в дореволюционной России (см. подробнее в моей книжке — «Экономика досоветской деревни», М., 1926 г., глава о «Наёмном труде в сельском хозяйстве»).

У нас, в пореволюционном СССР сохранились оба эти явления. Вопервых — меньшая годовая доходность частного капитала в сельском хозяйстве сравнительно с его «городскими» занятиями (из этого вытекает тенденция к перерастанию в несельскохозяйственных капиталистов — организация кулаками сельских переработочных промышленных предприятий, ростовщичество вместо развития своей сельскохозяйственной продукции и т. д.). Вовторых — более значительная эксплоатация наёмных рабочих в капиталистическом сельском хозяйстве, чем в капиталистической промышленности (из чего следует необходимость усиления нашего внимания к охране и организации труда именно в сельском хозяйстве). В главе о промышленности мы видели, что заработная плата в частной промышленности даже несколько выше, чем в государственной (выше и напряжённость работы). Но если сравнить темп роста (быстроту увеличения) номинальной заработной платы в частном сельском хозяйстве и в государственной промышленности, — обнаруживается крупная отсталость не только в абсолютном, но и в относительном росте даже в сравнении с государственной промышленностью, не говоря уже о частной. В № 5 «Статистического обозрения» за 1927 г. сопоставлены сведения о росте зарплаты у сельскохозяйственных рабочих, нанимаемых крестьянами с подённой платой (по сообщениям около 30 тыс. местных корреспондентов ЦСУ), и зарплаты промышленных рабочих. С подённой оплатой, по этим данным, крестьяне нанимают в среднем около 60% батраков, а при сенокосе, жнитве и уборке — даже 72%. По этим данным, получается, что при сравнении с 1923/24 г. за последующие два года вместе (1924/25 г. и 1925/26 г.) номинальная заработная плата промышленных рабочих возросла на 45%‚ а сельскохозяйственных батраков только на 34% (стр. 47, там же, статья т. Кизяева).

Всё чистое годовое накопление страны Госплан определяет для последнего года в 2 100 млн. руб. (стр. 313 «Контрольных цифр»), опять-таки без накопления торгового капитала (государственного, кооперативного и частного). С ним эта величина должна быть принята до 2 700 млн. руб. Всё чистое годовое накопление капиталистов, как мы видели в соответствующих главах, составляет по сельскому хозяйству около 125 млн. руб. и по прочим отраслям около 250 млн. руб, а всего около 375 млн. руб. Это составляет по отношению к общему годовому чистому накоплению страны 13,9%‚ из которых 4,6% приходится на долю крестьянских кулаков и 9,3% представляют собой участие в «общенациональном накоплении» прочих капиталистов.

В итоге мы получаем, что около 2% жителей страны (капиталистическая часть населения) имеет 6% всего имущества, почти 10% всего дохода, и собирает почти 14% всего остатка, какой страна накопляет в результате своего годового труда. Такова материальная база (основа) для налогового обложения частного капитала, к которому мы должны теперь перейти.

Конечно, нет ничего удивительного в том, что капиталисты, имея только 6% имущества, собирают вдвое большую долю годового накопления, — на то они и капиталисты. Даже при распределении доходов соответственно имуществу каждого класса населения доля капиталистов в чистом накоплении оказалась бы больше, ибо их мало по числу лиц. Потому пропорционально соответствующий имуществу доход всё же дал бы им возможность более значительного процента накопления. Тем более должно это иметь место, когда имущество капиталиста приносит ему относительно более значительный доход на единицу, ибо он применяет своё имущество ещё для эксплоатации чужого труда.

До революции примерно от 85% до 90% всего ежегодного чистого накопления тогдашней России доставалось капиталистам и помещикам. Мы уменьшили уже долю эксплоататорских элементов в национальном накоплении в шесть раз. Это громадное достижение пролетарской революции в СССР будет на практике чувствоваться всё в большей степени по мере абсолютного роста нашего хозяйства. Первые годы после окончания войны (т. е. начиная с 1921 г.) оно недостаточно давало себя знать ввиду того, что хозяйство страны к этому моменту вообще под влиянием военного разорения упало крайне низко (до 20% продукции в промышленности и до 50% — в сельском хозяйстве). Все средства полностью вкладывались в заполнение образовавшихся ям, и никаких особенных эффектов в сравнении с довоенным хозяйственным уровнем ещё не наблюдалось. Уменьшение в шесть раз доли эксплоататоров в годовом национальном накоплении сказывалось в эти годы поэтому в другом. А именно — в особо ускоренном темпе подъёма хозяйства страны до довоенного уровня, какого не ожидали не только враги и друзья, но даже большинство самих нас. Теперь же, после достижения довоенного уровня в 1926/27 г.‚ уменьшение в шесть раз доли эксплоататоров в национальном накоплении даёт нам возможность особо крупных и всё растущих с каждым годом достижений сверх довоенного уровня. Если удастся ещё хотя бы на несколько лет отвратить опасность войны, которая готовится против нас во главе с консервативной Англией, то успехи наши в технике, благосостоянии, культуре и мощи далеко оставят за собой всё достигнутое. Именно это, конечно, и толкает отчаявшихся лидеров империалистского капитализма на военные авантюры, в которых, как мы надеемся, если до них дойдёт дело, они же и найдут себе конечную погибель. Само собой, что всякая попытка с их стороны протянуть военную «руку помощи» шансам развития частного капитала в нашей стране — может вызвать только обратный результат. Ибо хозяйственные условия ведения войны в современной обстановке неизбежно требуют более жёсткого планового регулирования, чем отношения мирного времени. Это подтверждено опытом даже буржуазных государств во время последней Мировой войны (см. мою книжку — «Государственный капитализм. Военное хозяйство Германии в 1914–1917 гг.», М., 1927 г.). Тем более это несомненно у нас в силу классовых особенностей нашего хозяйства и нашего государства.

Теперь же, в условиях мирного времени одним из главных и основных способов регулирования накопления и деятельности частного капитала является обложение налогами (включая налогообразные платежи, как особо повышенную для капиталистов квартирную плату и т. д.). Приведённое выше чистое годовое накопление остаётся у капиталистов после уплаты всех налогов. Мы должны сопоставить с капиталистическим накоплением величину уплачиваемых капиталистами налогов и отношение этих налогов к доходу, а также остановиться на тех особенностях налогового обложения, какие требуют принятия соответственных мер. Для всего этого требуется прежде всего отдать себе хотя бы схематический отчёт в распределении в СССР по общественным классам населения доходов и обложения в целом.

7.2. Классы, доходы, обложение

Последней сводкой имеющихся и предположительных данных о распределении по классам населения, доходов и обложения, является выполненная в Наркомфине работа за 1925/26 г.‚ опубликованная в больших извлечениях т. Ржевусским в №№ 4 и 5 «Экономического обозрения» за 1927 г. и представляющая собой докладную записку о тяжести обложения. По этим данным Наркомфина, вся сумма обложения населения за 1925/26 г. составляет около 2 330 млн. руб. Сюда входят полностью все бюджеты СССР, союзных республик и мест, до сельсоветов включительно (за вычетом оборотных поступлений неналогового характера, например, платы за проезд по железным дорогам), все так называемые добровольные сборы, вся на деле налоговая часть налогообразных платежей (например квартирной и школьной платы с высших разрядов, арендной платы за торговые помещении с частников и т. д.), страховые платежи крестьян и т. д. — словом, всё. Приэтом акцизы, таможенные пошлины, промысловый налог и разные другие платежи, перелагаемые обычно плательщиками на покупающих потребителей, разложены между всеми слоями населения пропорционально их потреблению. Считаю возможным пользоваться этим подсчётом абсолютной величины обложения как самым полным и наиболее проверенным, несмотря на некоторые очевидные его недостатки, преувеличивающие реальное обложение сельског