КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Путь к Цусиме (fb2)


Настройки текста:



Петр Кондратьевич Худяков Путь к Цусиме

* * *

ПУТЬ К ЦУСИМЕ
Посвящается памяти товарищей-техников погибших в Цусимском бою.

П. К Худяков,
профессор Императорского Московского Технического Училища.
Издание, 2-е, существенно дополненное.
С отдельной картой Цусимского боя.







Печатается по второму дополненному изданию 1908 года, с исправлением устаревших норм русского языка и явных ошибок набора.


ВВЕДЕНИЕ


В Цусимском сражении погибли шесть инженеров, окончивших курс в Московском Императорском Техническом Училище и работавших во флоте в качестве механиков. В кругу их товарищей, составляющих Политехническое Общество при И. Т. У-ще, возникла мысль — почтить их память: 1) путем образования при Политехническом О-ве капитала имени наших Цусимских героев, доходы с которого пойдут при О-ве на доброе благотворительное дело, 2) путем составления и напечатания биографического очерка их жизни и работы во флоте.

Выполнение этой второй задачи выпало на мою долю. Материалом для составления этого биографического очерка могли послужить мне главным образом данные тех лиц, которые ближе меня знали в отдельности каждого из погибших героев, т. е. данные, которые можно было получить от их родственников, друзей, знакомых, a также — и от уцелевших соплавателей по эскадре. Ко всем этим лицам было сделано мною обращение на страницах Вестника Политехнического О-ва.

Получая от них этот материал и разбираясь в нем, я очень быстро увидал, что, говоря о деятельности наших товарищей-героев во флоте, нельзя не обратить внимания и на ту, общую для всех них, обстановку труда, среди которой протекли их последние скорбные часы.

При ближайшем знакомстве с этой обстановкой все более и более выяснялось попутно также и то, с чем, с кем и как они шли на Дальний Восток. А совокупность всего этого с каждым шагом все яснее и яснее обрисовывала коренные причины, от которых зависели наши неудачи в бою. Указания на эти причины оказались в наличности в большом количестве также и в нашей прессе, и в технической литературе. Тогда у меня появилась мысль собрать воедино весь этот беспорядочно разбросанный материал, обработать его и в сжатой форме передать в виде вступления к биографии наших товарищей, погибших в бою.

Собрав и обработав этот материал, мы сплетем лучший нетленный венок нашим безвременно погибшим товарищам. Мы сделаем это в сознании того, что, тщательно не изучив всех наших и чужих ошибок в прошлом, нельзя побеждать и в будущем. Забвение этой истины никому не проходит даром; а в таком деле, как морское и военное, оно ведет к катастрофам, за которые прежде всего расплачиваются ни в чем неповинные.

Такого рода подготовительные главы вступления позволили мне потом совсем не повторять одних и тех же печальных подробностей во всех отдельных биографических очерках. Кроме того, эти главы попутно выяснили общую картину нашей неподготовленности и нашей неумелости в действиях, этого застарелого недуга нашей бюрократии, которая за свои действия и за бездействие фактически у нас никогда не несла и до сих пор еще не несет ни перед кем никакой ответственности. Выяснение этого недуга, при наличности полученного мною материала, позволило мне осветить его такими данными, которые при других обстоятельствах могли бы совсем никогда не сделаться общим достоянием; а умышленное или случайное замалчивание таких данных могло бы только потворствовать дальнейшему распространению недостатков, показавших себя на деле под Цусимой уже достаточно скорбно, тяжело и дорого для нашей родины.

Разработка этих глав вступления несколько расширила первоначально поставленную мною себе задачу, но зато ее решение получило более общий интерес.

Первое издание этой работы в смысле ее распространения имело довольно солидный успех. Кроме того, благодаря главным образом этой именно работе, Политехническое О-во в короткое время имело возможность собрать капитал имени Цусимских героев, о котором говорилось выше. На 1-е января 1908 г. в этом капитале числилось уже около 4250 рублей, собранных из большого числа очень некрупных отдельных пожертвований. В этот же капитал поступила и далее будет поступать также и вся выручка от продажи этой книги; эта вторая доля и теперь составляет уже приблизительно около половины всего этого капитала. Прием пожертвований в этот капитал продолжается и далее. Выдачи дивиденда на этот капитал пойдут в помощь нашим товарищам-техникам, нуждающимся в пособии, на воспитание и образование детей их.

Рецензии об этой работе поместили у себя "Русские Ведомости", "Камский Край", "Moskauer Deutsche Zeitung".

Журнал "Вестник Европы" в Х-й книжке за 1907 г. в своем литературном обозрении выразился так: "Год назад вся читающая Россия с содроганием прочитала книгу профессора Худякова "Путь к Цусиме", один из самых потрясающих мартиролосов, какой когда-либо был написан"…

В "Русских Ведомостях" (№ 278 от 14 ноября 1906 г.) рецензия о книге была написана в таких выражениях:

"Книгу эту нельзя читать без глубокого волнения, без чувства глубокой скорби о погибших, без ненависти к виновникам стольких смертей, такого ужаса… Более полутора года прошло с тех пор, как русский флот принял смерть под Цусимой. Время делает свое дело; и то, что было написано тогда про страшное поражение, начало забываться в суете текущих событий. Но вот заговорили тени безвременно погибших русских моряков. По письмам этих героев, павших жертвой бюрократического строя, написанным не для газет, а к родителям и близким друзьям, восстановлена в разбираемой книге картина всего того ужаса, безалаберности, своеволия, самодурства, пьянства и невежества, с которыми пришлось уживаться до момента гибели почившим. К этим ярким описаниям добавили сведения кое-кто из участников Цусимского боя, вернувшихся из японского плена. Высокий интерес придает помещенное в книге описание Цусимского боя, составленное американским лейтенантом Уайтом по подробнейшим материалам, доставленным Уайту одним из участников Цусимского боя".

Журналы, имеющие тесное соприкосновение с морскими сферами, предпочли обойти мою работу молчанием; им это выгоднее; иначе пришлось бы или кривить душой, или огорчить начальство и целый рой нужных им людей; поэтому в своем библиографическом отделе они довольствуются по преимуществу разбором такого исторического материала, в котором о России и помину нет, и при обращении с которым настроение начальства не будет испорчено. А если когда выйдет из-под пера своих единомышленников такая книга, к которой начальство благоволит, так оно и само укажет на нее и сообщит даже адрес, где ее можно купить (см. приказ № 135 Главного Морского Штаба от 7 апреля 1907 г., напечатанный в "Морском Сборнике" и предупредительно сообщающий о выходе в свет одной из таких книг).

Тем не менее и без такого содействия эта работа сделалась известной нашим морякам[1]; старшие из них, наиболее виновные в подготовке Цусимской катастрофы, разумеется, очень недовольны книгой, как, весьма полным сборником всех фактов и сведений, обрисовка которых нашими товарищами была сделана в свое время со всей откровенностью и нелицеприятностью, не предполагая, что обстоятельства времени позволят сделать их сообщения когда-либо достоянием печати и раскрыть русской читающей публике глаза на деяния той замкнутой касты, содержание которой все время ложилось на бюджет России таким тяжелым бременем[2] и непроизводительно отнимало народные средства от удовлетворения самых насущных потребностей страны, надолго обрекая главные массы ее народонаселения на безграмотность и на полунищенское существование…

После выхода из печати этой моей работы я получил из морских сфер от уцелевших участников Цусимского боя целый ряд писем, которые только еще ярче и определеннее позволяют мне теперь осветить многие отрицательные стороны всей подготовительной работы, предшествовавшей бою, а также самого боя и последовавшего за ним возвращения на родину. Эти новые данные во множестве введены мною в этом втором издании книги как в основной ее текст, так и в сноски, напечатанные мелким шрифтом. Возражений по существу сделанного мною изложения предмета и вообще каких-либо веских мне возражений в этих письмах не содержится. Имел впрочем претензию оспаривать наличность сильного развития алкоголизма в русском военном флоте лейтенант Штер, убитый впоследствии во Владивостоке в 1907 г. во время октябрьского бунта; но и его возражение сводилось все к тому, что "во флоте и в сухопутной армии у нас пьют одинаково; нельзя сказать где больше, где меньше"… Оспаривать это мнение человека, так долго жившего в П.-Артуре в тесном соприкосновении с некоторыми сухопутными частями нашей армии я не стану.

При подготовке материала для 2-го издания этой книги предоставилась возможность сделать и помимо этого весьма много существенных добавлений. Они разбросаны почти по всем страницам книги (и в основном тексте, и в сносках). Особенно много их приходится на отделы II-й, IV-й, V-й и VІ-й этой книги. В первом издании книги фактический материал относился главным образом к броненосцам; а для 2-го издания счастливо удалось пополнить прежний материал и добыть богатые, ценные, вполне правдивые данные, касающиеся отряда Добротворского, вспомогательных крейсеров и транспортов.

Использовать весь доставленный мне материал в подлинниках не пришлось и теперь: одну часть его можно было взять только в извлечении; на основании другой была сделана проверка ранее добытых данных; на основании третьей были усилены или ослаблены сделанные в разных местах характеристики, выводы; для многого не пришло еще время сделаться общим достоянием в печати; некоторые подробности надо было оставить пока в резерве…

Без надобности я не даю в этой книге ни одной фамилии действующих лиц, ни одного названия судна, где происходило действие; но весь этот материал имеется у меня в наличности в черновиках, записанных и проверенных такими участниками в работе нашей Цусимской эскадры, которые смотрят на дело вполне здраво, объективно, нелицеприятно, и к которым я имею полное основание относиться с доверием и уважением.

Содержание всей этой работы распадается на несколько глав:

I. Остров Цусима, наш памятник у братской могилы.

II. Цусимская катастрофа и ее неизбежность.

III. Боевая мощь русского и японского флота во время войны 1904-05 г.

IV. Наша Балтийско-Цусимская эскадра и ее недостатки.

V. Личный персонал эскадры и его полная неподготовленность к ответственной работе, когда понадобилось проявить ее на деле.

VI. Переход эскадры от Кронштадта до Цусимы.

VII. Цусимский бой.

VIII. Разбор дела Небогатова на суде.

IX. Цусимские герои.

Составление ІІІ-й главы, по моей просьбе, любезно принял на себя наш уважаемый сочлен и мой дорогой друг, инженер-механик Владимир Григорьевич Шухов. Как отличный знаток иностранной литературы предмета, разобранного в этой главе, Вл. Гр. с поразительной пунктуальностью пророчески предсказывал исход всех пережитых нашей родиной печальных событий задолго до их практического осуществления нашей бюрократией. При его же добром содействии составлена также и значительная часть главы VІІ-й.

Кроме этого сотрудника, пришли мне на помощь в этой работе и другие уважаемые лица, опубликование фамилий которых, по весьма понятным причинам, я пока не могу сделать. Всем лицам, которые пожелали оказать мне содействие при выполнении этой ответственной работы и доставили мне в изобилии как разработанный, так и черновой, вспомогательный фактический материал, приношу мою искреннюю и глубокую благодарность.

При указании на литературные источники, которыми я пользовался при составлении этой книги, в сносках мною допущены следующие сокращения:

1) "Издание В. К. А. М." — это значит издание Великого Князя Александра Михайловича. "Военные флоты и морская справочная книжка", 1906 г.

2) "Политовский" — это значит посмертное издание корабельного инженера Е. С. Политовского, описывающее переход эскадры "От Либавы до Цусимы", 1906 г.

3) "А. Затертый" — это значит брошюра А. Затертого, бывшего матросом броненосца "Орел", под названием "Безумцы и бесплодные жертвы", 1907 г.

4) "Капитан Семенов" — это значит брошюра капитана Вл. Семенова из штаба Рожественского под названием "Бой при Цусиме", 1906 г.

Все указания на мои недосмотры в этой работе, а также и все дополнения к ней, будут приняты мною всегда с благодарностью.


Профессор Московского Императорского Технического У-ща

П. К. Худяков.



I. Остров Цусима, наш памятник у братской могилы

"Не верю я в эскадру, какие бы корабли

в ней ни были, и сколько бы их ни насчитывали!

Мало — иметь боевые суда, надо еще уметь

использовать их силу"…[3]


Остров Цусима… До 1904 г. наши моряки могли проходить мимо этого острова так же равнодушно, как и мимо многих других, рассеянных в этом архипелаге. Но теперь…. теперь это — наш единственный пока народный памятник, приковывающий к себе их внимание, самой природой воздвигнутый на краю той братской могилы, в которой погребены и русская эскадра, и более четырех тысяч русских воинов…

В течение минувшей войны около этого острова наши морские силы два раза терпели неудачу.

Сначала наши владивостокские крейсера вели здесь несчастливый бой с эскадрой Камимуры. Это было 1-го августа 1904 года. Здесь нами был потоплен тогда храбро сражавшийся с неприятелем "Рюрик"…

Всемирную же и печальную известность это место приобрело после исторического сражения 14 и 15 мая 1905 г., окончившегося полным и беспримерным в истории разгромом нашего флота.

Над созиданием его Россия работала более двух десятилетий, и особенно громадные суммы она затратила на это в последние 5–6 лет. На постройку и ремонт эскадры, потопленной под Цусимой, нами было истрачено всего около двухсот миллионов рублей. Эскадра снаряжалась и готовилась к отплытию более восьми месяцев и почти столько же времени пробыла в походе. На среднем ходу эскадра сжигала ежедневно до 200.000 пудов угля. Этот неслыханный доселе переход громадной эскадры на расстояние многих десятков тысяч верст без своих угольных станций на пути был сделан эскадрой с громадными затратами и трудностями, но довольно успешно.

Вся эта колоссальная работа в конце концов оказалась однако выполненною нами на "авось", без определенного конечного плана и без достаточного знания сил противника. Через пять часов после нашей встречи с ним в бою участь нашей эскадры была уже решена; гибель ее была неизбежна. От метко направленного огня и от разрушительной силы японских снарядов, градом осыпавших нашу эскадру, ее не могли спасти ни храбрость, ни мужество и стойкость отдельных защитников, которые работали с неимоверными усилиями в душной, ядовитой атмосфере и тяжелой боевой обстановке. На боевую силу и умение управлять ею надо было отвечать тем же, a у нас не было в этом сражении ни того, ни другого; и поражение нашего флота было неизбежно… Один за другим от превосходной и превосходно использованной японской артиллерии гибли наши лучшие суда, гибли и люди…

Иначе и быть не могло. И только одни мы, русские граждане, были так не осведомлены; мы совсем не знали, что наш флот был заведомо не готов к современному эскадренному бою, что Японцы его наверняка расстреляют прежде, чем он успеет подойти на расстояние, с которого наши плохие снаряды могут вредить противнику…

Просторная братская могила вместила в себе всех и все, — и достойных, и недостойных, и хорошее, и дурное…

Там легли многие самоотверженные работники в своем деле; они погибли каждый на своем ответственном служебном посту, погибли за работой, воодушевленные ею в сознательной борьбе за честь и достоинство родины; они по-своему слепо верили в могущество России на море; они всегда готовы были своими слабыми силами оберегать ее и своей неустанной работой доказывать это могущество всему миру; но только, к их несчастью, они почти бесплодно затрачивали свою ценную работу среди окружавшего их безбрежного моря карьеризма, безучастного отношения к делу, нежелания работать и неумения работать…

Там погребены радость и надежды на лучшее будущее у многих тысяч семейств, лишенных навсегда своих работников, кормильцев и дорогих сердцу людей. Понесенная ими контрибуция слез и горя дороже всех миллиардов, брошенных нашей родиной на ветер и на дно морское…

Там погребены многие тысячи тех, утрата которых обильно орошается горькими народными слезами во всех обездоленных и разбитых семьях.

Там смерть нашла многих и тех, кто смотрел на русский флот, только как на место призрения для детей потомственных дворян и для детей чинов морского ведомства.

Там нашли свой удел многие и те, кто не любил морского дела, кто не следил за его развитием, кто сам его не совершенствовал, кто другим не давал этого делать, кто смотрел на него, как на красивую, веселую, приятную и выгодно оплачиваемую забаву, как на привилегию той касты, к которой принадлежал он сам, к которой иногда принадлежал его отец, и к которой во всяком случае могут принадлежать его сыновья, даже если бы к работе, связанной с серьезной морской службой, у них не оказалось впоследствии ни малейшего призвания.

Вместе с эскадрой там, под Цусимой, опущены на дно морское также многочисленные, годами копившиеся, прошлые грехи нашей самовластной и бесконтрольной бюрократии в области судостроения; неразрывно с ним были связаны у нас и нерадение к казенной работе, и выполнение ее всегда дорого, не всегда хорошо, но со всей показной канцелярской волокитой, безнаказанной, позволявшей на долгие годы затягивать работу и, при наличии всех показных, оправдывающих ее формальностей и документов, обильно "питать" ею всех и вся, сообразно чину, рангу, выслуге лет, и особенно — благодаря протекции, связям и степени опытности.[4]

Там, перед этим народным памятником, наша бюрократия морского ведомства чистосердечно и всенародно должна была покаяться, и перед всем миром сознаться, что, невзирая на сделанные у нас миллиардные затраты на развитие морского дела, "военного флота, как боевой силы, в России еще не существует"[5], и что напрасны будут все усилия созидать новый флот на прежних началах"…

"Боевого флота до войны у нас не было вовсе", пишет лейтенант Вердеревский спустя полтора года после Цусимского разгрома[6]; у нас было до этого "только случайное собрание кораблей, которые довольствовались весьма немногим: лишь бы перемещаться по земному шару, получая чины, ордена, морское довольствие и т. п." На этих кораблях работал офицерский состав, получивший свое образование в учебных заведениях, о которых сами же моряки теперь пишут, что "за последние XXV лет в них почти ничему не учили[7], а чему и учили, то плохо…" На этих кораблях довольствовались "доморощенными электротехниками из минных офицеров[8], которые в электрической сети своего корабля зачастую бродили, как в лесу"; там довольствовались "артиллеристами, не имевшими никакого понятия о стрельбе на море"; там довольствовались "штурманами, получившими на это ответственное звание свое право[9], не сходя с набережной Васильевского острова в городе С.-Петербурге…"

О качествах личного состава нашего небоевого флота адмирал Рожественский откровенно пишет теперь в таких выражениях[10]:

"Система образования личного состава у нас настолько устарела[11], что, если бы лучшими нашими людьми укомплектовать в настоящее время эскадру из кораблей типа "Dreadnought", являющегося последним словом английской кораблестроительной техники, если бы эти наши корабли были идеально построены и образцово снаряжены за границей, то и тогда, вследствие недостаточного развития и навыка личного состава, такая эскадра настолько много теряла бы от этого в своем боевом значении, что при столкновении с равным числом старых линейных кораблей любого из первоклассных флотов, она была бы разбита на голову…"

Результат столкновения нашей небоевой эскадры с японской в 1905 г. другим и быть не мог. Теперь это признает и сам Рожественский. Но какая же для России от этого польза, какое и кому в этом утешение!..



II. Цусимская катастрофа…

Мы шли к этому!.. История не ждет;

переэкзаменовок она не дает никому;

с нею нужно всегда быть готовым…

Вас. И. Немирович-Данченко.

"Ужасна была наша неподготовленность к войне,

и ужасны преступления бюрократии перед народом[12]

Цусима — преступление"…


Цусимская катастрофа… Если разобрать дело по существу. эта катастрофа произошла не случайно. Ее надо было ждать рано или поздно. Мы шли к ней с закрытыми глазами. Наша бюрократия, ослепленная своим самовластием, вела Россию к этой катастрофе исподволь, в течение долгого периода времени. Непроизвольны были только наши последние шаги, когда нас заставили идти туда, куда мы не хотели бы, когда нас заставили делать то, к чему мы вовсе не были подготовлены…

Первые зародыши пережитого нами великого бедствия Россия добровольно начала выращивать еще около полувека тому назад, когда ее соблазнили, и она присоединила к своим владениям "богатейший" Амурский край с его "непочатыми естественными богатствами", но не имевший тогда ни малейшей культуры и почти вовсе не заселенный. Это произошло сначала при содействии смелых частных предпринимателей и авантюристов и было закреплено после многих дорогостоящих и не всегда удачных военных операций с нашей стороны[13].

Этот "золотой край" впоследствии втянул Россию в омут окраинных экспериментов бюрократии; а они неудержимо вели нас к войне, к Мукдену и Цусиме.


Сделав это приобретение, мы начали культивировать там "наши интересы", но чисто канцелярским путем, разумеется. Чиновники за счет казны должны были организовать заселение края, насаждение в нем промышленности, использование водных путей сообщения, основание городов, постройку крепостей и т. п. На далекой и не нужной нам окраине, относительно которой мы решительно ничего не знали и знать не хотели, истинные интересы которой нам были далеки и чужды, создалось обширное поле для неудачных экспериментов бюрократии и для приведения в исполнение разного рода фантастических кабинетных предначертаний. Постепенно развивались прихоти и аппетиты приобретавшей силу местной бюрократии; незаметно поощрялось не поддающееся контролю хозяйничание ее в расходовании все больших и больших сумм, отпускаемых из СПб. "на местные нужды края". Вслед за чиновниками двинулись туда же и целые стаи ловких хищников из всех сословий.

"Богатейший край" от России все время требовал только крупных приплат к своему бюджету, доходивших до 20 миллионов рублей в год, не считая экстраординарных затрат на военные надобности. "Наши интересы на Д. Востоке", искусственно навязанные России группой смелых авантюристов, на самом деле оказались и в дальнейшем по преимуществу интересами только кучки ловких предпринимателей, искавших для себя выгодного дела, искавших со стороны казны только разного рода пособий и за это выручавших бюрократию в ее бессильных и бесплодных потугах насадить культуру в крае[14].

Мы бросали в этот край одну за другой многие сотни миллионов народных денег в то время, когда русский народ был обречен на голодовки, когда мы его оставляли в положении нищего, невежественного и неграмотного, когда мы его оставляли без проезжих дорог, без предметов первой необходимости, обложенных высокими пошлинами[15].

Началась затем и разработка "непочатых естественных богатств края", но это вело в конце-концов опять только к выманиванию от правительства новых ассигнований на оживление края; а "естественные богатства" или продолжали оставаться неразработанными, как, напр., уголь на о-ве Сахалине, или же в случае разработки львиная доля барышей незаметно перекладывалась в карманы предпринимателей и разных случайных хищников (русских и китайских), живших в дружбе с местной бюрократией.

Своим чередом шло также и случайное развитие промышленности, торговли, путей сообщения и всех военных затей в крае; но на всем этом лежала печать общения с людьми, которые заботились только о своем собственном благе, а никак не о благе края и страны, которую немилосердно сосет этот край. В глазах местной бюрократии интересы края нередко широко отождествлялись с интересами кучки этих ловких людей, которые представляли ей всевозможные проекты, долженствовавшие показать в СПб., что тут, на месте, широкой волною идет "культурная работа", но искусно скрывавшие, куда эта волна смывает барыши от нее; а основные, насущные интересы и нужды поселенцев и местных инородцев оставались совершенно неисследованными и неудовлетворенными.

С этой "культурной работой" мы шли с годами все далее, все смелее. И все это делалось под благовидным предлогом, что "у нас есть там своя культурная миссия, что нас стихийно влечет к Тихому океану, что мы должны стать твердой ногою на его побережьях и распространить свое культурное, политическое и военное влияние на сопредельные с нами страны". А миссию сделать свой народ, если и не вполне культурным, так хоть немного грамотным, мы так и просмотрели. Над безграмотным гарнизоном, попавшим в плен из П.-Артурской крепости, сжалились великодушные Японцы; по окончании войны во многих своих городах они устроили для них школы грамотности[16]

Мало-по-малу создавалась на Д. Востоке хорошо организованная "школа" бюрократического своеволия и бесконтрольного хозяйничанья[17].

Дельцы просили новой работы; и бюрократии надо было расширять поле своей деятельности. Более 40 лет мирно существовали и широко удовлетворялись казною "интересы Амурского края". Затем они мало-помалу отошли в сторону; и вдруг нахлынула новая могучая бюрократическая волна "русских интересов в Маньчжурии и на Квантунском полуострове", интересов, еще более убыточных для страны, еще более расточительных, чем все прежние затеи бюрократии.

Эта новая волна мощно захлестнула собою и потопила всю, случайно возникнувшую и случайно проведенную, предшествовавшую этому 40-летнюю "работу по оживлению Амурского края"; и самый этот край оказался после этого в положении заброшенного и застрял перед войною на обсуждении своих "неотложных нужд" в созванных правительством комиссиях и на съездах местных сведущих людей[18].

Оглядываясь теперь назад, мы видим, что наша попытка насаждения культуры на восточно-сибирском побережье канцелярским путем привела только к сформированию целой армии чиновников, которых манили на эти окраины ничуть не интересы задуманного правительством дела, а главным образом "установленные по службе особые льготы, пенсии, усиленные прогоны и подъемные пособия"; мы видим, что вся наша полувековая "культурная миссия" в этом крае была сведена бюрократией в конце-концов в сущности только к постановке целой серии насосов для непрерывного откачивания денежных средств из СПб. к благоприобретенной нами окраине…

"Богатейший край" послужил только удобным местом для широкого культивирования колоссального "бюрократического нарыва" на бедном нашем народном хозяйстве… Рано или поздно этот нарыв должен был прорваться и залить ядом своего содержимого весь организм, который его питал… И он наконец прорвался, поглотив на свое выращивание многие сотни миллионов трудовых денег в ущерб той части населения, которая их добывала… Прорвался, когда мы этого совсем не ожидали…

Перечислим здесь несколько наиболее ярких и характерных примеров из темной области бюрократических экспериментов на Д. Востоке.

To мы заселяли там прибрежье реки Амура казенными крестьянами, силой заставляя их жить на местах, заранее выбранных чиновниками, неумело застроенных руками солдат и совершенно неудобных ни для жилья, ни для хлебопашества и земледелия, и приведя поселенцев в окончательное разорение…

To мы начинали там поспешно производить громадные затраты на устройство и оборудование морского военного порта и арсенала при устье Амура в Николаевске…

To мы бросали эту дорогую затею, оказавшуюся неудачной, и начинали ежегодно тратить многие десятки миллионов сначала на постройку нового военного порта и первоклассной крепости во Владивостоке, а затем на соединение ее рельсовым путем с нашей общей сетью железных дорог…

To мы брались за созидание "великого сибирского пути" протяжением около 8000 верст и осуществляли его… в один путь, с непомерно легкими и слабыми рельсами, не приспособленными к пропуску по ним тяжеловесных паровозов и вагонов с большой скоростью; то "бросали вполне законченное изыскание по проведению амурского рельсового пути к Владивостоку, стоимостью 70.000 руб. на версту, и начинали вести путь через Маньчжурию, увеличив стоимость его в два с половиной раза"… Объявили в 1901 году, что великий сибирский путь готов; а при начале войны с неимоверными переплатами спешно заканчивали забайкальский участок, все работы на котором официально считались существующими и давно уже законченными…

To заботы о Владивостокской крепости, сполна еще не оборудованной, мы отводили на второй план, а с лихорадочной поспешностью в расходовании колоссальных сумм начинали созидать на арендованной земле новую крепость П.-Артур и военный порт при ней. Этот порт был слишком мал, у него не было обширного закрытого рейда; а вследствие резкого прилива и отлива, он был совершенно непригодным для пребывания в нем гигантов-броненосцев и больших крейсеров…

To мы спешно занялись сооружением международного коммерческого порта в городе Дальнем, истратив на эту ненужную и вредную для интересов самой России затею от 20 до 30 миллионов рублей, истратив их прежде окончания необходимейших фундаментальных работ в Артурской крепости и ее порте[19]

To мы начали широко содействовать развитию частных лесных промыслов в Корее на р. Ялу, захваченных промышленниками и авантюристами при помощи наших военных отрядов, отданных в полное распоряжение этих господ местной властью…

Южная часть острова Сахалин, обладающая богатейшими горными и рыбными промыслами и отнятая теперь от нас Японией, была отдана раньше в руки нашей бюрократии; но она не использовала этот остров с его природными богатствами для насаждения там культурной работы и для удовлетворения всего нашего восточного побережья и нашей тихоокеанской эскадры своим сахалинским каменным углем, имеющим хорошие качества; она ограничилась только устройством на нем… ссыльно-каторжной колонии, все время лежавшей тяжелым бременем на государстве…[20]

Ha постройку восточно-китайской железной дороги было нами истрачено до 800 миллионов рублей. Эта страшная уйма народных денег необыкновенно ловко была пропущена из казны через наше министерство финансов почти бесконтрольно. Тогдашнее министерство Витте посылало в государственный контроль только результаты того, что бесповоротно уже совершилось…[21] Эта "золотая" дорога была проведена по китайской территории. Пришлось дорогу охранять. Для устройства надежной охраны надо было занять страну русскими войсками и быть готовым ко всем последствиям, отсюда происходящим…[22]

"Оккупация Маньчжурии стоила России больших денег, и ничего нам не приносила. Это была одна из затей самовластного режима и хищной бюрократии. Некоторое время мы ублажали себя мыслью, что все обойдется одними расходами, и что кровопролития не последует. Но вдруг весною 1900 г. разнеслась весть о боксерском восстании в Китае и о бомбардировке фортов Таку. Весть об этих неожиданных событиях произвела такое впечатление на графа М. Н. Муравьева, бывшего тогда министром иностранных дел, что его хватил паралич, и он внезапно скончался; говорили даже о самоубийстве… Нашей дипломатии предстояла после этого сложная задача: ей предстояло убедить Китай — ничего не предпринимать против нашей жел. дороги, которая проходит по его территории, а Японию — снисходительно смотреть, как в П.-Артуре мы сосредоточиваем эскадру, которая, по задуманной нами программе, в 1905 г. должна была стать сильнее японской". За разрешение этой дипломатической задачи взялись две группы деятелей, которые работали одновременно в двух противоположных направлениях: во главе одной группы, державшейся системы уступок (Китаю — в Манчжурии, а Японии — в Корее), стояли представители правящих ведомств, а именно — Витте, как министр финансов, гр. Ламздорф, как министр иностранных дел, и Куропаткин, как военный министр; а другая группа, придворная, имела во главе статс-секретаря Безобразова и считала, что у России есть одно только средство предотвратить войну с Японией — это держать ее в страхе, парализовать ее воинственные замыслы, сосредоточив на Д. Востоке грозную силу. Как эти две группы деятелей "работали" каждая в своем направлении, иногда не выполняя даже и Высочайших повелений, и как под видом "интересов России" на Д. Востоке культивировались, на самом деле, интересы банкиров Ротштейна и Ротшильда, рассказ об этом помещен в журнале "Mope", 1906 г., №№ 43 и 44, в статье дипломатического агента Ю. Карцова.

Ha Д. Востоке не всегда была у нас на высоте своего положения и высшая местная исполнительная власть, удаленная от призрачно повелевающего ею центра на многие десятки тысяч верст[23]: она шла сюда редко на работу, а чаще на беззаботное и привольное житье; она развивала и поощряла стремление к наружному, показному блеску и представительству вместо полезной деятельности; она сквозь пальцы смотрела на многое, явно вредное для государства; она откровенничала и свободно показывала "будущему врагу" нашему и то, что ему вовсе не следовало знать; она потворствовала стремлениям чиновных и высокопоставленных авантюристов к захвату ими чужой собственности, снабжая их для этого даже отрядами военной силы; а главное, она всегда смотрела на кошелек народный, как на чудодейственный и неисчерпаемый источник, из которого можно брать сколько угодно и вовсе не заботиться со своей стороны о его пополнении…

Лет за восемь перед войной "интересы России" на Д. Востоке очутились в полном распоряжении группы безответственных царедворцев — контр-адмирала Абаза, статс-секретаря Безобразова, егермейстера Балашева и адмирала Алексеева[24]. Политика, которую они повели на далеких восточных окраинах, была ими навязана России вопреки публично заявленным взглядам министерства иностранных дел…"

Смелые эксперименты и авантюры нашей наступательной политики на Д. Востоке начали, в это время, затрагивать жизненные интересы и самолюбие наших соседей, Японцев. Мы затрагивали их бесцеремонно, часто даже без надобности, но к войне с ними однако серьезно не готовились; ничуть не более готовились мы к ней даже и после отнятия нами у Японцев П.-Артура, который должен был бы к ним перейти после их войны с Китайцами, но который был взят нами у Китая в долгосрочную аренду по соглашению с Англией и Германией и как бы в компенсацию захваченных уже ими перед этим концессий, портов и угольных станций на восточно-китайском побережье вблизи Квантунского полуострова.

В этом самом П.-Артуре, как известно, при проектировании фортов из экономии[25] было приказано рассчитывать их лишь на действие снарядов шестидюймовых орудий, т. к. орудий большего калибра наш азиатский противник иметь не может ("Морск. Сборн.", 1906, № 4, стр. 54); а вероломный азиатский противник явился на поле битвы с 11-дюймовыми орудиями; 2-го декабря 1904 г. их снаряды разрушили нам каземат одного из таких фортов, и мы понесли при этом ничем невосполнимую утрату в лице умного, честного и доблестного работника, генерала Романа Исидоровича Кондратенко, который являлся как бы душою всей осажденной крепости.

Еще задолго до войны с нами Японцы изучили до тонкостей всю нашу восточную морскую базу, все слабости и особенности наших морских сил, находящихся в Тихом океане; они знали слабости наших начальников и команды; они изучили наш язык, наши сигналы, наши обычаи. Мы же, когда это понадобилось знать, оказались почти в полном неведении всего этого у Японцев. В П.-Артуре мы устроили бесконтрольное владычество надменных бездарностей; там мы создали город, в котором, по словам специального французского военного корреспондента Людовика Нодо, царил эпический разврат, смех и непристойные песни; там, в этом городе, мы сорили без счета и без пользы для России народными деньгами; там мы широко и усердно демонстрировали по завету предков, что "веселие Руси есть пити", и беспечно проглядели[26] даже и то, как наш враг, перед этим давший понять нам свое озлобление, замышлял своим набегом — вывести из строя лучшие боевые силы нашего флота, и как он под покровом ночи беспрепятственно приводил свои коварные замыслы в исполнение.

Самый сигнал о приготовлении к отражению этой роковой минной атаки на рейде в П.-Артуре считали сначала просто за сигнал к учению.

Эскадра была усыплена мирными дипломатическими телеграммами из СПб.; она совсем не ожидала минных атак со стороны Японцев и не готовилась к их отражению. Только что за несколько дней перед этим издан был даже приказ — при таких тревогах больших орудий не заряжать, т. к. без выстрела их разрядить нельзя. А некоторые береговые наши батареи в Артуре не могли принять участия в стрельбе даже еще и 27 января 1904 г., когда к нам подступала уже вся японская эскадра, потому что "орудия у них были все еще смазаны по зимнему (см. "Морской Сборник", 1906 г., № 5, стр. 32, 36).

26-го января был день именин супруги адмирала Старка, командовавшего тихо-океанской эскадрой. По заведенному обычаю, этот день был отпразднован торжественным собранием моряков у адмирала. Японцы знали, чем кончались бывало подобные собрания в предшествовавшие годы и учли это обстоятельство в свою пользу, избрав временем нападения на нашу эскадру именно эту ночь с 26 на 27 января. На этот раз возлияние было денным; и одни свидетели утверждают, что оно было закончено официально к 4 час. дня, а другие настойчиво говорят, что тем не менее многие наши офицеры, возвращаясь из города, не могли попасть на свои суда, когда японские миноносцы открыли свои действия…

Командир эскадры Старк еще днем 26-го января имел сведения о разрыве дипломатических отношений между Россией и Японией; он тогда же посетил[27] "владыку Русского Востока", адмирала Алексеева, и просил у него разрешения: 1) опустить на судах противоминные сетки, 2) развести пары, 3) выслать ночью миноносцы на разведку. Но разрешения не последовало: — "Преждевременно!.. Мы никогда не были так далеко от войны, как сегодня!.." Командир эскадры не посмел ослушаться, и никаких мер предосторожности не было принято[28]; японские миноносцы приблизились к П.-Артуру и взорвали стоявшие на внешнем рейде лучшие суда нашей эскадры — "Цесаревич", "Ретвизан", "Палладу"…[29]

Лучшая и наиболее надежная часть нашего флота на Дальнем Востоке в самом начале войны оказалась тоже совсем не там, где ей следовало быть по долгу охранной службы: броненосцам и большим крейсерам надо было иметь стоянку во Владивостоке, a они все теснились на Порт-Артурском рейде, с его резкими приливом и отливом, на рейде, годном только для малых крейсеров и миноносцев. Кроме того, перед самым началом военных действий была сделана еще другая ошибка: наличным числом истребителей миноносцев Россия на Дальнем Востоке имела перевес перед Японией приблизительно в отношении 25:20; но тут кому-то пришла несчастная мысль, — отряд истребителей, составлявший около четверти всего состава их, отослать из Порт-Артура во Владивосток[30]; наши силы, без всякой надобности и без малейшей пользы для дела, были раздроблены, и одного из наших преимуществ как не бывало…

Таким образом наш флот на Д. Востоке был использован до войны только как дорогая, пышная декорация в дополнение ко всей другой роскоши, блеску и шику, которыми была там окружена праздная жизнь широко веселившегося на народные деньги начальства.

Исправление этих основных и трудно поправимых стратегических ошибок повело сначала к бою 28 июля 1904 г. для нашей Порт-Артурской эскадры, а впоследствии — к бою 14 мая 1905 г. для нашей Цусимской эскадры.

Ho и эту лучшую часть нашей тихоокеанской эскадры на рейде П.-Артура мы совсем не держали в боевой готовности и нисколько не берегли ее не только до открытия Японцами враждебных действий, но также и после этого. Целый ряд доказательств этих положений приводит капитан 1-го ранга Бубнов в его интересной статье "Порт-Артур" (см. "Морск. Сборн.", 1906, № 5): "на словах" готовились к минным атакам Японцев, а предохранительных сеток не привязывали; а "чтобы не возбуждать тревоги", на "Полтаве" была снята и подвязанная ранее сеть; на одном из больших судов вплоть до вечера 26 января 1904 г., "ни разу не было учений по отражению минных атак"; сторожевым миноносцам был отдан весьма странный приказ — "отнюдь не стрелять, если увидят что-нибудь подозрительное, а возвращаться и докладывать адмиралу"; так и поступили наши сторожевые миноносцы, подойдя поэтому к своим кораблям почти в одно время с неприятельскими миноносцами; доклад на флагманском корабле был сделан тогда, когда "Паллада" была уже взорвана; а когда офицер, посланный в город для донесения адмиралу, сообщил ему о взрыве Японцами "Паллады", "начальник эскадры вначале не хотел этому верить"…, счел его за сумасшедшего. Пришлось посылать с докладом второго посыльного…

Настолько не готовы мы были в П.-Артуре к войне, что там не закончена была, напр., даже и организация сигнальных станций; поэтому ни батареи, ни суда в гавани не могли стрелять по невидимой ими цели: "в конце декабря 1903 г., несмотря на опасное положение дел на Д. Востоке, увольняли в запас лучших специалистов, а суда по расписанию ставили в резерв". "Отозвание японских посланников из С.Пб. держалось под большим секретом для всего Артура[31]; многие начальники отдельных частей узнали об этом только 26 января вечером".

Но самая главная и опасная ошибка[32], которая была допущена в Артуре на эскадре, по мнению капитана Кладо, состояла якобы в том, что даже в ночь под 27 января "вся она не была под парами, за исключением двух дежурных крейсеров"; и если бы Японцы только знали об этом, с большим числом своих миноносцев они легко могли бы произвести полный разгром нашей Артурской эскадры. Но Японцам, очевидно, и в голову не приходила возможность такой чудовищной беспечности с нашей стороны…

И в С.Пб., и в главном морском штабе, и в штабе наместника на Д. Востоке, и в штабе эскадры в Артуре в первые дни войны чувствовалась потерянность, отсутствие инициативы; неудачные распоряжения[33] следовали одно за другим. Были сейчас же опубликованы во всеобщее сведение не только имена поврежденных кораблей, но даже и характер полученных ими повреждений, и сроки вероятной готовности кораблей после их исправления. Во все время войны и дальше в этом роде продолжалось то же самое, так что Японцы все необходимые им сведения самым скорым и достоверным путем получали из наших же официальных сфер. Такая "простота" отношений делала положение нашего противника исключительно выгодным…

В Артуре же после 27 января воцарились не только потерянность, но и панический страх, и боязнь ответственности за каждый дальнейший самостоятельный шаг, и бездеятельность, и апатия. И все это продолжалось в течение целых трех недель, вплоть до приезда адмирала Макарова. За это время, вследствие нераспорядительности и непредусмотрительности местного начальства[34], в Артуре мы успели уже значительно испортить крейсер "Новик"[35] и 4 миноносца, один из которых совсем затонул.

Теперь, после разбора дела о сдаче крепости П.-Артура, для всех сделались еще более понятными и наша тогдашняя растерянность, и наш страх за судьбу этой крепости: в П.-Артуре были допущены весьма большие недочеты в его вооружении; по свидетельству генерала Куропаткина, данному на суде, крепость была вооружена устаревшими орудиями, так как… Обуховский завод не мог доставить нужного количества их, заказ же орудий за границей признавался нежелательным; как будто не орудийные заводы должны были приспосабливаться к нуждам государственной обороны, а наоборот, эти нужды должны были урезываться применительно к интересам отечественных заводов. Но это — все таки только отговорка; полного запрещения заказов за границей для военного ведомства не было, и последнее нередко сообщало министерству финансов о сделанных за границей заказах, как о совершившемся факте. Как бы там ни было, но вооружение П. Артура было и не полно, и плохо. Но это ничуть не помешало военному министру Куропаткину в свое время успокаивать правительство в нижеследующих выражениях: "Мы можем быть вполне спокойны за участь Приамурского края. Мы ныне можем быть спокойны за судьбу Порт-Артура". Это — подлинные слова записки, представленной Куропаткиным по возвращении с Дальнего Востока почти накануне войны. Эти данные были опубликованы графом Витте в декабре 1907 г.

После гибели адмирала Макарова, после высадки Японцев на берегу полуострова выше Дальнего, г. наместник покинул Артур, когда вновь назначенный командующий флотом не прибыл еще на место и не мог уже прибыть туда раньше обложения крепости Японцами; и в результате в Артуре после этого не оказалось более и единовластия. Приказы оставшемуся в Артуре начальнику флота, адмиралу Витгефту, приходили только случайно и не всегда удачно. Прежде всего началось замазывание промахов и ошибок сделанных до войны. "Слабость артурских укреплений[36] дала себя знать немедленно после высадки Японцев; распоряжения наместника о передаче орудий с кораблей на сухопутный фронт следовали одно за другим; устранение одной ошибки порождало другую ошибку, еще более серьезную и роковую. Благодаря этим распоряжениям извне, когда эскадра Витгефта по Высочайшему приказу должна была идти из Артура во Владивосток 28 июля 1904 г., она могла это сделать только уже с неполным числом орудий. Корабли заранее были лишены следующего числа орудий (см. издание "В. К. A. М.", 1906 г., стр. 44):


Ретвизан — 2 шестидюймовых;

Победа: — 3 шестидюймовых, 2 трехдюймовых;

Пересвет — 1 шестидюймовое;

Аскольд — 2 шестидюймовых;

Диана — 2 шестидюймовых, 4 трехдюймовых;

Паллада — 2 шестидюймовых, 8 трехдюймовых.


В письме ко мне, написанном после выхода 1-го издания книги, лейтенант Штер, служивший на крейсере "Новик", сообщил мне, что "для полноты картины здесь следовало бы пометить не только крупные орудия, но и мелкую артиллерию, снятую с кораблей, число которой надо считать сотнями"…

Вместе с орудиями были свезены на берег в соответственном числе и личный состав, и запас снарядов. При выходе из Артура 28 июля, флоту было поставлено главной задачей — не разбить флот противника, а только прорваться во Владивосток. Это наложило известный отпечаток на весь план боя и вызвало известный его исход: одна часть кораблей вернулась в Артур, другая вошла в нейтральные порты, а третья решила самостоятельно прорваться во Владивосток, но закончила свою самостоятельность тоже постановкой кораблей в нейтральные порты. В результате — артурская эскадра распалась, и остатки ее, вернувшиеся в Артур, обречены были на гибель.

По этому поводу капитан Кладо писал в свое время следующее: — "Разоружили флот, состоявший из новых кораблей, для того только, чтобы поддержать агонию слабеющей крепости, свое назначение уже исполнившей и все равно обреченной на падение; погубили артурский флот не в открытом море, не в бою с противником, а совершенно даром, не причинив никакого вреда японскому флоту, который сохранил всю свою силу, чтобы обрушиться на эскадру Рожественского…[37]

В Артуре мы то делали одна за другой "ошибки", а то и просто… спали. Капитан 1-го ранга Бубнов рассказывает по этому поводу следующий любопытный эпизод (см. "Морск. Сборн", 1906, № 12, стр. 31): "В ночь с 8 на 9 июня 1904 г. от нас высланы были в море для крейсерства 8 миноносцев. В эту же ночь подошел к Артуру японский заградитель для постановки мин. Наши миноносцы его не встретили в пути и не увидали. Между тем на батареях этот пароход был замечен; надо было бы его сейчас же расстрелять, но без разрешения командующего эскадрой открывать огонь не смели. А когда с батарей по телефону сообщили об этом на "Цесаревич" и просили разрешения открыть огонь, то из штаба командующего был получен ответ, что… "адмирал спит, и его будить они не будут"…

Перед сдачей П.-Артура матросы и младшие морские офицеры сражались на сухопутных позициях, и все о них отзывались с большой похвалой; адмиралы же сидели на берегу в блиндажах; суда стояли в бассейне, как бы приготовленные к расстрелу их неприятелем; уголь у них был, много его было… Адмиралы в крепости никому подчинены не были; их начальство (Скрыдлов) сидело за 1000 миль от Артура; на совете адмиралов еще 6 дек. 1904 г. был подписан ими протокол, что флот из Артура не выйдет…

За три дня до сдачи П.-Артура в военном совете из всех генералов, адмиралов и начальников отдельных частей было выяснено, что крепость имеет еще в своем распоряжении[38]:

7.000 крупных снарядов (по 100 штук на каждое орудие),

70.000 мелких снарядов противоштурмовых (полуторадюймовых и трехдюймовых),

провизии — на месяц (60.000 пуд. муки, около 3000 лошадей и проч.),

более 11.000 штыков, причем больных и раненых около 13.000 человек, из которых около половины было цынготных.

А в день собрания этого военного совета генерал Стессель послал Государю телеграмму, что крепость находится в критическом положении и более пяти дней не продержится.


Послав эту телеграмму, генерал Стессель единолично решил сдать П.-Артур Японцам, не предупредив об этом начальников отдельных частей. О сдаче крепости никто еще тогда и не думал, к ней не готовились, и самое известие о сдаче застало всех врасплох. Начали рвать броненосцы, но… мины не взрывались[39]: проводники, долго лежавшие в воде, испортились; а их считали исправными. В таких случаях пробовали рвать суда снаружи, пуская в них метательные мины, но и эта работа вышла неудачной. Поэтому-то впоследствии Японцы так легко и справились с подъемом из воды большинства наших судов в П.-Артуре, полузатопленных перед сдачей. Еще неудачнее обстояло дело на береговых батареях и в фортах. Там и на другой день совсем еще ничего не знали о совершившейся сдаче крепости. Об этом узнали там в одно время с получением приказа генерала Стесселя о том, что "виновные в уничтожении боевого материала будут преданы суду"… Поэтому все приморские батареи были сданы неприятелю с неповрежденными установками пушек[40]. Ещё прискорбнее был самый финал сдачи. В комиссию для выработки условий капитуляции крепости были посланы с нашей стороны такие лица, большинство которых было незнакомо с японским языком и поголовно все не знакомы с международным правом: без возражений наша комиссия приняла все то, что ей было предложено с японской стороны в ущерб нашим интересам и вопреки постановлениям Гаагской конференции. Солдатское имущество, принадлежавшее по праву военнопленным, благодаря неумелым действиям этой комиссии, досталось Японцам почти целиком; а наши нижние чины, доблестные защитники П.-Артура, были выпущены из крепости только с ручным багажом… Пока их водворили в Японию, прошло от 2 до 3 недель. Изнуренные и наголодавшиеся в крепости по чужой вине, они продолжали страдать и тут, лишенные защиты от холодных ночных ветров: у морского экипажа походных палаток не было; но их не оказалось и у сухопутного войска…

Давно уже призрак войны на Д. Востоке носился в воздухе, a у нас еще совсем не было достаточного комплекта настоящего боевого флота, отвечавшего современным требованиям. До войны с Японией, еще лет за восемь, наше морское министерство выработало успокоительный план постепенного усиления флота с таким расчетом (на бумаге), чтобы наш флот по числу боевых судов всегда был сильнее японского в водах Дальнего Востока. Этот впоследствии забытый нами план состоял в своевременной постройке и затем в своевременной[41] отправке туда известного числа броненосцев, крейсеров и миноносцев в зависимости от числа изготовляемых японских военных судов. Но хитрый и деятельный противник наш, везде и все зорко высматривавший, все вовремя выслеживавший, знавший все наши приказы, все наши промахи и недочеты, заставил нас выступить на бой задолго до окончательного выполнения нами "предначертанной строительной программы".

И нам пришлось выступить на бой решительно во всех отношениях неподготовленными…

В день объявления войны мы заказывали док для П.-Артура, a первые работы по укреплению Владивостока с суши были начаты уже во время разгара войны и были выполнены дорогим, непроизводительным способом…

Цусимская катастрофа — это одна из последних картин последнего акта трагедии, — борьбы — не на жизнь, а на смерть, — борьбы, к которой одна из борющихся сторон относилась все время свысока, несерьезно, — и до начала борьбы, и во время ее.

В Высочайшем рескрипте, пожалованном г-ну министру иностранных дел графу Муравьеву, 1 января 1900 г., упоминалось, что он способствовал "осуществлению заветного стремления России — иметь на Крайнем Востоке свободный доступ к открытому, незамерзающему морю", и указывалось на то, что уступка в наше пользование Квантунского полуострова с портами Артур и Дальний "отвечает насущным потребностям России, как великой морской державы, и создает в Тихом океане новый центр для торгово-промышленных предприятий всего мира"…

В соответствии с этим в период 1898–1904 гг. из свободной наличности государственного казначейства было отпущено девяносто миллионов рублей главным образом для усиления нашего Тихо-Океанского флота, независимо от увеличения размера ассигнований на обыкновенные расходы морского ведомства[42].

И действительно, состав нашей тихоокеанской эскадры в П.-Артуре и Владивостоке перед войной все время увеличивался боевыми единицами, но "из кораблей, стоивших многие миллионы каждый, мы умудрились там сделать только гостинницы[43] для приезжавших на цензовые гастроли адмиралов, штаб-офицеров и обер-офицеров"… А затем, к началу войны, у нас оказались налицо вороха исписанной бумаги с надписями "дело" о том и том, а самое дело было или кое-как выполнено, — только "для видимости", или запоздало исполнением, или же и вовсе не сделано, хотя и "проведено" через все стадии рукописной отчетности и фиктивного контроля; так было, напр., во Владивостоке, где… "пропал док", могущий, по доставленным в министерство сведениям о его законченной постройке якобы вмещать в себе суда до 12.000 тонн водоизмещения, а на самом деле вовсе не оказавшийся в наличности ("Рус. Бог.", 1905 года, № 9), когда надо было ввести в него для починки поврежденный Японцами наш крейсер.

Это последнее сообщение не было опровергнуто. Нельзя думать, чтобы оно прошло незамеченным, так как в журнале "Рус. Бог." оно вошло в состав обширной сенсационной заметки, в которой со всеми подробностями и цифровыми данными был обрисован целый ряд колоссальнейших хищений, происшедших в России до войны и во время войны в ведомствах морском, военном, интендантском, путей сообщения и др. Это были поистине образцовые примеры хищений, умело проведенных опытными в этом деле людьми, которые благополучно здравствуют и поныне.

Броненосцы "Суворов", "Бородино", "Александр ІІІ-й" и "Орел", должны были быть в Тихом океане еще в 1903 г. как это предполагалось при их закладке[44], а они не были готовы к отплытию из Балтийского моря даже и в середине 1904 года, несмотря на всю спешку при окончании работ в этом году. А если бы делать приемку как следует, "Бородино" с его неудовлетворительными машинами не могло бы пойти и в 1904 году.

При составлении нашей строительной программы, в одной части ее мы "прозевали[45] переворот, совершившийся на западе в сторону усиления брони, и жили все еще тем самым, что в культурных странах считалось необходимым делать лет двадцать тому назад: все европейские государства, Соединевные Штаты Америки и Япония давно уже строили крейсера, исключительно большие и броненосные, а мы, — только одни мы строили в это время почти исключительно крейсера небронированные и среднего водоизмещения"… Перед самой войной число броненосцев у России и Японии было почти одно и то же (семь и шесть соответственно), но число бронированных крейсеров было много выше на стороне Японии; у нее их было восемь, a у нас только два — "Баян" и "Громобой"; a вся остальная масса (девять новых крейсеров[46]) была выстроена у нас небронированной; и все, что доканчивалось работой в последние годы перед войной (еще шесть новых крейсеров[47]), тоже не было у нас бронировано. Японские бронированные крейсера вошли с состав неприятельского боевого ядра, а наши новые, дорогие[48] крейсера несли в бою сторожевую службу при транспортах и с трудом отбивались от легких японских крейсеров.

При выполнении нашей показной строительной программы мы возлагали надежду и уверенность главным образом на свои внутренние силы и средства; но у нас никогда не было единства плана в выполнении технических работ, никогда не было свободной критики плохо осуществленного, не было и плана таких критических исследований, не было и последовательного совершенствования конструкций; вследствие этого после хорошо выработанных и удачных конструкций мы потом начинали снова осуществлять плохие, считаясь с какими-нибудь совершенно побочными для дела соображениями и капризами… Словом, у нас не было ни настоящего дела, ни ответственного, работающего хозяина в деле. Хозяйничали многие, а никакой серьезной ответственности ни перед кем они у нас никогда не несли…

В морском ведомстве, кроме Генерального Штаба, изучающего морские силы неприятеля и готовящего, — больше на бумаге, конечно, — к борьбе с ним наши морские силы, существовал еще особый Технический Комитет с совершенно самостоятельным управлением технической стороной морского дела. Не справляясь с общими нуждами страны, которые могли быть более известны и вполне ясны только Генеральному Штабу, этот Технический Комитет сам себе задавал "строительные задачи", "строительные программы", и сам их осуществлял, ни откуда не встречая своей работе свободной, разумной, беспристрастной критики и не поддерживая выполнение своих работ на высоте современного их уровня в других, передовых в этом деле странах. Деятели Технического Комитета сами не плавали,[49] а только строили, а каковы были результаты их строительства на деле, в плавании, в бою, и чего требовала сама жизнь, это мало кого интересовало… Пакеты с самыми срочными донесениями от лиц, командированных за границу для изучения на месте последних новостей, многие месяцы лежали в забвении нераспечатанными, как сообщал по этому поводу в прессе капитан Кладо об одном случае, который был с ним самим и который случайно лишь удалось обнаружить через несколько лет после сдачи пакета. Создалась мало-помалу "постройка для постройки", существовавшая почти вне времени и определенных целей. He мудрено поэтому, что, когда закончилась эта несчастливая для нас война, показавшая нам на деле бесцельность нашего увлечения строительством легких, не бронированных крейсеров, полтора года спустя после нашего разгрома мы усердно обсуждали вопрос о будущем "обновлении флота", а делали в это время на самом деле… целую партию всех тех же ни для чего ненужных в ближайшем будущем легких крейсеров; с совершенно спокойной совестью мы тратили на это разрешенные и утвержденные ассигновки в расходовании громадных сумм.

По поводу взаимных отношений перед войной и во время войны между различными самодовлеющими учреждениями одного и того же ведомства, т. е. между морским министерством, морским штабом, строительным комитетом и отделом интендантским, на публичной лекции в Москве в конце 1906 г. один престарелый адмирал "острил", сравнивая результаты их деятельности с "работой" персонажей известной басни Крылова, где один из них все время рвется в облака, другой же пятится назад, а третий тянет в воду. Уподобляя этому работу отдельных учреждений ведомства, адмирал выразился о них таким образом, что одно из них не верило в войну и не готовилось к ней, другое ее не желало и не симпатизировало работам по ее осуществлению, третьему это было безразлично, — была бы только работа, да ассигновки — a четвертое сочувствовало всем строгостям одностороннего нейтралитета, о необходимости которого кричали и Япония, и ее друзья, и при наличии которого можно было "работать" во всю и с настроением…

"Погром флота мы сами себе подготовили", чистосердечно сознаются теперь наши моряки[50]: "мы строили суда без всякого разбора в типах, на которые кидались без всякой системы; мы строили суда, но в то же время не готовили опытного, хорошего личного состава; роняли дисциплину и забывали о совершенствовании орудий, брони и снарядов". Япония все время фактически усиленно готовилась к войне с нами, а мы — вяло; мы за минуту перед войной еще не были уверены, что она будет, а окончательную подготовку противника и вовсе проглядели.

"Благодаря выдающимся качествам нашего военно-морского агента в Японии, — капитана 2-го ранга Русина, морское ведомство и г-н наместник на Д. Востоке были вполне точно осведомлены[51] о прекрасном состоянии японского флота, о неустанной его практике и подготовке к войне, о широкой оборудованности японских портов и наконец о неизбежности войны, начало которой Русин предсказал вполне точно еще в декабре 1903 г.": и тем не менее перед самым открытием военных действий в целом ряде случаев мы вели себя легкомысленно, а "в сравнительной оценке нашего и японского флотов на Д. Востоке была сделана ошибка, было сделано заключение, что наша тихо-океанская эскадра приблизительно по силе равна[52] японскому флоту, что победа для нас возможна".

При разборе дела о сдаче Японцам крепости П.-Артура генерал Куропаткин заявил, что в основу всех расчетов для определения сил, нужных для борьбы с Японией, в СПб. клали следующие соображения из официального доклада наместника на Д. Востоке[53]:

"При настоящем соотношении сил нашего и японского флотов поражение нашего флота японским не признается возможным"…

Ha этом и было основано заблуждение, что Япония не решится объявить нам войну, и создалась уверенность, что войны не будет. Таково было "мнение морского министерства[54], представленное правительству и министру иностранных дел". А вступив на путь отрицания слабости нашей эскадры в Тихом океане, морское министерство заранее отрезало себе возможность своевременно потребовать кредиты на спешную подготовку подкреплений, в которых так нуждались наши морские силы на Д. Востоке.

При выяснении состава эскадры, которая будет для этого послана, руководствовались главным образом мнением самого Рожественского[55], а когда он ушел со своей эскадрой, пошли разговоры об усилении ее, началось снаряжение новых отрядов из оставленного им старья, начались хлопоты о приобретении крейсеров у Чили и Аргентины, не увенчавшиеся успехом… Но тут уже сразу наступает такая темная путаница во всех отношениях между инстанциями, разбросанными по всем частям земного шара, что говорить об этом считается еще пока несвоевременным[56].

Когда пришло время отправлять эскадру Рожественского, морской путь из России на Д. Восток был совсем не обеспечен угольными станциями. Начали вырабатывать концессии на доставку угля в пути, но выработали только обычные образцы интендантской "работы".

Ежегодный бюджет нашего морского ведомства достигал в последнее время 115 миллионов рублей. Это почти вчетверо больше соответственного бюджета в Японии… И не мудрено. В состав этого бюджета у нас входит целая масса трат непроизводительных, баснословно высоких и прямо невероятных с точки зрения небюрократической. В морском ведомстве, да и в других, крупные бюрократические единицы у нас получают полностью свои сверхоклады, присвоенные должности, будучи не только на службе, но и потом, много лет спустя после этого, нередко даже после упразднения соответственной должности[57]. Благодаря этому, напр., должность морского министра в России оплачивается теперь шестикратным окладом на сумму в общей сложности около 115.000 рублей, — пятикратным окладом за ее бесславное прошлое и затем за настоящее[58].


Из этого бюджета до 40 миллионов рублей у нас тратилось ежегодно на судостроение и на ремонт судов. И невзирая на это, наш флот в Балтийском море оказался в начале войны в невозможно запущенном виде: когда понадобилось спешно отправить эскадру на Дальний Восток, сделать это было решительно нельзя; понадобилось менять котлы, чинить и менять ответственные части паровых машин, ставить новые аппараты, вооружение, доканчивать работы, запоздавшие на год и более[59]

По мнению адмирала Бирилева[60], изложенному им в письме, которое было напечатано в газете "Нов. Время" в отмеченных выше непорядках виноваты были все, и начальники, и подчиненные, и все они "таскают головы на плечах только по неисчерпаемой милости Императора".

Вся организация морского ведомства, по словам адмирала Беклемишева, у нас была "приспособлена к мирной бюрократической деятельности", а когда открылись военные действия с Японией, то взаимные отношения главных частей управления в ведомстве, по словам того же адмирала, у нас могли быть кратко охарактеризованы следующим изречением, бывшим в Кронштадте у всех на устах: "Штаб воюет с Японцами поневоле, Технический Комитет держит нейтралитет, а Кораблестроение и Снабжение явно нам враждебны"[61]

Перед войной с Японией мы не держали в Средиземном море никакого резерва; поэтому мы так сильно и запоздали с посылкою подкрепления Артурской эскадре. Раньше такой резерв, хотя и слабый, у нас там был. Надо было его развить, усилить[62]; вместо того осенью 1903 г. мы его совсем расформировали… А с 1905 года, опираясь на наш опыт, такой резерв в Средиземном море стала держать даже и Германия.

Благодаря этим непорядкам, мы послали нашу Балтийско-Цусимскую эскадру на Д. Восток не тогда, когда Японцы минной атакой обрушились на лучшие суда наши в П.-Артуре; — не тогда, когда, на виду у международного флота в Чемульпо, Японцы издевались над беспомощностью "Варяга" и "Корейца", которым растерявшаяся бюрократия в течение двух дней не давала знать о разрыве дипломатических отношений между Россией и Японией; — не тогда, когда наш тихоокеанский флот требовал себе поддержки извне, а только восемь месяцев спустя после этого и два месяца спустя его полного разгрома

В параллель с этим следует привести пример полной мобилизации английского флота. В последний раз, после известного столкновения эскадры Рожественского с флотилией гулльских рыбаков у Доггербанки (в ночь с 8 на 9 окт. 1904 г.), английская эскадра по изданному приказу была мобилизована в 24 часа. Вот там есть активная морская оборона страны, a у нас ее, бесспорно, вовсе не было[63]

Эскадра Рожественского не успела еще миновать Атлантический океан, а уже начались толки о необходимости посылки подкрепления для нее. Адмирал Бирилев подал об этом докладную записку, и содержание ее на страницах "Нового Времени" было предано гласности капитаном Кладо в целом ряде статей. Эти статьи в свое время наделали много шума и принесли немало вреда России: благодаря этой шумихе, эскадра Рожественского была задержана в пути и стала ждать подкреплений; Японцы получили возможность проверить все имевшиеся в их распоряжении данные о нашем флоте и о новых вспомогательных эскадрах; они могли довольно верно рассчитать время прибытия Балтийско-Цусимской эскадры к берегам Японии и могли использовать это нежданно-негаданно явившееся в их распоряжение время для ремонта судов, для замены расстрелянных пушек новыми, частью для отдыха, частью для спокойного обучения личного состава боевой стрельбе[64].

Совокупность перечисленных выше фактов из области нерадения является тем более странной, что все время у нас был на Д. Востоке явный избыток начальствующих сил, которые должны были бы нести на себе обо всем этом заботы[65].

А между тем во время самой войны все наши подготовления оказались или запоздалыми, или недостаточными или недоброкачественными…

Цусимская катастрофа поэтому предвиделась и открыто предсказывалась в Кронштадте еще до выхода передового отряда нашей Балт. — Цусимской эскадры на Дальний Восток, но тем не менее обязательность выполнения для нее похода была решена морским ведомством в положительном смысле.

Но вот пришли и к Мадагаскару… "Выяснились во время плавания эскадры значительные недостатки ее лучших кораблей[66]; ясно было, что во время плавания личный состав эскадры не может быть обучен стрельбе… за недостатком снарядов, которые и сюда не были высланы"; определился и дух эскадры, и отсутствие нравственной сплоченности личного состава между собой и со своими начальниками… Надо было отозвать эскадру назад; но инициатива в этом направлении, конечно, должна была исходить из СПб.; нельзя было ждать ее от адмирала, который сам же первый настаивал на отправлении эскадры…

В "Новом Времени" (№ 10.506, от 3-го июня 1905 г.), через 3 недели после Цусимского боя, Суворин-отец рассказывал о том, что произошло в его присутствии за 10 месяцев перед этим во время прощального обеда на эскадренном броненосце "Император Александр IIІ-й" в августе 1904 г. в Кронштадте, перед уходом эскадры адмирала Рожественского на Дальний Восток. В ответ на всеобщие пожелания счастливого пути и пожелания победы, командир этого броненосца, капитан І-го ранга Бухвостов, откровенно говорил:

"Россия — совсем не морская держава[67]; русские никакого серьезного влечения к морю не имеют; они никогда не были настоящими моряками и никогда ими не будут; постройка этих громад-броненосцев только разорение казне и нажива строителям, и к добру она никогда не поведет. Вы смотрите и думаете, как тут все хорошо устроено. А я Вам скажу, что тут совсем не все хорошо. Вы желаете нам победы. Нечего и говорить, как мы ее желаем. Но победы не будет!.. Я боюсь, что мы растеряем половину эскадры на пути; а если этого и не случится, то нас разобьют Японцы: у них и флот исправнее, и моряки они настоящие. За одно я ручаюсь: мы все умрем, но не сдадимся"…

Н. М. Бухвостов считался во флоте одним из лучших морских командиров. При другом строе и режиме в стране во многом правдивые и пророческие слова раздались бы не в этой обстановке, не в этом обществе и не в это время. Тут надо было сеять мужество, бодрость духа и веру в свои силы, а не уныние и апатию. В данном же случае только и оставалось деликатно замять речь, что и сделал старший офицер Племянников; присутствовавшие на обеде старались объяснить ее "случайным настроением"; и все замалчивали ее в течение целых 10 месяцев, пока наконец пророчество не сбылось…

Нужно к этому прибавить только, что правдивый Н. М. Бухвостов не сказал ничего нового и неожиданного в той части своей речи, где он говорит о "наживе строителей" и о том, что тут совсем не все хорошо"…

Об этих непорядках в З. Европе знали все, о них было все известно и нашему врагу; но о них до последнего времени однако нельзя было ничего сообщать в русской прессе. Этого требовали стыдливые интересы той касты, того обширного муравейника, который был занят своим делом, а не делом страны, где он расположился…

Но вот после Цусимского погрома всю нашу столичную прессу обходит известное сообщение газеты "Echo de Paris", что у нас те лица, от которых зависела раздача казенных заказов морского ведомства, получали от некоторых поставщиков и подрядчиков постоянное жалованье в размере от 12 до 15 тысяч рублей в год, а затем "комиссионные", в узаконенном обычаем размере 10 % с валовой стоимости заказов… Никаких опровержений этого сообщения ни от кого не последовало[68].

Не только не последовало опровержения этого, но появились как бы подтверждения, что это дело и в будущем, по-видимому, обещает обстоять не лучше: когда в июне 1905 г. заговорили о "возрождении русского флота" и стало известным, что предположено истратить на это дело ни много ни мало 525 миллионов рублей в течение семи лет, за границей появилась масса агентов, зондировавших почву относительно возможности получения и распределения ожидаемых миллионных цифр куртажа. Такие агенты появлялись тогда и в Париже. По этому поводу постоянный парижский корреспондент "Нов. Времени" г-н Яковлев, сообщил, что выбор строительных фирм был поставлен прямо и откровенно в зависимость от величины взяток[69], как это было всегда и раньше. "Слышал я, говорит он, об этих отвратительных фактах много раз и прежде, о них же пришлось услышать и теперь; слышал об этом от депутатов, друзей России, в коридорах Бурбонского дворца, слышал с полными именами действующих лиц, со всеми подробностями дела; и эти рассказы всегда передавались этими лицами с глубоким негодованием; слышал об этом и от множества коммерсантов, предпринимателей и коммерческих агентов, предлагавших свои услуги различным нашим ведомствам на всевозможные поставки до войны и во время войны"…

В ответ на это г. Меншиков в "Нов. Bp" (1905, № 10.609) написал следующие строки:

"Среди наших старых адмиралов есть, несомненно, почтенные люди. Они заканчивают свою долгую жизнь, присутствуя при гибели флота и глубоком бедствии отечества, вызванном этой гибелью. У заслуженных адмиралов нет заслуг, которые перешли бы в историю. Но вот подвиг, который сам напрашивается. Почему бы этим почтенным людям не стать на защиту чести русской от тех, кто продает ее? Почему бы им не объявить открытую войну низости, прикрываемой Андреевским флагом? Преследование хищников — государственное дело; но всего приличнее было бы инициативу в нем взять на себя старому адмиралтейств-совету. Только открытая борьба с предателями в состоянии вернуть уважение страны к ее флоту и дать ей хоть какую-нибудь надежду на его будущее. Только такая борьба сдвинула бы реформы во флоте с их мертвой точки"…

Но и эти золотые слова оказались только гласом вопиющего в пустыне.

Само собою разумеется, что по меньшей мере на величину суммы, получающейся от сложения этих "добавочных жалований", "комиссионных" и всех "благодарностей" раздатчикам заказов и приемщикам работы разных наименований, наш флот обошелся России дороже, чем бы то следовало. Исчисляя теперь эту сумму самым скромным образом, не трудно подсчитать, что в составе нашей Балт. — Цусимской эскадры не доставало в бою по крайней мере двух броненосцев типа "Цесаревич", стоимость которых незаметно для самих хищников расползлась по карманам в разных инстанциях[70]

В 1905 г. в Англии вышла в свет весьма интересная брошюра полковника Wellesley[71], бывшего английского военного attache при дворе в СПб., который занимал это место в течение шести лет, изучил русский язык и сделал с нашей армией русско-турецкую кампанию. По своему положению автору этой брошюры пришлось быть в довольно близких отношениях к бюрократии военного и морского ведомств и видеть перед собой всю организацию показного благополучия, которое значилось на бумаге, но на которое в действительности иногда не было и намека. Автор между прочим передает возмутительные факты, характеризующие постановку нашего хвастливо поставленного судостроения, которое совершенно нас удовлетворяло на всех официальных смотрах, на всех парадах, и в основу которого были положены тогда несерьезные, a иногда и явно преступные принципы. Привычные упражнения во лжи доходили до того, что на одном смотре, после многих лет постройки броненосца, бюрократия дерзко осмелилась показать Государю якобы в готовом виде совершенно незаконченный еще броненосец с не вошедшей ни в какие сметы бутафорской подделкой у него тех частей, которые должны быть бронированы. Но и этот смотр сошел благополучно: все рубки и все показное устройство были тщательно закончены отделкой, а флаги, декорации и парадные мундиры заслонили собой все остальное… А между тем на этом броненосце была поставлена поддельная броня, так как настоящая была еще совсем не готова; точно также и вращающиеся башни орудий были сделаны из выкрашенного под сталь полотна, искусно натянутого на рамы. Это усмотрел между прочим зоркий глаз герцога Эдинбургского, бывшего на смотру; но Государю обо всем этом, конечно, не доложили. Начали пробную стрельбу, и… полетели головки заклепок у многих скреплений. Паровое отделение тоже далеко еще не было закончено; котлы не все были еще установлены, но бутафорский дым валил исправно из всех труб; запустили в ход одну из наскоро собранных машин и кое-как на короткое время довели скорость до 8 узлов в час… Характеризуя "деятелей" той среды, в которой attache вращался, корректный автор-англичанин, в общем весьма сдержанный в своих выражениях, подчеркивает их "неумелость, самоуверенность, хвастливость, поразительное взяточничество и продажность"; a честное отношение к делу он мог наблюдать тогда только в виде исключений[72].

С тех пор прошло 15–20 лет времени; мы, конечно, старались совершенствоваться за это время, но довели Россию все-таки… только до позора под Цусимой.

Видя бесцеремонное отношение к казенному сундуку, которое проявляют "верхи", невольно подражали и подражают им и все инстанции ниже. Для иллюстрации этого положения мне были присланы для 2-го издания книги, между прочим следующие строки:

"Закончилась война… Случайно уцелевшие суда наши начали возвращаться с Д. Востока обратно в Россию. Но и тут оказывается есть особая тактика невидимого залезания в народный карман. Редкий из командиров решался вернуться из-за границы в Россию в конце месяца, хотя бы к этому была полная возможность; большинство норовило прийти в первых числах следующего месяца, чтобы и за него получить морское довольствие по заграничному. С этою целью одни задерживают ход судна; другие, чтобы выиграть время, совершенно зря заходят в такие порты, куда и не надо было бы совсем заходить. Для достижения своекорыстных материальных выгод не задумываются накладывать на казну и добавочные расходы на лоцманов, санитаров и т. п. Один из крейсеров, напр., предпочел вернуться в Россию не в самых последних числах месяца, а на четыре дня позднее и непременно в начале следующего месяца. Для этого своевременно зашли в Алжир, куда совсем незачем было заходить, и нагнали эти лишних четыре дня, поддерживая на остальном пути вполне приличный ход. Эта "выдумка" командиров стоила казне в данном случае поболее 5000 р. Командир "Лены" сделал еще лучше; он так явно неприлично медленно шел назад в Россию, что наконец и министерство потеряло терпение; навстречу был послан капитан ІІ-го ранга Пономарев с приказом "привести "Лену" в Либаву"…

"Когда на обратном пути в Россию мы пришли в Сайгон, к нам явился инженер с механического завода. Свою речь к старшему механику он начал с того, что у них принято из суммы заказа, полученного на ремонт механизмов, отчислять 10 % командиру и 10 % старшему механику. Затем он перечислил нам суда, где они так. обр. работали в последнее время, назвав имена одного крейсера и нескольких транспортов. За все представленные заводом счета казна платила, разумеется, полным рублем. Для поддержания чести нашего крейсера (приведено его имя) я должен сказать", пишет товарищ, "что мы в данном случае не дали на завод никакой работы".

Все ведение хозяйства в морском ведомстве было поставлено у нас весьма незавидно и сложно, с многократным контролем. В свое время эта сложность постановки дела объяснялась необходимостью предупреждать злоупотребления и ограждать интересы казны… На самом же деле эта сложность и запутанность отчетности увеличила только накладные расходы по организации воображаемого контроля и породила массу злоупотреблений. По мнению сведущих в этом деле людей, на совершенно легко устранимые непорядки в организации ведения хозяйства в морском ведомстве тратится не менее 25 % всего расхода по материальной части флота (см. "Морск. Сборник", 1906, № 10, стр 92, статья Георгиевского). А ведь расходы ведомства по этому отделу годами достигал до 40 миллионов рублей в год…

Из всех отдельных ведомств наше морское ведомство и по своему особому положению, и по своей полной изолированности, находилось всегда в самых благоприятных условиях для развития в нем недостатков бюрократического режима и доведения их до высшей своей меры. Стоящее совершенно в стороне даже от того небольшого общественного контроля, от которого, к счастью, не могло вполне избавиться ведомство военное, в тиши своих кабинетов морское ведомство делало все, что хотело и как хотело; это было царство "бумаг", a не дела; "бумаги" придавали всему здесь совершавшемуся "приличную", "деловитую", достаточно запутанную форму; слова "отчетность" и "контроль" здесь порою употреблялись прежде как бы в насмешку над здравым смыслом и возможностью установить какую-нибудь отчетность, согласованную с действительностью, или произвести чему-нибудь фактический контроль; в этом царстве "бумаг", далекие от действительных нужд и запросов, "бумажные" люди создавали строительные "программы"… с жирными сметами, получали ассигновки на осуществление этих программ и… делали расходование этих ассигновок по установленным формам казенной отчетности, той самой сказочной отчетности, по которой почти всегда выходит непременно, что работает себе в убыток и казенный завод, и казенная железная дорога, и казенный рудник на острове Сахалине в былое время; "бумаги" собой заслоняли здесь людей, душили в них энергию, желание работать и совершенствоваться; "бумаги" мало-помалу воспитывали убеждение во всем, окружающем их, что важен не конечный результат, а только форма, сама "бумага".

Недаром и до сих пор в морском ведомстве с одними и теми же нравоучительными добавлениями из уст в уста живо передается поучительный рассказ о том, как несколько лет тому назад, перед войной, после долгого плавания за границей, энергичный командир одного большого корабля должен был сделать у себя на судне в значительном количестве некоторую вещь для обихода своего корабля. Прибыв в порт и взяв у русского консула в порту "справочные цены", командир заказал в порту на пробу первую партию этой вещи; а затем он сообразил, что, если сделать все другие партии этих вещей хозяйственным способом, это будет и не хуже, и много дешевле. Так и было сделано. А в результате вышло вот что: министерство взыскало с командира в пользу казны всю разницу в стоимости, которая оказалась на первой партии вещи между "справочной ценой" порта и той стоимостью вещи, которая была достигнута при последующей хозяйственной заготовке!.. Другими словами, вместо похвалы, вместо поощрения своей работы, своих разумных поступков, честный и деятельный работник за все его труды и хлопоты был как бы подвергнут большому денежному штрафу!.. При такой своеобразной постановке дела в этом царстве бумаг разве возможно было проявление там какой-нибудь ненаказуемой разумной инициативы, или какой-нибудь творческой деятельности?


"Бумага" и "бумажный контроль", как средство для учреждения хлебных мест и для разведения чиновников, заели все дело, исказили действительный смысл его; и в конце концов существующий контроль и соблюдение "разумной экономии" порою не стоили на деле и ломаного гроша… "Старые колосники", — читаем в одном из писем ко мне, — "кидаются с корабля за борт, а никому не нужные и ни для чего негодные, худые, старые рукавицы кочегаров тщательно сохраняются… "для сдачи"; кидается за борт длинная, ценная часть весла, а коротенькая ручка от него хранится… "для сдачи"; за борт кидаются ценные бочки из-под масла, хотя ими свободно можно было бы отапливать камбуз (кухню) и т. д. Летом 1906 г. вернулись обратно домой некоторые крейсера и уцелевшие транспорты; и надо было видеть, что здесь происходило. С одной стороны был предъявлен самый строгий бумажный контроль, посыпались миллионы "исходящих" и "входящих" бумаг… А рядом, где вся контрольная вакханалия была уже позади, и где все было уже "оформлено", принятые портом суда оставлялись на произвол судьбы без офицеров. И начинался тогда стремительный дневной грабеж: летело все ценное и удобопереносимое; исчезала медь, — да не только мелочь, а и главные паровые трубы; за 80 р. в Либаве продавали водолазный аппарат с крейсера "X…", стоящий около 1000 р., и только слепой случай помог открыть эту кражу"…

Насаждение и расширение деятельности наших отечественных заводов, обслуживающих морское и военное ведомства, без сомнения, мотивировалось в свое время желанием производить постройку и снаряжение судов нашего морского ведомства у себя, своими силами производить их без помехи, скоро, надежно, хорошо и дешево. Какой же глубокой и обидной иронией звучит все это после войны с Японией вообще и особенно после сражения под Цусимой!.. И как поздно и мало в России мы, граждане, узнаем обо всех таких свершающихся уклонениях в сторону!..

При полном отсутствии гласности и контроля со стороны страны, десятки лет беспрекословно отдававшей морскому ведомству из своего бюджета львиную долю, условия для развития в нем всякого рода непорядков были в высшей степени благоприятны. О деятельности столпов и главных заправил этой касты по цензурным условиям печать до сих пор еще не говорила со всей откровенностью; но публика открыто выражала это им иногда в глаза в театральном зрительном зале, на улице… А мелкая сошка, о которой говорили вслух и писали, творила свое узаконенное обычаем дело, только подражая "верхам" и получая на свою долю по чину и рангу. Но и эти "мелкие доли" в сущности были не крупны только при отсчете их в масштабе ведомства.

Взять хотя бы постройку механизмов для современного броненосца или большого крейсера. Стоимость таких механизмов, машин и котлов, построенных для одной только боевой единицы, обходилась нашей казне около трех миллионов рублей. Умело "провести" такой заказ было выгоднее, чем иметь самый счастливый билет внутреннего с выигрышами займа.

Ничуть не обижены бывали при этом и заводы. Правления их ждали и ждут таких заказов с лихорадочным нетерпением. Да и есть из-за чего: установленная ведомством попудная цена изделий такова, что хорошие частные заводы, с благодарностью взявшиеся за исполнение таких заказов, при выполнении медных изделий, a также больших поковок и валов, могли получить прибыли более 100 %, а при выполнении литых изделий (с преобладанием в них чугуна) — много более 300 % (!)

А на больших казенных заводах, гораздо лучше оборудованных, чем частные заводы, имеющих возможность вовремя и выгоднее приобретать все сырые материалы, не стесненных кредитом, неужели прибыль получалась менее? А если нет, то куда же шла эта прибыль? И почему она давно уже не вызвала удешевления, значительного удешевления попудной цены изделий?

При таких расценках на готовые изделия "благодарность" даже и более 10 % в результате ничего, кроме удовольствия, принести заводам не может. Но и эти вышеприведенные мною, из жизни взятые, "скромные" цифры относятся уже к последним годам, когда цены оказались "сбитыми", уменьшенными в недавнее время на целых 25 %, уменьшенными впрочем не столько вследствие технической конкуренции заводов на почве усовершенствования и удешевления ими производства, сколько вследствие конкуренции "благодарностей" и других побочных обстоятельств.

Во время войны, при спешном окончании старых заказов и возникновении новых, ведомство привлекло к сотрудничеству также и многие частные заводы. Неопытные и наивные правления некоторых из заводов предварительно командированным к ним чиновникам на первых порах вздумали было делать свои заявления, что никому никаких взяток давать у них принципиально не принято, и что поэтому они имеют возможность выполнить заказ дешевле. А это вовсе не требовалось… Тогда командированное лицо уныло выслушивало такие заявления, а затем представляло по начальству рапорт, что этот завод "не в состоянии справиться" с таким серьезным заказом. Впоследствии правление завода приходило в понятие; окольным путем, с приплатой "за урок", устанавливались "добрые отношения"; и завод обыкновенно прекрасно "справлялся" с отданным ему заказом…

Лиц, которые все это видели, обо всем подобном знали, которые могли бы, и по своему положению должны были бы предавать такие дела гласности, ловили и обезоруживали другим способом: как бы ценя их технический и научный авторитет, умело привлекали их к участию в работах бесчисленных комиссий — по техническим экспертизам, по техническим расчетам, консультациям, по разработке разных проектов, нужных и ненужных заинтересованным заводам[73]. Эти приватные работы, которые такой прочной сетью опутывали все взаимные отношения и связи заводов, учреждений и лиц, оплачивались обыкновенно настолько щедро, что плата за них делалась у чиновника не подсобным его заработком, a главным; независимость нужного человека была так. обр. парализована, на его уста и руки, невидимо для его окружающих, была наложена печать бюрократии…

На многом в нашей стране лежит еще эта печать. Ее в своей последующей работе может снять только Государственная Дума. Еще в самом начале русско-японской войны ректор Московского Университета покойный С. Н. Трубецкой свой очерк[74] бюрократического строя нашей многострадальной родины заканчивал следующими словами:

"Допустим на минуту, что в России существует народное представительство. Ведь несомненно, что при нем вся эта война и вся предшествующая позорная маньчжурская эпопея были бы просто немыслимы, так как всем было бы до очевидности ясно, что никаких реальных интересов у нас в Маньчжурии нет, и что расточать на нее народные средства, столь нужные дома, бессмысленно и преступно. Было-ли бы возможно тогда пресловутое строительство маньчжурской дороги, эта наглая вакханалия безнаказанного воровства, стоившая миллиард и вовлекшая нас в дальнейшие затраты народных средств и народной крови? Руководствовалась-ли бы русская политика на Дальнем Востоке темными происками случайных проходимцев? И, наконец, даже если бы Россия действительно, с ведома и согласия народных представителей, решилась утвердиться в Порт-Артуре, этом новом не замерзающем порте, то разве была бы мыслима теперешняя полная неподготовленность к обороне, эти правительственные сообщения о нашем миролюбии, помешавшем нам предупредить войну? Разве возможен был бы этот флот, это преступное судостроительство с его чудовищными злоупотреблениями, это воровство морского и артиллерийского ведомств?.."

При широкой постановке у нас всего аппарата государственного контроля все такие деяния кажутся со стороны совершенно невероятными и прямо невозможными, а в жизни нашей страны все это превосходно укладывалось в рамки возможного: контроль существовал, чины контроля получали присвоенное им жалованье, карали мелочные упущения, а в случае крупных и явных перерасходов подавали даже протесты куда следует; этим и кончалось дело, дальнейшие кредиты разрешались помимо государственного контроля, которому из любезности посылалась только иногда отписка. Напр., было время, когда Ижорский завод изготовлял корабельную броню по 4 р. 40 к., за пуд, а морское министерство отдало заказ Мариупольскому заводу по девять рублей 90 коп. за пуд…[75]; контроль обратил внимание министерства на такую крупную разницу в цене; но из министерства был получен ответ, что "заказ уже состоялся и не может быть отменен"… A то бывало и так, что неспокойных контролеров, как "вредных" для дела людей, по просьбе чиновников ведомства, которым они мешали "работать", нередко и удаляли за излишнее рвение.

Горько думать, что перед войной и во время войны были украдены так бесстыдно сотни миллионов трудовых народных денег; их собирали по грошам, а сколачивали эти гроши с трудом и лишениями, но еще больнее при мысли о всем, потерянном Россиею, благодаря Цусиме. Потеряны, погублены ее слава, ее положение Великой державы, обаяние ее военной силы, плоды трудов прежних поколений. На долгие годы "Россия обратилась в ничто[76] и не только на Дальнем Востоке, но и на Ближнем, и перед 3. Европой".

Тяжела и велика была та жертва, которую принесла наша родина под Цусимой, но дорогой, кровавый урок, полученный здесь нами, сразу раскрыл всей мыслящей России глаза и наглядно доказал ей всю несостоятельность бесконтрольных бюрократических "порядков" даже и в той области, где наша бюрократия считала себя особенно сведущей, непогрешимой и незаменимой, и где она с особенным усердием и заботливостью охраняла свои деяния от посторонних взоров. Несостоятельность деяний бюрократии в области военной и морской равно, как и в области международных отношений, оказалась до очевидности самая полная и застарелая… Дорогой ценой досталась нам эта горькая уверенность. Посмотрим же, что было нами сделано, кроме одних бесплодных сожалений, и какие меры были приняты для выяснения коренных причин пережитого нами бедствия, которое мы сами на себя навлекли.

Нашей первой Государственной Думе, усердно занимавшейся расследованием современных частичных погромов внутри страны, следовало вникнуть и в этот недавний, великий, всероссийский исторический погром, тяжелые последствия которого с болью в сердце и теперь еще переживает вся Россия. Хотя на старых основаниях управление армией и флотом было поставлено и вне ведения Государственной Думы, но своим веским авторитетным словом и своим нравственным влиянием, несомненно, она могла бы и должна была бы добиться того, чтобы произведено было подробное и гласное расследование всего, что предшествовало нашему позору под Цусимой, начиная с постройки эскадры, ее снаряжения, ее укомплектования личным составом, ее снабжения всем необходимым ей в пути, и кончая ее необучением и ее небоевыми планами.

Нельзя не пожалеть, что наша первая Государственная Дума за два месяца ее существования не нашла времени в своем распоряжении, чтобы сказать по этому поводу свое авторитетное слово; а пользуясь этим обстоятельством наше морское ведомство, во время самого разгара прений о местном погроме в Белостоке, назначило в Кронштадте судебный процесс о привлечении Рожественского и его штаба к ответственности… по делу об умышленной сдаче ими Японцам без боя того самого миноносца "Бедовый", на котором, покинув остатки вашего флота под Цусимой на произвол судьбы, они думали уйти во Владивосток. В этом процессе, который и всем своим ходом, и своим финальным аккордом производил на всех весьма странное впечатление, в роли обвинителей и судей выступили такие лица, которые подчинены главному деятелю, строившему и снаряжавшему нашу Балтийско-Цусимскую эскадру в поход; — а к лицам, которые были посажены на скамью подсудимых, было предъявлено обвинение не по существу той ответственности, которую они перед всей родиной на себя взяли, обязавшись обучить эскадру, подготовить ее к предстоявшему бою, разумно использовать все ее силы в походе и в бою, сберечь из них все, что можно было не подвергать явной опасности и гибели… На суде об этом и речи не заходило; а из всей громады актов, закончившихся печальной трагедией под Цусимой, был взят для выполнения правосудия один только малый эпизод, на котором гг. судьи имели возможность проявить по отношению к обвиняемым сначала с формальной стороны, — всю свою строгость, а затем по житейским мотивам — всю полноту своего милостивого отношения… Этот непрошеный комический финал к народной трагедии не мог, конечно, внести ни удовлетворения, ни успокоения в те многие тысячи пострадавших и осиротевших семей, где еще так недавно ручьями слез оплакивалась первая весть о семейном горе, связанном с событием 14 мая 1905 года.

Затем позднее в несколько лучших условиях был проведен процесс Небогатова; еще больше всколыхнулась бюрократическая гуща в процессе артурских самозваных героев[77]. Но все это еще не то, что нужно. Рассмотрены деяния "стрелочников, машинистов, начальников депо", но надо же заглянуть и в "управление" и в "контроль". Надо осветить и понять систему управления, породившую деяния отдельных лиц, — систему "цусимлян", заставлявшую видеть благополучие там, где и намека на него не было и быть не могло, — систему, вводившую в обман всех и вся…

He подлежит сомнению, что подробный разбор всей нашей Цусимской катастрофы от начала до конца, при участии в этой работе выборных представителей от народа, непременно будет иметь место. Эта работа еще впереди… До 17-го октября 1905 г. бюрократии удавалось держать народ вдали от общих интересов страны, силой внушая ему, что это не его дело, ибо его дело только платить налоги, а государственные интересы зорко охраняют знающие дело и надежные люди… Но теперь такие внушения более не действуют. Все наши бюрократические затеи в Маньчжурии и Корее, все наши положения на суше и на море в кампанию 1904–1905 г.г. ясно показали всему миру, насколько наши "знающие дело" люди были мало осведомлены в деле, насколько наши "надежные" люди были на самом деле ненадежны, нерадивы, когда дело касалось общегосударственных интересов, и насколько они были самовластны и предприимчивы, когда дело касалось их личных интересов, их жизненных удобств и окружавшей их роскоши, добытой на средства безграмотного, нищего народа. Этот самый народ через своих выборных представителей теперь должен узнать, куда, на что и как тратились миллиарды рублей его кровных средств, и что именно, идя к Цусиме, получили за них в свое распоряжение защитники достоинства и могущества вашей родины…

Только разобрав этот вопрос по существу дела, народ русский уразумеет настоящую ценность того унизительного для нас исторического урока, который не случайно, а логически неизбежно был получен в 1905 году нашей страной под Цусимой…

Спокойное и беспристрастное расследование этого вопроса необходимо сделать для того, чтобы полученный Россией урок был в то же время и последним… Прошлого не вернешь; но будущее находится до известной степени в наших руках, в руках народа, который, без сомнения, отныне пожелает учиться не во время борьбы, а до нее. Это будущее можно улучшить и определенным образом направить только путем сознательного отношения к ошибкам прошлого, только путем всестороннего освещения этого прошлого светом гласности, — только путем подчинения всех будущих действий в этой области общественному контролю. Вне этих условий может сколько угодно раз повториться все одна и та же скучная, старая и вечно юная история о старом мехе и новом вине; a "уроки" будут следовать один за другим, не спрашивая нас, готовы ли мы к ним…

Это расследование надо было бы и лучше всего было бы сделать, конечно, прежде, чем создавать новую "программу", по которой будет делаться "возрождение нашего флота"; но… бюрократическим путем удовлетворительно разрешить этот вопрос нельзя. Этим способом можно только расписать предполагаемое употребление миллионов, если они у нас будут в руках, на постройку дорогих броненосцев, крейсеров и т. д.; комплект адмиралов для выполнения этой работы у нас более нежели достаточен; а дело — совсем не в этом расписании. Для нового дела нужны и новые люди, свежие силы… Наши старые "деятели" устали от бездействия; они держались только уменьем задрапировать свою непригодность для ведения живого дела и в этом направлении достигли колоссальных результатов… Но и призвав для создания этого нового, живого дела живые, рабочие силы, способные проявить большую, длительную и напряженную работу, нужно было бы сначала все таки принципиально решить вопрос, нужно ли России думать о возрождении ее флота в первую очередь, опять оставив в тени разрешение других, еще более насущных нужд, которые терпеливо ждут своей очереди вот уже многие десятки лет, как, напр., вопрос о народном образовании, вопрос о широкой помощи трудящемуся крестьянству, выбившемуся из сил на своих голодных наделах.


Могущество государства и готовность его к отражению нападений извне измеряются не суммой тех затрат, которые делаются страной на ее армию и флот. Это положение Россия доказала уже под Мукденом и Цусимой… А с другой стороны и уровень экономического обнищания народа, и уровень упадка производительных сил в стране не могут быть понижаемы произвольно низко. Всему есть свой предел; его и должны иметь в виду народные представители при обсуждении в Думе той части бюджета страны, которая касается ассигновок на поддержание и развитие военного и морского дела. Указания в этом направлении может и должна сделать Государственная Дума при обсуждении бюджета; а иначе Россия снова может очутиться в бюрократической трясине. Если мы начнем опять строить свой флот с целью отправки его во Владивосток и задирания там наших соседей, мы приготовим себе вторую Цусиму раньше, чем мы думаем. Мысль о том, чтобы превзойти силами Японию на море, нам нужно теперь совершенно оставить. Для этого упущено и время, и благоприятные обстоятельства… Проспали момент, которого не вернешь.

Ни о каком реванше, ни о каких затеях на Д. Востоке и речи быть теперь не может. Россия должна теперь собрать все свои силы, чтобы справиться с коренным общим вопросом, одинаково затрагивающим интересы всего ее населения: она должна в первую очередь насадить и заботливо вырастить конституционные начала жизни и в то же время поднять уровень материальной, умственной и нравственной жизни большинства своего населения, т. е. народа. В этом — теперь главная, основная забота нашей страны.

Никаких приготовлений, могущих повести к повторению Цусимской катастрофы, быть не должно. В первую очередь нужна работа не над созиданием флота, а над подготовкой работников для этого флота.

Флота у нас теперь нет, денег на его быстрое возрождение тоже нет; но есть у нас громадный личный персонал, оставшийся не у дел; есть у нас магазины и склады, в которых мы храним на колоссальные суммы комплекты и запасы для несуществующих более судов, для несуществующих более машин и механизмов. Толково разобраться в утилизировании всего этого, что у нас есть, очень не мешает еще до возрождения флота[78].

"Нравственный долг перед родиной", говорится в Высочайшем рескрипте 29 июня 1905 г., "обязывает всех чинов флота и морского ведомства разобраться в наших ошибках и безотлагательно, с горячим рвением приняться за работу над возрождением тех морских сил, которые нужны России, и над воспитанием и подготовкой требуемого личного состава флота".

В июне же 1905 г. в военно-морском ученом отделе начались заседания комиссии по разрешению вопроса о возрождении нашего флота. В состав этой специальной комиссии вошли исключительно старцы-адмиралы, не участвовавшие в боях войны 1904-5 гг.[79] Эта компетентная в старых порядках комиссия довольно быстро разрешила вопрос о необходимости ассигнования 525 миллионов рублей на восстановление нашего флота в течение семи лет. А что, как и где будет делаться, — это, конечно, по-прежнему останется секретом для русского народа, но… только не для Японцев.

Когда результат этого специального совещания сделался известным, началось повторение знакомых уже картин: гуськом потянулись куда следует стаи агентов местных и заграничных заводов и "благодетелей"; посылались заманчивые предложения изо всех промышленных уголков З. Европы и Америки, повисли в воздухе миллионные цифры куртажа, бросающие "деятелей" в жар и озноб… Знатоки консервативных порядков в ведомстве утверждают, что новыми в дальнейшем будут только цифры отдельных ассигновок, а их возникновение и проведение в жизнь останется в тех же руках бюрократии, сильной своими связями, традиционными приемами взаимного воздействия и проч. А способы работы этих рук достаточно хорошо известны.

Для характеристики ведения дела нашей бюрократией приведу однако еще следующий факт. Когда наша Балтийско-Цусимская эскадра ушла в поход, в СПб. были отданы крупные заказы на выполнение запасных котлов, которые надо было бы поставить на суда эскадры, как только она прибудет во Владивосток, взамен испорченных в пути. Пока эскадра Рожественского свершала свой переход на Д. Восток, отдельные части этого заказа были выполнены и подготовлены к отправке по железной дороге. Одна из последних частей заказа была на заводе готова в тот день, когда в СПб. были получены уже вполне определенные данные о Цусимской катастрофе и о размерах нашей потери в судах. На дне морском были те суда, для которых исполнялся заказ; но тем не менее заводом было получено распоряжение, — отправить "большою скоростью" во Владивосток и эти запасные котлы, ни для чего там более не нужные… Отправлено и с плеч долой; заказ очищен, счета проведены "по хорошему"; а там пускай ведается с делом Владивосток; надо и там дать "работу"… Позорный для страны разгром под Цусимой — совершившийся факт, а… "Васька слушает да ест"…

В каком направлении в будущем можно ожидать возрождения нашего флота, пока все это дело остается в руках того же "деятельного ядра" бюрократии морского ведомства, в последнее время ясно показывает сама жизнь; — показывает эта недавняя посадка двойного комплекта адмиралов на те места, на которых прежде нечего было делать и одинарному составу; — показывает эта недавняя "деятельность" ядра по сдаче заказов на амурские канонерки, по продаже вспомогательных крейсеров, вернувшихся с войны, за границу, по расчетам с интендантским поставщиком Гинзбургом и т. д. Порою кажется и до сих пор, что кровавый урок под Цусимой как будто ничему не научил нас, что мы начинаем уже предавать его забвению, что вся старая закваска опять быстро оживает в морском ведомстве… Да и как ей не оживать, когда было такое положение, что две Государственные Думы не существовали уже более, a о будущем бюджете морского ведомства народные представители не успели сказать еще ни слова.

He горячка дорогого строительства новых дорогостоящих броненосных судов флота должна занимать внимание морского ведомства и всей страны на первом плане, а нечто другое, ясно отмеченное Высочайшей властью, а именно: 1) тщательное изучение ошибок прошлого, 2) принципиальное выяснение сведущими людьми при участии представителей народа "тех морских сил, которые нужны России", и 3) воспитание и подготовка личного состава. Нельзя сказать, чтобы с 1905 г. мы далеко продвинулись вперед по всем этим трем пунктам.

В первую очередь надо бы подготовить оставшуюся без дела офицерскую молодежь; а иначе и на возрождающийся флот она будет поступать столь же мало осведомленной и невежественной в своем деле, как и раньше.

Адмирал Рожественский, знающий лучше, чем кто-либо небоевые качества личного состава нашего военного флота, набросав схему необходимых мероприятий для устранения этого коренного недостатка, пришел к заключению, что для перехода к радикальному обновлению личного состава нашего флота и для получения первой группы работников, "первой группы новых людей, способных разумно обслуживать новые типы судов", нужен период времени никак не менее десяти лет[80]. "А ранее этого срока", — добавляет адмирал, — "было бы преступно бросать деньги на постройку крупных броненосцев, так как числом и силой их, могущество флота определяется лишь при условии соответственно подготовленного личного состава"…

Практическую подготовку молодежи можно было бы организовать посылкой ее на службу в иностранные флоты, — французский, немецкий, американский, а если примут, то и в английский, и даже в японский. На гастроли их, конечно, не примут; а на службу, для работы, с хорошей платой за обучение, не откажутся принять — если не все, то по крайней мере дружественно расположенные к нам державы. Так. обр. было бы положено хорошее начало возрождению личного состава, омовению его от грехов прошлого путем погружения в настоящую, деловую, рабочую атмосферу.

Ничего унизительного в этом "погружении" нет и быть не может. Наши "береговые" инженеры разных специальностей всегда считали и теперь считают для себя за честь и за счастье — получить возможность устроиться в подобных же условиях, чтобы поработать под руководством людей, более опытных, серьезно работавших всю свою жизнь, знающих свое дело до тонкостей и умеющих работать. Поучимся у других, тогда и у нас на флоте будут настоящие работники, имеющие интерес к вверенному им делу. Оно сделается для них знакомым "вдоль и поперек"; бегать от него им будет не нужно, чтобы не краснеть за свое в нем невежество… Флота мы не возродим, если этого не сделаем. Без этого корабли могут быть и новые, но порядки на них будут только старые, и поучиться работе будет не у кого; ведь не научишься же этому у "цензовых гастролеров", способных прикрывать свое невежество только дисциплиной и жестокостями…

Не стыдятся же Немцы такой подготовки даже и сейчас. Во время войны они прислали к нашей эскадре на "угольщиках" своих офицеров, которые согласились нести службу помощников у капитанов этих пароходов[81]. Эти офицеры были присланы для того, чтобы сделать наблюдения нашего плавания, чтобы полезное перенести в свой флот, чтобы познакомиться с нашими ошибками, поучиться за наш счет и не повторять этих ошибок у себя.

До войны с нами еще более была распространена такая практическая подготовка у Японцев.

И все, кроме нас, это делают, считая долгом совести трудиться и учиться. Не найти примера, где бы допускалось и поощрялось тунеядство за счет нищего народа.

От того, что у нас не было работающих людей, добросовестно работающих людей и неподготовленность наша к войне, нами же вызванной, была самой полной. У нас не было в критический момент ассортимента доброкачественных боевых кораблей; незавидна была наша артиллерия; недоброкачественны были наши снаряды, — да и тех, оказалось, не было припасено в достаточном количестве; снабжение эскадры углем на пути следования ее было организовано и крайне дорого, и не везде хорошо, с показной отчетностью, не соответствовавшей действительности…

Главное же то, что в конце концов оказалось некому вверить суда эскадры; не было избытка надежных, опытных в морском деле людей, любящих его, подготовленных к работе и следивших за всеми нововведениями и усовершенствованиями. И в довершение всего всякая попытка начать осмысленную работу непременно сталкивалась с интересами касты и парализовывалась густо раскинутой кругом "паутиной", охраняющей чьи-нибудь "интересы", освященные обычаем, традициями, жизненным укладом"…

He было людей… Много было чиновников, но редко среди них выдвигались[82] работники, знающие, опытные, надежные. Поэтому броненосцы мы проектировали и строили с "перегрузкой", снаряжали их с "экономией", принимали их "со всей строгостью", посылали их в страны дальние, незнакомые, отдавали их в руки холеные, непривычные к труду вообще, — и особенно к труду черному, к труду скучному, каждодневному… И случилось это в ведомстве, на содержание которого Россия ежегодно тратила более сотни миллионов рублей… И оказалось это в стране, где за последнюю четверть века с таким легким сердцем губились и хоронились таланты, отвага и правдивая честность…

На основании всего вышеизложенного нельзя не придти к заключению, что катастрофа была неизбежна; и она не заставила себя ждать…

"Цусимская катастрофа есть последний акт народной драмы, где героем является дворянин, сменивший боярина", пишет в "Нов. Времени" (1906 г., № 11.041) бывший моряк. "После реформы оскудевшее передовое сословие толпами бросилось на казенное содержание, в армию, во флот, в чиновники. И всюду оно внесло с собой крепостную лень, обломовщину и беспечность ко всему на свете. Быстро, точно каким-то заговором наша государственность превратилась в дворянскую вотчину. За сорок лет чиновничество увеличилось в невероятной степени. На казенные места стали смотреть как на законную добычу служилых людей, как на предмет кормления. Высшие интересы нации были постыдно забыты. Оскудевшее сословие сочло себя обиженным и предъявило государству право на казенный хлеб — хотя бы в стенах канцелярии. В самые жизненные, в самые ответственные центры правления внесен был принцип родства, свойства, кумовства, протекции, угодничества; начала господствовать формула "рука руку моет". Быстро установился отбор худших там, где нужны были сильные и могучие. В обществе ахают и изумляются, что на такие-то и такие, почти диктаторские по власти, посты назначаются разные "клячи" и паралитики. Все поражены, что заведомо ограниченные и невежественные люди, не только Рюриковичи, но иной раз — сыновья лакеев, достигают головокружительной высоты. Но что ж тут удивительного? Раз выше всего стояло кормление, раз армия, флот, администрация существуют исключительно для окладов, пенсий и аренд, — естественно, что самые жирные куски достаются тому, "кому бабушка ворожит". Если все сплошь приспособлено к этому и только к этому, то не смешно ли ждать геройства? He странно ли посылать изнеженных, распущенных и слабых, слабых до жалости помещиков такого-то департамента в великие битвы, где нужно совсем иное, не наемное благородство, где нужна была бы "богатырская застава"? Богатырей захотели!.."

Разразилась небывалая катастрофа; позор и унижение пали на Россию. Потрясены, как никогда, экономические основы страны, но сливки нашей высшей бюрократии при этом как будто вовсе не всколыхнулись, — те сливки, которые находились в самом тесном соприкосновении со всей совокупностью работ по осуществлению этой катастрофы; долго еще после катастрофы они спокойно оставались там, где отстоялись, а затем они только увеличили свою мощную толщу или за счет получаемого ими колоссального жалования, или за счет наград всех видов и наименований: не только после своего выезда из П.-Артура, но даже и после перехода этой крепости во власть Японцев, адмирал Алексеев спокойно продолжал получать полностью все свое жалованье в 140.000 p. по должности наместника на Д. Востоке, приставленного к управлению всеми делами, касавшимися Квантунского полуострова; граф Ламздорф, министр иностранных дел, не сумевший предотвратить войны с Японией и допустивший перед войной возможность осуществления самовольных бюрократических экспериментов на Д. Востоке, которые больно затрагивали интересы и самолюбие наших соседей, долго и спокойно продолжал оставаться на своем посту, как будто Россия при его содействии в управлении страной все время пользовалась благами довольства, мирного благополучия и дружбы со всеми державами; вице-адмирал Рожественский, один из главных вдохновителей отправления нашей Балтийско-Цусимской эскадры в поход и в бой, один из главных виновников беспримерной полноты ее разгрома под Цусимой, после своего возвращения на родину из плена получил повышение в чине, почетную отставку и денежную награду в виде усиленной пенсии; вице-адмирал Бирилев, принимавший главное участие в запоздалой и безалаберной постройке ответственных боевых единиц эскадры Рожественского, принимавший главное участие в плохом снаряжении и запоздалой отправке всех частей эскадры, спокойно продолжал оставаться во главе управления морским ведомством более полутора лет после окончания войны, вплоть до 11-го января 1907 г., когда последовала его почетная отставка, награждение адмиральским чином и назначение членом Государственного Совета, т. е. новая денежная награда с сохранением прежнего содержания в 18,540 p.; контр-адмирал Абаза, один из главных деятелей по развитию нашей нелепой наступательной политики на Д. Востоке, не в пример прочим контр-адмиралам, получает и поныне усиленное содержание в 13.333 р. и небывало усиленную для его ранга аренду[83] в 3000 р. и т. д., и т. д.

С неумолимой последовательностью совершилось под Цусимой все то, что было к этому акту подготовлено, что не могло не совершиться при столкновении с неприятелем, у которого возведены в культ честное исполнение каждым своих обязанностей на всех ступенях служебной иерархии, — не случайное исполнение, не показное, а проникнувшее в плоть и кровь народа. Да, все это совершилось; но извлечь из этого урок для себя мы как-будто и не собираемся. В корень подрезано на многие десятки лет наше народное благосостояние, а мы продолжаем расточать его даже и не по-прежнему, а с введением новых, небывалых прежде непроизводительных расходов: своим чередом мы оплачиваем все неимоверно тяжкие плоды катастрофы; в усиленной степени мы оплачиваем все прошлые разрушительные труды крупных единиц ныне находящейся не у дел сановной бюрократии; после окончания войны мы продолжали все по той же старой системе дотрачивать кредиты, ассигнованные на постройку таких судов флота, которые в современной войне оказались ненужным балластом и число которых у нас и без того было уже достаточно велико; мы составляем уже программу возрождения нашего флота, хлопочем о назначении новых головокружительных ассигновок на это дело. С прошлым мы еще не покончили; а между тем авторитетно и глубокомысленно делаем уже вид, что Цусима — это роковая случайность, а не результат системы. Порожденная бюрократией высшего ранга, породившая и сейчас еще порождающая бюрократов всех других рангов по нисходящим степеням, эта система не только не осуждена еще в должной мере народными представителями, но прежние бесславные деятели этой системы уже возвеличены, не принеся повинной перед народом, не отдав стране отчета в своих деяниях, — в тех деяниях, которые в результате не могли дать для России ничего другого, кроме позорного поражения нашего флота в Корейском проливе…


Оцепенение и безграничный ужас, которые охватили сразу все население России при первых известиях о Цусиме, отодвигаясь в прошлое, мало-помалу ослабевают и заслоняются новым длительным ужасом, который вслед за этим был порожден непрерывной цепью политических событий, в последние два года разразившихся во внутренней жизни всей России. Но это ничуть не умаляет самого события у берегов Цусимы, имеющего отныне мировое значение…

Цусимская катастрофа была… Русский флот сознательно вели к ней… Предать эту катастрофу забвению и вытравить ее из памяти народной никто и ничто не в силах… Принесенные нашей родиной колоссальные кровавые и материальные жертвы вопиют о всестороннем освещении коренных причин этой катастрофы, о вдумчивом, открытом их изучении, об устранении этих коренных причин навсегда…



III. Боевая мощь русского и японского флота во время войны 1904-05 г.[84]

1. Наше морское дело всегда было секретом только для нас,

Русских, но для Японцев — никогда…

2. Морские сражения ныне выигрывает не героизм, а культура…


Просматривая общие технические журналы Западной Европы, читатель находит в них обширный материал по вопросам судостроения, как торгового флота, так и военного. Особенно в этом отношении выделяются журналы английские и американские.

"Engineering" и "Engineer" непрерывно знакомят технический мир с прогрессом судостроения и держат читателя в курсе развития военно-морских сил своей страны. Популярно изложенные статьи с хорошими фотографиями общих видов, с чертежами деталей создают у читателя совершенно ясное понятие о военном судне, возбуждают у самого мирного техника размышление о неразрешенных еще задачах по вопросам военного судостроения и оборудования. Такое ознакомление читателя-техника с вооружением его государства вполне понятно. Если за армией стоит весь народ, и если армия считается внешним выражением свойств и сил народа, то за флотом главным образом стоит совокупность реальных знаний и технического развития народа. Современный броненосец и его вооружение — это результат знания и технической культуры. Было бы удивительно, если бы образованный английский инженер не интересовался этим сооружением уже по одному тому, что в его целом и деталях прилагаются самые последние изыскания техники и строительного искусства. Такой естественный интерес к делу судостроения отражается и на литературе этого предмета, дающей возможность наблюдать поучительную для техника картину, — как масса развитых технических сил путем теоретических рассуждений и практической деятельности созидает прогресс морского судостроения, эволюцию технической культуры. Ознакомление с такой эволюцией составляет существенную необходимость для правильного суждения о достоинствах или недостатках рассматриваемого технического сооружения.[85]

Если техник захочет, например, рассмотреть паровую машину данного типа судов, то он должен знать историю соотношений веса и силы у котлов и машин, прогресс в расходе топлива на индикаторную силу, влияние исполнения деталей машины на отношение индикаторных и действительных сил и т. п.

Или если техник пожелает критически отнестись к вооружению военных судов, то он должен прежде всего познакомиться с эволюцией отношения веса орудий и живой силы выпущенного из него снаряда. Литература журнала "Engineering" дает технику возможность в короткое время познакомиться с этим вопросом, a равно и с устройством современных орудий, не прибегая к специальным источникам.

В нашей русской общей технической литературе наблюдается как раз обратное явление. Никаких статей по вопросу о нашем судостроении, особенно военно-морском, не встречается, несмотря на то, что до войны Россия по числу военных судов и тонн их водоизмещения занимала третье место в мире. И такое отсутствие интереса к судостроению свидетельствует о полной отчужденности нашего флота, а следовательно и о полной неподготовленности русских техников, не служащих в морском ведомстве, к суждению о том, в чем замечались недостатки русского флота, и какова причина его гибели.






Эскадренный броненосец "Бородино". Введен в эксплуатацию в сентябре 1904 года.


Конечно, неподготовленность к суждению, по свойству человеческого рассудка, еще не может останавливать самого процесса суждения; но необходимо предвидеть, что таковое суждение не будет отличаться необходимой для технического журнала полнотой и точностью.

Отсутствие ознакомлений в данном вопросе, как раньше, так и теперь, порождает иногда самые несообразные рассуждения о плохих качествах нашего флота; многие склонны видеть причину гибели его исключительно в бюрократическом строе нашей страны и на этом успокаиваются, не давая сколько-нибудь ясной картины будущего, при котором уменьшилась бы возможность повторения несчастных для родины случаев.

Ввиду всего сказанного позволяю себе обратить внимание прежде всего на те источники, из которых могут быть почерпнуты необходимые данные для суждения читателя-неспециалиста о состоянии и действии флотов обеих сторон, враждовавших на Дальнем Востоке.

На русском языке имеется очень хорошее издание "Военные флоты и морская справочная книжка В. К. A. M.".

В этой книге, напр., на 1897 год и позднейшие, описаны флоты всех стран, исключая русский. Описание выдающихся иностранных судов сопровождается чертежами, с подробным указанием размещения брони, вооружения и машин. Для нашего флота данных этих не приводится. Русские суда только перечислены и сопровождаются краткими таблицами размеров корпуса, машин и вооружения.

В отделе этой книги, посвященном Японскому флоту, в издании 1897 г. говорится следующее: "Война с Китаем возвеличила Японию на степень первоклассной державы и показала, что может сделать флот, имеющий отличную организацию и следящий за всеми техническими усовершенствованиями; флот доказал, что он находится на высоте своего призвания. За все время войны, длившейся с июля 1894 по май 1895 г., ни одно судно не вышло из строя для каких-либо исправлений. Результат блестящий, полученный, благодаря постоянным плаваниям, а не засиживанию на берегу; это с особенной яркостью выступает при сравнении японского флота с китайским до войны; причем оказывается, что китайский флот, как по численности судов, так и по боевым их качествам, значительно превосходил японский флот; зато по боевой готовности и по состоянию личного состава флота, проникнутого чувством долга и морским духом, Японцы стояли неизмеримо выше своих противников и сумели доказать, что при энергии и основательном знании морского дела и с плохими судами можно сражаться и поражать врага. Окончательным результатом этой войны была почти полная потеря Китайцами своего флота, отчасти уничтоженного (Динь-юань, Лой-юань, Цзинь-юань, Чинь-юань, и т. д.), отчасти же взятого Японцами (Того-Кианг, Чин-Иен, Цзи-юань, Хаиен, Кохий, Чинто и т. д. и около 10 миноносцев и несколько пароходов). Кроме того уничтожены первоклассные укрепления в портах Артуре и Вейхавее, откуда все орудия и всевозможные боевые запасы взяты Японцами".

Это — замечательные строки. Они являются пророчеством исхода Русско-Японской войны. Прочтите их еще раз со вниманием, замените слово Вейхавей словом Дальний, поставьте на место чуждых вашему слуху названий китайских судов хорошо известные имена: Петропавловск, Севастополь, Ослябя, Бородино, Суворов, Александр ІІІ-й и другие в последовательности как их гибели, так и перехода в обладание Японцев и вы получите краткую, но содержательную картину Русско-Японской морской войны, с объяснением ближайшей причины нашего поражения.

Ограничиваясь вышеприведенной цитатой, замечу, что в упоминаемой книге дается описание деятельности японского флота во время Китайской войны, описание назидательное не только для моряка, но и для обыкновенного читателя; последнему оно показывает, насколько трудны задачи, возлагаемые на флот во время войны, и заставляет его проникнуться глубоким уважением к деятельности флота.

Далее там же изложена подробная программа на судостроение Японского адмиралтейства, и перечислен состав флота, который Япония должна была иметь к 1902 году. Следовательно, судя по цитируемой книге, деятелям нашего Морского Министерства был хорошо известен состав японского флота и качества его персонала задолго до войны.

Так как в цитируемой книге описания Русского флота нет, и ничего не упоминается о программе русского судостроения, то, не имея возможности обратиться к специальным источникам, мы не можем сказать, насколько в это время Россия подготовлялась к предстоящей морской борьбе.

Японцы закончили поставленную ими программу судостроения, и в 1903 году были опубликованы в Японском О-ве Судостроения (Society Naval Architect's) два доклада: один — контр-адмирала Sasoiw — "Современные суда Японского флота", a другой — контр-адмирала Miyabora — "Современное развитие машинного дела и военного флота". — Оба доклада в переводе помещены в журнале "Engineering" за 1906 г. и представляют собой самое полное описание всех деталей каждого судна, с указанием подробных размеров и веса каждой существенной части. Описание каждого судна сопровождается графиками его моментов и цифрами напряжения материалов. Таблицы элементов судов настолько хорошо составлены, что неспециалист может с легкостью заметить разницу, напр., в расположении брони судов одинакового водоизмещения, но построенных в разное время. Настолько же полно составлен и доклад по машинной части, сопровождаемый указанием веса и размеров машин и котлов, таблицами испытаний механизмов, расхода топлива и т. п. Словом, каждый Японец, прочтя такой доклад, мог с удовольствием поблагодарить составителей за их труд и остаться уверенным, что флот его государства находится в прекрасном состоянии. Здесь кстати заметить, что в Японии всеми силами старались популяризировать значение флота. Многим, вероятно, приходилось видеть фотографии обстановки элементарных школ Японии с моделью броненосца, по которой учитель объясняет что-то окружающим его мальчуганам.

Имеются ли у нас такие отчеты о состоянии нашего флота, мне не известно.

Вследствие незнакомства нашего общества с флотом, циркулирует удивительный слух, что постройка и свойства наших судов составляют секрет министерства. Лично я этому не верю. В наш век, когда пытливость человеческого ума раскрыла свойства радия, было бы странно до наивности скрывать от пытливых умов свойства русского броненосца.

Накануне войны в американском журнале "Cassier's Magazine" появилась статья "Военные флоты Японии и России" с подробным перечислением судов и указанием на некоторые их особенности. Статья во многих отношениях интересная, но мы не будем останавливаться на технических ее подробностях, а воспользуемся из нее материалом с точки зрения неспециалиста, причем расположим список судов, участвовавших в морских боях 1904-5 г., по годам их спуска на воду.






Из приведенной таблицы для броненосцев видно, что при сооружении нового типа броненосцев, Русские находились в более выгодных условиях сравнительно с Японцами, а именно: опыт Испано-Американской (1898 г.) войны Русские могли учесть при строительстве девяти броненосцев, Японцы же только четырех; а главное, после постройки "Миказа", образцового броненосца японского флота, Русские построили еще пять броненосцев. Следовательно, при равных условиях ознакомления с техническим прогрессом судостроения, Русские должны были бы иметь лучший флот сравнительно с Японцами.










Русские суда этого типа значительно лучше японских; они относятся у нас к 1-му рангу, а японские — ко 2-му и даже 3-му рангу.

В отношении броненосных крейсеров программа и исполнение таковой для нашего флота и японского были совершенно различны. После 1898 года у нас построено два крейсера "Громобой" и "Баян". Японцы построили 6 крейсеров и накануне войны прибавили к ним еще 2 новых крейсера итальянского завода. Зато в течение периода 1899–1902 г. русские построили много бронепалубных крейсеров. Чем объясняется прекращение постройки больших крейсеров и усиленный выпуск малых, трудно сказать. Роль этих наших многочисленных судов в данной войне совершенно не ясна. Боевого же значения они иметь не могли[86][87].

В общем из рассматриваемой нами статьи "Cassier's Magazine" видно, что русский флот по численности, водоизмещению и количеству орудий перед войной значительно превосходил японский. Казалось очевидным, что для Японии борьба с могущественным русским флотом окажется непосильной. Имелось полное основание думать, что даже в случае поражения нашей Дальне-Восточной эскадры, громадный резерв Балтийского флота должен был уничтожить возможные остатки победоносной эскадры Японцев.

Действительный ход войны не оправдал этих предположений. Флот наш был разбит, не нанеся противнику ущерба.


После войны 1904-5 г.
Россия:

Броненосцы: из 18 броненосцев остался один — Цесаревич (13000 tn.).


Япония:

Из 7 броненосцев потеряно два:

Хатцузе — 15000 tn.

Яшима — 12400 "

Всего 27.400 "

Перешли в обладание Японцев:

Орел — Iwami,

Ретвизан — Hizen,

Победа — Suwo,

Пересвет — Sagami,

Полтава — Tango,

Николай — Iki,

Апраксин — Ikinoshima,

Сенявин — Minoshima.

8 судов — 80.700 tn.


Так. обр. за время войны Японцы увеличили свою флотилию броненосцев на 53.300 tn.; при этом в качественном отношении вследствие приобретения двух прекрасных броненосцев Орел и Ретвизан японский флот улучшился.


Крейсера броненосные.

Россия. Из семи крейсеров осталось только два.

Япония. Потерь — нет, приобретений — нет.


Крейсера бронепалубные.

Россия. Из двенадцати крейсеров осталось шесть.

Япония. Потери неизвестны; перешли в обладание Японцев:

Паллада — Tsugaru,

Варяг — Soya.


В течение всей войны мы не знаем ни одного факта, который позволил бы приписать неудачу наших морских операций несовершенству конструкций судов, скверной их постройке и плохому состоянию машинного дела. Одно время, после гибели "Петропавловска", стали было говорить о плохих перегородках в судах, но после гибели японского броненосца "Хатцузе" от одинаковых с "Петропавловском" причин толки замолкли.







Эскадренный броненосец "Микаса", флагман адмирала Хэйхатиро Того в Цусимском сражении. Введен в эксплуатацию 1 марта 1902 года.



Лучшим доказательством хорошей постройки наших судов, по моему мнению, служит описание Цусимского боя, которое помещается далее в этих записках. Ужасная картина, даваемая автором этого описания, является концом, вполне гармонирующим с приведенными мною ранее строками из книги В. К. A. М.

Описание Цусимского боя развертывает ход состязания 12-ти судов (8 эскадренных броненосцев, 3 броненосца береговой обороны и 1 крейсер) с 12-ю японскими (4 броненосца, 8 броненосных крейсеров).

По броневой защите русские суда были надежнее японских; крупными орудиями русские и японские корабли располагали (по статье Сssier's Magazine) такими:


Русские:

12 дюймов — 26 шт.;

10 дюймов — 7 шт.;

9 дюймов — 12 шт.;

8 дюймов — 8 шт..


Японские:

12 дюймов — 16 шт.;

10 дюймов — 1 шт.;

9 дюймов — ни одного;

8 дюймов — 31 шт..


Следовательно, русская артиллерия должна была быть не слабее японской. А если принять во внимание, что решающим бой элементом являются 12-дюймовые и 10-дюймовые орудия, то сила русских орудий должна была быть вдвое больше японских[88].

Результат битвы, можно сказать, потрясающий. Русские суда расстреляны, японские — почти не пострадали, благодаря отсутствию попадания снарядов врага…

При чем же тут качество броненосцев и крейсеров? Ведь невольно возникает мысль: а что если при том же персонале и артиллерии Японцы выступили бы против нас в Цусиме на деревянных паровых судах? И невольно напрашивается ответ: при описанных условиях Цусимского боя русский броненосный флот был бы разбит.

Нам неизвестно, предусматривается ли при разработке планов морских битв коэффициент попадания боевых снарядов[89]. Но факты показывают, что в Китайско-Японскую войну битва при Ялу была проиграна благодаря непопаданию китайских снарядов; Испанцы проиграли бой при Санть-Яго потому, что их снаряды не попадали в суда Американцев. Все это, конечно, было известно адмиралу Рожественскому лучше, чем нам. Насколько помнится, адмирал Рожественский был известен, как организатор правильного обучения канониров. Но может ли стоящий во главе адмирал силой своей воли и знания заставить команду во время ужасного боя стоять на высоте ее задачи?[90] Да, но только в тех случаях, когда задача поставлена по силам того народа, из которого взята команда. В том-то и дело, что культура народов вырабатывает великую защиту от внешнего врага. Эта защита лежит в умении владеть современным оружием при современном состоянии боя. Умение же это приобретается развитием и образованием массы народа во всех его слоях.

Морские сражения ныне выигрывает не героизм[91], а культура. Это надо было знать и твердо помнить. И Цусимский бой должен называться не победой Японцев над Русскими, а беспощадной казнью ни в чем неповинных Русских за грехи своих ближайших предков.

Инженер Вл. Шухов.




IV. Наша Балтийско-Цусимская эскадра

"При последнем перед боем обучении эскадры маневрированию, происходившем 13 мая 1905 г., пришлось вспомнить старую истину[92], что "эскадра" создается в мирное время долгими годами практического плавания (плавания, а не стоянки в резерве); a составленная наспех из разнотипных кораблей, даже совместному плаванию начавших учиться только по пути к театру военных действий, это — не эскадра, а случайное сборище судов"…


НАША БАЛТИЙСКО-ЦУСИМСКАЯ ЭСКАДРА. По числу главных боевых единиц своего состава и по числу больших орудий эскадра Рожественского не только не уступала эскадре Того, но даже и превосходила ее. Но дело — не в одном числе кораблей и числе орудий, а и в качествах их, а главное — в умении наилучшим образом использовать эти качества; а вот этого именно уменья у нас совсем и не оказалось.

Боевые качества всего состава нашей эскадры оставляли желать очень многого; и посылать ее с такими качествами в современный эскадренный бой — значило заранее обрекать ее на верную гибель. К сожалению, все это выяснилось уже слишком поздно, вследствие не существовавшей у нас свободы печати. Здесь идет речь, конечно, не о том старье, которое было послано нами "в бой" и на которое в эскадренном бою Японцы не особенно рьяно тратили даже и снаряды: старая и слабая артиллерия таких судов не могла нанести им серьезного вреда; они открыто считались с ними в главном бою скорее как с бутафорщиной[93]. Речь идет здесь об этих "великолепных", "с иголочки", броненосцах и крейсерах, результат воздействия которых на неприятеля оказался весьма слабым, а сами они или вовсе погибли в бою, или сочли за лучшее своевременно пойти наутек…

Адмирал Того, восемь лет не спуская флага, командовал постоянной эскадрой. Пять вице-адмиралов и семь контр-адмиралов, которые участвовали со стороны Японцев в Цусимском сражении в качестве, начальников отрядов и младших флагманов, а также и командиры судов, — все это были товарищи и ученики Того, воспитавшиеся под его руководством… А с нашей стороны и в этом смысле была полная неподготовленность. Никаких постоянных эскадр под Цусимой у вас не было. Весь состав пришедшей туда эскадры образовался за две недели до боя; сводных учений всей эскадры было очень мало, и самые серьезные из них, измучившие команду донельзя, были накануне самого боя. Младшие флагманы нашей эскадры были только слепыми орудиями в руках адмирала и совершенно не были посвящены в его планы.





Балтийско-Цусимская эскадра (Кронштадт).


Благодаря нашей хронической неподготовленности, — и "сверху" и "снизу", Балтийско-Цусимская эскадра была составлена и отправлена в поход в три приема: сначала нами была послана главная часть эскадры под командой Рожественского (2 окт. 1904 г.); вслед за ним вдогонку был выслан отряд Добротворского; и, наконец, под давлением совершенно некомпетентного в таком деле общественного мнения, опиравшегося только на сделанные авторитетным тоном заявления капитана Кладо[94], помещенные в "Нов. Времени", был отправлен хвост эскадры под командой Небогатова (1 февр. 1905 г.).

Отправка этого третьего отряда не могла, конечно, оказать серьезного влияния на исход боя; и его, действительно, не оказалось. В состав отряда Небогатова могло уже войти по преимуществу только старье из состава броненосцев береговой обороны, построенных в период 1889–1895 г., с малым водоизмещением (от 4100 до 9600 tn), с артиллерией или слабой, или устарелой[95], с броней, ушедшей в воду ниже ватерлинии, от 2 до 3 фут., с изношенными и несовершенными машинами, которые могли развивать не более 12 узлов хода. Комплектование личного состава для этого отряда совершалось чисто канцелярским способом; под могучим напором протекции, влияний, давлений и т. д., было особенно широко допущено у этого персонала отсутствие предварительной подготовки к исполнению принимаемых им на себя обязанностей. В состав команды этого отряда было зачислено особенно много запасных, штрафных, алкоголиков, но не потому, что не было лучших… Отряд был выпущен из Либавы в далеко незаконченном виде, и многие работы доканчивались уже в пути… Любопытно, однако, что, как ни смеялись и ни издевались на эскадре Рожественского над этим отрядом Небогатова, в меру своих сил, отряд сделал больше, чем от него все ожидали: переход от Либавы до Суэца он сделал быстрее всех (Добротворский постыдно плелся и путался в пути — 58 дней, Фелькерзам — 44 дня[96], Небогатов — 39 дней); до соединения с эскадрой Рожественского он дошел в надлежащем виде и заслужил похвалу адмирала; в дороге научился плавать без огней и в таком виде прошел проливы у Гибралтара и Сингапура; без огней же он шел и ночь с 14 на 15 мая 1905 г. в Цусимском проливе, а потому он вовсе и не пострадал от повторных (до 50) минных атак японскими миноносцами в то время, как суда, оставшиеся от эскадры, которую ранее вел сам Рожественский, неистово светили эту ночь всеми своими прожекторами и за это жестоко поплатились; в бой пошел этот отряд, как и другие, по приказу адмирала, с громадной перегрузкой углем, но без дерева, которое заранее было сброшено с кораблей по личной инициативе Небогатова, а потому его отряд в бою и не горел так нелепо, как другие; в бою этот отряд вел себя прилично и, по свидетельству адмирала Того, "Николай" вывел из строя крейсер "Касаги", флагманское судно контр-адмирала Дэва, сделав ему серьезную пробоину, с которой крейсер тотчас же и скрылся в бухте Абурайя; но покинутый нашими крейсерами в ночь с 14 по 15 мая, этот отряд, к сожалению, не ушел ночью обратно, чтобы укрыться хотя бы в Шанхае, а сам пришел 15 мая в ловушку, еще более крепкую, чем та, которую Того накануне этого дня расставил для всей эскадры Рожественского. Не сделав оценки сил неприятеля даже и после дневного боя, и не проявив уже никакой инициативы после того, как был получен приказ потерявшего голову адмирала, Небогатов, очевидно, делал ошибку, большую, непоправимую: сам дался в руки своему вчерашнему противнику-борцу…

Боевое ядро нашей эскадры в сражении 14 мая должны были составлять три отряда; 1-й из них — под командой Рожественского, 2-й — Фелькерзама[97], а 3-й — Небогатова.

В состав первого отряда входили 4 однотипных броненосца ("улучшенного" типа "Цесаревич", как величали их до войны; или же — типа "Бородино", как принято говорить теперь), а именно; "Бородино" (спущен в 1901 г.), "Александр ІІІ-й" (1901 г.), "Суворов" (1902 г.), "Орел" (1902 г.). Скорость хода у них от 16 до 18 узлов; броня по борту защищала весь корпус судна; артиллерия новая, почти однородная на всех четырех кораблях относительно орудий крупного калибра; водоизмещение около 13.500 tn; запас угля 1100–1260 tn. но грузили их и до 2500 tn.

Машины на броненосце "Бородино" оказались ненадежными еще перед отправлением в поход; этот корабль не мог развить такого же хода, как и остальные суда его типа[98]. В походе это выразилось несколькими последовательными авариями[99].

В составе второго отряда был скомбинирован всякий "разнобой". Ha эскадре этот отряд звали также "разношерстной публикой", или с явно ироническим оттенком — "компанией". Ее составляли:

1) "Ослябя", спуска 1898 г., плохо бронированный[100], строился в казенном адмиралтействе более семи лет… Водоизмещение около 13.000 tn, скорость хода до 19 узлов, запас угля 2000 tn; 4 орудия 10-дюймовых, 11 скорострельных 6-дюймовых. Внове это был недурной броненосный крейсер, но у нас его "произвели" в эскадренные броненосцы. Машины у него были плохие, изношенные[101], к тому же и очень плохой сборки. Бронировка слабая и не полная.

2) Эскадренный броненосец 2-го класса "Сисой Великий", спуска 1894 г., плохо бронированный; водоизмещение около 10400 tn; действительная скорость — не более 12–13 узлов; артиллерия новая, но немногочисленная; машины "отвратительные"; из-за машин в походе о нем думали, не бросить ли его лучше где-нибудь в нейтральном порту Индийского океана.

3) Эскадренный броненосец 2-го класса "Наварин", спуска 1891 г., плохо бронированный; водоизмещение около 9500 tn, скорость 12–13 узлов; артиллерия старая; низкобортный, по виду сильно напоминающий собою монитор; с очень плохими котлами…

4) Броненосный крейсер "Адмирал Нахимов", спуска 1885 г.; "произведен" в эскадренные броненосцы в 1904 г.; артиллерия старая, бронирование слабое, ход 13–14 узлов.

Даже и по внешнему виду корабли этого 2-го отряда резко отличались друг от друга во всем. Взять хотя бы число труб: у высокобортного красавца "Ослябя", дававшего прекрасную цель для неприятеля, было 3 трубы, у "Сисоя" — две трубы, "Наварин" был с 4-мя трубами (по углам прямоугольника в плане), у "Нахимова" была одна труба.

Броненосцы отряда Небогатова, вооруженные не хуже (!) "Наварина" и "Нахимова" вошли в состав 3-го отряда, который в главном бою должен был идти наравне со всеми, но сильно отставал и задерживал всех (см. "Нов. Время", 1905 г., № 10.588, статья капитана де-Ливрона). В начале, боя "Николай" был на 9-м месте, через один только час ему пришлось занять уже 5-е место; а в пятом же часу дня 14 мая, сломив гордость, "Александр" шел за "Сенявиным"…[102] Так плохо в бою у нас обстояло дело.

Состав нашей эскадры, не подготовленной к работе в бою, был весьма неоднороден. Первый, второй и третий отряды адмирал заставил работать совместно: скороходы должны были войти в положение тихоходов и не убегать от них; корабли с новой дальнобойной артиллерией попадали в одну рабочую группу с "компанией", слабо бронированной и слабо вооруженной.

При таком боевом ядре наша эскадра не могла вести серьезную активную борьбу с весьма однородной японской эскадрой; поэтому наша эскадра заранее обрекалась только на пассивное сопротивление в случае нападения неприятеля; а относительно возможности подобного нападения на нас со стороны Японцев, у командующего нашим флотом неоднократно прорывались в походе уверенные возгласы, что Японцы "не посмеют" (!..) этого сделать. В надежде на это с собою в бой мы потащили и военные транспорты.

Перед тем как сделать последний переход на пути к Владивостоку, одна часть транспортов была нами оставлена у Сайгона[103]; другую за два дня до боя Рожественский отослал в Шанхай; а затем с собою в дальнейший путь эскадра повела еще шесть транспортов. Они были нагружены отчасти углем, а главным образом теми материалами и запасами, которые могли понадобиться самой эскадре только по прибытии ее во Владивосток; сухопутной доставкой их морское ведомство, деликатничая с ведомством военным, не пожелало обременять сибирскую железную дорогу, которая и без того была якобы занята непосильным обслуживанием маньчжурской армии. Благодаря этой деликатности, эскадра оказалась обремененной в высокой степени; для нее были созданы весьма значительные и совершенно излишние затруднения и помехи как в походе, так особенно и в бою.


Крейсеры "Олег", "Аврора", "Дм. Донской" и "Вл. Мономах" в бою 14 мая специально были заняты не активной помощью эскадре, a только защитой транспортов от японских крейсеров. Но это мало их защитило. Они сразу попали под перекрестный огонь, сбились в кучу, стояли носами в разные стороны и двигались без толку в разных направлениях, вызывая кругом всеобщее замешательство и мешая только свободному перемещению главных сил эскадры[104].

Да и этой защитой транспортов занимались далеко не все наши крейсера. Для разъяснения этого вопроса ко 2-му изданию книги один из наших товарищей со слов очевидцев-офицеров передал мне следующий факт: "командиры некоторых крейсеров, в особенности "Светланы", старательно прятали свои суда за другие, большей частью за транспорт "Анадырь", пока, наконец, командир последнего, выведенный из терпения такими неприглядными маневрами, "вежливо" не пригласил этих господ — не прятаться и не подвергать излишней опасности "Анадырь", на котором было между прочим до 300 тонн пироксилина"…

Из семи военных судов ("Анадырь", "Иртыш", "Камчатка", "Корея", "Русь", "Свирь" и "Урал"), взятых Рожественским с собою в бой, блестяще выполнили возложенную на них адмиралом задачу только три корабля — "Анадырь", "Корея" и "Свирь": они спасли почти всю команду с "Урала", расстрелянного Японцами. Этот крейсер, с его громадным запасом пловучести, в бою был покинут начальством и командой, когда мог еще свободно держаться на воде; и под вечер 14 мая он был окончательно расстрелян и добит уже своими русскими снарядами, чтобы не достался Японцам.

За 4 дня до боя транспорт "Иртыш" сообщил, что больше 9,5 узлов хода он дать не может[105]. "Камчатка" могла развивать 10 узлов, но вести ее за собой в бой было прямо неуместно: на ней было полтораста вольнонаемных цеховых рабочих, не имевших ровно никакого отношения к бою и приведенных сюда на смерть совершенно неосмотрительно. "Корея" не могла идти и 9-ю узлами[106].

Непонятно, зачем Рожественский согласился присоединить к своей эскадре бремя этих транспортов. Непонятно и то, зачем в главном штабе особенно настаивали на этом. Никакой необходимости в этом не было, так как в это время у нас вагоны довольно свободно отдавались под частные грузы; существовала даже торговля свидетельствами, которые давали право на отправку частных грузов в Сибирь и на Д. Восток, и которые перепродавались из рук в руки с премиями в сотни и тысячи рублей[107].

Какие несбыточные надежды возлагали в СПб. на транспорты, показывают следующие строки официальной докладной записки командующего флотом, поданной кому следует перед отправкой эскадры на Д. Восток и опубликованной затем капитаном Кладо: "После боя транспорты принимают раненых, буксируют поврежденные суда и т. п." ("Нов. Bp.", 1904, № 10319). Ho чтобы выполнить этот фантастичный параграф, надо было после ожесточенного боя иметь транспорты целыми и невредимыми, — а это зависело не от нас; надо было, кроме того, вручить эти транспорты опытному персоналу, способному проявить инициативу действий, а они оказались в руках персонала, совершенно растерявшегося в бою и вовсе не умевшего с ними даже и маневрировать[108].

В результате большую часть взятых с собою в бой транспортов Рожественский погубил, — меньшинство из них случайно спаслось, действуя в конце-концов по собственной инициативе; крейсера, даже и большие, и быстроходные, бесплодно толклись в бою, охраняя только транспорты и ничуть не помогая главной боевой силе, ни в начале боя, ни в средине его, ни в конце его…

"Пройти нашей эскадре во Владивосток с победой и овладеть морем[109] — нельзя и думать! Можно ей только проскочить!.." Так думали оптимисты, к числу которых принадлежал, конечно, и сам адмирал. "Проскочить" задумали под покровом густого тумана, идя по кратчайшему пути через Корейский пролив. Надеяться на это значило, однако, ни во что не ставить трезвую бдительность, энергию, ловкость и пронырливость нашего противника. А разве это было возможно? К тому же и все даже чисто внешние преимущества были на стороне японской эскадры: она их имела и в скорости хода, — это мы знали; она была более однородна по своему составу в отдельных отрядах, — это мы испытали на опыте в сражении 28 июня 1904 г.; она не сделала кругосветного перехода кто в 30.000 верст, кто в 14.000 в.; она не обросла ракушками и водорослями на стоянках под тропиками в течение трех с половиной месяцев, — это мы хорошо знали; японская эскадра чинилась, и персонал ее имел передышку в течение девяти месяцев; а наша эскадра в походе и на стоянках все время только ухудшалась в своих качествах, и наш персонал физически и морально был измучен; измучен и трудностями перехода, и климатическими переменами, и томительной неизвестностью, и постоянным страхом пред минными атаками, которых в походе ждали непрерывно с часу на час, — и это мы знали отлично. И тем не менее мы готовились не к бою при наиболее благоприятных для нас условиях, а только к тому, чтобы как-нибудь проскочить… Только эта задача кому-нибудь из всей эскадры как-нибудь проскочить и была с грехом пополам выполнена нашей Цусимской эскадрой.

Взявшись за решение этой задачи, мы забыли о транспорта, мы забыли, что в состав боевого ядра у нас должны были входить такие старые тихоходы и "самотопы"[110], как "Николай І-й", "Сенявин" "Апраксин", "Ушаков", "Сисой Велйкий", "Наварин" и др., которые, когда они были новыми и в исправном виде, работая хорошим углем, могли развивать на пробе скорость не более 12–14 узлов в час. Но это было давно и только на пробе[111]… С тех пор они уже успели перейти в разряд старья; оно было мало полезно и в бою, и в отряде, который задумал бы "проскочить".

Да не только "проскочить" во время боя не могла наша эскадра, ей не под силу было развить порядочный ход даже и на мирных переходах в открытом океане: она не могла этого сделать из-за постоянных поломок то в машине, то в руле, и не только у изношенного и пораздерганного старья, — вроде "Сенявина" или "Сисоя", а и у новых броненосцев, как "Бородино", "Орел".

Вокруг Африки до Мадагаскара, еще не обросшая ракушками эскадра, шла в среднем со скоростью 10 узлов в час; а от Мадагаскара пошли уже со скоростью восьми узлов, а местами она опускалась и до 5 узлов[112]; на этом последнем переходе эскадра должна была останавливаться 112 раз из-за поломок в машинах [113].

Трудно было незаметно "проскочить" нашей эскадре не только из-за ее тихоходов и транспортов, но также и благодаря плохому дымному топливу, которым, "соблюдая экономию", как напишется об этом в реляциях, снабдили нашу эскадру: Японцы покупали лучший бездымный кардифский уголь по 13 шиллингов за тонну, a мы ухитрялись приобретать плохой валлийский уголь по 138 шиллингов за тонну[114]; да и условия для судов-угольщиков были составлены так неудачно, что этим судам гораздо выгоднее было на пути следования их на Д. Восток как бы попадаться Японцам и считаться захваченными ими; тогда они получали для себя от нас более выгодную премию…

Подходя к Мадагаскару, транспорт "Камчатка" получил однажды около 150 тонн никуда не годного угля, не мог поддерживать более паров и начал заметно отставать от эскадры. Командир транспорта сигналами просил разрешения выкинуть этот негодный уголь за борт[115], чтобы скорее добраться в угольных ямах опять до хорошего угля. Адмирал же в падении паров усмотрел злой умысел; угля выкинуть он не разрешил, а "позволил выкинуть за борт только злоумышленника"…

Некоторые угольщики доставили нашей эскадре на Мадагаскаре такие сорта угля, с которыми нередко происходило самовозгорание… Хорошо еще, что этот[116] "проклятый уголь немецкой доставки" попал также и на флагманский корабль, где тушение его паром происходило перед глазами начальства; и поэтому для "злоумышленников" ничего жестокого не было придумано и не было провозглашено адмиралом. Приходилось только тратить этого горелого и тушеного паром угля процентов на 20–30 более против нормы.

На основании данных, полученных мною от наших товарищей, благополучно вернувшихся из-под Цусимы, нужно впрочем оговориться, что "механическая часть в нашем флоте стояла все-таки выше всего остального; 12-узловым ходом на коротких переходах доползали и ходили даже и такие "калоши", как "Наварин" и "Сисой", для которых, по отзывам механиков, такой ход считался только пробным".

Но одно дело для корабля развивать скорость в его свободном прямолинейном движении, и совершенно другое дело — развитие скорости корабля при боевых маневрах его, когда все движения корабля делаются до известной степени несвободными и подчиненными общему движению отряда. Боевая скорость главного ядра нашей эскадры в бою под Цусимой колебалась и доходила до 9-10 узлов, а для японской эскадры она была от 15 до 16 узлов, т. е, приблизительно в полтора раза больше.

He имея преимуществ в скорости хода судов перед Японцами, мы должны были довольствоваться в бою теми только позициями, которые нам давали, на которые нас ставили Японцы, подставляя нас часто и под ветер, обдававший прицелы брызгами, и под лучи солнца, пробивавшиеся иногда через мглу и тоже мешавшие правильности прицела. Из-за этого недостатка (тихоходности), усугублявшегося взятыми с собою в бой транспортами, наша эскадра утратила значительную долю свободы и гибкости в своих перемещениях, в парировании ударов; и каждый наш шаг, который выказывал в бою стремление проявить некоторую инициативу действий с нашей стороны, очень скоро и предупредительно оказывался парализованным быстрыми перемещениями неприятеля, опять уже успевшего выбрать себе более удобную позицию для нападения на нас.

Были впрочем примеры и того, что мы начинали развивать ход кораблей, но так неудачно, что результаты получались от этого самые плачевные. Так было, напр., после захода солнца 14 мая, когда "Николай I-й" — флагманский корабль Небогатова, уходил вперед на север со скоростью 12-ти узлов, а его спутники: "Нахимов", "Сисой", "В. Мономах" и "Наварин", получившие в дневном бою повреждения, совсем не могли за ним поспеть, отстали и были потоплены Японцами посредством минных атак. Отстал потом от "Николая" и броненосец "Орел", на котором оказались перебитыми в бою все прожекторы и который долго не мог ориентироваться, потеряв "Николая" из вида. "Куда идти, никто не знал; достали карты, никто в них разобраться не мог (см. стр. 52–53 брошюры А. Затертого "Безумцы и бесплодные жертвы"); предложили старшему офицеру, тот сознался начистоту, что ничего в них не смыслит; другие офицеры или прикидывались при этом нездоровыми, или попросту отмахивались; командир и оба штурманских офицера были серьезно ранены… Шли наобум. Могли забрести в японский порт… "Орел" догнал и нашел "Николая" в ночь с 14 на 15 мая, только благодаря счастливой случайности… Был перед этим момент, когда "Орел" принял "Изумруд" за неприятельский крейсер и начал в него палить. Тот счастливо отделался только потому, что мы не умели стрелять…


* * *

КОНСТРУКЦИЯ НАШИХ НОВЫХ БРОНЕНОСЦЕВ, стоящих каждый по 11 1/2 миллионов рублей, на деле оказалась однако такой, что под Цусимой среди бела дня они гибли один за другим не от мин, а прежде всего и больше всего от превосходной японской артиллерии.

В этом бою у нас было 4 совершенно новых, 3–4 года тому назад построенных в России, броненосца "улучшенного" типа "Цесаревич", как об этом сообщалось в литературе. Но, построенный за границей, краса нашего флота, "Цесаревич" подвергшийся коварной минной атаке 27 января 1904 г., вынес на себе в сражении 28 июля 1904 г. всю тяжесть артиллерийского боя, был весь избит снарядами, подвергся затем новым минным атакам и все-таки не потонул, а сам дошел до Киаочао со скоростью 4–5 узлов. А броненосцы, построенные по его образцу нашим морским ведомством и "улучшенные" им, один за другим горели и тонули 14 мая 1905 г. после первого же часа сосредоточенного артиллерийского боя.

Последние годы перед войной, мы, не спеша, заканчивали постройку этих наших новых броненосцев, заранее любовались ими и утешали себя мыслью, что[117] "если принять во внимание защиту броненосца и силу его артиллерии, то наш тип "Бородино" по своей силе превосходит все японские броненосцы, исключая разве один только броненосец "Миказа"…

А на деле, в современном эскадренном бою, у них не оказалось ни "защиты", ни "силы".

"Все наши броненосцы продолжали управляться и стрелять до самого последнего момента и пошли ко дну с неповрежденными у них механизмами и еще годной к бою артиллерией; пошли ко дну из-за того только (!..), что не могли больше держаться на воде[118], т. е. потеряли свою плавучесть". Случилось это, вследствие нашей неумелой постройки их[119] или, как это мягко и туманно выражают в официальных донесениях и рапортах, вследствие их "перегрузки". Но эта перегрузка делалась таким грузом, который появлялся не внезапно, а считался на корабле безусловно нужным для его жизненных отправлений и всю величину которого можно и должно было бы предусмотреть при постройке, если уж не первого броненосца, то по крайней мере всех остальных, с ним однотипных, начиная со второго. Благодаря этой "перегрузке", судно садилось бортами много глубже, чем это было предположено в проекте, настолько глубже, что весь броневой пояс судна уходил иногда в воду; и судно делалось поэтому сильно уязвимым в самом начале боя, когда происходит только еще расстрел корабля издали, и когда заливание волн через громадные пробоины (10–20 квадр. фут. площадью) выше броневой палубы ведет непременно к дальнейшей перегрузке судна, но уже большей частью однобокой; а эта последняя может иногда вызвать уже и перевертывание корпуса судна килем кверху.

Так называемая "перегрузка" судна является следствием ошибки в определении веса судна при составлении его проекта. Разница между проектным весом и действительным у различных судов нашей Балт. — Цусимской эскадры была, по данным капитана Кладо, от 8 до 20 %.

Японские броненосцы "Миказа" и "Асахи" с водоизмещением 15000-15200 тонн имели длину 400 фут., ширину 75 ф. 6 д., наибольшее углубление 27 ф. 6 д. Наш "Суворов" при длине 393 ф., ширине 76 ф. и углублении 26 ф. должен был бы иметь водоизмещение только 13500 тонн, а оно было доведено тоже до 15000 тонн[120]. Эта разность 15000 — 13500, т. е. 1500 тонн или 93000 пуд. (!) и есть "перегрузка" его. Благодаря ей, он сел глубже предположенного в расчете; вся броня оказалась в воде, и корабль оказался бронированным только на словах.

Благодаря подобной же перегрузке, даже при небольшой волне 6-дюймовые орудия на броненосце "Орел" черпали воду; все амбразуры 3-дюймовых орудий приходилось закрывать наглухо, чтобы через них не вливалась вода, иначе команде пришлось бы во время работы стоять в воде: а между тем эти 3-дюймовые пушки являются наиболее действительным средством для отражения миноносцев.

На каждом из "улучшенных" броненосцев было поставлено нами по двадцать 3-дюймовых пушек ("Морск. Сборн.", 1905, № 9), но из них работать в бою, оказывается, можно было только четырьмя, находящимися на верхней палубе… Из двадцати — только четырьмя!

По свидетельству капитана Кладо, как раз накануне ухода 2-й тихоокеанской эскадры из Либавы, с особым курьером из министерства к адмиралу Рожественскому была прислана бумага, в которой указывалось ему, что вследствие перегрузки остойчивость вверяемых ему броненосцев оказалась (!) гораздо меньше, чем бы ей следовало быть, а потому предписывалось то-то и то-то… до самых подробных мелочей. Легко было составить на бумаге такое предписание, но не легко было отправляться с ним в путь, скрывая его от команды; не легко было исполнять его под боевым огнем и при сильной качке во время боя… У перегруженных судов "улучшенного нами типа" броневой пояс уходил в воду, примерно, на два фута ниже ватерлинии, т. е. этот броневой пояс обращался в бою так. обр. только в лишний груз на корабле… A у "Бородино" погружение оказалось на 2,4 фута.

Но к этой, так сказать, повседневной "перегрузке" броненосцев перед самым Цусимским боем была прибавлена еще "адмиральская сверх-перегрузка" в виде добавочных запасов угля, которых хватило бы на переход не на 900 миль, сколько именно и оставалось до Владивостока при проходе Корейским проливом, а на 3000 миль. Благодаря этому, напр., на "Апраксине" утром 15 мая оставался запас угля все еще на 20 % больше против нормы, какая ему полагалась[121]. Исполняя волю командующего флотом, на "Николае" погрузили угля столько, что он занял собой все площадки в кочегарнях, рундуки, жилые помещения, батареи, каюты офицеров и верхнюю палубу…

Благодаря такой значительной осадке броненосцев, надводные минные аппараты тоже уходили в воду, и пользоваться ими было при этом невозможно даже в штиль при 9-узловом ходе[122]. Таких минных аппаратов было у нас на эскадре 70 штук; все они были обречены на бездействие; и для чьего удовольствия были поставлены неизвестно…

Перегрузка наших судов отчасти происходила еще не только от того, что на них без толку было понаставлено чересчур много "убийственных" по своим названиям приборов, вовсе не использованных в бою, но еще и потому, что эскадра должна была везти с собой массу всевозможных предметов и запасов, легко воспламеняющихся; в походе, конечно, удобно и хорошо было иметь их под рукою, но в бою ничего, кроме вреда, они с собой не принесли и дали только пищу для возникновения на корабле пожаров, которые вызывали смятение, сумятицу и лишние жертвы. Японцы же, будучи почти у себя дома, заранее сбросили со своих судов весь легко воспламеняющийся комфорт, но взяли с собой достаточный запас и хорошего угля, и боевых снарядов.

Нашей эскадре надо было сделать то же самое, но Рожественский слишком понадеялся на видимую мощность своей эскадры, понадеялся на то, что Японцы "не посмеют" напасть на нее, и решил оставить на ней все дерево, всю легко воспламеняющуюся обстановку корабельного жилья. Это была одна из крупных ошибок Рожественского, за которую и его эскадра, и вся Россия жестоко поплатились: в бою наш флот прежде всего был сожжен Японцами[123]… Значительная часть рабочих сил нашей эскадры была отвлечена от дела непрерывным тушением пожаров, которые производили на команду еще и неблагоприятное моральное воздействие…

Доля вины в перевертывании броненосцев в бою могла падать отчасти также на трюмных и старших механиков. Возникает вопрос, "хорошо ли они следили за распределением тяжести угля на броненосцах, полными ли они держали междудонные пространства, и наконец (это уже не дело механиков) задраены ли были в нужное время полупортики у 3-дюймовых орудий. Этот вопрос ставит один из наших товарищей, близко знающих это дело. Он отмечает затем, что в своей "исповеди"[124] Небогатов приписывал перевертывание броненосцев также и влиянию пожаров. Этому товарищу известно далее, что "броненосец "Орел" имел в бою на верхней и батарейной палубах до 80 тонн заплеснутой туда воды (понятно, со свободным уровнем), и остался цел, а "Бородино" и "Александр ІІІ-й" перевернулись". К этому он добавляет, что "в Кронштадте на пробах броненосцы типа "Бородино" при положении руля на борт кренились на 7–8°. Прибавим сюда возможность неправильного распределения тяжести угля, возможность стояния воды в междудонном пространстве со свободной поверхностью; прибавим сюда еще крен, вызванный пробоиной, медленное заполнение водою отсека, парализующего это бедствие, а в худшем случае — негерметичность переборок или даже и неправильное, второпях сделанное, заполнение водой не того отсека, который следовало бы заполнить; просуммируем несчастное, случайное совпадение всех этих фатальных "возможностей", получается крен в 15–16°, и перевертывание готово"…

При разборе дела Небогатова на суде в ноябре 1906 г. лейтенант Шамшев рассказывал, что в бою 14 мая 1905 г. броненосец, "Орел" два раза ложился на бок подобно однотипному с ним "Бородино" и перевернулся бы непременно также, как и он, если бы у трюмных механиков и у команды его не было опыта в борьбе с водой: затопление, которому перед отходом из России "Орел" подвергся на рейде в Кронштадте научило их, как бороться с большим креном (см. "Новое Время", 1906 г. № 11.032).

Сильным ветром на прямом ходу в океане "Суворов" наклоняло на бок градуса на три; так с этим наклоном он иногда и шел в пути. Из новых броненосцев на зыби и на ветру в походе лучше всех держался[125] "Бородино".

"Суворов" в бою 14 мая затонул правым боком вверх. "Ослябя", "Александр ІІІ-й" и "Бородино", все опрокинулись перед тем, как затонуть. Перед битвой каждый из новых броненосцев имел перегрузку до 1800 тонн (около 115.000 пуд.). Одни шлюпки на этих броненосцах весили около 100 тонн и помещались на высоте 40 фут. над ватерлинией. Это уменьшало высоту метацентра, примерно, на 4 дюйма. Дальнейшее уменьшение этой критической высоты происходило во время боя непрерывно, вследствие расхода угля (до 200 тонн) и расхода снарядов (до 180 тонн), т. к. этот груз брали со дна броненосца. Дальнейшее уменьшение этой высоты делала вода, вливающаяся через пробоины над ватерлинией, а также и вода из пожарных рукавов, которую качали для тушения пожаров, и которая через пробоины в палубе лилась вниз и собирались на батарейной палубе. Какое влияние на крен судна имеет вода, выбрасываемая пожарными рукавами, показывает следующий пример: "Когда "Орел" 14 мая вечером прекратил огонь, он имел крен в 10°; но когда выкачали воду, набежавшую на батарейную палубу, крен уменьшился до 6 градусов"[126].

Броненосец "Ослябя" от второго же 12-дюймового снаряда, попавшего в него близ ватерлинии ("Морск. Сборн", 1905, № 9, стр. 221), и пробившего его броню, в бою 14 мая первым опрокинулся и… навсегда скрыл под водой постыдные результаты многолетней постройки его нашим морским ведомством.

Гибель наших броненосцев под Цусимой являлась вначале как бы неожиданной и загадочной. Наша первая эскадра, застигнутая перед войной в П.-Артуре и принужденная к бою 28 июля 1904 г., не потеряла в этом жестоком бою от артиллерии ни одного корабля. Суда этой эскадры были тех же типов, что и в Цусимской нашей эскадре, но… только большинство заграничной постройки. Условия для работы в бою 28 июля были крайне тяжелы ("Рус. Слово", 1905, № 142):

Броненосец "Полтава", имея уже в корме пробоины, продолжал бой и вернулся в П.-Артур, несмотря на затопленные у него отсеки.

"Ретвизан" накануне боя 28 июля получил подводную пробоину. В двух затопленных у него отделениях находилось до 500 тонн (более 30.000 пуд.) воды; но это не помешало ему принять в бою 28 июля самое живое участие наравне со всеми; а когда был сильно поврежден "Цесаревич", и надо было дать время ему оправиться, "Ретвизан" благополучно защищал его собою и был тогда единственной мишенью для всего японского флота.

To были настоящие броненосцы, a у "Ослябя" носовая часть оказалась незабронированной вовсе. Первый же крупный снаряд, попавший в нее, затопил 1-й и 2-й отсеки, носовой погреб 6-дюймовых снарядов и динамо-машины… Броненосец осел уже носом, и для его выпрямления мы сами искусственно начали затоплять патронные погреба правой стороны. Затем достаточно было одного снаряда, разрушившего переборку в 3-й носовой отсек, и гибель броненосца была уже неизбежна. Когда результаты первой носовой пробоины так чувствительно дали себя знать, среди машинной команды на "Ослябя" началась паника… Офицерам с трудом удалось удержать людей на своих местах, заняв все выходы оттуда с оружием в руках… Ho мера эта, в конце концов, увеличила только число жертв на броненосце, т. к. второй роковой удар не заставил себя долго ждать; и тогда ни машинная команда, ни офицеры, удерживавшие ее на месте, не успели уже выбраться наружу.

В какой мере гибель наших броненосцев типа "Бородино" зависела от нас самих, т. е. от неумелой постройки их и неосмысленной перегрузки их в пути, — особенно перед боем, на этот вопрос совершенно определенно отвечает докладная записка корабельного инженера P. А. Матросова, поданная им куда следует в середине сентября 1906 г. и содержащая в себе все данные для теоретического разъяснения этого явления, которое мы демонстрировали в Корейском проливе на удивление всего мира… Оказалось, что решительно ничего загадочного в этом явлении не было; а было только непозволительное незнание адмиралом самых элементарных, но тем не менее непреложных, законов механики, и была вполне естественная, неизбежная расплата за невнимание к ним…

Экземпляр этой интересной записки инженера Матросова мы получили только три месяца спустя после выхода в свет первого издания этой книги. Не останавливаясь на изложении всех технических подробностей, расчетов и вычислений, сделанных в этой записке, мы передадим здесь из нее только самую суть дела, которая вполне доступна пониманию и неспециалистов.

Плавучесть судна зависит от внешних обводов его корпуса и от нагрузки.

Внешние обводы судна, раз корпус его готов, не могут быть изменены без капитальной ломки всего сооружения.

Нагрузка же судна нередко изменяется сравнительно с первоначальным проектом, напр., вследствие различных новых требований и "усовершенствований", которые желают провести в техническом устройстве корабля после его закладки.

"Подобной участи, — пишет инженер Матросов, т. е. изменению первоначальной нагрузки, броненосцы типа "Бородино" подвергались несколько раз".

По первоначальному проекту 1899 г. "Бородино", при полном запасе топлива, должно было иметь водоизмещение в 13.940 тонн, и его так называемая метацентрическая высота, эта основная мера остойчивости судна, ожидалась около 4 футов".

"Но во время постройки, по особым требованиям, последовал ряд изменений первоначального проекта".

"В 1903 г. с броненосцем "Император Александр III", однотипным с "Бородино", были произведены испытания и было определено, что при полном запасе топлива водоизмещение судна будет равно 14.500 тонн, а его метацентрическая высота будет 3,88 фут."

"Эта высота являлась несколько большей по сравнению с такими же у броненосцев в иностранных флотах, т. е. остойчивость наших броненосцев обеспечивалась вполне удовлетворительно", если бы только дальнейшее использование их было вполне разумным.

"Но сборы нашей эскадры на Д. Восток в 1904 г., происходившие при совершенно необычных условиях похода без промежуточных баз, вызвали новую нагрузку броненосцев".

"Находившиеся в полном распоряжении адмирала Рожественского, броненосцы нагружались им всевозможными запасами вне всяких норм"…

Эта необычная нагрузка серьезно обеспокоила Морской Технический Комитет, и с его стороны "перед г-м управляющим Морским Министерством были возбуждены неоднократные ходатайства — об определении положения центра тяжести броненосцев с их новой нагрузкой путем непосредственного опыта[127]. Эти просьбы Комитета не были удовлетворены, и адмирал Рожественский ни разу не удостоил их даже ответом".

"Только благодаря особой настойчивости, которую проявил покойный главный инспектор кораблестроения генерал-лейтенант Кутейников, было получено от Рожественского разрешение произвести в Ревеле испытания башенных установок при крене судна в 8 градусов. При этих опытах случайно удалось получить данные и о положении центра тяжести судна. Водоизмещение броненосцев типа "Бородино" с полным запасом угля было равно 15.275 тонн, а метацентрическая высота была уже только 2,5 фута".

"Морской Технический Комитет, находя эту величину высоты слишком малой, 28 сентября 1904 г. сделал доклад (№ 1047) г-ну управляющему Морским Министерством и со своей стороны рекомендовал принять для этих броненосцев ряд мер предосторожности. Между прочим рекомендовалось не только не принимать новых запасов, но выгрузить на транспорты возможно большую часть и тех запасов, которые уже были погружены на броненосцы, хотя и не составляли их нормальной нагрузки; затем рекомендовалось также не держать в трюме жидких грузов, способных переливаться".

Разумность и необходимость проведения в жизнь этих мер предосторожности, вызываемых самою природой вещей и ясным пониманием технической стороны этого вопроса, была как будто слабо понята лицами, стоявшими во главе морского ведомства; и все дело с их стороны ограничилось "инструкцией", посланной Рожественскому, который в этом вопросе руководился, по-видимому одним только принципом, — "я так хочу", и как будто старался даже подчеркнуть, что законы механики писаны не для него…

"По получении этой инструкции, 18 декабря 1904 г. Рожественский донес с Мадагаскара, что, невзирая на предостережения Морского Технического Комитета, он принял на броненосцы запас угля в 2200 тонн (вместо 787 тонн нормального запаса), засыпав углем батареи трех-дюймовых орудий, помещения минных аппаратов и верхнюю палубу кают"…

Если бы на минуту предположить что такое донесение возможно было когда-либо в Англии, и что оно на самом деле было бы сделано, подобный адмирал ни в каком случае не был бы оставлен во главе эскадры, как лицо, несомненно утратившее полную ясность понимания непреложности законов природы и без надобности подвергающее явной опасности вверенных ему людей, имущество и корабли… Наши же спокойные, равнодушные бюрократы, получив это донесение, стали только выжидать, "что будет дальше"…

А дальше было что: мадагаскарскую нагрузку броненосцев Рожественский и не думал считать предельной, хотя в это время среднее углубление "Бородино" было уже 30 фут. 4 дюйма. Сделав свое исследование, инженер Матросов находит, что при этих условиях в бою достаточно было броненосцу "Бородино" получить крен в 7–8 градусов, чтобы природа вещей властно и неумолимо напомнила о себе Рожественскому и дала ему понять, что броненосец может быть перевернут не только неприятелем…

Тем не менее Рожественский не удовлетворился и этим. "Перед самым боем он приказал принять на броненосцы запасы машинных материалов на 75 ходовых дней, а провизии — на четыре месяца. По его же приказу броненосцы держали под конец до 500 тонн пресной воды вместо 120 тонн нормального запаса. Вопреки инструкции, эта вода была помещена во все междудонные пространства, для того специально не приспособленные, и могла там свободно переливаться. Вместе с тем Рожественский решительно отклонял ходатайства некоторых командиров о частичной разгрузке броненосцев".

Получить крен в 7–8 градусов броненосцу совсем не трудно, например, от положенного на борт руля. Спрашивается, почему же скорбные результаты исследований корабельного инженера Матросова не подтвердились еще в походе.

Причина очень простая. Инженер Матросов сделал свои вычисления, взяв те самые условия работы броненосцев, которые имели место в бою, т. е. "предполагая непроницаемость судна только до батарейной палубы, так как в бою порта трех-дюймовых орудий были открыты, и небронированный борт был разрушен".

"В походе же небронированный борт был цел, а порта были наглухо закрыты и проконапачены". Вот почему в походе адмиральская сверхперегрузка сходила нам с рук, а в бою она же повела броненосцы, оставшиеся в строю, к катастрофе. "Неизбежность такой именно катастрофы доказывалась и предсказывалось погибшим на "Бородино" корабельным инженером Шангиным в его походных рапортах в штаб адмирала", но последний еще раз доказал только то, что самый глухой человек есть именно тот, который ничего не хочет слушать… "На сигнал "Сисоя", что он не может больше принять угля, не рискуя перевернуться, упрямый и неумолимый в подобных случаях Рожественский отвечал сигналом, что "лучше перевернуться с углём, чем без угля?"… В другой раз, когда, на приказ Рожественскаго — принять 300 тонн угля, с броненосца "Бородино" ему ответили, что согласно инструкции на броненосец принято 298 тонн и больше быть принято не может; адмирал сигнализировал: "принять 400 тонн"… Желая как бы подчеркнуть свое самовластие и свое пренебрежительное отношение к "инструкции" из СПБ., адмирал распорядился после этого, чтобы по 400 тонн угля было принято на все броненосцы[128] типа "Бородино".

Увлечение Рожественского возможностью перегрузить суда и через это властно исказить и ослабить присущие им боевые качества распространялось не только на броненосцы, но и на крейсера. В письме одного из наших товарищей читаем по этому поводу следующее:

"Когда "Олег", после долгих-долгих усилий — заставить его машину работать как следует, начал наконец давать почти полный ход, наш отряд присоединился к эскадре Рожественского… Здесь мы сразу вступили в область… увлечений адмирала погрузкой угля. На "Олег" раньше грузили не больше 800 тонн угля, а тут по приказу Рожественского погрузили на него до 1300 тонн; но ему и этого показалось мало; будут доводить запас угля до 2000 тонн. Водоизмещение "Олега" вместо 6750 тонн будет доведено почти де 8000 тонн; о 23-х узлах хода тогда не может быть более и речи; ход спустится до 18–19 узлов; и эскадра приобретет в лице этого нового крейсера не "глаза и уши", как трубят у вас газеты, а несомненно… другую часть тела, более тяжеловесную"…

Ознакомившись с докладной запиской корабельного инженера P. А. Матросова, нельзя не признать, что, доверив нашу Балтийско-Цусимскую эскадру одному лицу, не имевшему ни серьезной технической подготовки, ни правильного понимания вопроса о наивыгоднейшем использовании тех боевых единиц, которыми располагала эскадра, наше морское ведомство свершило весьма крупную основную ошибку в самом начале; а затем оно не озаботилось исправить эту ошибку даже и после "боевых" экспериментов его у Доггербанки (бл. Гулля), стоивших России много более миллиона рублей, даже и после "знаменитых" донесений его с Мадагаскара, когда личность флотоводца для самого ведомства обрисовалась уже вполне ясно…

Во время боя 14 мая море было очень бурное, поэтому на низкобортных наших броненосцах — "Наварин", "Апраксип", "Сенявин", "Ушаков", — не могли действовать даже и башенные орудия, т. к. их жерла заливались волнами (см. "Рус. Ведом.", 1905, № 131). Небольшие броненосцы "Николай І-й" и "Сисой" могли работать своими башенными орудиями; но их орудийные платформы, вследствие сильной качки, не могли иметь устойчивости; и меткости стрельбы ждать от них было нельзя. Таким образом, злополучная погода как бы заранее вывела из боевого строя шесть наших старых броненосцев, и адмирал Рожественский более надежно мог располагать только 5-ю высокобортными броненосцами — "Александр ІІІ-й", "Бородино", "Орел", "Ослябя", "Суворов".

Что касается оборудования механической части наших новых броненосцев, то, по отзывам наших товарищей, работавших на этих броненосцах, можно отметить следующее:

"Паровые машины на "Суворове", "Александре ІІІ-м" и "Орле", исполненные Балтийским заводом, были хороши". Об одной из них даже был дан отзыв, что она работала превосходно и в походе, и в бою. На пробе, вследствие недостатка давления в котлах, одна из них впрочем могла развить работу только в 14.900 индикаторных сил вместо требуемых 15.800…

"Сплоховали машины, построенные Франко-русским заводом для "Бородино". На пробе броненосец дал только 16 узлов хода вместо контрактных 18; для переборки машин совсем не было времени, и… машины были приняты. В походе с ними было немало возни: они портились и порознь, и обе вместе, задерживая ход всей эскадры".

"Котлы системы Бельвиля на этих 4 броненосцах были вполне удовлетворительны. Но и тут не обошлось без курьеза. Кронштадтский порт снабдил корабли такими "казенного образца" банниками для чистки кипятильных трубок, что они совсем не лезли в трубки. По счастью, достигнутое уходом хорошее состояние котлов не требовало частой помощи банника; a то кочегары в случае нужды перефасонивали эту казенщину зубилом и ручником, или же искали настоящих банников, заготовленных Балтийским заводом, и берегли их затем на экстренный случай, как зеницу ока".

"На некоторых броненосцах попадались неудачные донки Блэка для котлов на 600 фут. рабочего давления пара, а на других донки того же завода работали вполне исправно".

На "Орле" оказались никуда не годные медные трубы, соединяющие котлы с главной магистралью. "Из 20 труб шесть взорвались во время похода. Одна из них взорвалась около 5 часов 14 мая во время Цусимского боя. Эти трубы, расположенные наверху кочегарен, около вентиляторов, рвались однако еще довольно счастливо: никто не был сильно обварен; минут через 40 давление спускалось до 35–40 фунтов, тогда кое-как пробирались к клапанам и закрывали их. В бою из-за этого пришлось пережить тяжелые минуты… Если автоматические клапаны прикипали, взрыв такой трубы мог быть роковым, так как мог повлечь за собой остановку главных машин. Эти трубы оказались из пережженной меди. Если не было новых труб для замены испорченных, их паяли на транспорте "Камчатка" и обматывали стальной проволокой".

"С электрическими передачами к рулю была в плавании большая возня; их считали ненадежными, и на них не рассчитывали. Передача электромоторами к шестерням и далее к румпелю негодна была с самого начала; плохой конструкции был привод, показывающий сколько положено руля; его исправляли, а через час работы он опять ломался"…

Когда в Кронштадте затонул "Орел", на нем оказалась испорченной установка паро-динамо; ее взяли с недоконченного броненосца[129] "Слава", но там они были приспособлены для работы пара при давлении 220–200 фунтов, а на "Орле" на вспомогательной магистрали красной чертой было отмечено 180 фунтов"… Этим не смущались.

"В трюмной части броненосцев во время плавания стали появляться большие прорухи. Медные трубы (осушительные, пожарные и др.), где была соленая вода, давали постоянно свищи; и команда буквально с ног сбивалась, ставя бугеля на эти трубы. Самое же главное, из-за частых погрузок угля стала страдать непроницаемость. Горловины угольных ям ставились на резине; от частого хлопанья во время погрузок, перегрузок, от попадающего на нее угля — резина портилась[130]; достать же новой было негде, ее не хватало; и в бою это сильно сказалось: вода с верхней и батарейной палуб (от тушения пожаров и подаваемая в полупортики и пробоины) устремлялась по разбитым снарядами шахтам, через "недержащие" горловины, прямо в угольные ямы и заполняла их; при отдраивании горловин в кочегарнях для доставания угля, вода потоком устремлялась из ям на площадки перед котлами… Впечатление было такое, как-будто корабль получил пробоину в угольную яму: так сильны были эти потоки пришлой воды, смущавшие кочегаров. Присутствие здесь воды и возможность для нее при крене перекатываться по дну угольной ямы (в центральных ямах — это "пол" самого корабля) уменьшало, конечно, и остойчивость броненосца. Затем уголь "выливался" вместе с водой на площадки; попадая в топки, он загорался не сразу, сильно дымил; держать пар становилось труднее"…

Неудовлетворительна и во многом нерадива была постройка судов у нас в смысле конструктивном, но неудовлетворительна была также и приемка работ, произведенных на судах, как об этом говорят теперь многие, кому приходилось и приходится иметь дело с поставками этого рода. Показная строгость приемки была непомерна, но не по существу дела, а на почве формалистики, придирок. Впрочем это было большей частью до тех только пор, пока при первом же "деловом" разговоре, за особые труды из рук в руки передаваемая, "благодарность" не возрастала до желаемой цифры… A то бывало и так, что механизмы собирались и ставились на место в водах Балтийского моря, а специалист ведомства, приставленный для наблюдения за этой работой, за полторы тысячи верст от нее преспокойно жил себе, как на даче, на одной из больших рек внутреннего плавания…

На крейсере "Изумруд", как сообщает один из наших товарищей, оказалось следующее: один из фланцев трубопровода, посредством которого охлаждают подшипники на ходу, оказался поставленным не на болтах, a на деревянных затычках; фланец был расположен в угольной яме и засыпан углем; с этими затычками так и в поход пошли; в походе ямы начали затопляться водой; долго не обращали на это серьезного внимания и не могли найти причины затопления; а когда начали освобождать ямы от угля и добираться до злополучного фланца, вода в кочегарне поднялась до колосниковых решеток у котлов…

Во время похода эскадры обнаружилось, что сделанные из гофрированного железа переборки на нижней броневой палубе крайне слабы и не смогут удержать напора воды, когда будет пробит борт. Затем все так называемые водонепроницаемые двери и горловины считались таковыми только на бумаге, в отчетах технических агентов морского ведомства, их принимавших "со всей строгостью", а на самом деле они оказались очень даже проницаемы…

А неисправность руля… Ею страдали многие суда и в бою; a броненосец "Орел" на переходе от Либавы до Мадагаскара испытал со своим рулем две серьезные аварии, заставившие броненосец оба раза выйти из строя.

Исправление серьезных повреждений у рулей на крейсерах "Изумруд" и "Жемчуг" потребовало в бухте Нози-бей весьма нелегкой и мешкотной работы. Над ней водолазные команды (из 14 человек) провозились одиннадцать суток, работая день и ночь на большой зыби и под угрозой подвергнуться нападению акул, от которых часовые ограждали водолазов выстрелами из винтовок[131].

Серьезные повреждения руля имели место в походе также на броненосце "Бородино", на многих крейсерах, миноносцах и транспортах[132], не исключая даже и флагманского корабля.

На переходе вокруг Африки до Мадагаскара весь экипаж морально был измучен постоянными остановками из-за поломки машин у транспорта "Малайя", который неоднократно пришлось вести на буксире[133]; дойдя до Мадагаскара, решились наконец этот транспорт разгрузить и отправить назад в Россию.

На переходе от Мадагаскара до Аннама ту же печальную роль по части остановок сыграл броненосец 2-го класса "Сисой" с его растрепанными машинами[134]; думали оставить и его на пути в каком-нибудь порту, если бы только это не было так скандально…

Большие аварии неоднократно терпели также машины на броненосце "Бородино", на транспорте "Камчатка", на миноносце "Прозорливый" и на многих других судах[135]. Большая часть таких аварий происходила обыкновенно в ночное время; и остановки всей эскадры из-за этого были тягостны особенно тем, что в это время с часу на час ожидались ночные минные атаки на эскадру со стороны весьма подозрительных соплавателей; наши разведчики-крейсера почти каждую ночь открывали их в стороне от эскадры, линия строя которой в походе иногда растягивалась до 10 верст[136].

После сделанного нашей эскадрой громадного перехода, механизмы на некоторых судах имели много дефектов; паровые и разные другие трубы[137], недоброкачественно исполненные, постоянно лопались, поэтому приходилось держать на некоторых судах не полное давление пара, зарегистрированное для них на бумаге, и убавлять из-за этого скорость хода для всей эскадры.

Различные другие, так называемые, технические "мелочи" так-же немало способствовали понижению боевых качеств нашего флота.

Скорость заряжания 12-дюймовых орудий, например, у нас оказалась почти вдвое меньшей, чем у Японцев ("Морск. Сборн.", 1906, № 3, стр, 191), а это при всех прочих равных условиях для нас было равносильно как бы уменьшению у нас числа работающих в данный момент тяжелых орудий почти вдвое.

Разница в числе прислуги, с которой обходятся при заряжании орудий — наших старого образца и японских нового — такова: при наших старых необходимо было иметь 4–5 человек, при японских новых — одно лицо; и, несмотря на это, благодаря совершенству механизма, была возможна такая разница в скорости заряжания.

Затем сложные установки различных специальных приборов на разных судах тоже были различны, а главное они были вовсе незнакомы персоналу другого судна. Части этих приборов, если и были иногда одинаковы по конструкции, не могли быть взаимно заменяемы по калибрам. К каким практическим неудобствам в деле ведут такие "мелочи", отлично понимает каждый инженер.

He особенно надежна в бою была главная доморощенная часть нашей эскадры; не лучше того были и те вспомогательные боевые единицы, которые во время войны наскоро были куплены нами готовыми у гамбургской компании из ее старья. Эти, бывшие когда-то быстроходными, пассажирские океанские пароходы были приобретены морским ведомством со всей роскошью отделки их пассажирских салонов. Была полная возможность приобрести их без этого, со скидкой в стоимости; но от этого уклонились; уплата по счету была бы тогда меньше, и куртаж во всех инстанциях через это уменьшился бы… На месте перестройки этих пароходов, часть их роскоши, среди бела дня, постепенно исчезла с кораблей, часть передана была на "Иртыш" и "Анадырь", а значительную часть перенесли просто на берег на хранение. Спешно перестроенные, спешно ремонтированные и весьма слабо вооруженные, "с игрушечной артиллерией", эти суда оказали эскадре слабую помощь в походе, и никакой — в бою: их старые, не у всех экономично работавшие машины, в походе пожирали массу топлива; для дальних и обстоятельных разведок их не употребляли; держась на близком расстоянии от эскадры, они узнавали очень немногое; своими неполными, иногда тревожными донесениями, они часто поддерживали панику на эскадре, и этим мучили ее немилосердно; а в бою эти суда активно не участвовали; некоторым из них перед боем 14 мая Рожественский дал довольно фантастические поручения и отослал их подальше от эскадры. Это хорошо было сделано. Также надо было поступить и с транспортами и с кораблями, сопровождавшими эскадру под коммерческим флагом.

Крейсер "Днепр", когда стояли в водах Аннама, был выслан Рожественским навстречу подходившему к эскадре и долго ожидавшемуся Небогатову; к его отряду крейсер и должен был присоединиться; ночью "Днепр" увидал огни отряда Небогатова, шедшего ему навстречу, но подумал, что это Японцы, убоялся; не исполнив поручения, он вернулся назад[138]

"Урал" совсем не решались пускать в крейсерские операции, т. к. его командир открыто мечтал о разоружении[139]… Мечта его не осуществилась: в бою крейсер был расстрелян и потоплен Японцами… Кроме вреда, в бою этот крейсер ничего не принес: транспорты и крейсера, их охранявшие, во время боя сбились в кучу и беспорядочно перемещались; крейсер "Жемчуг" отделился от остальных, чтобы подать помощь броненосцу "Алекеандр III-й", который горел с кормы и носа; но при выполнении этого маневра "Урал" неожиданно полез на корму "Жемчуга", свернул ему мину и кормовой аппарат, смял правый борт, погнул правый винт и остановил машину "Жемчуга" с полного хода. По счастью, мина лежала в аппарате без чеки; зарядное отделение отломилось и утонуло без взрыва; a то дело это могло бы кончиться плачевно[140]

Перед боем "Рион" и "Днепр" были отправлены вместе с транспортами в Шанхай, как бы "для охраны" последних в пути… "Кубань" и "Терек" тоже были отосланы и не были в бою.

"Рион" и "Днепр" — это перекрещенные быстроходные пароходы Добровольного флота "Петербург" и "Смоленск". Их снаряжали в Севастополе, вывели из Черного моря под торговым флагом. В Красном море они сняли с себя личину и начали ловить и расстреливать английские суда, провозившие военную контрабанду для Японии. Это не понравилось Англичанам, и они сделали по этому поводу внушительное представление русскому правительству. В СПб. начали открещиваться от этих самозванных "пиратов". Англичане взялись изловить их и вручить им официальную бумагу, призывающую их в Кронштадт к ответу. Так все и было: в Индийском океане Англичане их изловили, передали им бумагу и попросили отправляться восвояси… "Пираты" были водворены в Кронштадте; а затем начальство сменило гнев на милость, перекрестило их и в отряде Добротворского отправило их на Д. Восток. ("Mope", 1906 г., № 19, стр. 694–695).

Относительно судов крейсерского отряда "Урала", "Кубани" и "Терека" — для 2-го издания книги один из наших товарищей сообщил следующие интересные подробности:

"Служить настоящими разведочными судами они не могли: жизненные части корабля у них были не защищены, вооружение на них было слабое, цель для неприятеля они давали громадную; их котлы простого пароходного типа не давали возможности в случае надобности быстро развить полный ход; да и состояние как котлов, так и трубопроводов было такое, что форсировать их работу было в высшей степени опасно. Самый полный ход их не превышал 17,5-18 узлов. К тому же верхнее дно у них никуда не годилось: местами дно было залатано брезентом, а поверх брезента было залито тонким слоем цемента. "Водонепроницаемые" переборки местами можно было продавить у них пальцем… При совокупности таких данных посылать эти суда на более чем вероятную встречу с каким бы то ни было неприятельским кораблем было более чем рискованно; и адмирал перед боем отправил их ловить контрабанду, отправил на такие рейсы, где мало было шансов встретить военные суда. Более удовлетворительны во всех отношениях были "Рион" и "Днепр"; им адмирал давал и более рискованные рейсы".

"Уралу", "Кубани" и "Тереку" за несколько дней перед боем было дано поручение — отконвоировать 4 транспорта в Сайгон, а в случае встречи с неприятелем "выкинуться на берег". Встречи не было, и конвоиры благополучно вернулись назад к эскадре".

"За неделю перед боем "Кубань" и "Терек" были посланы в крейсерство вокруг берегов Японии. Перед этим адмирал лично посетил эти суда, приглашал к командиру старшего механика, делал расспросы, давал указания, но открыто не говорил, куда и когда пойдет каждое судно. Приказы на эти суда, собственноручно написанные адмиралом, со всеми необходимыми указаниями были получены командирами заблаговременно, но вскрытие их последовало только в день отплытия (8 мая) через два часа после сигнала — "идти по назначению". Таким образом ни в России, ни на эскадре Рожественского, ни в Японии не было известно, где находятся эти суда. В крейсировании вокруг Японии эти суда должны были оставаться до тех пор, пока по расчету не останется на них угля ровно столько, чтобы дойти до Камрана. Дольше всех крейсировала "Кубань", которая узнала о результатах боя только 25 мая уже на обратном пути в Камран. Переловить эти суда Японцам не удалось, так как о местонахождении их они не могли допытаться даже и от тех из наших, кто попал в плен. Но с другой стороны и самое это крейсерство не принесло нам никаких положительных результатов. На уход этих крейсеров от эскадры Рожественского Японцы не обратили никакого внимания и своих сил из-за этого дробить, разбивать на части не стали. Будь это крейсера какой-либо другой нации, враждебной Японцам, они могли бы выудить и перерубить телеграфный кабель между Японией и Америкой. Помимо переполоха в Японии это нанесло бы тогда ей и значительные материальные потери. Средства для производства этой операции у наших крейсеров были, все приготовления к этому на "Кубани" были сделаны, только не было предписания от начальства; a по своей инициативе командир так и не решился этого сделать"…

По окончании войны те из купленных пароходов, что не пошли на дно Корейского пролива или не попали в руки Японцев, были проданы так же баснословно дешево, как баснословно дорого были куплены; и притом они попали, разумеется, не в русские руки. Между тем одновременно тем же ведомством уплачивались прямо небывалые фрахты за перевозку пленных, которых с успехом можно бы было перевозить на этих же судах и потом продать их. He менее странной была вообще история их продажи. Русский коммерческий флот далек от многочисленности, наш Добровольный флот далек от совершенства. Если купленные пароходы были плохи, — почему их покупали, а коли хороши, то почему их задаром отдали, и почему они попали исключительно в руки главного конкурента нашего же Добровольного флота? Пароходы были в руках морского ведомства, Добровольный флот (съедающий по-прежнему 600-тыс. субсидию) также у него в руках; следовательно, и ответ на эти вопросы может быть получен только из этого источника, но… он молчит. ("Рус. Вед.", 1906, № 297).

Еще более странной является история ремонта этих пароходов вслед за прибытием их после войны в Либаву. С каждого парохода, как полагается, здесь подавались "дефектные ведомости", в которых делалось полное описание того, что именно следовало бы исправить в механизмах, котлах, паропроводах, угольных ямах и т. д. Общая стоимость ремонта показывалась щедрой рукой в десятках тысяч рублей с точностью непременно до отдельных копеек. Нельзя же!.. Ремонт разрешался очень скоро; на него прямо, можно сказать, набрасывались, не ожидая решения общего вопроса о том, останется ли в военном флоте тот или другой из этих пароходов, или нет, не ожидая решения вопроса и о том, стоит ли ремонтировать некоторые из этих злосчастных судов даже и просто, как коммерческие пароходы, есть ли для этого расчет? Печальный опыт с "Доном", ремонт которого стоил больше миллиона рублей и за который в отремонтированном виде не давали и 800.000 p., по-видимому, ничему не научил морское министерство, и оно продолжало тратить обильные средства на ремонт и других прибывавших пароходов. Когда разрешены известные кредиты, о разумном использовании их в казне-матушке не всегда заботятся…

Еще обиднее и циничнее оказалась история с миллионом рублей, который, в порыве патриотического воодушевления, граф Строганов пожертвовал на приобретение быстроходного крейсера-разведчика. Из доклада в высшие сферы, открыто написанного тогда бывшим г-м управляющим морским ведомством, адмиралом Бирилевым, и обошедшего в печати все журналы, видно, что на эти средства был куплен ведомством старый, изношенный, немецкий пассажирский пароход "Lahn", который на его родине прослужил 17 лет, за негодностью[141] давно был переведен на береговую службу и представлял собой "хлам, заключающийся в ломе железа и дерева"… Его поремонтировали, покрасили, снарядили и тоже отправили в поход; но от Скагена пришлось вернуть его назад.

Перед самым началом войны у итальянских заводчиков оказались готовыми два хороших броненосных крейсера. Они нам предлагали взять их на льготных условиях[142]. Морскому ведомству, опиравшемуся на мнение Рожественского, они показались "неподходящими"… Итальянцы, по-видимому, очень желали, чтобы эти крейсера были приобретены именно Россией, а не Японией; но дело не состоялось… Эти крейсера под именем "Ниссина" и "Касуги" участвовали в войне с нами и оказались превосходными.

Как бы в насмешку над нами "Кассуга" под Артуром один громил целые отряды наших крейсеров с расстояния до 12 верст, на которое не мог стрелять ни один из наших кораблей; и это обстоятельство нередко ставило наши отряды в трагикомическое положение[143]. Тот же самый "Касуга" перед сдачей отряда Небогатова 15 мая один безнаказанно начал обстреливать "Николая І-го" с расстояния в 8,5 верст; и опять никто в этом нашем отряде не мог отвечать на такой расстрел; а весь остальной боевой состав эскадры Того, окружив Небогатова со всех сторон, в это время стоял вдали, величавый в своей грозной мощи[144]… Так вот такие корабли нам были неподходящи, a "Lahn" и др. рухлядь — очень кстати. И этот "Lahn" с его 250-ю заплатами, которые пришлось поставить на его котлах перед отправкой его в поход, цинично назвали еще "Русь".

Ко 2-му изданию книги один из наших товарищей собрал дополнительные сведения о мероприятиях, которые морское ведомство предприняло в свое время, чтобы дать этому судну "приличную" показную внешность:

"Корпус судна у "Руси" не имеет второго дна… Кочегарка на ней одна и без внутренней переборки… Машина была одна. Вновь поставленная ведомством на судне вертикальная паровая машина оказалась ниже всякой критики: на паровом цилиндре и на станине — трещины, крышка цилиндра — вся в свищах; сборка и установка машины таковы, что при пускании ее в ход верхняя крышка цилиндра давала колебания около одного вершка (!) при высоте машины в восемь футов… На судне были поставлены также новые лебедки для обратного притягивания к судну тех воздушных шаров, которые предполагали использовать для разведок. Но эти лебедки были так умело рассчитаны на прочность и так хорошо построены "специалистами" ведомства, что тормозной аппарат лебедки разлетелся при первой же пробе, и затем дальше не имелось никаких других средств остановить вращение барабана, с которого свивался проволочный трос, идущий к шару. К счастью, излом тормозного аппарата лебедки, т. е. самой ответственной его части, случился еще на пробе, a то было бы неизбежно очень крупное несчастье с людьми… Целый фолиант "рапортов", "актов", "донесений" и т. д. в один голос свидетельствуют о том, что "Русь" — никуда не годное судно. Но продать его, как "патриотическое пожертвование", не решаются и до сих пор"…

И хорошо делают, прибавлю от себя. Это — сугубо печальный и назидательный исторический памятник, который надо сохранить. A с другой стороны, как вещественное доказательство и как ценный и яркий образчик негодности тех средств, с которыми мы шли к Цусиме, "Русь" должны видеть непременно и те избранники народа, которые рано или поздно будут расследовать всю полноту великого Цусимского греха нашей бюрократии, имевшего своим неизгладимым последствием невиданное дотоле наше морское поражение и величайший позор для России.

Нельзя пройти молчанием также и того, как зафрахтовывались министерством пароходы под грузы для эскадр Рожественского и Небогатова. Ко 2-му изданию книги удалось получить фактические данные и по этому вопросу. Таких пароходов было четыре — "Корея", "Герман Лepxe", "Курония", "Ливония". "В контрактах, совершенно одинаковых для всех этих пароходов, подробно было высчитано, сколько из суточной платы, доходящей до 1000 р. без угля, причитается компании, облагодетельствовавшей министерство, в виде процентов, сколько в виде жалованья служащим, сколько на погашение и т. п.; но зато в контрактах ничего не было оговорено насчет естественного износа частей механизмов и довольно глухо было сказано, что казна должна сдать суда в исправности и в том виде, как она их приняла… А в каком виде она их приняла, об этом не оказалось при контрактах никаких актов. Зачем беспокоить себя такими мелочами?.. Но вот наступил день возврата пароходов "благодетелям". Казалось бы, раз казна платит погашение стоимости пароходов, она не обязана платить еще особо за естественный износ частей у механизмов, а должна оплатить ремонт только тех повреждений, которые произошли от специальных условий этого плаванья. Тем не менее, опираясь на то, что суда должны быть возвращены в исправности, был потребован полный ремонт этих пароходов. Капитан "Кореи" требовал даже замены двух якорных канатов новыми стоимостью около — 5000 р. на том основании, что "может быть, они в неисправности"… Общая сумма претензий от всех четырех пароходов оказалась свыше 200.000 рублей. Все работы, конечно, расценивались по ценам портовым, которые невероятно высоки. Словом, и здесь разыгрались аппетиты, с избытком, казалось бы, удовлетворенные в походе. Министр передал все дело об этих претензиях на рассмотрение особой комиссии. Пока она, не торопясь, разбирала это "дело", все четыре парохода, стоявшие в Либаве, исправно получали свои суточные… Большинством голосов комиссия поддерживала претензии "благодетелей", но министр Бирилев не согласился с ее решением. Тогда компания пошла на сделку и очень быстро помирилась приблизительно на половине своих претензий"…

Нельзя не пожалеть также, что сенсационная история продовольственной фирмы Лидваль с товарищем министра Гурко, приковав к себе все внимание печати и общества осенью 1906 г., совершенно заслонила собой одно важное дело, касавшееся получения бывшим поставщиком военного и морского министерства во время войны Гинзбургом 1 1/2 милл. рублей от морского министерства в счет следуемых ему еще 3 1/2 милл. рублей. "Против этой выдачи энергично высказался государствевный контролер Шванебах, находя, что не только Гинзбургу не следует производить никакой уплаты по предъявленной им претензии в 5 милл. рублей, но еще следует потребовать от него отчета в выданных ему морским министерством авансах, так как при ревизии в комиссии под председательством Шванебаха представленные Гинзбургом оправдательные документы в израсходовании авансовых денег возбудили подозрение[145] членов комиссии из числа чинов государственного контроля. К тому же и подписи на документах носили следы свежих чернил. Между тем члены комиссии от морского министерства настаивали на немедленной уплате Гинзбургу всей суммы претензии, т. е. всех 5-ти милл. рублей. В виду же разногласия со Шванебахом, категорически отказавшимся дать согласие на полный рассчет с Гинзбургом, в августе была образована вторая комиссия под председательством сенатора Череванского, которая, несмотря на неточность документов и на другие многоразличные дефекты счетов Гинзбурга[146], разрешила выдать ему в счет его требований авансом пока 1 1/2 милл. рублей. И вот тут-то проявилась небывалая на практике поспешность в уплате Гинзбургу 1 1/2 милл. рублей со стороны высших чинов отдела заготовлений. Так, в самый же день подписания решения комиссии о выдаче этого аванса был изготовлен талон и отослана ассигновка в казначейство, и Гинзбург успел получить деньги в день подписания решения. Подобная поспешность изготовления и получения в один день ассигновки и денег при существующих неизбежных формальностях представляется для сведущих людей необычным явлением. В то же время ни для кого из служащих в морском ведомстве не представлялось тайной, что в скорейшем получении Гинзбургом денег были заинтересованы некоторые лица[147], принадлежащие к наличному составу этого ведомства".


* * *

Итак, несомненно плохи были и посланные нами эскадра, и условия ее снаряжения. Часть нашей влиятельной прессы, наиболее осведомленной в морских сферах, устами своих корреспондентов, выдававших себя за специалистов в морском деле, тем не менее позволяла тогда себе успокаивать нашу страну и хвастаться перед всем миром в следующих выражениях, приводимых здесь дословно:

"Эскадра наша свежее, новее, лучше обученная и имеет прекрасную артиллерию; тогда как Японцы, ослабленные боями 28 июля и 1 августа, имеющие такие повреждения на судах, исправить которые потребуется полгода и более, почти лишенные орудий крупных калибров, должны будут избегать открытого боя" (см. "Нов. Время", 1904 г., № 10308, от 10 ноября).

Во всем этом не оказалось даже и намека на правду.


* * *

АРТИЛЛЕРИЯ, наша и японская, если судить о них по числу орудий, поставленных на судах, которые встретились под Цусимой, может быть охарактеризована данными, приведенными в издании "В. К. A. М., Морские Флоты", 1906, на стр. 71 приложения:

Япония (калибр орудий):

12 дюймов — 16 орудий;

10 дюймов — 1 орудие;

9 дюймов — нет;

8 дйюмов — 30 орудий;

6 дюймов — 179 орудий;

Россия (калибр орудий):

12 дюймов — 26 орудий;

10 дюймов — 15 орудий;

9 дюймов — 4 орудия;

8 дйюмов — 8 орудий;

6 дюймов — 91 орудие.


По числу больших и дальнобойных орудий перевес в артиллерии был, как видно из этих данных, на нашей стороне. Но в бою главную роль играют:

1) качества орудий и снарядов,

2) установка орудий на кораблях,

3) уменье использовать орудия для той цели, для которой они предназначены.

Тут мы пасовали во всем.

Новой артиллерией русский военный флот начал обзаводиться с 1894 г. У старых пушек, которые перед войною так и не успели заменить на "Николае І-м", "Наварине" и "Нахимове", длина канала была в 30 и 35 калибров; и орудие делало один выстрел в 1 1/2 — 2 минуты. У новых орудий длина канала была в 40–45 калибров; скорострельность пушки была весьма значительно увеличена, живая сила снаряда также.

Но артиллерийское дело — живое дело, прогрессирующее необыкновенно быстро. За развитием этого дела за границей надо было очень зорко следить и не отставать.

Артиллерийский же отдел при Техническом Комитете Морского Ведомства у нас все время "запаздывал[148] с введением тех усовершенствований в артиллерии, которые в западных государствах давно вошли уже в жизнь".

Мы никак не могли справиться с "перегрузкой" броненосцев, поэтому у нас все стремились выработать более легкий тип пушек, но получили из-за этого тип более слабый[149], чем у Англичан и Японцев, дающий на больших расстояниях сравнительно малую пробивную силу.

Утром 2-го апреля 1904 г. в виду П.-Артура появился весь японский флот. Начался обстрел наших судов, расположенных на внутреннем рейде. Отвечали и наши суда из своих 12-дюйм. орудий. Во время этой стрельбы на броненосце "Севастополь" при первом же выстреле из 12-дюйм. орудия носовой башни сломалась станина у этого орудия, и оно совершенно вышло из строя до конца войны, т. к. в Артуре не было возможности ни починить станину, ни получить ее из СПБ. (см. "Морск. Сборн.", 1906, № 8, стран. 10).

Вес снарядов до 1892 года у нас был много больше, чем у Японцев, а затем в последние годы под шумок мы его уменьшили и в войну 1904-5 г. имели его много меньше, чем у Японцев[150].







Любопытно, каким образом, помимо экономии[151], объясняется теперь это уменьшение веса наших снарядов:

"Мы имели легкие снаряды в войну 1904 г. потому, что ожидали[152] боя на расстоянии до 30 кабельт. (до 5 в.)". Но странно было этого ожидать; расстояние для боя может выбирать только тот, у кого есть преимущества и в скорости хода кораблей, и в умении владеть орудиями, a у нас не было ни того, ни другого, и не было никаких оснований рассчитывать на превосходство во всем этом и в будущем. Это объяснение отчасти напоминает собой образец наших строительных распоряжений в П.-Артуре, при проектировании фортов (см. главу ІІ-ю).

Начиная с 1892 г., в артиллерийские заготовки была внесена у нас принципиальная ошибка[153]: "Предполагалось, что кораблям бесполезно будет тратить свои снаряды для стрельбы с больших расстояний, так как, все равно с этих расстояний брони пробить было нельзя, машины и котлы пробить нельзя, башен пробить нельзя и т. д. Если бы до войны 1904 г. были высказаны предположения о гибели кораблей от артиллерийского огня с целой броней, целыми машинами и котлами, никто бы этому не поверил… Но война, этот ужасный экзамен, показала, что корабли тонут и без пробития брони, тонут от надводных пробоин, если эти пробоины достаточных размеров"…

В бою 28 июля 1904 г. с расстояния 30–35 кабельт. (до 6 в.) Японцы своими 12-дюймовыми орудиями могли пробивать броню в 8 1/2 дюйми, а самыми новейшими орудиями, даже 9 1/2 д.[154], тогда как наши пушки при тех же условиях могли бы пробивать броню не толще 8 д.

В дальнобойности наши пушки также уступают английским и японским (теоретически в отношении 8:9 и даже 7:8, а практически — много более). Под Артуром Японцы из больших орудий нас громили иногда с расстояния 80–95 кабельт. (ок. 14–16 в.), ничем не рискуя сами, т. к. у нас в начале войны прицелы были разбиты для получения радиуса действия никак не более 65 кабельт. (11 в.); но и на такие расстояния мы никогда еще и не пробовали стрелять…

Дальномеры лучшей конструкции "Barr & Stround" существовали уже лет восемь, а мы начали ими обзаводиться только в начале войны. На японских броненосцах в бою 14 мая их было штук по 12–13, a у нас по 2–3. На отряд Небогатова их сдали прямо в закупоренных ящиках[155], непроверенными…

На суде по делу Небогатова в ноябре 1906 г. свидетельскими показаниями было выяснено, что на "Николае" дальномеров было три, один хуже другого. Обращаться с ними никто не умел. Лейтенанты и мичманы начали знакомиться с одним из них на Варшавском вокзале перед отходом поезда, увозившего моряков из СПб., беседуя с изобретателем… Прицелы другой системы оказались на деле такими, что после первых же выстрелов в бою наводчики просили разрешения сбить их топорами; и когда это было сделано, наводка на глаз оказалась вернее, чем по прицелу… ("Нов. Время", 1906 г., № 11029).

В конце концов пользоваться дальномерами наши боевые суда не научились. Доказательством тому может служить приказ Рожественского, изданный им незадолго перед боем. Адмирал отдал боевым судам распоряжение — определить скорость хода крейсера "Урал" между 11 и 12 часами дня, а крейсер в это время должен был идти строго одним курсом. В поучение всей эскадры результаты наблюдений были опубликованы адмиралом. Крейсер шел со скоростыо в 10 узлов, но оказались наблюдатели, которые определили ее в 17 узлов, а другие, наоборот, показали ее только в 8 узлов… (Сообщено нашими товарищами ко 2-му изданию книги).

Поэтому мы стреляли, так сказать, больше на ветер, напрасно и безрезультатно только разбрасывая снаряды. Да иначе и быть не могло. Вот что, напр., пишет по этому поводу А. Затертый, бывший матрос:

"На броненосце "Орел" имелось всего только два барструда (дальномера); из них один находился в боевой рубке, а другой — на заднем мостике. Первый из них еще в начале боя был разбит вдребезги; а второй остался невредим, да пользоваться им было некому, все дальномерщики были ранены. Его можно было бы использовать, перенеся в боевую рубку, но старший артиллерист не позволил этого сделать, говоря, что "его надо поберечь на завтра"… Так и сделали, поберегли… Расстояние начали определять на глаз. Но этим ничуть не помогали наводчикам, а скорее мешали; не давали им пристреляться самим. Еще до боя было объявлено, что всей артиллерией будут командовать из боевой рубки по циферблатам. Такие электрические приборы находились в каждой башне, во всех казематах и в батарейной палубе. Посредством стрелок, эти приборы могли давать различные сигналы; напр., они сообщали о начале или прекращении стрельбы; они указывали номер неприятельского корабля, в который надо было стрелять; они отмечали расстояние до этого корабля и род снарядов, которые надо было употребить в дело. При нашей практической стрельбе, командуя артиллерией, всегда пользовались этими приборами; и к ним достаточно все привыкли. Но во время сражения с самого же начала почему-то вовсе не пользовались этими приборами. Их заменили переговорными трубами. Но передача сигналов по этим трубам была сопряжена с большими затруднениями и неудобствами. Да это так и должно было быть: старший артиллерист отдавал приказание; но оно однако же шло не прямо по назначению, а проходило сначала через три промежуточных лица, стоявших на передачах в разных местах корабля; отсюда проистекала значительная потеря времени при отдаче и приемке приказаний, а быстроходный неприятель не ждал нас и быстро утекал, или столь же быстро приближался к нам; а главное, при этой сложной передаче, особенно же во время усиленной стрельбы, когда беспрерывно грохотала наша артиллерия, когда поднимался крик при тушении пожаров, сигналы доходили до места своего назначения не только запоздалыми, но часто искаженными, превратно понятыми; a то и вовсе ничего нельзя было разобрать. Вот и образчик переговоров:


— Стрелять по неприятельскому судну типа "Аврора"! — отдается приказание.

— В "Аврору"? — переспрашивают из башни.

— Типа "Аврора"!..

— Да зачем же в "Аврору", коли это наш корабль? — опять недоумевают в башне.

— Болваны! Слушайте ухом, а не…


А неприятельское судно типа "Авроры" во время этих деловых переговоров успевало уйти из-под выстрела. В плену нашим потом рассказывали, что японские офицеры, глядя на ответные наши выстрелы, не раз говаривали с иронией: "Наш противник, вероятно, изволит шутить! А когда же он начнет по настоящему драться?.." Но они этого так и не дождались. Пользование единственным уцелевшим дальномером мы все откладывали на "завтра…" А "завтра", т. е. 15 мая 1905 г., и вовсе не пришлось использовать дальномер: сдавались без боя…

Началась уже война, а оптических прицелов для стрельбы в такую цель, которой нельзя рассмотреть простым глазом, у нас не было ни одного. Едва успели снарядить ими эскадру Рожественского; выручили Немцы… Отверстия в башенных крышках для постановки этих прицелов однако все еще не существовали даже и при выходе эскадры из Либавы[156]. "Ковыряла" эти отверстия в походе вплоть до испанских берегов судовая машинная команда…

Установки оптических прицелов перед выходом эскадры в поход не все были проверены у нас на полигонах, — не успели (!) этого сделать. В руках людей, не умеющих осторожно обращаться с этими деликатными приборами, прицелы нередко портились. При уходе эскадры из Кронштадта ни офицеры, ни комендоры не были практически знакомы с употреблением оптических прицелов при дальнобойных орудиях[157].

В пути почти ежедневно шли упражнения в наводке орудий с этими прицелами; для практической же стрельбы представилось в пути только два случая (в бухте Нози-бей на Мадагаскаре): стреляли в плавучие щиты на расстоянии 20–30 кабельтов при скорости хода в 10 узлов. Результат стрельбы оказался очень плохой: все щиты остались нетронутыми[158]

Во время одного из этих морских учений снаряд, пущенный с флагманского корабля "Суворов", угодил в крейсер "Дмитрий Донской"; снаряд ударил в мостик, испортил его, ранил человек 10 и полетел дальше[159]

"Суворову" вообще сильно не везло. При встрече нашей эскадры возле Гулля с флотилией английских рыбаков, флагманский корабль первый открыл по ним огонь, но расстрелял не только их, а и наш крейсер "Аврору"; этому крейсеру изрешетили борт и трубы, смертельно ранили на нем священника, контузили одного комендора, и сделали крейсеру 4 подводных пробоины 6-дюймовыми снарядами[160]

О наших оптических прицелах в бою один из товарищей получил следующие сведения от комендоров:

"Установка прицелов была закончена окончательно в плавании; при поверках установки, сделанной в России, оказывались порядочные уклонения. Пользоваться прицелами в бою приходилось очень мало: после первых же выстрелов стекла оказывались покрытыми копотью, брызгами воды. Благодаря этому прицелы делались бесполезными[161]; и все время боя стреляли таким образом без оптических прицелов"…

"Русские пленные офицеры старались разузнать, в каком положении было это дело на японских кораблях, и однажды спросили японского морского штаб-офицера, бывшего в бою 14 мая, — не оптическим ли прицелам обязаны Японцы меткостью своей стрельбы; но тот уклончиво засмеялся и только похлопал себя по правому глазу. Отрицал ли он употребление у них оптических прицелов, или же хотел дать понять, что и при этих прицелах главным остается все-таки сноровка и верный глазомер, — сказать трудно".

"С расстояния в 40–50 кабельт. (до 8,5 верст) Японцы не только свободно попадали в корабль, но попадали в самые жизненные его части, заклинивали башни, руль, пробивали и валили мачты, трубы. Они вообще привыкли стрелять на больших дистанциях. Расстояние между эскадрами в бою 14 мая не было меньше 30–22 кабельт. (5–3,5 в.), но оно увеличивалось иногда до 50–60 кабельт. (8,5-10 в.); тем не менее воздействие на нас неприятельского огня ничуть не ослабевало даже и в этом случае; a 15 мая под вечер два японских крейсера свободно расстреляли наш старый броненосец "Ушаков" с расстояния 70–80 кабельт. (около 13 верст) и пустили его ко дну… Наши комендоры в артиллерийских отрядах учились стрелять на 10-12-16 кабельт. (2–3 в.) Один офицер, плававший в артиллерийском отряде в 1904 г., утверждал, что они однажды стреляли на 22 кабельт. (4 в.); но другие офицеры, плававшие в том же самом артиллерийском отряде, чистосердечно сознавались, что отряд никогда не стрелял еще на 22 кабельтовых… А это было уже тогда, когда Японцы "выучили" нашу Артурскую эскадру стрелять на 60 кабельтовых (10,5 в.); но это "ученье" для нас, как видится, прошло совершенно даром. Это платились тогда своей головой, ведь, в другой русской эскадре, не в нашей"…

Затем наша Балт. — Цусимская эскадра вообще весьма немного училась маневрированию и стрельбе на большом ходу ("Морск. Сборн.", 1905, № 9, стр. 229). А в этом — вся суть дела в бою; и противник, который прекрасно умел это делать, сразу получил над нами большое преимущество. Мы не занимались этим в походе, чтобы не разрабатывать паровых машин и дальнобойных орудий, чтобы не тратить угля и не тратить боевых снарядов, так как достаточного запаса их на это не было и выдано в Кронштадте.

Времени для обучения стрельбе на стоянках было целых три с половиной месяца, но им толково не воспользовались, и наша команда в конце-концов оказалась очень небрежно обученной стрельбе ("Морск. Сборн., 1905, № 9, стр. 225).

В результате из всего этого вышло вот что: на бумаге у Японцев в бою было всего только 16 штук 12-дюймовых орудий против 26 штук у Русских; но в действительности, вследствие меткости их стрельбы, практического уменья быстро пристреливаться с дальних расстояний, с которых мы совсем никогда не учились стрелять, это отношение вместо 16:26 обратилось в 64:26 ("Морск. Сборн.", 1905, № 9, стр. 226), так как попадание у них было в 3–4 раза лучше, чем у нас. Примерно такое же отношение попаданий выстрелов оказалось и для более легкой артиллерии (там же, стр. 226).

А если принять во внимание удвоенную быстроту заряжания японских больших орудий против наших, то это отношение могло обратиться уже в 128:26, т. е. почти в пять. Итак, на судах нашей эскадры мы имели тяжелых орудий на 60 % больше, чем Японцы, а из-за их несовершенства и неумения владеть ими, как следует, наши главные боевые силы были почти в 5 раз слабее японских. Но и это было бы в том только случае, если бы Японцы совсем не выводили нашей прислуги при орудиях из строя; а об этом благоприятном случае в бою нам даже и помечтать не пришлось: их снаряды в самом начале боя прилетали к нам "с промежутками менее одной секунды" ("Морск. Сборн.", № 9, стр. 215) и обрушивались прежде всего на орудия и команду при них.

"После капитуляции П.-Артура, в ожидании нашей Балт. — Цусимской эскадры, Японцы начали готовиться к ее встрече[162]; каждый японский комендор выпустил из своего орудия при стрельбе в цель пять боевых комплектов снарядов (около 300 штук). Затем износившиеся пушки были все заменены новыми".

"Наши же комендоры на новых броненосцах почти совсем не стреляли из своих орудий, если не считать ночных событий возле Гулля. На стоянке же у Мадагаскара было выпущено только по три боевых снаряда[163] на орудие"… При этом были попорчены установки крупных орудий; все это потом спешно пришлось чинить на "Камчатке".

Затем следует подчеркнуть, что на некоторых старых броненосцах поставили у нас новые орудия, а размеры портов для них не увеличили настолько, чтобы можно было использовать всю дальнобойность нового орудия[164]. Благодаря этому, при больших дистанциях и новыми орудиями на выстрел неприятеля мы не могли отвечать…

В устройстве боевых рубок и башенных установок оказался у нас на новых броненосцах целый ряд недосмотров в так называемых "мелочах", порождающих весьма серьезные последствия[165]. Полупортики 3-дюйновых орудий оказались слабы, задраивались со щелями до полдюйма; и в эти прорезы, расположенные близ ватерлинии, свободно захлестывалась вода еще задолго до получения кораблем неприятельских пробоин. Башенные стойки 12-и 6-дюймовых батарей были поставлены так близко к борту, что, при ударе снаряда в борт и его отгибе внутрь, башня неминуемо должна была выходить из строя. В боевых рубках у нас было небезопасно от осколков японских снарядов и т. д.

"На флагманский броненосец "Николай І-й" в отряде Небогатова была принята настолько плохая по своим качествам кожа для гидравлических установок орудий, что с нею совсем нельзя было добиться герметичности в соединениях[166]; с нею весь поход бились, но… кое-как работали; в бою 14-го мая "Никола-Угодник помог", гидравлические установки текли, но сносно, и работать было можно; ночью надеялись привести их в порядок, да сделать с ними ничего не удалось, все ждали нападений; а утром 15-го мая все потекло, но ввиду неприятеля менять кожаные набивки было уже поздно"…


* * *

ЯПОНСКИЕ СНАРЯДЫ И НАШИ. В снарядном деле мы и вовсе отстали от Японцев. Да и само по себе это дело было поставлено у нас совершенно неправильно. Разрывным, фугасным действием снаряда у нас пренебрегали, о применении сильно взрывчатых веществ не позаботились: "наводили экономию" в стоимости снарядов, и требуемого запаса их не имели. Завели броненосцы по 11 1/2 миллионов рублей штука, но вздумали обойтись на них снарядами почти бутафорскими: взрывчатого вещества — поменьше, оболочка — подешевле.

Количество взрывчатого вещества, затраченного на изготовление снаряда, в процентах от веса снаряда выражается следующими цифрами:


Россиия:

12 дюймовый бронебойные снаряды — 1 %

6 дюймовый бронебойные снаряды — 2 %

12 дюймовый фугасные снаряды — 2 %

6 дюймовый фугасные снаряды — 3,4 %


Англия:

12 дюймовый бронебойные снаряды — 5 %

6 дюймовый бронебойные снаряды — 5,5 %

12 дюймовый фугасные снаряды — 9,5 %

6 дюймовый фугасные снаряды — 9,5-13 %


Только до 1887 г. оболочка снарядов делалась у нас из вальцованной стали высоких качеств, а затем с 1891 г., ради дешевизны[167], мы перешли к литым толстостенным снарядам. Но так как при этом в наших так называемых фугасных снарядах взрывчатого вещества было меньше, чем в английских бронебойных, то, след., надо заключить, что у нашей Балт. — Цусимской эскадры совсем не было настоящих фугасных снарядов, а было… только одно их название в рапортах и отчетах.

В старых снарядах (до 1887 г.) и у нас количество взрывчатого вещества достигало 8 % от веса снаряда; а когда перешли к "новым" снарядам, т. е. литым, в эту тайну уменьшения их взрывной силы не посвятили наших офицеров, и "новыми" снарядами не стреляли даже и в артиллерийском отряде[168]. Поэтому с разницей в действии наших "новых" снарядов и японских вся наша эскадра начала знакомиться только во время самого боя.

После боя создалась даже легенда, что Японцы изобрели против нас что-то такое еще более новое. Вся новость, однако, была только в составе начинки, количестве ее, а также и в том, что мы пошли назад в снарядном деле, а они вперед… Снарядов с пироксилином ни у кого не осталось: во Франции давно уже перешли на мелинит, Англия употребляет лиддит, Япония — шимозу, а мы так и заплесневели на пироксилине, да еще "с экономией"…

При разборе дела Небогатова на суде, лейтенант Белавенц с броненосца "Сенявин" показывал, что однажды в пути на броненосец доставили ящики с надписью "фугасные снаряды". Но потом оказалось, что это были чугунные снаряды, начиненные песком, т. е. учебные… Десяти-дюймовые снаряды им потом заменили (!), а другие так и остались; с ними пошли и в бой… ("Hoв. Время", 1906 г., № 11.035).

В дополнение к этому один из наших товарищей передал мне следующий факт: незадолго до отправки эскадры Небогатова один из наших гг. адмиралов, командир порта, снаряжавшего и отпускавшего на войну отдельные отряды наших эскадр, поднял свой флаг на одной из "калош" Небогатовского отряда и начал получать установленное "морское довольствие", живя на берегу. При первом же посещении корабля, проходя мимо сложенных снарядов, адмирал вздумал обратить на них свое внимание и жестоко "нарвался"; по внешнему виду он не мог отличить наших снарядов фугасных от лежавших перед ним нефугасных. Когда обратили на это его внимание, он не хотел сознаться и только все повторял: "Нет, это — недоразумение!.." У слушателей же осталось такое впечатление: все "недоразумение" в том только, что подобные люди могли находиться во главе дела по снаряжению нашей эскадры…

По свидетельству Небогатова, наших снарядов взрывалось не более 25 % при ударе они не зажигали иногда даже и сухого дерева, и газы давали безвредные; тогда как от японской шимозы у нас был случай удушья двух врачей на "Сисое"…

Невзрываемость снарядов оправдывают тем, что во время плавания под тропиками взрывчатый состав якобы испортился, разложился[169]. В тропическую атмосферу они попали из Кронштадта; оттуда при сильном морозе по льду их везли в Ораниенбаум, грузили здесь в вагоны и доставляли в Либаву; а там они до осени лежали на платформе непокрытыми[170], пока не подошла очередь их погрузки на корабли…

Когда пришло время отпускать эскадру в поход, — а случилось это после восьми месяцев подготовки к этому, у нас оказался (!) недостаточным запас снарядов; против положенной нормы, и на ученье и на все случайности, вроде Гулльской, был выдан излишек не более 20 %. С таким запасом эскадра практиковаться в стрельбе не могла. Решили все-таки отправить эскадру в поход и ждать подвоза снарядов в пути. Вдогонку за эскадрой был послан транспорт со снарядами. Для этого был зафрахтован английский (!) пароход "Carlisle". А дальше началась обычная во время этой войны комедия с английскими транспортами. Ждали его у Мадагаскара, — не пришел; ждали в Камранской бухте, и туда не пришел. Пройдя Малаккский пролив, английский пароход… сбился с пути и вместо Камрана попал в Маниллу. Японские агенты ему там сделали демонстрацию и объявили, что, если только он выйдет из порта, он будет взорван… Тогда он остался спокойно стоять в порту, а вся эта комедия имела для нас весьма трагический конец: русская эскадра пошла в бой без достаточного запаса снарядов. Плохие снаряды и те надо было экономить в бою, испытывая на себе частый град японских снарядов…

Таким образом, корень зла лежал у нас не только в дурной стрельбе, не только в отсутствии попаданий, но также и в дурном качестве снарядов и в их недостаче.

Только уже по окончании войны со снарядами были сделаны опыты во Владивостоке[171], чтобы окончательно убедиться в их негодности; ну, конечно, и убедились, но… уже немного поздно.

Японская броненосная эскадра в бою 14 мая 1905 г. стреляла фугасными снарядами с сильным разрывным действием. Эти снаряды предназначались для быстрого поражения всех слабо защищенных частей неприятельского корабля, для стрельбы по корпусу, для производства больших пробоин и пожаров, для вывода из строя мелкой и крупной артиллерии, для уничтожения паровых и гребных шлюпок, для порчи труб, мачт, для поражения людей на смерть, для воздействия паническим страхом на видевших все это и оставшихся в живых и т. д. Меткость японских комендоров и разрывное действие японских снарядов казались всем нашим участникам Цусимского сражения прямо сверхъестественными.

Ударники на их снарядах были необыкновенно большой чувствительности; поэтому японские снаряды рвались от первого прикосновения с чем-либо, даже и с водой; они давали очень много осколков и большие клубы черного, едкого дыма. Попадая на палубу корабля их снаряды своими осколками крошили все на пути, выводили из строя людей, портили нам приборы. Наши же снаряды имели очень тугие ударники и были слабо начинены пироксилином; когда такие снаряды пронизывали препятствие, они делали в нем дыру и только затем уже иногда рвались. Между тем один разрывающийся на корабле снаряд такого состава, как у нас, производит опустошений и разрушений больше, чем 3–4 попадающих, но не разрывающихся, снаряда ("Морск. Сборн.", 1905, № 9, стр. 225). Это обстоятельство опять в 3–4 раза должно было бы усиливать качественный коэффициент японской артиллерии; а на деле, вследствие особых качеств заряда, у японских снарядов эта разница оказалась еще больше.

Разрывные японские снаряды, выпускаемые 12-дюймовыми орудиями, имели около фута в диаметре и более четырех футов в длину. Наши матросы прозвали их "чемоданами"… Так вот эти самые чемоданы рвались от малейшей задержки в их полете; но так рвались, что, по словам капитана Семенова[172], "стальные листы борта и надстроек на верхней палубе летели в клочья и своими обрывками выбивали людей; железные трапы свертывались в кольца; неповрежденные 3-дюймовые пушки по четыре штуки от одного удара срывались со станков. Зависело это разрушительное действие, по-видимому, не от силы удара снаряда, а от силы взрыва его; кроме этого, при взрыве развивалась необычайно высокая температура и появлялось пламя, которое все заливало и проникало собою. От действия этого пламени, напр., краска, покрывающая стальной борт, моментально загоралась, койки и чемоданы, сложенные в несколько рядов и политые водой, вспыхивали почти мгновенно ярким костром. Раскаленный воздух приходил на месте взрыва в такое быстрое колебание, что через слой его ничего нельзя было видеть в бинокль… Разрывной заряд японских снарядов был начинен шимозой, которая при взрыве развивает температуру почти в два раза более высокую, чем пироксилин. В грубом приближении можно сказать, что один удачно разорвавшийся японский снаряд наносил такое же разрушение, как двенадцать наших, тоже удачно разорвавшихся. А ведь наши снаряды часто и вовсе не рвались"…

Если считать эту цифру 12 за достоверную и принять во внимание все то, что было высказано выше относительно качественного коэффициента японской артиллерии, тогда мы его получим теперь уже равным 5 х 12, т. е. 60. Другими словами, в бою мы имели перед собой противника, артиллерия которого могла работать в 60 раз продуктивнее нашей. При совпадении всяких благоприятных для нас случайностей, уменьшим эту цифру в 2-3-4 раза, но и тогда на стороне нашего противника все еще остается громадный перевес, позволявший ему без особого труда истреблять наши боевые корабли…

Сам Рожественский после войны охарактеризовал действие японских снарядов в нижеследующих словах[173]:

"С первых же минут боя, от взрывов японских четырех-футовой длины снарядов, наши броненосцы потекли… Это действие производили не те снаряды, которые попадали в броню над водой, а снаряды, не долетавшие, те, которые взрывались под водой вблизи подводных частей. Так же точно текли бы и броненосцы японские, если бы у нас были подобные же снаряды; но наши снаряды имели малое разрывное действие… Потеки появились у нас после первых же японских выстрелов, потому что могучими ударами, переданными через воду, расшатывались заклепки, отворачивались листы, нарушалась непроницаемость расчеканенных швов и пазов. Нами принимались все, практиковавшиеся в течение восьми месяцев перехода, меры по заделке пробоин, по укреплению подпорами переборок, горловин, люков. Но дальнейшее действие японских снарядов в конце концов преодолевало нечеловеческие усилия, которые пришлось нам выказать: наши суда наполнялись водой до той меры, при которой они теряли весь свой запас плавучести, опрокидывались и тонули"…

Когда японский снаряд попадал в тонкую обшивку (5/6 — 3/4 д.), пробоина от такого снаряда получалась очень больших размеров, гораздо больше площади сечения снаряда; и края пробоины получались отогнутыми и свернутыми. Заделывать такие пробоины, обшивая их досками, было очень трудно. С другой стороны достаточно было часто небольшой брони, чтобы защищаться от снарядов, которые выпускались с большого расстояния. На корме "Орла" был сделан каземат из обыкновенной стальной брони в 3 д. толщиной. В бою 14 мая два раза попадали в него 6-и 8-дюймовые снаряды, и ни один из них не пробил этой легкой брони[174].

"Фугасные снаряды[175], которыми Японцы громили нашу эскадру 14 мая, совершенно не пробивали брони", пишет один из наших товарищей. "Не только закаленная круповская броня в 6–7 дюймов, но даже и мягкая трех-дюймовая броня казематов нигде не была ими пробита. Нормальным к поверхности ударом снаряда о башенную броню (каленую и толстую) была сбита лишь немного окалина со стали, а углубление было не больше четверти дюйма. О силе же взрыва, развивающейся после удара, можно судить по следующим данным:

1) у одного из наших новых броненосцев броневая плита в несколько сот пудов была сорвана силой взрыва со своих броневых болтов и была сброшена за борт;

2) в 10 саженях от борта крейсера "Олег" снаряд разорвался в воде, и при этом развилась такая громадная сила взрыва, что стальной борт крейсера на длине 14 фут. подался внутрь, дав стрелу прогиба в 10 дюймов[176];

3) один из снарядов влетел в амбразуру 12-дюймовой башни и там взорвался; стальная крышка башни (эллиптическая, размеры в ширину около 24 и 20 фут., толщина 4 дюйма) была сорвана с болтов, переломлена пополам и подброшена вверх футов на 50 (оттуда она снова упала на палубу); а из башни, по словам офицеров, видевших это явление взрыва с "Орла", вырвался в этот момент сплошной столб огня фут. в 60–70 высотой"…

"Не пробивая брони, японские снаряды превосходно доставали и людей, прикрытых броней, и аппараты: осколки залетали одинаково легко и в большие порты казематов, и в более узкие прозоры боевой рубки; офицеры, командиры башен, которым оставлены для наблюдения лишь узкие прозоры не больше дюйма шириной, лишались глаз от маленьких осколков снарядов; при попадании же снаряда в башню вблизи амбразур, осколки влетали в башню, поражали комендоров и производили иногда взрыв (пожар) приготовленных для стрельбы снарядов; в машины и кочегарни залетали и осколки снарядов, и оторванные ими куски разных аппаратов (напр., бронзовые зубцы шестерен от электрических лебедок и т. п.)".

"Пробивающая сила отдельных кусков снаряда была не особенно велика: внутренние каюты, напр., имели только вдавлины в своих бортовых переборках; точно также осколки, пробившие борт и внутреннюю переборку внешней каюты, почти лишались своей силы".

"Японский огонь делал совершенно невозможным для людей пребывание вне брони, особенно наверху т. к. на кораблях, уцелевших после боя 14 мая, трудно было найти хоть одно живое место".

"Японские снаряды рвались на громадное число крупных и мелких осколков самого различного веса и величины, — вплоть до самых мельчайших, иногда и совершенно безопасных: в японском госпитале был один наш матрос, в которого попало более 120 осколков; некоторые из них не нуждались даже и в хирургическом извлечении".

"Кроме поражения людей, фугасные снаряды Японцев производили громадные зияющие пробоины в легком борту; площадь этих пробоин, полученных от 12-дюймового снаряда, достигала от 10 до 20 квадратных футов. Если есть порядочная зыбь, то даже и при высокой броне вода нахлестывается в палубы через эти пробоины; а разливаясь по палубе, вода попадает в бомбовые погреба, угольные ямы и т. д. Присутствие на палубах большого количества воды, попавшей через эти пробоины и могущей свободно переливаться с борта на борт, пагубно отражается на остойчивости корабля, если не принять мер для ее немедленного удаления с палубы. На таких плохо бронированных кораблях, как "Наварин", "Ослябя" или "Сисой Великий", подобные пробоины могли вести их прямо к гибели".

"При попадании 10-ти или 12-дюймового снаряда в мачту или трубу, снаряд мог свалить их. Можно вообразить себе, какова будет тяга у группы котлов при сбитой дымовой трубе, с перекрученными перегородками"…

"У хорошо бронированных кораблей разрушения по корпусу, причиняемые фугасными снарядами, бывали не столь существенны; a причиняемые ими пожары на наших броненосцах были не только грандиозны сами по себе, но и тяжело действовали на моральную сторону команды. — "Ну, Ваше Благородие, что у нас наверху!.. Ничего не осталось!.." говорит бывало кто-нибудь из команды, мельком увидав такое пожарище, когда жизненные части корабля были еще не тронуты нисколько"…

Наши офицеры, которые участвовали как в морском сражении 28 июля 1904 г. под П.-Артуром, так и в бою 14 мая 1905 г. под Цусимой, и которые счастливо остались в живых, уверяют, что, будто бы этих новых разрывных снарядов, действующих наподобие мин, в 1904 г. у Японцев еще не было. Снабдить такими новыми снарядами перед боем 14 мая они могли, по-видимому, пока только орудия крупных калибров в тех главных двух броненосных отрядах (12 судов), которые должны были нападать на наши броненосцы. Японские же отряды мелких крейсеров, вероятно, еще не все имели при себе такие снаряды, как убеждает в этом, напр., успешная борьба нашего крейсера "Дмитрий Донской" 15 мая 1905 г. с отрядом из шести легких японских крейсеров, которые, сами получив от "Донского" пожары, обратились в бегство, не причинив ему большого вреда.

Ядовитые, удушливые газы, развивающиеся при действии разрывных японских снарядов, производят страшные опустошения среди людей и делают помещение, куда они попали, зловредным на весьма продолжительное время, не поддаваясь проветриванию. Засвидетельствован такой факт, напр., что у нашего уцелевшего крейсера "Олег", около рубки которого в бою 14 мая разорвался снаряд, через сутки после боя все еще стоял весьма острый, удушливый запах, хотя окон в стеклах не было и дверь была открыта все время; а в ночь после боя зажженная свеча через полчаса погасла в этой открытой рубке, вследствие недостатка там кислорода в воздухе[177].

Вот как описывает свое впечатление один из уцелевших участников боя, бывший матрос А. Затертый, в его брошюре "Безумцы и бесплодные жертвы" (стр. 43):

"Снаряд разрывается на мельчайшие части, обдавая всех пламенем, пронзая осколками. Люди, словно подкошенная трава, падают друг на друга. Их окутывает облачко газов; сквозь него ничего нельзя видеть. Некоторое время все свалившиеся лежат неподвижно. В ушах слышится шум. Рассудок совершенно теряется; голова как бы деревенеет; все мысли замирают. Но это продолжается недолго. Мало-помалу один за другим люди приходят в себя; опомнившись, начинают вскакивать. Прежде всего каждый хватается за голову, как-будто стараясь скорее узнать, цела ли она; затем идет осмотр и ощупывание других частей своего тела. И что же? Оказывается, у всех что-нибудь да искалечено. Вон стоит Ш., раненый в лоб. Рядом с ним Н.; у него одна щека обагрена кровью. У телеграфа находился К, у него безобразно раздуло скулу. Дальномерщику В. осколком попало в голову и повредило череп; он потерял сознание и только крутил головой; далее Ш. оказался раненым в живот и плечо. Командир и его вестовщик смертельно ранены, оба силятся встать и не могут… Командиру попал в спину большой осколок и впился в нее так глубоко, что достать его без операции было немыслимо; а вестовщику его расшибло голову. Вокруг амбразуры у боевой рубки был поставлен железный карниз; он должен был служить для защиты людей от осколков; но его завернуло внутрь самой рубки, ударило им гальванера К. в шею и пробило ее до позвоночника, который обнажился"…

Японские снаряды, попадая в воду, подымали громадный столб ее и тем самым указывали стреляющим место падения снаряда; a когда оно было близко к кораблю, люди обдавались массой брызг, ранились осколками; иногда снарядом рвались и борта корабля под водою, если они были не бронированы. Наши же снаряды, попадая в воду, не производили такого эффекта, который ясно можно было бы усмотреть за несколько верст, особенно в дымке тумана; поэтому мы часто стреляли как бы с завязанными глазами, не видя, куда снаряды ложатся, и не имея никаких данных, чтобы корректировать наводку пушек. Мы не имели за собой преимуществ в скорости хода кораблей и не всегда могли приблизиться к неприятелю на такую дистанцию, чтобы сделать его досягаемым для наших орудий; дистанцию для боя всегда устанавливал наш противник, исправно нас громивший; а большинство наших снарядов летело в воду, до японских кораблей даже иногда не долетая и не давая нам никаких указаний для последующего прицела.

Уже одно это печальное обстоятельство делало всю нашу Балтийско-Цусимскую эскадру, не имеющую особенно серьезной боевой мощи, делало ее больше всего и чаще всего только декорацией и мишенью для японских прицелов. А наши борцы за родину, не обученные стрельбе и вооруженные такими устарелыми и негодными средствами, из-за этого ставились в бою в самое нелепое, отчаянное и в высокой степени трагическое положение…

Разрушая все надстройки броненосца, делая на нем пожары и побивая людей кучами, японские фугасные снаряды, посылаемые со всех неприятельских судов в одно место, через какую-нибудь четверть часа делали на броненосце полное разрушение всей сложной организации его различных служебных частей; тучи за раз прилетавших снарядов сеяли панику, вносили оцепенение в среду необстрелянной команды и выводили ее нередко из повиновения.

Борьба с огнем представляла также громадные, иногда почти неодолимые, трудности; место пожарища было переполнено ядовитыми, удушливыми газами; пожарные шланги, сколько раз их ни заменяли запасными, немедленно превращались в лохмотья. А когда все запасы шлангов исчезали, то никакими средствами нельзя было подать воду на мостики и особенно на ростры, где, как это было напр., в бою на "Суворове"[178], стояли пирамидой одиннадцать деревянных шлюпок. Перед боем была налита в них вода; но через дыры, пробитые осколками снарядов, она постепенно утекала. И тогда на этом лесном складе пламя бушевало совершенно свободно. По счастью вода иногда плохо стекала за борт, и на верхней палубе ее собиралось по щиколотку. В таких случаях этому только радовались: это спасало саму палубу от огня, а с другой стороны это позволяло тушить валившиеся на нее сверху горящие обломки, просто растаскивая и переворачивая их… В конце концов приходилось таскать воду на пожар даже и ведрами, в которые, во время длинного морского перехода, на эскадре были переделаны почти все опорожненные жестянки из-под машинного масла. Но и это возможно было делать, пока были для этого руки, пока можно было иметь подход к воде…

Для тушения пожаров на эскадре еще были заготовлены банки с каким-то патентованным порошком, но в него на эскадре верили плохо[179], и о результатах его действия что-то ничего не слышно; а что воду приходилось черпать и таскать сапогами для тушения пожаров, об этом есть сведения.

Заготовив эти банки, Рожественский распорядился перед боем — дерево, переборки кают, мебель и т. п. не убирать (см. далее). Благодаря этому, своими снарядами Японцы свободно пожгли лучшие боевые корабли нашей эскадры и все пустили их ко дну, за исключением "Орла", на котором дерево перед боем было частью убрано, частью повыкинуто за борт…

Но не в одном этом было дело, как печатно сообщает теперь А. Затертый, бывший матрос с броненосца "Орел". На стр. 47 своей брошюры он пишет следующее:

"На нашем броненосце было около 30 пожаров. Они вспыхивали так часто, что их почти не успевали тушить. Некоторые из них доходили до больших размеров. Особенно сильно горело в адмиральских помещениях, куда перед боем навалили много различной мебели, да еще под полубаком, где находилось много леса. Тушить пожары было почти совсем невозможно, т. к. шланги очень скоро оказались перебитыми, а взять с собой запасных наши распорядители не догадались. И надо немало удивляться тому, что наш трюмный пожарный дивизион мог справиться с такой страшной силой огня и не довел наш корабль до такого же отчаянного положения, в каком оказался броненосец "Суворов". Видную роль в этом успешном тушении у нас сыграл мичман Карпов, который во все время боя очень энергично и очень умело руководил этим трудным делом. Никто из наших офицеров не оказал "Орлу" стольких услуг, сколько их оказал один этот талантливый человек. Он знал, когда нужно было спрятать своих людей под прикрытие; он понимал, когда их безопасно можно было вызвать наверх; он сам всегда находился впереди всех и этим поднимал дух своих подчиненных. Об остальных же офицерах этого корабля хорошего можно сказать мало: в бою они сами не знали, что делали… Среди них оказался довольно большой процент раненых; но это вышло отнюдь не потому, что они храбро сражались, а только вследствие неудовлетворительного устройства нашего корабля: и в башнях, и в рубке амбразуры у нас были устроены так… (крепкое словцо!), что в них могли влетать и осколки снарядов, и… целые 12-дюймовые снаряды"…

У того же автора А. Затертого на стр. 38–41 его брошюры находим интересные данные, показывающие, как удивительно мало у нас думали о безопасности людей и кораблей. Вернее сказать, мы сами готовили на кораблях и костры для будущих пожаров, и материал для предстоящих взрывов в башнях. На "Орле", напр., как сообщает Затертый, "в каждой башне перед началом боя находилось по четыре запасных патрона; еще выходя из Кронштадта, их приготовили, чтобы в случае внезапного появления неприятеля, иметь возможность скорее заряжать орудия". Но т. к. автоматическими приборами орудие заряжается быстрее, чем вручную, поэтому об этих запасных патронах, конечно, позабыли в первую очередь их не израсходовали, они оставались лежать в башнях во время боя и были затем причиной ужаснейших несчастий с людьми. На "Орле" произошло два таких взрыва запасных патронов в шестидюймовых башнях: башня наполнялась пламенем, от пороховых газов люди задыхались, платье и волосы на них горели; и уйти от ужасной пытки — быть заживо поджаренным — удавалось в таких случаях только немногим "счастливцам", которые были на волосок от смерти и остались на всю жизнь до невероятности изуродованными, обожженными, искалеченными…

Наших товарищей, попавших в плен, занимал между прочим и вопрос о том, какие же повреждения нанес наш флот японскому. Вот что писал по этому поводу один из товарищей:

"Мне пришлось 15 мая 1905 г. близко видеть обе японские эскадры — броненосную и броненосных крейсеров. "Миказа", флагманский корабль адмирала Того, бывший головным в бою 14 мая, стоял от нас на расстоянии до 8 кабельтовых (около 700 саж.). При всем желании мы не могли найти в нем с такого расстояния каких-либо серьезных повреждений. Бросалось в глаза лишь отсутствие стеньги на кормовой мачте. Однако на "Миказа", по японским данным, было 63 человека, выбывших из строя, а стало быть все-таки же было порядочно и наших попаданий в него. Незаметны были повреждения и на других кораблях, и команда наша, взятая в плен, видя это, ужасно тогда волновалась; она не хотела верить, что после сражения, в котором Японцами были потоплены почти все наши сильнейшие броненосцы, a "Орел" был так сильно изуродован, неприятельская эскадра не имела бы хоть сколько-нибудь заметных повреждений. Ни одной трубы на всех 12 линейных кораблях не было сбито. Издали казалось по внешности, что японская эскадра как будто вовсе в бою и не была. — "Не может этого быть! Вчера мы дрались, должно быть, с другой эскадрой, с английской!" раздавались голоса матросов; и не было возможности разубедить их в этом"…

"Нас конвоировали до Майдзуру эскадренный броненосец "Асахи" (15.200 tn.), бывший во время боя третьим от головного, и броненосный крейсер "Азама" (9.800 tn.), который, по рапорту адмирала Того, от полученных им повреждений был вынужден покинуть строй на некоторое время. Они шли у нас с левого борта, откуда и был главный бой и большинство попаданий. На траверсе в 2 кабельтов. был у нас "Азама", а в кильватере — "Асахи" на расстоянии около 3 кабельтовых. Мы рассматривали их в бинокли. На правом борту броненосца мы не могли заметить никаких повреждений; видны были только попадания в трубу — без взрыва снаряда; на нем было 15 человек, выбывших из строя. Крейсер же имел заметный дифферент на корму; в легком борту у него была видна искусно заделанная пробоина, узкая, но длиной около полутора аршин, — как будто два снаряда, плохо взорвавшихся (или малого калибра), попали один немного ниже другого; затем было заметно одно попадание в трубу, одно около рубки и одно в носовой части крейсера. Адмирал Того, в своем рапорте о бое, говорит еще о трех гранатах, попавших в кормовую часть "Азама" и выведших крейсер из строя; вероятно, одной из них была причинена глубокая подводная пробоина, отчего и появился у крейсера дифферент на корму; на юте команда крейсера целый день вытаскивала воду из нутра корабля большими кадками и отливала ее за борт; отливали воду также и пипками, выставленными в полупортики. — Кроме этого, в расстоянии 3–4 кабельт. нам резали корму броненосные крейсера "Кассуга" и "Ниссин". Они вели главный бой 14 мая; но повреждений и на этих крейсерах мы не заметили"…

Ha суде при разборе дела Небогатова было выяснено, что снаряд из 12-дюймового орудия с "Орла" попал между трубами японского крейсера "Ивате" и вызвал взрыв, который был ясно обозначен столбом бурого дыма. Капитану 2-го ранга Коломейцеву удалось потом видеть этот крейсер в Сасебо, и значительное повреждение этого крейсера в бою было вне сомнений. Этот выстрел был сделан с расстояния 32 кабельтов.

Наш матрос А. Затертый, попавший в плен с "Орла", на переходе в порт Майдзуру был взят на броненосец "Асахи". И вот что он увидал перед собой: "Мы были крайне поражены тем, что этот корабль ничуть не пострадал от нашей артиллерии. Он имел такой вид, как будто его сейчас вывели из ремонта. Даже краска на орудиях не сгорела. Наши матросы, осмотрев "Асахи", готовы были клясться, что 14 мая мы сражались не с Японцами, а… чего доброго, с Англичанами. Внутри броненосца мы поражались чистотой, опрятностью, практичностью и целесообразностью устройства. У нас на новых броненосцах типа "Бородино" для каких-нибудь тридцати человек офицеров отводилась целая половина корабля; ее загромождали каютами, а они во время боя только увеличивали собой пожары; а в другую половину корабля у нас были втиснуты не только до 900 человек матросов, но и артиллерия, и подъемники. A у нашего противника на корабле все было использовано главным образом для пушек. Затем нам резко бросилось в глаза отсутствие между офицерами и матросами той розни, какую на каждом шагу встречаешь у нас; там же, наоборот, чувствовалась между ними какая-то сплоченность, родственный дух и общие интересы. Тут только впервые мы и узнали по настоящему, с кем мы имели дело в бою, и что такое Японцы"…



V. Личный персонал нашей Балтийско-Цусимской эскадры

"Морского дела они не знают.

Они к нему не готовились".[180]

"Мы моряки, где вам до нас!"…


ЛИЧНЫЙ ПЕРСОНАЛ НАШЕЙ ЭСКАДРЫ оставлял желать очень и очень многого, и в общем он был далеко не на высоте своего положения. На этой стороне дела я считаю нужным остановиться здесь несколько подробнее, т. к. специалисты из морских сфер, по весьма понятным причинам и писали, и пишут об этом слишком мало; да и многое для них в этой области примелькалось, они его просто не видят; а многое и замалчивают, чтобы не навлечь на себя служебные кары, чтобы не тревожить начальство… А тревожиться есть о чем.

Материалом для составления этой главы послужили: 1) имеющиеся в нашей литературе фактические данные, 2) сведения, любезно предоставленные в мое распоряжение уцелевшими участниками Балт. — Цусимской эскадры, и, наконец, 3) письма погибших в бою, какие только удалось собрать. Большая часть материала для этой главы могла быть получена лишь ко 2-му изданию книги.

По справедливому мнению капитана Кладо, одной из главнейших причин уничтожения нашего флота надо считать то угнетенное состояние, в котором он находился последние 20 лет под влиянием господствовавшего в нем бездушного формализма и ценза, поддерживавших невежество как бы с целью, не дававших простору живой деятельности, убивавших энергию отдельных работников[181].

По мнению самих наших моряков, центр тяжести морского вопроса для России лежит теперь еще более в личном, нежели в материальном составе нашего флота. "Безразлично, будет ли он пополняться новыми судами того или другого типа, или же нет, его существование не достигнет никакой цели и расходование на него народных денег ничем не будет оправдываться, если только его личный состав и в дальнейшем не будет удовлетворять определенным требованиям в смысле знаний и нравственности". ("Морск. Сборн.", 1906, № 4, стр. 7).

"Все наши беды в этой войне произошли[182] главным образом от того, что дисциплина чинов поддерживалась не сознанием необходимости ее для блага государства, а страхом наказания. Исполнение долга понималось лишь настолько, чтобы быть уверенным в оправдании своих поступков перед судом. Если можно было прицепиться к чему-либо и сделать уклонение, то это и делали. Если бы такие военные чины сознавали, что они не только потерпят на службе, но и подвергнутся остракизму всего государства, то не было бы у нас легко проигранных сражений, не было бы столь позорных сдач, какие мы неоднократно видели в эту войну; да и все уклонявшиеся от боя ради спасения людей или сохранения боевого материала серьезнее обдумывали бы свои решения — отступать или нет со своей частью, припрятывать или нет свой корабль в нейтральных портах?".

Строить хорошие, доброкачественные броненосные корабли мы, без сомнения, еще научимся; приобретать готовые хорошие типы их, не переплачивая "комиссионных", также возможно. Все это, при добром желании, может быть налажено сравнительно быстро. Но обновление личного персонала, разумная, планомерная подготовка свежих сил для работы, — именно для работы, а не для чего-нибудь другого, дадутся не легко и не скоро. Эта задача потребует для своего решения большого периода времени, большой затраты энергии, сознательного отношения к ней всего личного персонала, работающего во флоте и в морском ведомстве вообще; и она может быть правильно поставлена только при дружной совместной работе морских сфер и береговых, под контролем гласности и общественного мнения.

Многого оставляло желать снаряжение, вооружение и постройка наших судов, вошедших в состав Балт. — Цусимской эскадры. He на высоте своего призвания оказался и личный состав на них. Теперь в этом чистосердечно сознаются в морской среде. "В личном составе, в его неподготовленности — главная причина наших неудач на войне. ("Морск. Сб.", 1906 № 3, стр. 120)… He было законченного образования для офицеров, не только общего, но даже и специального (стр. 120); не было сознания и побуждений у них к серьезной работе, не было любви к делу; выезжали на цензе, на выслуге установленных сроков плавания, всего сильнее выезжали на протекции, на угодливости начальству, на вечной неполноте комплекта, благодаря чему "плохих не бывает"… А при таких офицерах нельзя удивляться ни распущенности команд, ни плохой их подготовке (стр. 122).

К тому же для укомплектования команды на суда было дано без разбора слишком много запасных, даже иногда из разряда штрафованных[183]; эти отвыкшие от судовой работы матросы не были втянуты в нее разумными приемами и благожелательным к ним отношением.

В отряд Небогатова, с которым вообще мало церемонились и штаб, и Рожественский, последняя партия матросов прибыла всего за несколько часов до ухода отряда в поход. О подборе офицерского состава и командиров также не спросили командующего отрядами.

В ноябре 1906 г. в процессе Небогатова эти матросы выступали в качестве свидетелей. Корреспондент "Нов. Bp", бывший моряк, свое впечатление от них передает в следующих словах: "Конечно, мы не могли победить Японцев, имея таких матросов, какие вызывались давать показания. Совсем обломы. Ни тени молодцеватости, ни малейшей военной тренировки. И язык, и акцент мужицкие. А ведь эти люди все же послужили и поплавали, прошли огонь, воду и медные трубы. С этими крестьянскими детьми судьи разговаривают на "вы", что, видимо, для многих так непривычно. И невзирая на это, сразу было видно, что эти матросы, как таковые, никуда не годились…" (Н. В., 1906, № 11029).

He было у вас подготовлено также полного комплекта технической команды (машинной и орудийной), обученной, дисциплинированной; и не было дано возможности этой команде непрерывно получать полезные знания и руководство на работах от своего непосредственного начальства; последнее не понимало необходимости этого учения и не обнаружило ни малейшего желания исполнить это на деле. По этому поводу один из товарищей сообщал мне, напр., что на одном из транспортов машинная команда, неумелая, нетрезвая, предоставленная самой себе, израсходовала на переходе от Кронштадта до Либавы почти весь свой запас машинной смазки, выданный ей с расчетом на переход до берегов Африки; заметив, что смазки остается мало, ее начали экономить, вследствие чего на пути в Данию большая часть подшипников "горела".

Привожу слова другого товарища по вопросу о команде — "Главным недостатком команды являлась ее серость, некультурность, дикость, более всего заметная у строевой команды. Особой нетерпимости к своим ближайшим начальникам специалисты-матросы не обнаруживали, когда последние обращались с ними заботливо; но нетерпимость всегда чувствовалась при обращении их не к своему прямому начальству. Здесь сказывалось влияние берега, влияние наступившего тогда и висевшего в воздухе социалистического движения. Некоторые офицеры не прилагали со своей стороны никаких стараний, чтобы улучшить эти отношения, а иные даже явно ухудшали их, благодаря чему взаимное отчуждение и недоверие между офицерством и командою царствовали на таких кораблях".

По словам нашего товарища A.М. Плешкова[184], машинная команда, а также все так называемые унтер-офицеры, комендоры, квартирмейстеры (машинные и кочегарные), были значительно интеллигентнее всей остальной строевой массы. Замечалась только чересчур узкая специализация. Напр., квартирмейстер с правой бортовой машины приходил в немалое затруднение, когда его переводили на левую бортовую машину и т. п. Все эти "специалисты" — фавориты начальства: жалованье для них порядочное (квартирмейстерам, напр., 50 p.); им допускают частые отлучки на берег; на них смотрят сквозь пальцы, когда они притесняют свою меньшую братию, низведенную ими в разряд весьма жалких существ, живых машин… Это благоволение начальства объясняется полной беспомощностью последнего: без этих разного наименования специалистов-матросов оно остается всегда как бы без рук, а иногда и без головы…

Надо пожалеть в особенности о том, что не озаботились подобрать наилучших комендоров, не использовали для этого ни персонал черноморского флота, ни обоих артиллерийских отрядов[185]: На эскадру взяли много запасных, даже не имевших желания идти; а другие рвались работать, способны были принести пользу делу, подавали просьбы о зачислении на Б.-Ц. эскадру и получали отказ. Подобранный персонал надо было бы обучать, да… не было снарядов[186].

Комплект опытных судовых механиков для Б.-Ц. эскадры оказался перед войною далеко не полным. Мало подготовили своих, принадлежавших к морской касте. He оказалось подготовленного запаса и "береговых" инженеров. Но последние и рание мало допускались к этой службе… Кастовая нетерпимость[187]

Механиков для флота мы не только не готовили серьезно, но и не понимали часто действительной ценности и значения их, обусловливающих собою боевую готовность или неготовность корабля. He понимали этого и многие командиры кораблей, не понимали и высшие чиновники ведомства. Перед самой отправкой Балтийско-Цусимской эскадры в поход один из адмиралов позволил себе заявить[188], что "механики считаются париями во флоте"… В разговоре это было откровенно высказано отцу одного из наших товарищей, погибших в сражении под Цусимой, когда тот приехал в Кронштадт проститься со своим сыном, уходившим в поход. Там, где существовал такой взгляд, не могло быть и боевого флота.

Насколько несправедлив и неоснователен был такой взгляд, доказывает исход всей кампании. "Наши инженер-механики, благодаря их самоотверженному отношению к делу и нечеловеческим усилиям, достигли того, что, казалось, не по силам было бы даже и наилучшим в мире инженер-механикам[189]; а именно, они дали возможность совершить этот, выходящий из ряда вон, подвиг, этот громадный переход без возможности чиниться и грузить уголь в портах; при этом в походе ни одно судно не отстало, а в бою ни один корабль не выходил из строя из-за таких повреждений в механизмах, вину за которые можно было бы возложить на механиков". Ha них смотрели свысока, их считали "париями", во на деле они оправдали себя и свою работу лучше, чем кто-либо во флоте и в морском ведомстве…

По вопросу об инженер-механиках для 2-го издания этой книги наши товарищи прислали мне следующие строки:

"Положение инженер-механиков является одной из вопиющих ненормальностей в русском военном флоте. Этим и объясняется тот факт, что береговые инженер-механики по истечении двух обязательных лет службы все без исключения уходят в запас; тоже самое делает и большинство из лучших, способных инженер-механиков Кронштадтского училища, а остаются на местах только люди, мало развитые, неспособные, и к другой работе негодные".

"По дисциплинарному уставу все строевые офицеры "имеют" права, а инженер-механики только "пользуются" ими; например, на власть ротного командира "имеет право" в большинстве случаев даже мичман, а старший инженер-механик, часто подполковник, a то и полковник, только "пользуется" ею. Молодой мичман, увидавший настоящее море в первый раз, попадая на шлюпку считается "старше" иного настоящего "морского волка", если только последний носит погоны инженер-механика. В кают-компании всякий старший из присутствующих там офицеров "старше" всякого инженер-механика и может сделать ему замечание; это право себе присвоили даже прапорщики, потому что они "строевые офицеры". Считая своей священнейшей обязанностью вмешиваться во всю жизнь "низов", "верхи" ревниво оберегают свой "верх" от возможности даже случайного какого-нибудь указания "снизу", считая это в большинстве случаев за личное оскорбление. После выбытия из строя всех строевых офицеров, согласно морскому уставу, командование судном переходит к унтер-офицерам по старшинству; предполагается, следовательно, что инженер-механик менее знающ и заслуживает меньшего доверия, чем простой матрос. Инженер-механик по уставу не может быть выбран также и в "суд посредников", хотя суд разбирает иногда столкновения на личной почве и между инженер-механиками. В любую минуту каждый старший офицер считает себя вправе взять машинную команду, сколько ему заблагорассудится, для чистки палубы и т. п. занятий, но сам он редко когда дает несколько человек в машину, да и то когда сам видит, что это неизбежно; это и вызывает запугивание "верхов" всякими ужасами, до возможности "взрыва машины" включительно. Тот параграф морского устава, по которому во время вооружения и разоружения судна никто, кроме старшего механика, не имеет права распоряжаться машинной командой, старательно игнорируется "верхами". Надзор за корпусом судна и ремонт его в случае надобности лежит на строевых офицерах, сплошь и рядом невежественных в этом отношении, а работу приходится вести инженер-механикам. Так называемый "минный офицер", в роли которого бывает очень часто мичман, ничего не знающий в электричестве, по уставу является, однако, начальником "минного механика" из инженеров. Все необходимые покупки на берегу для ремонта судовых механизмов по уставу делает ревизор, а ни в коем случае не инженер-механик. Неудобства для дела, проистекающие отсюда, понятны всякому. Распоряжаться машинными запасами и продавать экономию свободно могут сами ревизоры, а отвечает за разумный расход этих запасов только старший механик. Все сношения с портом, касающиеся машинного дела, идут от имени командира судна, без подписи старшего механика, но непременно за подписью ревизора; поэтому старший механик зачастую может и не знать, как переделают писари его рапорт командиру. Тут обширное поле и для курьезов и для развития вожделений!.. Созданные составителями устава, среди которых не было ни одного инженер-механика, все эти условия существования механиков тщательно поддерживаются большинством командиров. Эти условия создали во флоте взгляд на инженер-механиков, как на грязных работников, которые где-то там, "внизу", делают свое грязное дело, которые недостойны стать на одну доску с ними, с "настоящими моряками", от которых "только и зависит успех или неуспех плавания"… Малейшие оплошности и случайные ошибки механиков наказываются со всей строгостью, a строевым офицерам и безграмотность, и небрежность по службе преспокойно сходят с рук"…

"У инженер-механиков — тяжелый, ответственный, требующий постоянного напряжения мысли труд; они не получают отдыха по суткам и более, даже и после прихода корабля в порт, так как для них сейчас же начинается работа по чистке котлов, по ремонту, переборке механизмов; но на этот громадный, требующий специальных званий и непрерывного внимания труд установился у нас во флоте тупой взгляд, как на труд, недостойный "порядочных людей", так как этим трудом могут заниматься "какие-нибудь кухаркины дети", которые в силу своего происхождения стоят несравненно ниже "настоящих моряков"…

"В распределении жалованья также нельзя не отметить явной несправедливости. Напр., вахтенный инженер-механик, постоянно ответственный, имея, кроме вахты, еще и постоянное дело, получает столько же, сколько и молоденький мичман 18–19 лет, по уставу "не отвечающий" перед законом за свои ошибки, но непременно получающий еще и добавочное вознаграждение за какие-нибудь легчайшие обязанности, напр., за обязанности ротного командира. При громадной разнице затраченного труда для достижения того и другого положения, инженер-механика и мичмана, неестественность и несправедливость одинаковой оплаты их труда усугубляется еще и тем, что у всякого офицера впереди крупное содержание сначала командира, потом адмирала, a у инженер-механика — только скромная пенсия в размере нескольких десятков рублей в месяц".

"Ничуть не лучше положение и главного инженер-механика порта, который лишен всякой самостоятельности и в своих действиях вполне подчинен командиру порта, а в случае отсутствия последнего — его помощникам".

По поводу этого жгучего вопроса приведу здесь еще следующие строки из одного товарищеского письма:

"Из опыта двухлетнего пребывания во флоте я убедился в том, что береговые инженеры, в особенности "московские", т. е. наши товарищи по Императорскому Техническому Училищу, завоевали себе очень твердое и крепкое положение на судах, и что слово "московский" — высшая рекомендация и заменяет вполне очень хорошую протекцию, а иногда бывает и сильнее ее. Некоторые командиры сами просят "московских инженеров" и предпочитают их "специалистам" ведомства. За все время моей службы я ни разу не слышал ни от кого чего-либо подобного тому, что позволил себе писать г-н Саговский в "Нов. Врем." (1904 г., 3 декабря, № 10.331), и поэтому вполне понимаю и ценю Ваш достойный ответ ему, помещенный в "Бюллетенях Политехнического О-ва" (1905 г., № 2, стран. 145–150). Кроме в высшей степени лестных отзывов по адресу И. Т. У-ща и нас, его питомцев, я ничего не слышал от лиц плавающих; и могу даже привести пример, что на строящееся судно 1-го ранга командир приглашал молодого, менее 2-х лет прослужившего "неспециалиста" старшим инженер-механиком; и делалось это не из пристрастия, а из желания в лице старшего инженер-механика и его помощников иметь людей дела, людей с энергией. Кроме шести товарищей-героев, погибших в Цусимском бою, на судах эскадры Рожественского было еще одиннадцать инженеров, питомцев нашего И. Т. У-ща; и все они послужили с честью, ни о ком не приходилось слышать ничего худого. Напротив, многих ставили в пример другим. На эскадре были суда, где весь состав инженер-механиков состоял из наших товарищей по У-щу. Эти суда вернулись с Д. Востока после войны с исправными котлами, с исправными машинами и на пути нигде не ремонтировались в портах, а на "Николае І-м", напр., старший инженер-механик из "специалистов" ведомства за семь лет своей службы на броненосце довел котлы его до такого невозможного состояния, что Японцы ахнули, увидав, до чего можно довести котел, если к нему относиться кое-как"…

"Прекрасная характеристика "специалистов" ведомства была сделана однажды самим адмиралом. В сентябре 1904 г. из Либавы наш корабль ходил в море на пробу на пять дней. Мы шли все время полным ходом. В бытность адмирала с эскадрой в Либаве наш командир докладывал ему об этом факте; но тот спросил: — "Это с немецкими механиками?" — "Нет, Ваше Превосходительство, только с нашими". — "И ничего не случилось?" удивленно и недоверчиво добавил адмирал… Нужно впрочем добавить, что один "специалист" у нас был; но он так мало знал, что нам было прямо стыдно за него"…

"Только один единственный раз, пишет тот же товарищ, — я слышал довольно странный отзыв о береговых инженер-механиках: — "что нам за польза от Вас? Вы прослужите два года и уходите в запас, а нам нужны люди не на два года, а на много лет…" Это было сказано воспитателем морского корпуса, человеком, который сам никогда не плавал и вовсе не соприкасался с деятельностью инженер-механиков. А почему мы уходим, ясный ответ на этот вопрос, кроме Вашей статьи в "Бюллетенях Политехнич. О-ва" (1905 г., № 2), дают также и те сведения, которые помещены выше, в главе о личном составе нашей Бал. — Цус. эскадры, и которые свидетельствуют об отсутствии надлежащих правовых норм для инженер-механиков флота и о продолжающем существовать взгляде на них, как на "париев" флота. Соответственно этому проявляется и отношение к нам. На дипломе инженера из И. Т. У-ща напечатано, что при определении на действительную службу, на штатную должность техника, мы должны были бы утверждаться в чине X класса, а во флоте теперь нас утверждают в чине ХІІ класса (подпоручика). С жалованьем та же история. Дослужившись даже и до чина поручика, все продолжаешь получать несоразмерно низкие оклады. Поручик, не занимающий штатной должности, получает в месяц 76 руб. 66 коп. Поручик, несущий обязанности, младшего механика, получает на судне, находящемся в резерве, 135 руб. 16 коп., а на судне в плавании внутреннем — 144 руб. A если поручик несет обязанности старшего механика, в резерве он получает 207 руб. 16 коп., а во внутреннем плавании — 243 руб.

При особых условиях морской службы, при неуверенности, что и завтра будешь здесь же, при жизни на два дома в плавании, для человека с высшим образованием, обучавшегося не на казенный счет, как "кронштадтские", а на свои средства, это — оклады очень небольшие, если принять во внимание всю ту массу тяжелого специального и ответственного труда, которая выпадает на долю инженер-механиков флота, особенно в плавании. Пока мы отбываем обязательный срок службы, с этими окладами возможно еще мириться, а дальше этого по всей справедливости следовало бы повышать нормировку оплаты труда. Но тогда и оставлять можно было бы зато по выбору, только тех, кто этого, действительно заслуживает и кто может принести существенную пользу делу, оставаясь по службе во флоте. Но справедливости не ищи у нас во флоте".

"Вот мы вернулись из похода", продолжает тот же товарищ, "и ведомство выдало нам, офицерам, награды. Наш корабль по воле Рожественского не попал в бой, и нашим строевым офицерам отличиться было нечем; а между тем "верх" и "низ" получил у нас на корабле одинаковые награды. За что получили награду мы, инженер-механики, это я понимаю: мы сделали 37.500 миль, ни разу не выходили в эскадре из строя, не имели ни одной крупной поломки, не дали никакой работы мастерским на "Камчатке", ни разу не ответили командиру "нельзя", или "надо подождать, нужно то-то и то-то исправить"; в нужное время всегда все у нас было готово, все в порядке; ни одного несчастного случая у нас не было; делали мы для судна, для его корпуса и вообще для "верха", крупные работы и довольно сложные; сами на ходу мы делали медные отливки (всего отлили до 40 пуд.); на ходу мы ставили и меняли заплаты на котлах, из них некоторые очень большие (до 30 заклепок); после вахты зачастую приходилось нам исправлять что-нибудь, налаживать; ночью нас нередко будили из-за чего-нибудь; а во время погрузки угля, нам, механикам, приходилось принимать участие как в этой работе, так нередко еще и в работах при котлах, в их ремонте, в чистке. И вот за весь этот непрерывный, ответственный и требующий специальных знаний труд по возвращении с войны нас, "париев" флота, наградили одинаково с теми строевыми офицерами, все дело которых ежедневно заключалось в том, чтобы достать вино к столу, осмотреть, помылась ли команда, вызвать ее на молитву и т. п… Я лично, — добавляет товарищ, — предпочел бы лучше ничего не получить, чем получить награду, одинаковую с этими "чемоданами"… Эту несправедливость сделал морской штаб, хотя всем вам известно, что наш командир делал в штаб более справедливые представления. Этим самым морской штаб еще раз доказал, что он совсем не знает "низа" корабля, не понимает его настоящей роли, и что в этом учреждении вообще мало интересуются работой и еще меньше о ней думают…"


* * *

Для характеристики общей системы отношений к "людям" во флоте один из наших товарищей свои наблюдения в этой области передал в целом ряде писем, написанных при переходе эскадры от Мадагаскара к Аннаму. Вот некоторые выдержки из этих писем, сделанные для 2-го издания книги:

"При переходе эскадры из Нози-бея мне удалось видеть во всей красе съемку эскадры с якоря. Все происходило, как на смотру, — чинно, эффектно, с показной дисциплиной… В первый же день перехода случилось однако несчастье с людьми: с какого-то добровольца, — как потом оказалось с "Киева", упал матрос за борт. Чтобы его спасти, бросали ему буйки, ночью горящие; но никто на других судах ничего об этом не знал".[190]

"Обратили внимание на эти вспыхивающие огоньки у нас только тогда, когда они остались далеко позади нас. И тогда это открытие произвело целый переполох. Одни думали, что это — японский миноносец, другие, — что это подводная лодка… В эту ночь я спал на заднем мостике, и меня разбудил крик старшего артиллериста, который приказывал зарядить 47-миллиметровые пушки и стрелять из них, если огонек покажется поближе… Только много-много позднее к нам подошел миноносец и объяснил, что это за огоньки. Тогда мы облегченно вздохнули, радуясь, что мы в них не стреляли; но все ужасно возмутились, что ничего не было предпринято для спасения человека, кроме бросания ему каких-то буйков. В случае такого несчастья полагается ракета, задний ход и спуск шлюпок со всех близ находящихся судов. Но тут ничего подобного не было сделано… Боялись свирепых выходок… адмирала; боялись таким финалом испортить ему праздничное настроение, переживаемое после прекрасно проведенного им дневного парада"…

Итак, на ходу судна в воду упал человек, которого с первых же дней его службы во флоте учили, что "матрос — звание высокое — почетное: он есть слуга Государев и Родины (Отечества); защитник их от врагов внешних и внутренних…[191]" А когда надо было спасать этого "защитника", то тут забыли обо всем. У всех на уме было одно и то же: как бы не испортить парад; как бы не разгневать адмирала… Только случайность спасла его от расстрела с других судов.

"Система поощрений на эскадре, — пишет в другом месте тот же товарищ, — применяется весьма редко; царит больше система разносов, насмешек, выговоров, делаемых большей частью нарочно в самой обидной, самой унизительной форме… Бесцеремонное, унизительное отношение ко всякому чину, ниже меня стоящему, проходит красной нитью через все взаимные отношения у нас во флоте. Адмирал грубо "костит" командира за такие мелкие неисправности в подведомственной ему части, которые сразу бросаются ему в глаза, и совсем не видит, не хочет видеть серьезных, коренных неисправностей, наносящих действительный вред делу. Командир не менее грубо разносит за всякую мелочь старшего офицера и других ему подчиненных офицеров, совсем не обращая внимания ни на что, — ни на время и место, ни на окружающую обстановку и присутствующих здесь лиц и т. д. Офицеры с жестоким спокойствием и выправкой охотно занимаются мордобитием матросов и считают это средство единственным, способным поддержать дисциплину; но ее однако нет и следа у перебитой команды; поражаешься, наоборот, распущенности, царящей здесь. Здесь нет ничего общего с той настоящей дисциплиной, какая была у нас в батальоне, где я служил, — до прихода запасных; там мордобитие практиковалось в общем весьма редко, но дисциплина была. А тут пощечины раздаются очень звонко и очень часто. Совсем не редко здесь можно наблюдать и членовредительство, как-то: разрыв барабанной перепонки, сворачивание носа на сторону, вышибание зубов, повреждения глаз, головных покровов и т. д. А самым возмутительным является то именно, что никто не стесняется не только зверски бить команду, но и смаковать это избиение, рассказывать об этом варварстве с похвальбою. Однажды ранним утром я спустился, — пишет товарищ, — в кают-компанию и застал там старшего офицера за чаем. Я спросил себе кофе, и у нас завязался разговор. Мой собеседник жаловался все на скверный климат. "И жарко, а вместе с тем так легко простужаешься! У меня вот разыгрался ревматизм в правой кисти. Сначала я думал, что это от мордобития. Приходится тоже частенько бить этих мерзавцев! Но вот уже неделя, как я не занимался этим физическим трудом, а боль все не проходит!.." Слышать это дикое, циничное сравнение мордобития с физическим трудом в данном случае было особенно тяжело и странно, т. к. в общем это был все-таки еще довольно умный, начитанный и много видевший на своем веку офицер… Но такова уж эта привилегированная среда и ее зверские нравы и обычаи, унаследованные ею от времен крепостного права…"

В начале 1907 г. появилась брошюра под названием "Безумцы и бесплодные жертвы", написанная А. Затертым, бывшим матросом с броненосца "Орел". Автор посвящает свой труд товарищам-матросам, погибшим в Цусимском бою, и рисует тяжелую, безотрадную картину отношений офицерства к команде, царивших на эскадре вообще и на броненосце "Орел" в частности. По рассказу свидетеля-очевидца в этих отношениях было все, кроме того, чему следовало бы на самом деле быть. Царили там не только мордобитие, но и глумление над командой, постоянное издевательство над ней; допускалось и поощрялось не только жестокое, ничем не вызываемое истязательство, но даже и "пытки, напоминавшие времена крепостничества" (стран. 11). В брошюре со всеми подробностями и с полными именами действующих лиц, работающих во флоте и в настоящее время, во множестве описаны такие сцены, которые читающего их возмущают своей дикостью, нелепостью, жестокостью и варварством… Что потом понадобилось знать в день искупления под Цусимой, тому не учили; а большинство всех так называемых "учений" для команды, и без того изнуренной в походе неправильно организованными судовыми работами, очень часто обращалось только в мучение команды, в издевательство над ней.

На броненосце "Орел", напр., "до самого боя не было сделано настоящего расписания для участников в общей работе (стр. 12); поэтому при различных тревогах матросы не знали куда бежать, что делать, за что браться; офицеры же в таких случаях только безобразно орали, да награждали подчиненных подзатыльниками; но сами они, безрезультатно суетясь, не умели толково распорядиться"… На питании команды некоторые гг. офицеры позволяли себе наводить такую "экономию", что "команде иногда приходилось питаться чуть ли не падалью" (стр. 6 и 13); не только они "экономили", но и "обвешивали иногда при выдаче провизии" (стр. 6), "недодавали жалованья" (стр. 6), "зажиливали разные заработанные деньги" (стр. 6), урывали 15 коп. из 20 (стр. 7), полагающихся в заграничном плавании каждому матросу на покупку книг и т. д. И это были не исключения, не единичные случаи; это была своего рода система: о "безгрешных доходах" этих гг. говорили в открытую; при удачном подборе помощников эти доходы превосходили казенное жалованье офицера иногда раз в двадцать (стр. 8); ругань и драчливость составляли два "основных предмета", которые предстояло на корабле усвоить зеленой молодежи, чтобы заслужить к себе благоволение начальства. "Из семисот человек, плававших на крейсере остались ни разу не колоченными 5–6 матросов", говорит г. Затертый на стран. 9 своего труда. При господстве таких порядков "некоторые командиры, выбирая себе фельдфебелей, обращали главное внимание совсем не на умственные способности их и не на честность их; последняя, пожалуй, только бы мешала делу; ценились же больше всего здоровенный рост, "буфера" (кулаки) и уменье с одного удара валить человека с ног" (стр. 10–11)… В кондуктора, получающие в заграничном плавании до 1500 р. жалованья, командиры проводили своих безграмотных любимцев, иногда отвечая за них на экзамене (стр. 20) и всегда ценя в них "угодливость перед начальством, а по отношению к команде — ворчливость, крикливость, а главное… драчливость (стр. 20–21). Здесь кстати заметить, что из кондукторов с броненосца "Орел" никто не был ранен в Цусимском бою: они расползлись во время боя по совершенно безопасным уголкам корабля; и только тогда уже, когда произошла сдача кораблей 15 мая, они вышли наверх (стр. 48)… И вот таким-то кондукторам вверялось… "воспитание" молодых новобранцев, подготовка их к геройским подвигам… И делалось все это не из-за недостатка в людях, а потому, что так было нужно: такие фельдфебели и кондукторы отлично обеспечивали начальству спокойное, беспечальное и беспечное житие… Результатом всех этих ненормальных отношений и явился в походе целый ряд возмущений команды против гг. офицеров. Такие возмущения были на "Орле", "Наварине", "Нахимове", "Тереке" и др. He избежали их даже и флагманские корабли "Суворов" и "Ослябя" (стр. 5). Лиц, интересующихся взятыми из жизни примерами бесцельно жестокого обращения, примерами ничем не оправдываемого унижения и оскорбления команды своим ближайшим начальством, на которое бесплодно и некому было бы жаловаться, отсылаю к брошюре г-на Затертого. Она содержит в себе весьма много такого фактического, интимного материала из этой области, который следует прочесть прямо в подлиннике. Это — бессильный крик дохнувшей свежего воздуха, измученной жертвы с переболевшей у нее душою…

В дополнение к этому один из наших товарищей вопрос о беспризорности команды, об отсутствии сердечного отношения к ней и ее нуждам, о неуважении в матросе его человеческой личности осветил такими данными: "Это глубоко печально, но это факт: во флоте господствует взгляд на команду, как на случайное, чисто механическое соединение автоматов. Никому не приходит в голову — смотреть на них, как на семью живых людей, которым нужен, очень даже нужен, хороший, неглупый, сердечно относящийся к ним отец; эти оторванные от семьи родной молодые матросы к нему могли бы придти тогда за разрешением своих собственных, не служебных вопросов; они могли бы найти себе ответ у него на свои радости, горести, домашние невзгоды; словом, они видели бы тогда в своем начальстве не сухого формалиста, а сердечного, отзывчивого отца".


* * *

Перейдем теперь к другому вопросу. Была, ли в нашем боевом флоте трезвость?.. Мы говорим в боевом флоте, флоте во время войны, не в мирное время, когда он имеет право жить на свободе. Общепризнанно, что мы с тренировкой в трезвости во флоте знакомы не были… Некоторые прискорбные факты подверглись даже всемирной огласке. Весной 1905 г., незадолго до Цусимского разгрома нашей эскадры, император Вильгельм произносил в Страсбурге, в кругу военных, речь. В поучение против излишней роскоши, против распущенности нравов, погони офицеров за развлечениями и проч… император привел рассказ своего сына, только что вернувшегося с Д. Востока, о том, как русские офицеры по прибытии в Киаочао первым делом поспешили скупить там все шампанское…

Особенно предавались алкоголизму на стоянке у Мадагаскара. Ha "Суворове" один офицер, под влиянием выпитого, опрокинулся за борт[192]… "Много шампанского выпивали и на флагманском корабле, да и на других судах Б.-Ц. эскадры"… Из-за этого шампанского вышла один раз скверная история. Несколько ящиков этого вина были привезены на "Суворов". Один из них матросы умудрились скрыть в топку резервного котла. Их накрыли…[193] Пришлось бы матросам сильно пострадать, если бы дали делу законный ход; но его замяли.

Торжественный "завтрак" на одном из броненосцев, во время стоянки у Мадагаскара, "в день поминовения воинов, на поле брани живот свой положивших", затянулся почти на сутки; собрались к 11 ч. утра 19 февраля, а разошлись утром 20 февраля…[194]

Алкоголизм был сильно развит на всей эскадре.[195] Но особенно посчастливилось в этом отношении транспорту "Иртыш", предназначавшемуся для сопровождения эскадры до самого Владивостока и очутившемуся 14 мая в бою. На этом судне командир, старший лейтенант и старший офицер были пьяны почти постоянно и в сильной степени…[196] В результате получались там дикие сцены, масса всякого рода недовольства, и на транспорте царило подавленное, мрачное настроение.

По приходе эскадры к Мадагаскару пришлось отобрать значительную часть алкоголиков, особенно сильно мешавших общей работе, и отослать их обратно, на родину. Посадили их на безнадежный транспорт "Малайя", который пришлось тоже вернуть на родину из-за его разбитых донельзя машин; присоединили к ним всех исключенных со службы, штрафованных, сумасшедших и "некоторых" больных…[197]


Для 2-го издания этой книги один из наших товарищей прислал мне заявление, что по уходе эскадры с Мадагаскара изменилось в этой области очень немногое. На следующей же продолжительной стоянке эскадры в водах Аннама был выписан из Сайгона пароход со специальным грузом, — …на нем больше всего было вина, и в особенности шампанского"… С нашими товарищами, как с "береговыми", относившимися к команде более гуманно и внимательно, чем "настоящие моряки", матросы были совершенно откровенны и передавали им удивительные по своей неприглядности данные о диких, "пьяных идеалах" этой среды и своеобразных взглядах в ней на это дело, неизменно добавляя всегда: "Вот когда матрос глотнет немножко лишнего, его непременно накажут; а если вдрызг пьяного офицера по трапу тащат, так ему ничего, можно"… В утешение товарищ добавляет, что были все-таки в эскадре отдельные корабли с трезвым и дельным составом, где выдержка в трезвости являлась совсем не потому, что они находились под наблюдением свирепого адмирала.

В упомянутой выше брошюре А. Затертого (на стр. 4) о морских офицерах читаем следующее: "Все свое свободное время они убивали на кутежи, или на знакомство с женщинами подозрительного свойства, которые помогали им транжирить большие деньги, нажитые часто бесчестным и грязным путем… Плавая за границей, они приобретали не знания и опытность, а главным образом… известного сорта болезни и коллекции дорогих вин…"

"Крокодиловой слезой" обильно сдабривали себя некоторые офицеры даже и перед самым боем; а один из них не удовольствовался и этим; отправляясь по боевой тревоге на свой пост, он захватил с собой еще и фляжку[198], которую "на соблазн другим повесил у всех на виду…"

В № 10.883 "Нов. Bp" от 2 июля 1906 г. бывший моряк поместил статью под заглавием "Разбитое поколение". В этой статье в числе весьма важных причин, способствовавших гибели нашего флота, автор отмечает еще и распутство личного персонала, на котором сосредоточено все внимание и в практических плаваниях, и в резерве[199]. Свою статью, подкрепленную ссылками и на мнения авторитетных адмиралов, автор закончил следующими словами:

"Еще за четверть века до Цусимского боя поколение наших моряков было обессилено развратом, обезволено, разгромлено в своих нервах, истощено в совести своей… Я не говорю уже об их материальном разорении, об их других пороках[200], сопутствующих разврату, вроде пьянства и проч. Соберите все это в один итог, и тогда будет понятно, отчего мы проиграли войну"…


* * *

До 1902 г. во главе эскадры на Д. Востоке стоял еще вице-адмирал Н. И. Скрыдлов. Как человек энергичный, самостоятельный, он не переносил вмешательства в его непосредственную деятельность со стороны наместника края, адмирала Алексеева, о чем, не стесняясь, ему и заявлял. Адмирал Алексеев в свою очередь не переносил самостоятельных подчиненных; в СПб. он заявил, что не въедет в П.-Артур до тех пор, покуда оттуда не выедет Скрыдлов. Так и было на самом деле: 4-го октября, 1902 г. торжественно въехал в П.-Артур Алексеев, а накануне отбыл оттуда "в Россию" Скрыдлов… Его преемником был назначен контр-адмирал Старк, до этого бывший командиром порта в Артуре. Как человек тихий, скромный и совершенно не самостоятельный, он был находкой для властолюбивого Алексеева, но совершенно не годился для выполнения той роли, какая выпала ему на долю перед войной и в начале войны ("Mope", 1906 г. №№ 13 и 14, стран. 458).

На свои сухопутные и морские затеи на Дальнем Востоке Россия тратила ежегодно многие миллионы рублей и не имела там, под боком у неприятеля, ни настоящего штаба для эскадры, ни опытного, деятельного начальника для нее: существовавшее там подобие штаба сами моряки откровенно называли между собою "Kindergarten" ("Морск. Сборн.", 1906, № 4, стр. 48); а ответственным на бумаге начальником эскадры за полтора года до войны был назначен Старк, который в должности младшего флагмана и в адмиральском чине совсем не плавал, сам все время жил на берегу к держал только иногда свой флаг на одном из судов ІI-го ранга (там же, стр. 47).

Да и вообще "П.-Артур не представлял никаких других ресурсов для молодежи, кроме пьянства и картежной игры; там не было ни семейной жизни, ни интересных плаваний по разнообразным портам, ни интересного специально военно-морского труда": толклись на месте, повторяя зады, повторяя одни и те же ученья самого элементарного характера; "перед сменой начальства эскадра засыпала, забывала пройденное"; потом опять начинали с азов, дальше которых так и не пошли (см. "Морск. Сборн.", 1907, № 3, статью лейт. гр. Капниста).

Организация, обучение, и нравственное воспитание боевого флота при таких условиях не замедлили принести, конечно, и соответственные результаты, возможные только в государстве, когда в нем отсутствует гласность и независимое общественное мнение, когда в нем царит атмосфера полного общественного застоя.

До каких крайних пределов открытого безобразия и разнузданности доходили в этот период гг. морские офицеры в П.-Артуре, об этом откровенно было недавно написано в журнале "Море" за 1906 г. (см. №№ 13–14, стран. 459–460); порча вещей и битье посуды моряками в ресторанах, скандалы, производимые ими "на втором взводе" где-нибудь на улице, в цирке, в театре, даже во время действия, скандалы, сопровождаемые скулодроблением и т. п., в то время не считались уже ни во что; рассказаны между прочим похождения двух безобразников-офицеров, один раз ворвавшихся в баню в запертой нумер, а другой раз прекративших свободное движение пешеходов и экипажей в узкой улице. В баню они ворвались, чтобы послать себе за пивом мывшегося в отдельном нумере пожилого господина, послать на улицу недомытого и прямо в костюме прародителя; а движение на улице они прекратили днем, пожелав поперек улицы лечь спать, ногами вместе, головами врозь. Пешеходов, выражавших им свое неудовольствие, эти гг. "приводили в христианство", а наехавшего на них извозчика они избили, и экипаж его был ими изломан…

Один из этих скандалистов был председателем портовой приемной комиссии… Дела в этой комиссии шли так недурно, что во время осады было начато следствие о делопроизводителе этой комиссии. Будучи ничтожной сошкой, коллежским регистратором, этот делопроизводитель за полтора-два года своей деятельности умел собрать капиталец поболее 50.000 руб. Это впрочем никого не удивляло… Был там другой коллежский регистратор и еще почище. Тот принимал с пароходов уголь для эскадры, получал жалованья до 100 руб. в месяц и за три года своей службы перед войною "нажил" свыше 200.000 руб. ("Море", 1906, №№ 13–14, стран. 460). В роли "благодетеля" выступал главный поставщик флота Гинзбург, то же самое лицо, которое делало все поставки и во время войны. У этого многолетнего, опытного поставщика ведомства ни с кем никогда не было крупных недоразумений и неприятностей; и при заключении контрактов, и при последующей доставке материалов во флот на десятки миллионов, соображая чин и ранг, он умел быть "полезным и приятным" всем тем, от кого зависела какая-нибудь возможность наделать ему неприятностей. Никому как будто и в голову не приходило, что поставщик будет делать это не из своего кармана; его дело было потом только представить счет, а в успехе дележа никто не сомневался… Об успешной деятельности этих "регистраторов" знал весь Артур, но никто этому не удивлялся, не склонен был видеть в этом что-либо "особенное"… Знали об этом и Старк и Алексеев. A теперь даже и пишут об этих регистраторах; о них — можно… Заботились только о том, чтобы дело велось поосторожнее… "Я не хочу, чтобы у меня было новое севастопольское угольное дело", говорило начальство; "не забывайте, что у меня всегда и все благополучно", прибавляло оно. И никто этого не забывал…

"Список чинов нашего флота перед войной был переполнен адмиралами и капитанами 1-го ранга, а водить эскадры и корабли все-таки было некому[201], т. к. мало-мальски способных лиц у нас было принято определять к береговым должностям. Для флота эти береговые должности мало полезны, но они для избранников весьма выгодны в материальном отношении, спокойны и почетны".

Необходимость плавания в течение всего года у нас не сознавалась. А такое плавание столь же необходимо и для адмиралов, как и для остального персонала. Перед войной наши адмиралы считали, что учиться им нечему, что они уже все знают, что им остается только учить других. А на практике это обучение нередко выливалось ими в невежественное самодурство[202], или в разгильдяйство, в зависимости от личных качеств адмирала. В лучшем случае все сводилось к строгостям чисто внешнего порядка. Тип адмирала Н. И. Бутакова, который в плавании, не переставая, учился, так и не повторился у нас в течение 30 лет.

Перед самой войной назначение командиров на суда, благодушно стоявшие на Дальнем Востоке, стало делаться канцелярским путем, просто по списку; и будущие гг. командиры приезжали туда для выполнения ценза, как на гастроли ("Морск. Сборн.", 1906, № 4, стр. 47). Поездки эти были обставлены вполне "прилично": "подъемных" адмиралам полагалось 1500 p., спальное место — в І-м классе, "суточных" — от 10 до 20 руб., глядя по роли, "бесплатный провоз багажа в 20 пудов. Для штаб- и обер-офицеров — те же льготы, только масштаб немного скромнее, кончая суточными в 5 руб. Некоторых из этих гастролеров перед войной признали нужным сменить; а другие потом уже, во время войны, уехали сами из П.-Артура "по болезни", которая, однако, ничуть не мешала им затем числиться командирами судов, бездействующих в Балтийском море; началась война, а на многих миноносцах в П.-Артуре совсем не было еще командиров, их потом уже "по великому сибирскому пути" прислали из России, но они, разумеется, совсем не знали ни миноносцев, ни людей, им вверяемых, ни берегов…

He мудрено, что при таких порядках потом, когда это понадобилось, у нас не оказалось достаточного числа хороших строевых командиров, таких, у которых были бы и знания, и опытность в деле, и любовь к работе, — таких, которые умели бы опираться в часы работы не на призрачное обаяние своего чина и ранга, не на одну только жестокую, бездушную, служебную дисциплину, a и на глубокое знание своих помощников, на уважение в подчиненном — его человеческой личности, его таланта, знаний, разумной инициативы и горячего искреннего желания работать… He было серьезного отношения к делу и желания работать "вверху", нельзя было ожидать другого отношения к делу и во всех рангах ниже.

Из хитроумной области перемещений офицерского состава с одного судна на другое ко 2-му изданию книги нам был сообщен целый букет примеров, имевших место до войны и после войны, с полными именами. Приведем здесь 2–3 характерных случая:

"Старший штурман портового судна "M"… перед войной был назначен старшим офицером на вспомогательный крейсер где главным его занятием были погрузка и выгрузка угля; а после войны его сделали командиром нового эскадренного миноносца "М"…; он сам откровенно сознавался, что после окончания курса в корпусе он ни разу не имел случая видеть минного аппарата"…

"Командир транспорта "Х…" был отправлен в поход командиром вспомогательного крейсера "А…"; по окончании же войны его назначили командиром только-что выстроенного крейсера 1-го ранга в 16.500 tn. водоизмещения".

"Старший офицер, бывший на войне на вспомогательном крейсере "К.." способный, самоотверженный, сравнительно молодой еще человек, после войны был назначен штурманом в отряд адмирала Б., где весь его опыт, богатый и разносторонний, обречен на забвение"…

Энциклопедистом быть невозможно, а штаб все время занимается подобными перемещениями и решительно не дает возможности специализироваться на одной отрасли труда.

Во флоте только сейчас начинают думать о том, что хорошо было бы главный офицерский состав судов (командир, старший офицер и специалисты) без надобности и крайней необходимости не перемещать с одного судна на другое, чтобы "с одной стороны положить начало созданию кораблей-организмов, на которых личный состав мог бы со своим кораблем как бы спаяться и получить от него специальную окраску, а с другой — положить конец гастролированию гг. офицеров, вся цель пребывания которых на судне сводится к получению морского довольствия"… ("Морск. Сборн.", 1906, № 5, стр. 76). Только сейчас начинают говорить о том, что командиру судна надо бы предоставить право избрания себе своих помощников (т. е. старшего офицера, старшего штурмана, механика, артиллериста, минёра) и право списывания с судна нерадивых работников.

"У нас не могло быть опытности, не могло быть (!) боевой постановки дела; но мы, кроме этого, ничему и не учились из опыта предшествовавших войн; даже опыты этой войны пропадали для многих даром: Цусимский бой как раз подтверждает это; боевой опыт нашей первой тихоокеанской эскадры пропал для нас почти даром[203], так как чины эскадры Рожественского, до своего поражения, к этому опыту относились только с пренебрежением".

К подбору личного состава строевых офицеров, к знакомству их с кораблем и командой, идущими на войну, высшее начальство относилось вообще довольно своеобразно; офицеры постоянно менялись, одни приходили, другие уходили. Меняли и командиров, меняли и офицеров-специалистов перед самым уходом эскадры на Д. Восток; и все это ничуть не вызывалось самим делом или потребностями корабля, а производилось чисто канцелярским путем, на основании "особых соображений"…

Для иллюстрации этого положения ко 2-му изданию книги мною были получены следующие данные:

"На миноносце плавал мичман, близко знакомый с женой одного из министров. Перед уходом эскадры на Д. Восток мичман более года был на этом миноносце, совершил на нем заграничное плавание и был полезен на миноносце. Но в разговоре с женой министра мичман, описывая трудности плавания на миноносце, как-то неосторожно сгустил краски; это произвело на нервную женщину большое впечатление, и судьба мичмана была бесповоротно решена, вопреки его желанию и вопреки настояниям ближайшего к нему начальства. Из главного морского штаба к командиру миноносца был направлен запрос, — "не встречается ли препятствий к переводу мичмана такого-то, по просьбе министра такого-то (не сказано — жены министра), на одно из боевых судов эскадры". По просьбе самого мичмана командир миноносца ответил на этот запрос в таком духе, что миноносец тоже боевое судно, что он находится в боевом составе судов эскадры, и что мичман весьма полезен на миноносце. Невзирая на получение такого ответа на официальный запрос, который был сделан неизвестно для чего, мичман был переведен на один из таких крейсеров, с постройкой которых запоздали и который после ухода эскадры Рожественского все еще оставался в Финском заливе; a на миноносец был назначен совсем молодой мичман, только что выпущенный из морского корпуса"…

Жаль, что на уходившей на войну эскадре, те же самые перетасовки делались и с механиками. "Был случай[204], что минным механиком назначили технолога, только-что произведенного, который хорошенько еще и мины-то ни разу в глаза не видел. Были случаи, что на броненосцы присылали новых старших механиков за две недели до выхода эскадры на войну, а их помощники были на кораблях перед этим кто месяц, кто полтора. Это обстоятельство между прочим обратило на себя внимание Государя Императора на смотре эскадры в Ревеле, когда Он узнал об этом из вопросов, обращенных Им к гг. механикам на некоторых броненосцах. Государь высказал командирам по этому поводу свое удивление. — Вообще механиков на кораблях меняли, если можно так выразиться, как перчатки. Одно лицо, напр., в 3 месяца переменило 4 должности перед самым походом: было и минным механиком, и кочегарным, и трюмным, и, наконец, сразу устроилось помощником старшего механика на одном из броненосцев-гигантов; на другом корабле в 2 1/2 месяца было "списано" с корабля один за другим 4 механика по соображениям, ничего общего не имеющим с механическим делом, а пошли в поход лица, совершенно незнакомые ни с кораблем, ни с его механизмами"…

Без всякого сомнения, это невыгодно отражалось и на деле. "Пошли в поход, с минуты на минуту ожидая нападения Японцев, или же их приспешников; пошли на незнакомом корабле, с незнакомой командой, надежность которой считалась невысокой. Первое время все чувствовали себя неважно. Приходилось наскоро знакомиться со всем, а жизнь корабля все шла вперед, приносила с собою все новые и новые требования. Сколько неприятностей, горячки и тяжелых минут неизвестности пережили мы, молодые механики, пока взяли всю механическую часть корабля в свои руки… Трудно было что-либо делать, не зная ни людей, ни машин, ни трубопровод. — Да вот, из-за незнания корабля сколько мучились мы, напр., с пресной водой, которая "пропадала", несмотря на то, что работало два испарителя. Изучить всю сеть трубопроводов до выхода в море не удалось, все подсовывали другие экстренные работы; а тут в октябре 1904 г. в Балтийском и Немецком море волей-неволей пришлось лазить под котлами по пояс в холодной воде, осматривать и практически изучать питательный трубопровод; получить указания "свыше" нечего было и думать; доверить осмотр кочегарному или трюмному унтер-офицеру было нельзя, — мы не знали еще степени их надежности, а дело было серьезное, не терпящее отлагательства и требующее безусловно верного решения"…


* * *

Об отношениях офицерства к служебной работе и служебному долгу предоставим теперь говорить им самим (см. "Морск. Сборн.", 1906 г., № 4, стр. 71):

"Воспитанник, окончивший Инженерное училище или Морской корпус, производился в офицеры и во всю свою дальнейшую службу мог больше не учиться, а только аккуратным быть по службе и практически изучать свое дело поскольку это непосредственно касается его; — и ему движение по службе и награды были обеспечены[205], a через 35 лет он уходил в отставку с мундиром и пенсиями по положению"… И со льготами для своих сыновей, — прибавлю к этому, — быть пристроенными впоследствии к такому же хлебному месту, красивому мундиру, привилегированному положению и нередко паразитному существованию за счет народных средств…


Чтобы получить штат работоспособных офицеров, заботящихся о своей научно-технической подготовке, у нас не было проведено даже и мысли о том, что во флот следует допускать всех способных молодых людей, которые имеют действительное влечение к морской службе, независимо от их "происхождения в морском ведомстве"; у нас царил, наоборот, "обычай — в училищах ведомства давать преимущества детям флотских офицеров и делать им разные прибавки в баллах в ущерб[206] детям не флотских семей" ("Морск. Сборн.", 1906, 4, стр. 72), обычай, который значительную часть живого деятельного ядра нашего флота привел в конце концов к апатии, вырождению, упадку, к насаждению в его среде извращенных понятий о долге, чести и лежащих на нем высоких обязанностях перед родиной.

Годами и десятилетиями создавалась атмосфера, в которой чувство долга и добросовестное исполнение обязанностей, не показное, a по существу дела, нередко отходили в сторону и свободно уступали свое место лени, карьеризму, фиктивной работе, бесцельной, неосмысленной, не двигающей дела вперед, а только демонстрируемой иногда пред очами начальства, столь же вялого и безучастного, как и они сами, озабоченного больше всего сохранением своего положения, озабоченного прибавками к окладу ("за особые заслуги"), чинами, повышениями, сложным и запутанным проведением в жизнь простых работ, формальными придирками и стеснениями, торжеством мертвой буквы над здравым смыслом, попранием разумной человеческой личности, таланта, знания, рвения к разумной работе, не предусмотренной отжившим свое время уставом, обычаями и традициями…

Есть и еще одна сторона дела. Капитан де-Ливрон за две недели до Цусимского боя о "порядках" в нашем морском ведомстве сообщал следующие подробности (см. "Слово", от 28 апреля 1905 г.):

"Нечто страшное, ничем необъяснимое, творится в вопросе об укомплектовании наших судов личным составом… Назначение офицеров на суда происходит или по протекции, или в наказание… Если офицер испытывает действительное призвание к морской службе, пылает горячей страстью принести свои силы на алтарь отечества и просится на Восток, ему отказывают, мотивируя отказ тем, что на судах наших — столько офицеров, что назначение еще одного… потопит эскадру, а в то же время, по протекции бабушки, ее внук, захудалый, избалованный, пьянчужка-мичман, удирающий от долгов, зачисляется на лучшие суда эскадры"…

Один из наших товарищей добавляет к этому:

"В походе не редкость было поэтому слышать в товарищеской беседе между офицерами такой разговор: — "Б", несомненно, милый и прекрасный человек: но, согласитесь, разве ему место во флоте? Что он для флота, и что флот для него?" — А таковых оказалось не мало во флоте с тех пор, как наша высшая бюрократия стремится передать под сень Андреевского флага своих детей, изнеженных, бессильных, не привыкших ни к какой работе и не интересующихся никакой работой; а вешалками для красивых мундиров они могли быть прекрасными… Внешний лоск, манеры, актерское уменье держать себя — вот альфа и омега той показной паразитной жизни, которую вели многие из них; а служебная работа — это было для них только ненавистное ярмо…[207]

Другой из наших товарищей напоминает, что нельзя обойти здесь молчанием также и вопроса о прапорщиках запаса. "В начале войны много дельной, толковой молодежи с коммерческого флота просилось в военный для отправки на войну; но им гордо отвечали в штабе, что в их услугах там не нуждаются. Прошло некоторое время, обнаружился недостаток в офицерах; но у тех, кто добровольно предлагал свою жизнь и знания, порыв уже прошел. Пришлось набирать прямо с улицы людей без знания, без любви к делу, без элементарного образования даже, только для заполнения вакансий, для комплекта… И водворялось знакомое всем на Руси бумажное благополучие! Так. обр., например, безграмотный механик-машинист с маленькой мельницы был взят на корабль прапорщиком по механической части. В другом случае простой телеграфист был поставлен на вспомогательный крейсер специалистом-техником по беспроволочному телеграфированию. И подобных примеров было много. Общий нравственный уровень этих гг. был не высок, а большое сравнительно жалование и офицерские погоны вскружили им головы; поэтому они относились к команде много хуже, чем все остальные офицеры, а в глазах команды не пользовались никаким авторитетом. Все вышесказанное относится особенно к судам вспомогательным, где процент прапорщиков запаса был значительный".

Здесь уместно будет набросать также несколько общих соображений об естественных причинах упадка всей качественной стороны личного состава нашего флота за последнее время, в период перехода от парусов к паровым двигателям на кораблях. Более детальная разработка этих соображений могла быть подготовлена только для 2-го издания книги и была выполнена при любезном содействии наших товарищей, работавших во флоте.

Выйдя из корпуса, прежний моряк во флоте, на судне, волей-неволей перерабатывался в смелого и решительного человека: там он быстро приучался к ответственности, к строгому взвешиванию своего малейшего поступка, своего распоряжения. В то время даже и вахтенный офицер должен был работать и трудиться; и служба его была нелегкая, к тому же ответственная; но самостоятельности он не был лишен, как теперь. Постоянная борьба со стихией, руководимая человеком и затем исполняемая людьми же, воспитывала и закаляла людей; плавать "чемоданом" тогда было нельзя… Все такие люди, негодные к службе, волей-неволей должны были оставлять службу во флоте. Среди тяжелой обстановки, среди непрерывного труда, напряжения и постоянной опасности им там не было места; ненужный балласт выбрасывали за борт… He то стало теперь. При постоянном численном недостатке в офицерах, вахтенными начальниками пришлось назначать молоденьких мичманов, недавно только еще сидевших на школьной скамье. Командиры не могли доверять такому персоналу. Их лишили самостоятельности. Когда надо входить в порт, выходить из него, когда надо разойтись в море с другим кораблем, особенно же ночью, командир обязательно вызывается на мостик. И за всю свою вахту, в отдельном плавании в особенности, такой вахтенный начальник в сущности не имеет никакого дела. Да и в остальное время у него нет решительно никакой работы, т. к. всерьез нельзя же в самом деле назвать работой все то, что он делает на корабле: он будит команду, приказывает ей соблюсти элементарную чистоту вокруг себя и на палубе, приказывает ей дать чай, обед, ужин, вызывает ее на молитву и т. п. Тем не менее, когда он стоит на мостике и с важностью следит за горизонтом, по ошибке его можно принять за настоящего вахтенного начальника. Но вот чуть показалось что-нибудь на горизонте, и… сейчас же нужна помощь командира. Самостоятельности никакой, за весьма редкими исключениями. А в большинстве случаев это — только аппарат; он следит, чтобы исправно выполняли свои обязанности рулевые и сигнальщики, но сам он однако же очень часто хуже их знает эти специальности. Тут и в помине даже нет той "школы", в которой вырабатывались настоящие моряки.

Разные артиллерийские учения, отражения минных атак и т. п. все это было у нас в сущности одна кукольная комедия. Научиться правильно наводить и стрелять я никогда не буду в состоянии, если я буду только присутствовать при том, как наводит и стреляет мой сосед. Снарядов жалеть на это нельзя, и каждый сам должен уметь стрелять; а иначе всегда будут получаться те самые результаты практической стрельбы, какие оказались у Рожественского в Нози-бее… Ho у нас и все так.

По этому поводу нельзя не вспомнить другого не менее дикого обычая — посылать в десант людей, никогда не державших ружья в руках; между тем это — факт, и в каждой десантной роте у нас можно найти таких… А что касается до экономии в снарядах, то, оставаясь последовательным в этом отношении, ведь, можно было бы идти и еще дальше. Жалея уголь и машинную смазку можно было бы начать "учить" инженер-механиков флота управлять машинами и котлами, не разводя паров и стоя на якоре… "Ученье" шло бы образцово; но далеко ли ушла бы наша эскадра с такими "учеными" гг. механиками?..

Штурманскому делу у нас тоже не учатся серьезно, хотя этого требует устав. До сих пор мы не знаем даже своих вод. В Финском заливе в мирное время на полном ходу мы похоронили броненосец "Гангут", и на коротком переходе из С-Пб. в Транзунд воздвигли целый ряд других "могилок", где бесславно и бесцельно похоронены нами остатки военных судов самых разнообразных типов… Но уроки прошлого ничему не учат нас, и в августе 1907 г. в шхерах на полном ходу мы посадили на камни Императорскую яхту "Штандарт", заставив пережить эту катастрофу и всю Царственную Семью. Co всем снаряжением постройка этой яхты в свое время обошлась до 14 миллионов рублей; а снять ее с камней и привести в исправный вид обойдется не менее 2–2 1/2 миллионов рублей… Это — все "жертвы" нашего незнания и нежелания работать.

До сих пор гг. командиры не имеют права ходить без лоцманов по финским шхерам, а все лоцманы — финны…, и что может разыграться на этой зыбкой почве во время войны или во время серьезной ссоры с Финляндией, не трудно себе представить. He научат нас уму-разуму никакие Цусимские катастрофы, если даже у себя дома, под самым С.-Пб., мы будем во всем нуждаться в посторонней помощи и надеяться больше всего на чтимого покровителя моряков, Николу-Угодника…

"За что ни возьмешься, на что ни посмотришь у нас во флоте", — читаем в одном из писем ко мне, — "везде наталкиваешься у персонала на нежелание что-либо серьезно изучать; нет знания, но нет и желания приобрести его; отсутствие знания маскируется спесью, изощренностью "втирать очки" начальству… И все это видит и отлично понимает команда. О каком же доверии ее к таким "работникам" здесь может быть речь? А если нет доверия к руководителю, не будет и успеха в работе. Это ясно. Рассуждение о долге, об обязанностях всегда умели проповедовать у нас, во флоте; но не этими рассуждениями воспитывается молодежь, а примерами, ежедневными поучениями, рассказами старших. А эти рассказы всегда таковы, что у большинства молодежи они могут только убить желание и работать, и учиться, и относиться честно к исполнению своего долга. Примеры, которые видит молодежь, напоминают ей о необходимости больше всего заботиться о "форме", учат ее "втирать очки" и в этом видеть залог успеха по службе. Пример командира, за свою самостоятельность жестоко поплатившегося своим карманом, достаточно поучителен для молодежи. Пример адмирала, делающего смотр кораблю, не менее поучителен. Всестороннего смотра большей частью не производится; для этого, ведь, надо было бы понимать дело, знать его вдоль и поперек, отбросить свою лень и самому начать работать. Оценки продуктивности работы офицерского состава за плаванье тоже обыкновенно не делается; в чужой работе легко разбираться тому, кто сам работает. Несравненно легче производить беглый, формальный осмотр, обращая все внимание на казовые концы, на чистоту, а исправности всего остального великодушно доверяя. Бывало так, что смотр сходил отлично, и множество серьезных неисправностей "благополучно" было скрыто от взоров начальства[208]. У каждого из них есть свой излюбленный "конек", который и привлекает к себе его внимание по преимуществу. Кому надо знать об этих "коньках", те знают и выезжают на этом. Адмирал Бирилев, снаряжавший Балт. — Цусимскую эскадру, имел, напр., большую слабость к обязательному наблюдению за чистотой машинных трюмов. Об этом все знали и очень быстро к этому приноровились. Перед походом на "Николае І-м", напр., ставились вновь орудия и ждали, что Бирилев приедет осмотреть их, но… не забыли и машинных трюмов. Приехал Бирилев, удостоил трюмы внимательного осмотра со свечкой, остался доволен трюмами и… уехал. После этого командир порта в свои посещения тоже очень интересовался трюмами и ничем больше… Вот та обстановка, среди которой молодежь училась "служить": вот та отрицательная работа, которая ежедневно привлекала к себе ее внимание; о ней без устали говорят, ею хвастаются… А дело от этого не подвигается вперед".

"Когда это будет нужно, мы умрем"… Эту фразу в кают-компании нередко приходилось нам слышать. Но, ведь, героизм — не в смерти, иногда совершенно бесполезной для дела и бесцельной; героизм — в работе, в той черной, будничной, мелкой, грязной и неблагодарной работе, от которой в конце концов зависит успех дела. Но эти люди, которых нам приходилось наблюдать на корабле "вверху", на такой героизм были не способны; и никто не учил и не учит их у нас тому, что главное — в этой постоянной работе изо дня в день; бой же — это только экзамен, проверка целесообразности всей предшествовавшей работы. Японцы десять лет были героями, учились, работали, не покладая рук, и во всем проверяли себя задолго до боя. Поэтому они и выдержали экзамен, выдержали блистательно; а мы захотели одним днем показного "геройства" заменить отсутствие долгих лет тяжелой, подготовительной работы. Наша русская машинная команда также выдержала этот экзамен, выдержала отлично: долгие месяцы тяжелой, кропотливой, грязной, подготовительной работы даром не пропали; и в день боя ни одно судно не вышло из строя из-за неисправности механизмов".

Упорядочивая все эти стороны дела, в будущем следует обратить внимание также и на материальную необеспеченность наших моряков низшего ранга, нормы которой у нас совсем другие, чем в Японии. Там в среднем один моряк (включая и офицеров) получает жалованья 143 рубля в год, a у нас — только 104 руб.; там на содержание и продовольствие одного моряка в среднем отпускается 56 руб. в год, a у нас — 24 руб., несмотря на то, что в Японии жизнь чуть ли не вдвое дешевле, чем у нас. Но зато у нас командующий флотом получал 108.000 руб. в год[209], а там адмирал Того довольствовался скромным вознаграждением в 6000 руб. в год ("Рус. Вед.", 1905, № 144).


* * *

В дополнение ко всему вышеизложенному приведу несколько личных характеристик деятелей с нашего разбитого флота. Этот интересный материал в разное время любезно был доставлен мне участниками похода, нашими товарищами — техниками по преимуществу.

"На одном броненосце, в пути на Дальний Восток, все орудия известного калибра оказались засыпанными углем после его погрузки на судно; оставался лишь один плутонг, где пушки были свободны и возможно было учение. И вот мичман, командир одного из этих плутонгов, жалуется, что из троих мичманов (командиров этих плутонгов), которые должны были бы упражняться в наводке положенное время со своими людьми на этих орудиях незасыпанного плутонга, лишь он один занимается, а два других мичмана и их люди вовсе не ходят на занятия"…

"Тот же самый мичман, когда старший артиллерийский офицер приказал комендорам его плутонга иметь всегда под руками зубило и ручник, прибегает однажды, жалуется и сердится, как это старший артиллерийский офицер, не известив его, приказал людям иметь такие вещи, объяснить назначение которых в плутонге он не мог и очутился перед людьми в "идиотском" положении"…

"Другой мичман, командир башен, во время плавания эскадры прибегает с расстроенным видом к старшему артиллерийскому офицеру и объявляет: — "Надо перестать производить "башенное" учение (т. е. артиллерийское учение в башнях), потому что портятся башенные установки; сначала, в Либаве еще, они плохо работали; потом стали работать лучше; а теперь опять начали портиться; сегодня башня у меня совсем стояла и сдвинуть ее не могли; если будем часто ее вертеть, в бою она никуда не будет годна: я искал-искал… и, наконец, мы нашли: выскочила шпонка от валика, и шестеренка не действует"… И вот такому-то персоналу вверялось управление башенными установками.

"А при погрузке угля, как много зависит разумный и быстрый ход работы от мичманов и младших механиков. Вот бежит по палубе безусый перепачканный мичман. — "Куда вы?" — "На правом борту не хватает людей таскать мешки", и нигде ни одного человека не дают; так вот бегу к старшему артиллерийскому офицеру, попрошу у него четверых комендоров". Чрез некоторое время возвращается сияющий. — "Ну, что, достали?" — "Да, двоих достал; ну да ничего, они дружно взялись"… Вот у таких всегда, и на работе, и в бою, берутся дружно. А чаще приходилось видеть другую картину. Стоит особа, имеющая молодое, красивое, выхоленное, надменное лицо, с зубочисткой во рту; особа явно занята собой; или толчется на месте, или прохаживается мерным шагом (а кругом покрикивает: — "Ходи бегом, во флоте служишь"… или ведет разговор с "Ванькой", как с каким-то доисторическим человеком. И "Ваньки" на наших кораблях, действительно, "бегом ходят", как это им полагается"…

"Адмирал, строгий, наводящий ужас, но втайне все еще многими обожаемый, издает приказ, чтобы мичманам на ходу вместо верхней вахты стоять вахту в машинах. Командир приказывает по кораблю, старший офицер пишет расписание, с мостика поверяют присутствие мичмана на вахте… — "Вызовите к рупору мичмана П." — "Г-н П. - в кочегарке; сейчас их позовут". Это отвечает опытный машинист, а тем временем вахтенный бежит наверх: П. - относительно этого условливается с механиком и преспокойно сидит свои четыре часа вахты в каюте, чтобы не попадаться на глаза старшему офицеру. И вахту в машинах многие мичманы таким образом не стоят; на таких людей ничто не действует, даже и предстоящая встреча с неприятелем; беззаботность и нежелание работать полные[210]; невзирая на техническую неподготовленность, — равнодушие ко всему деловому, что само не лезет в глаза, и только чисто формальное отношение к обязанностям"…

"Доходило иногда до того, что старший офицер за чаем заявлял мичману: — "Василий Петрович, сейчас я проходил по батарейной палубе по правому борту, — ваше заведование; 25 лет я плаваю, но такой грязи и беспорядка никогда еще не видел"..

"Справедливость требует сказать, что были мичманы и с серьезными положительными качествами. "Мы видели с их стороны 14 мая и храбрость, и благородство, и сердечность, истинное понимание ими своего дела, желание исполнить его до конца, а иногда и пятна их собственной крови на белом кителе; вместо обидно-жестокого третирования[211] матроса в трудную для него минуту, которое мы знали и видели ежедневно ранее, там проявлялись иногда и нежность, и трогательное самоотвержение для того же самого, всю жизнь безжалостно третированного "Ваньки". Но 14 мая 1905 г. эти проявления казались нам уже запоздалыми"… А будь другие традиции, другие взгляды кругом, такие отношения существовали бы и ранее 14 мая.

"Начиная с Мадагаскара на эскадре каждую ночь ожидали минной атаки неприятеля; вечером обязательно играли сигналы отражения минной атаки, по которым на корабле кругом должны задраиваться иллюминаторы. Под тропиками в каютах и без того была жара в 30–35 градусов Реомюра, и с задраенными иллюминаторами спать не было никакой физической возможности. Поэтому офицеры с тоской ожидали всегда приближения ночи; а когда она наконец наступала, притыкались спать где попало, — не только в кают-компании, но и на спардеке, на мостиках, рядом с матросами. Некоторые же младшие офицеры чуть ли не до Корейского пролива спали в каютах, потихоньку отдраивая иллюминаторы. На таких не действовали ни постоянные приказы командира, ни принцип, ни обходы старших и постоянные их просьбы, ни действительная опасность"…

"И вот такой-то мичман, не знающий хорошенько своих орудий, сколько-нибудь серьезно никогда не занимавшийся артиллерийской стрельбой, мало упражнявшийся даже в наводке орудий, стоит в злополучный день 14 мая 1905 г., не получая из рубки ровно никаких указаний, и только кричит иногда комендорам: — "Это — не японский крейсер, это наш "Ослябя", не стреляйте"… Он же чуть не первый подставляет свое тело под фугасные снаряды неприятеля и падает убитым или раненым; а команда и вовсе лишается начальника"…

"Но мичмана это молодежь, многое им можно и должно простить. Главное-то у них все-таки есть, — молодая энергия и готовность работать; только не научили их многих работать; не сумели в них самих возбудить интерес к работе, не сумели заставить их понять высокий смысл ее, не показали на своем примере, как надо работать"…

"Перейдем теперь к лейтенантам. На таком пробном камне, как долгое плавание, они довольно резко делились у нас на недельных, которых берут на корабль "в перегрузку", и на дельных, настоящих моряков. К счастью, лейтенантов первого типа было все-таки не большинство; об их работе мало слышно на корабле, там они незаметны; но когда надо где-нибудь с апломбом присутствовать своей собственной персоной, напр., в кают-компании в обеденное время, там они безусловно стараются первенствовать. В их присутствии товарищи задают нередко загадки: — "Что будет с такой-то частью (минной, артиллерийской), если уйдет М-н?… Все хохочут. Или говорят невозмутимо серьезным тоном: — "Ну, вот будет бой; кто же у нас в рубке будет стоять; ведь у нас один только П-в дельный"… Новый отчаянный взрыв хохота. К ним, как к гусю вода, ничего не прилипает; они спокойно проплавают свой ценз "с одной полоской и тремя звездочками", не смущаясь тем, что в это время они тормозят и губят дело; потом у них будут "две полоски", а потом и "орлы на плечах"; в каждой такой стадии, не желая работать, в свое время они внесут в дело свою долю вреда, ничем не смущаясь и спокойно опираясь на установленную традициями выслугу лет. Бедный, бедный русский флот!"…

"Зато сердце отдыхает, когда вспоминаешь дельных лейтенантов, столпов корабля, настоящих боевых моряков, которые держат весь корабль в своих руках и в конце концов придают ему его истинную физиономию. Эти составляют расписания, интересуются погрузкой угля, принимают меры для ее улучшения, а так-же и облегчения для команды; приглашают на совет и старшего механика, но ведут с ним не "боевые разговоры" о распределении работ между верхней и нижней командой; советуются насчет боевой готовности корабля, лучшего прикрытия людей от неприятельского огня; ведут разговоры о будущем бое, о строе эскадры, о тех или других преимуществах неприятеля над нами, или обратно; устраивают разумные развлечения для команды, сообщают ей интересующие нас всех сведения и т. д."

"Но даже и здесь, у этих лучших, храбрых и преданных морскому делу офицеров, оказывались общие всем нашим морякам недостатки; среди последних чаще всего бросаются в глаза плохая специальная техническая подготовка, отсутствие у них самых примитивных кузнечно-слесарных знаний и неумение самому разобраться в самых простых вещах этого рода. Они заведуют людьми, часто заведуют очень хорошо, обучая и воспитывая команду и своим примером внедряя в нее добросовестное отношение к делу. Но ведь, кроме того, у них на руках масса механизмов; взять хотя бы 12-дюймовые орудия и башенные установки; они стоят любых механизмов, которые вверяются попечению судовых механиков, имеющих для этого специально-техническую подготовку. В практическом неумении обращаться со всеми этими механизмами, в отсутствии правильного технического взгляда на сущность их устройства, действия и ремонта лежит одна из главных слабостей чуть не у всего офицерского состава. И это тем более ощутительно, что наши портовые средства известны; на их помощь и содействие трудно рассчитывать; a у нашей Балт. — Цусимской эскадры, кроме "Камчатки", всегда по горло заваленной работой, ничего другого в этом роде не было".

Наш погибший в бою товарищ с одного линейного корабля рассказывал, что их "старший артиллерийский офицер, прилаживая практические стволы к 12-дюймовым орудиям, после долгой возни и осмотра приказал комендорам (не в шутку, а совершенно серьезно!) снять наждачной бумагой такое количество металла, которое на токарном станке надо снимать не меньше часа или полутора, и которое таким инструментом, как наждачная бумага, комендоры могли бы снять, вероятно, лет в пять"…

"У одного крупного орудия в пути на Д. Восток испортился компрессор (клапан пропускал); надо было его разобрать; все "начальство" при орудии очутилось в большом затруднении; и не будь долгой стоянки у Мадагаскара, броненосец мог бы попасть в бой, не имея в работе 12-дюймового орудия его носовой башни; а работа (разборка и притирка клапана), по отзыву механиков, была вовсе не из трудных".

"Можно было бы привести и еще много-много таких примеров и, опираясь на них, шибко разбранить и этих несомненно лучших офицеров нашего флота. Это — их слабая сторона, но ее вовсе не трудно было бы исправить еще в корпусе".

И это непременно надо будет сделать для будущего поколения деятелей; а настоящее поколение их можно было бы упражнять на практическом разрешении таких задач, искусственно поставленных умелой рукою, как это делаем мы, "береговые", в наших инженерных лабораториях, когда хотим ознакомить наших студентов с различными типами "береговых" машин, их сборкой, установкой, ремонтом, испытаниями экономичности их действия и т. п.

Еще обиднее было видеть незнание строевыми офицерами семафора. Знать его "считается" обязательным даже и для механиков, но они его, конечно (!), не знают; а если и знают, то разве только любители. Это незнание пришлось наблюдать даже у младших штурманов, заведующих сигнальщиками. А ведь как Рожественский в своих приказах напирал на это, как бранил и стыдил всех нас за равнодушие к сигнальному делу. По поводу долгого неразбирания сигналов во время маневрирования, не он ли указывал нам в приказе, что если и в бою мы также будем не понимать сразу сигналов, то "полетят от нас клочья немытой шерсти"… И в бою под Цусимой они, действительно, полетели"…

"Вот один из примеров для иллюстрации того, как у нас на кораблях было поставлено сигнальное дело. За два дня до рокового боя, недалеко от Шанхая, оказалось, что отряд броненосцев идет неверным курсом. Впереди шел "Суворов", за ним "Александр III-й", "Бородино", "Орел", а в хвосте "Ослябя". Часов в 7–8 вечера "Ослябя" просит броненосец "Орел" и все впереди него идущие броненосцы передать "Суворову", что эскадра идет неверным курсом и может наскочить на банку. Семафор принимают и передают по назначению, но в извращенном, оказывается, виде; и на "Суворове" его уже совсем не понимают. Обратный запрос семафорами пришел на "Ослябя" только через 5–6 часов. К счастью, благодаря высокой воде, броненосцы прошли по этому месту благополучно".

"А гг. командиры кораблей… О многих из них с полной искренностью и без преувеличений можно сказать, что изо всего экипажа, кончая последним матросом, командир, глава корабля, менее всего был на своем месте… Да оно и понятно, если гг. лейтенанты из числа "гастролеров" по выслуге лет наравне с другими попадают в командиры и старшие офицеры".

"Был и такой случай в бою, что командир судна І-го ранга, почти "выплывший ценз" на контр-адмирала, плачущим тоном говорил молодому лейтенанту, недавно произведенному в этот чин: — "Вы плавали больше моего и лучше знаете, так распорядитесь, пожалуйста". Известный своей "храбростью", трудолюбием, добросовестностью, но и… бестолковостью в то же время, этот командир во время боя сидел в рубке, рискуя, конечно, в первую голову быть убитым или раневым, и спокойно созерцал… счетчик числа оборотов вала, не входя решительно ни в какие распоряжения по кораблю, который вел бой и сам страдал от неприятельского огня"…

Далее в этом письме приводится такой пример.

"Энергичный, умный командир, на парусных судах хватавший звезды с неба, попадает на современный броненосец, на этого левиафана. Создавший себе славу, как "парусник", он сразу натыкается здесь на все новое, незнакомое, теряется и часто не находится; из образцового командира парусного корабля он становится ниже среднего на современном. Да; и его рыцарское благородство, и его честность, и его джентльменское отношение к подчиненным — офицерам и нижним чинам, и его безграничная храбрость, доказанная уже после смертельной раны, все это остается в удел ему. Но тем не менее сам корабль с его трюмами, его машины, электрические шпили, башни с гигантскими орудиями, их установки, бесчисленные переборки, горловины, палубы, — все это для него чуждо. Он не знает своего корабля, на каждом шагу он — новичок в деле; он боится ближе подойти к нему и вникнуть в него, рискуя все время выказать свое незнание или отдать свое распоряжение невпопад. Преданный своему делу человек, в своем служебном деле опоздавший лет на 30, делает все, что в его силах, делает многое; но он жалок, он — не голова корабля, и ему не должно быть места на современном левиафане"…

А вот и еще один яркий пример из того же письма.

"На одном броненосце, где командиром был благородный и преданный своему делу человек, но ровно ничего не понимавший в механическом деле и в электричестве, случилась раз такая история. В 12-дюймовой башне испортилась электрическая часть для вращения башни, вышла неполадка с реостатами. На ученье башню вращал вручную мичман N, командир башни. После ученья командир броненосца спрашивает его: — "Вы вертели вручную?" — "Да". — "Ну, а при ручной передаче как работали реостаты?" — "Прекрасно", отвечает N, нисколько не смутившись. Настолько же был на высоте современной техники корабля этот, выслуживший ценз старший наш руководитель и в других специальных частях".

Как непростительно небрежно и неумело относятся многие командиры к механизмам[212] и как они исправность и целость их приносят в жертву своему самодурству и желанию произвести внешний эффект при входе на рейд, иллюстрацией для этого может служить любимый маневр некоторых из них: корабль молодцевато вступает на рейд полным ходом, а затем один за другим отдаются приказы — "отдай якорь", "полный назад"… Нечего и говорить, как отзываются на механизмах подобные эксперименты таких "настоящих моряков".

У нас это было совершенно обыкновенное явление, что командир ничего не понимает в машинах, в электричестве, очень мало в артиллерии и минном деле; и это давало возможность всем этим специалистам, а особенно механикам, "втирать очки" командиру. To и дело висит в воздухе угроза, что машина "взорвется", если не сделать того-то и того-то; а в предотвращение этого старший офицер готов всячески облегчить машинную команду и навалить работу на строевых. Понять же и мало-мальски оценить работу механиков они совсем не могли.

Командирам часто недоставало еще многих других необходимых познаний. В Морском Сборники за 1906 г. читаем, напр… следующее:

"В русском военном флоте[213] командир, не знающий штурманского дела и не умеющий водить своего корабля, составляет обычное явление. Бывало и так, что некоторые гг. командиры даже морской карты не умели прочитать как следует[214]. И таким-то лицам вверялись многие сотни человеческих жизней и многомиллионной стоимости корабли"…

Теперь моряки сознаются сами[215], что "все способы, практикуемые ныне для того, чтобы произвести выбор офицеров на должности командиров, совершенно неудовлетворительны, вследствие чего в командиры зачастую и попадали у нас люди, непригодные к этой должности": это было будто бы между прочим одной из главных причин, почему Рожественский не был склонен обращать внимание на мнения командиров своей эскадры.

Рожественский перед уходом его эскадры из Балтийского моря устранил двоих командиров, как лиц неспособных и в военном флоте нетерпимых. Тем не менее лица эти были назначены командирами на эскадру Небогатова, и таким образом через несколько месяцев они были посланы морским штабом Рожественскому как бы вдогонку…[216]; а 15-го мая оба они сдали свои броненосцы Японцам, имея всех офицеров живыми и здоровыми…

Как во время войны, так и в мирное время, смена командиров бывала часто, причем в командиры судов выдвигали всех лиц, раз только они стояли на очереди. He все они годились для этого; об этом хорошо знали и начальники эскадр, но задерживать такие назначения они не могли. Таков был режим. Бывали на этой почве и курьезы. К эскадре присоединялся, напр., корабль. Начальник эскадры делал ему смотр и находил на нем многое ниже всякой критики, а вслед затем командир этого корабля получал производство в адмиралы… Другой начальник эскадры просил сменить молодого командира, вследствие его непригодности; но из СПб. получался ответ, что "там" этот офицер известен с прекрасной стороны и потому сменен быть не может… ("Морской Сборн.", 1906, № 10, стр. 15, статья капит. 1-го ранга Бубнова).

В 1907 г. А. Затертый, бывший матрос с броненосца "Орел", в своей брошюре "Безумцы и бесплодные жертвы" начистоту обрисовал всех своих офицеров называя их открыто по именам и размашисто марая их послужной список. По словам этого автора, среди 30 офицеров броненосца "Орел" нашлось только четверо (стр. 17), о которых можно сказать доброе слово, которые относились к матросам по человечески; остальные же все отсутствие у них знания, опыта и совести старались заслонить перед матросами своим нахальством, изобретательностью в крепкой, увесистой ругани и кулачной расправой. А каковы это были "специалисты", говорит за себя, напр., одно уже то, что старший офицер этого корабля "не умел даже поднять и спустить шлюпки, как следует и не знал всех отделений своего корабля" (стр. 14). Командир этого броненосца раньше тоже не плавал на судах новейшей конструкции и чувствовал себя на корабле, как в лесу; свою распорядительность он проявлял очень мало; "матросню" отдал на безапелляционное избиение офицеров, грозя виселицей и расстрелом (стр. 13) за каждую попытку довести до его сведения о бесчеловечных отношениях гг. офицеров к "Ваньке", которого некоторые из них всегда подзывали к себе попросту свистом, как собаку (стр. 16)…

Для полноты характеристики качественной стороны этого "начальства над Ванькой", не называя имен, приведенных в брошюре у Затертого, и опуская все находящиеся там ругательства, отмечу лишь немногие штрихи. Об одном из видных деятелей на корабле, совершенно не годном в роли специалиста, у автора сказано, что он "любил только основательно выпить, хорошо закусить и порядком всхрапнуть" (стр. 14); один из ревизоров корабля характеризован, как хапуга, "с душой Иуды, весь поглощенный жаждой наживы, отравлявший команду гадкой провизией за все время похода" (стр. 15); затем идут два отчаянных ругателя "с пеной у рта", оба — тупые, беспощадные драчуны, "с багровыми от злобы лицами и налитыми кровью глазами" (стр. 15); далее идет подробная обрисовка удивительных качеств офицера, "организовавшего на корабле шпионство (стр. 15), любившего подслушать, подходившего к толпе на цыпочках" и т. д. Во всех пересказах преобладающий скорбный мотив один и тот же: нет житья от драчунов; безнаказанно издеваются над "Ванькой"; обращаются с его "мордой", как с деталью безжизненного манекена, и не желают знать о возможности существования у "Ваньки" его человеческого достоинства. Приведу один из характерных эпизодов избиения. Мимо машиниста, ожидающего очереди получить свою чарку водки проходит офицер-дикарь и ни с того ни с сего ударяет машиниста по лицу. "За что это, ваше благородие?" — спрашивает машинист. — "Да так ни за что, просто захотелось… На, вот тебе еще, если мало". Раздается второй удар; и тут же спокойно пишется записка баталёру, в которой этот "офицер" приказывает отпустить потерпевшему две чарки водки, — за каждую оплеуху по одной"… (стр. 17).

Специальный корреспондент, бывший моряк, созерцая своих собратьев — цусимлян восседающими на скамье подсудимых при разборе дела Небогатова в ноябре 1906 г., написал в "Нов. Врем." (1906 г., № 11029) нижеследующие строки: "Каким-то комическим недоразумением кажется, что эти в большинстве случаев мало военные люди были посланы на войну. Они могли бы сказать матери-России: Прости нас! Мы, действительно, Тебе изменили. Но изменила и Ты нам. Чего Ты от нас хотела? Если хотела победы, то надо было вести иную политику, иную подготовку. Совсем иную! Нужно было на храброе дело выбирать храбрых. Нужно было из флота сделать не средство карьеры для дворянских недорослей, а средство крайне трудного изучения морского искусства, искусства побеждать. Мы же были крайне плохо выбраны, дурно обучены, не напрактикованы и совсем не втянуты в свое дело, не заражены страстью к нему. Нам, неопытным людям, были вверены многомиллионные корабли и тысячи деревенских парней, распущенных донельзя. Нас послали побеждать, старательно приготовив все к сдаче. Видит Бог, что мы предпочли бы вернуться победителями. Большинство согласилось бы погибнуть геройски; но оказалось, что нас все время приспособляли только к другому, более легкому результату, к сдаче. Да, мы виновны, если это нужно карающему закону. Но пусть Родина спросит свою совесть: кто был подготовителем, попустителем, пособником, подстрекателем, великим покровителем нашей слабости?"…

Все вышеизложенное остается дополнить наиболее характерными чертами деятельности гг. офицеров из штаба Рожественского. Эта группа представляет для нас интерес, как ядро боевой инициативы Балт. — Цусимской эскадры. Данные для суждения о деятельности этого ядра обрисовались в июне 1906 г. на суде, когда к Рожественскому и его штабу было предъявлено обвинение в сдаче без боя миноносца "Бедовый" японскому миноносцу "Сазанами", более слабому, чем наш…

Рожественский в своей речи на суде объяснил, что, при составлении предположений относительно боя 14 мая, в штабе адмирала никому не приходило в голову, что возможно совпадение двух таких роковых случайностей, какие оказались на деле: вследствие повреждения в руле и машинах флагманский корабль потерял способность управляться; с другой стороны в то же самое время флагман потерял способность командовать флотом, вследствие полученных ран и контузий.

Ничего невероятного в таком совпадении не было. А когда это совпадение случилось, весь адмиральский штаб растерялся. Эскадра в своих действиях была предоставлена самой себе и оставалась в бою в продолжение почти трех часов без всякого руководства со стороны адмирала и его штаба. Раненый адмирал тоже был предоставлен самому себе; и никто из состава штаба в продолжение двух часов не поинтересовался даже узнать подробнее, насколько серьезно ранен адмирал, не требуется ли ему медицинская помощь. Всех тогда удовлетворило, что в моменты получения ран на все вопросы адмирал сердито отвечал, что это — пустяки…[217]

Когда "Суворов" безнадежно вышел из строя и адмирал был лишен возможности командовать флотом, оставаясь на своем флагманском корабле, штаб не имел никаких совещаний о необходимости перенести флаг адмирала на другой корабль. И весь ход дальнейших событий, в которых участвует штаб, оставаясь на "Суворове" носит на себе характер какой-то случайности: чтобы взять раненого адмирала, совершенно случайно подошел к "Суворову" миноносец "Буйный", не назначенный к нему по расписанию; на миноносец передали адмирала, и туда же случайно пересел вместе с ним и его штаб, хотя флаг адмирала не переносился на миноносец; спустя два часа после выбытия адмирала из строя, при осмотре ран, полученных им, они случайно оказались более серьезными, чем предполагал это штаб, не озаботившийся тотчас же организовать их осмотр еще на "Суворове", где был и доктор, и все средства для оказания первоначальной медицинской помощи… Воистину на "Суворове" это был какой-то "штаб случайностей"… С подбитого "Буйного" во избежание аварии пришлось адмиралу и его штабу пересесть на "Бедовый". Больной адмирал отдал себя в полное распоряжение штаба. Орудия и машины были на миноносце в полной исправности, угля было довольно, команда рвалась в бой, но штаб без боя заранее решил сдать миноносец Японцам, "чтобы спасти драгоценную жизнь адмирала". На сдавшемся миноносце "даже чехлы с пушек не были сняты"…

Обвинительный акт в этом процессе осветил "поразительную картину совершенной растерянности и жалкой трусости" офицеров, сгруппировавшихся вокруг Рожественского на миноносце "Бедовый". Действия отдельных офицеров штаба в судебном процессе были обрисованы следующими штрихами:

Начальник штаба, капитан I ранга Клапье-де-Колонг, не подумал с "Суворова" перевести работоспособных офицеров штаба на какой-нибудь из других участвующих в бою кораблей, а прямо пересел на миноносец, стремившийся прорваться во Владивосток. При встрече этого миноносца с японским, он, "начальник штаба, прикрываясь именем адмирала, сдал "Бедовый" неприятелю без боя".

При решении этого вопроса начальник штаба нашел себе поддержку в полковнике Филиповском. В заседании суда Рожественский чрезвычайно торжественно заявил, что "навигационным успехом похода, удивившим весь мир, он обязан флагманскому штурману Филиповскому". Он сам пришел к адмиралу и сказал: "35 лет я кормился на народные средства, теперь настало время заплатить родине"… Он отправился в поход, прекрасно исполнял свои штурманские обязанности, но это ничуть не помешало ему быть в то же время "самым энергичным защитником мысли о сдаче миноносца без боя"…

В числе штабных офицеров на "Бедовом" были и такие обстрелянные люди, как капитан II ранга Семенов[218], который сначала был в бою с Японцами 28 июля 1904 г. на П.-Артурской эскадре, а затем попал и в бой 14 мая 1905 г.; но и он не противодействовал сдаче "Бедового" и не стоял за бой его с "Сазанами"…

Лейтенант Леонтьев, флаг-офицер с "Суворова", перед сдачей "гнал команду от орудий на "Бедовом" и собственноручно распутывал фалы при спуске Андреевского флага" и т. д. Одним словом, во всем составе штаба не нашлось ни одного лица, которое стояло бы за бой нашего миноносца с японским[219]

Таким образом в этом судебном процессе выяснилось вполне определенно, что гг. офицеры штаба Рожественского, к сожалению, совершенно не оказались на высоте своего положения ни на "Суворове", ни на "Бедовом"…

Говорят, что дальше будет заведена баллотировка при производстве офицеров. Но и тут все дело зависит от того, как его "поставить". Ко 2-му изданию книги по этому вопросу мы получили уже некоторые данные.

"В одном из собраний в Либаве производилась открытая баллотировка. Предложено было гласно назвать фамилии тех лиц, которые недостойны повышения, причем, конечно, можно было говорить только о младших и была возможность говорить только об отсутствующих. Обратная баллотировка, отвечающая на вопрос, кто достоин повышения, и притом закрытая, без сомнения, дала бы гораздо более правильные результаты. А в других случаях не делалось никакой баллотировки, прямо писалось — "по баллотировке, согласно со старшинством"… а затем шел список производимых, выписанный из памятной книжки от такого-то нумера до такого-то. И благодаря этому, всеми признанные за хороших и способных офицеров, кончившие ценз, не производились; а выше их стоящие на несколько нумеров, всеми признанные за негодных, просидевшие из четырех лет службы около года под арестом, производились в следующий чин, невзирая на всеобщее негодование". В бумагах начинает уже мелькать слово "баллотировка", а жизнь, дрянная жизнь требует добавления к этому "согласно со старшинством", a иначе, ведь, "что скажет свет, княгиня Марья Алексевна"…


* * *

В числе причин успеха Японцев под Цусимой специалисты указывают также и на то, что в бою команда у них была со свежими силами, и что "между начальниками эскадр и отрядов у них было не только полное доверие к способностям главнокомандующего, но и основательное знакомство с его всесторонне обдуманными тактическими предначертаниями; вследствие этого они могли действовать каждый самостоятельно, свободно разрешая каждый свою задачу и не нарушая общего между собою согласия и связи" [220].

Мы же совсем не имели такой постановки дела. А между тем наш личный состав "заслуживал лучшего к себе отношения, большей заботливости и внимания к состоянию его духа[221]; никакая суровость и требовательность не были для него непосильной тяжестью и даже не убили его духа, — он это доказал на деле, но разумное доверие и доля теплой дружественности, сознательное участие в плане начальника удесятерили бы его уже и без того приподнятые силы, сделали бы эти силы более искусными и сплоченными, или, вернее, знающими; и последствия этого не могли бы не сказаться так или иначе на результате боя"…

Перед самым боем команда у нас, действительно, не только не получила передышки, но утомлена была еще больше обыкновенного и ночными вахтами, и дневными погрузками всех запасов на корабли в большем против нормы количестве; спали у орудий и где попало, не раздеваясь, с самого Мадагаскара, т. е. почти два с половиной месяца; коек людям не давали, а понаделали из них защиты…


Плавание было трудное[222]. Команда была измучена длинным переходом, борьбою организма с непривычными и неблагоприятными для него климатическими условиями; значительной частью команды эти условия переживались в первый раз в жизни; физического отдыха на стоянках было слишком мало; днем команда почти всегда привлекалась к погрузке угля, материалов, провианта; а ночь она проводила на вахте; морального, освежающего и бодрящего отдыха за все время перехода эскадры было мало у команды. На нее смотрели больше, как на "казенный" живой мускул, которому уставать не полагается, — как на живые, дисциплинированные рычаги и рукоятки к тем сложным и деликатным механизмам, которыми переполнено современное военное судно, и которые существуют и, действительно, помогают в борьбе с неприятелем только до первого удара в них вражеского снаряда.

Физической работы и усталости для команды было много, а питание ее бывало и скудно, а главное до надоедливости, до отвращения однообразно: изо дня в день давали все тот же неизменный суп с солониной; а в промежутках между этой едой — чай с сухарями… Солонина была отвратительная; лучших кусков мяса, т. е. 1-го сорта, совсем не было. Заготовленные перед самым походом и взятые с собой, дорогие и сложные приборы для сохранения мяса и консервов в свежем виде оказались в деле совсем почти никуда не годными. Заготовленные консервы в пути частью были уже съедены, большей же частью береглись для какого-то фантастического будущего, когда они будут яко бы еще нужнее, и погибли в море без всякой пользы для экипажа[223]

Команда на судах, невзирая на все вышесказанное, добросовестно делала свое дело и в походе, и в сражении, но в тех пределах, разумеется, в каких ее этому научили, в каких сумели ее использовать непосредственные ее начальники. Поэтому и поражение наше под Цусимой совсем не затрагивает чести русского народа, а ложится всей своей тяжестью исключительно на плечи нашей бюрократии, которая давала беспрепятственный ход по службе всем бездарностям и посредственностям, формально прослужившим установленное число лет во флоте, но его не любившим, не носившим в своем сердце забот о его нуждах и совершенствовании и часто не знавшим и не хотевшим знать ни судна, ни команды, которые вверялись их попечению и управлению.

В довершение всего, говорит Меньшиков в "Нов. Bp." (1905, № 10.508), у нас во флоте существовало "печальное отсутствие того, что прежде всего необходимо для победы, — это уверенность команды в своем ближайшем начальстве. Если с незапамятных времен держатся и передаются сказания о хищениях[224], о ростовщических комиссиях при заказах, об исчезновении не только паровых котлов, но и целых корпусов и т. д., если большинство чувствует и себя и своих начальников совершенно несведущими в последнем слове техники по своей специальности, то какой же на таких кораблях может быть "бодрый дух" вообще, и откуда ему взяться в военное время, на великом экзамене истории"…



* * *

КОМАНДУЮЩИЙ ФЛОТОМ[225]. Балтийско-Цусимская эскадра шла в плавание в далекие воды. Личный персонал ее не знал, где и как будет доставляться на эскадру уголь, где будут стоянки, и каким путем она пойдет. Но, имея во главе эскадры адмирала Рожестенского, одного из самых энергичных адмиралов нашего флота, с самого же начала плавания все на эскадре были уверены, что с этим начальником препятствия будут преодолеваться легко. "В бухте Грэт-Фиш-бай в 3. Африке нас выставили Португальцы, из нескольких бухт Аннама нас выставляли Французы", пишет один из наших товарищей, "эскадра уходила в море, — неизвестно куда, но мы совершенно не падали духом и не волновались, зная, что за нас думает адмирал. И он, действительно, думал и оберегал свою эскадру. Оставаясь за его спиной, в походе мы знали мало горя. Он намечал стоянки, соображал угольные погрузки, снабжение провиантом и т. д. Покидая Мадагаскар, мы должны были сделать переход всего Индийского океана. Угольные ямы на эскадренных броненосцах в это время у нас были далеко не полны; угля могло и не хватить на такой переход; где и как мы будем грузиться углем, мы не знали, но выходили спокойно, твердо веря в заботливость о нас адмирала"…

Один из наших товарищей о доверии к адмиралу на эскадре пишет следующие строки:

"Во время стоянки у берегов Аннама мне пришлось быть на транспорте "Камчатка" в кают-компании. Я там обедал. Один из старших лейтенантов, погибших потом 14 мая 1905 г., восхищаясь энергией и твердостью Рожественского, говорил нам, что адмирал будет драться до последней возможности, и что в критический момент боя он не поднимет сигнала об отступлении… Так же думало и значительное большинство офицеров эскадры. Утром 14 мая мы все были исполнены доверия к адмиралу; мы были уверены, что в бою он первый пойдет на сближение с Японцами"…

Адмирал, по-видимому, пользовался также и безграничным доверием Государя. На это указывают между прочим и Высочайшие телеграммы в Нози-бей, предоставлявшие адмиралу дальнейшую полную свободу действий, и те особые знаки милостивого к нему Монаршего внимания, которыми пользовался адмирал по возвращении своем из плена. В свою очередь и адмирал не скрывал от Государя свои все убывавшие в походе силы и энергию. До Владивостока Рожественский все-таки надеялся довести эскадру; а на возможность сохранить свои силы еще и для дальнейших действий не рассчитывал даже и он сам. В этом смысле и была послана Рожественским телеграмма Государю из Сингапура. He удалось однако выполнить даже и первого обещания…


* * *

Что же касается до ежедневных, — так сказать, будничных отношений между адмиралом и эскадрой в походе, то они оставляли желать многого. Благодаря своему железному характеру и строгой дисциплине, повиновения он достиг образцового, но любим он не был, особенно сильно его недолюбливали и команда, и офицеры за его грубое, резкое обращение и жестокость.


"Во время стоянки у Мадагаскара", пишет в своей брошюре бывший матрос А. Затертый, "Рожественский заставлял матросов обучаться гребле на шлюпках; для этого приходилось многократно объезжать вокруг всей эскадры; и матросы так уставали при этом, что по возвращении с этого учения, проходя по палубе, шатались словно пьяные. Для людей, и без того уже изнуренных постоянными тяжелыми судовыми работами, Рожественский систематически обращал это учение в мучение"…

Человек болезненно-раздражительный и вспыльчивый до крайности, Рожественский делал крайне тягостным положение своих подчиненных.

На "Суворове" все прятались, когда адмирал выходил наверх… Сигнальщики начинали дрожать от страха и терять всякое соображение, когда адмирал появлялся на мостике: каждый из них хорошо знал, что за малейшую оплошность адмирал не задумается сломать сигнальную трубку о голову виновного ("Н. В." № 10.714).

По сообщению нашего товарища, была однажды такая дикая сцена: "По спардеку "Суворова" идет Рожественский и видит, что матрос "лопатит" палубу не вдоль досок, кроющих ее, а поперек. Внезапный припадок гнева охватывает адмирала; с искаженным лицом бросается он к матросу, вырывает у него из рук лопату и начинает колотить его ею".

Нередко доставалось от него и офицерам, этим "позорным начальникам позорной команды, недостойным возвращения на родину", как характеризовал он их на второй день Пасхи во время крупного "разноса" на одном из броненосцев. Ругатель, каких мало, Р. в сношениях с отдельными офицерами и даже целыми кораблями часто злоупотреблял этим средством и достигал иногда не того результата, которого желал достигнуть.

Особенно беспощадно ругал он тех, кто надоедал ему с пустяками и хотел выслужиться перед ним; ругал и тех, кто явно не хотел работать, у кого заводились на судне всякие неисправности… Перед приходом отряда Небогатова в воды Аннама один из мелких броненосцев передал по семафору, что он принимает, должно быть, телеграмму Небогатова. Со своими, по обыкновению, неприличными "приправами", адмирал высмеял это заявление в следующих словах: — "Если Вы…….. хотите отличиться, то подымите снгнал "хочу отличиться"; адмирал подымет — "добро", и тогда отличайтесь"… При подобных же условиях на Мадагаскаре "Корея" получила благодарность адмирала за приемку телеграммы с "Олега", когда Рожественский с нетерпением поджидал отряда Добротворского. В данном же случае у адмирала было другое настроение… И это все отлично знали, что проявлять свою инициативу можно было только тогда, когда были на лицо какие-нибудь признаки, что попадешь "в точку"; а иначе лучше было молчать и не привлекать к себе внимания свирепого адмирала. Так было, напр., и на Мадагаскаре. Еще раньше "Кореи" телеграмма с "Олега" была принята другим кораблем, но командир его, по своим соображениям, не решался беспокоить адмирала… Такого рода ложь считалась ни во что.

"Но в общем команда, и строевая, и машинная, верила в Рожественского и, пожалуй, по своему его обожала. Хорошее отношение команды к нему особенно видно было во время посещения им судов: на большинстве судов матросы все до одного сами выбегали во фронт, чего обыкновенно не наблюдалось при посещении судов другими начальствующими лицами. Команде нравилось то, что он был не только требователен, но почти всегда и справедлив, что он проявлял свою требовательность не только по отношению к нижним чинам, но также и к офицерам, часто вызывая скрытое неудовольствие среди последних. Строевые офицеры, гулявшие по палубам обыкновенно в белых перчатках, недолюбливали когда приходилось снимать перчатки и приниматься за работу, a особенно возиться с погрузкой угля. Не могло нравиться им, конечно, и лишение свободы посещения берега, запрещение ночевать на берегу, наказания арестом за невнимание на вахте, за незнание семафора, за недостойное офицерства безобразное поведение и т. п."

Все это бросалось в глаза потому только, что младшее начальство, проявляя товарищеские отношения к своим подчиненным, нередко покрывало грешки молодых офицеров, чтобы не губить им карьеру. На одном из вспомогательных крейсеров, шедших в голове эскадры и обеспечивавших ей безопасность хода, был раз такой случай: "старший офицер, видя, как вахтенный начальник вышел на вахту пьяным, не сменил его, как это надо было сделать по закону, а следил только за ним; убедившись, что тот благополучно заснул в укромном уголке, оставив благополучие эскадры на произвол судьбы, старший офицер сам стал на вахту и простоял 4 часа ночью до следующей вахты; виновный офицер был подвергнут только домашнему аресту, т. е. лишению права съезда на берег, да и то "арест" начался через день после ухода эскадры с Мадагаскара; а до этого виновный преспокойно посещал берег"… Хороша дисциплина, и не дурны примеры для матросов!

При своей непрерывной раздражительности адмирал не имел возможности проявлять всегда одинаково справедливое отношение к делу[226].

Разговоры с адмиралом всегда облекались им в такую форму, что его все пугались, перед ним робели, не осмеливались ему ответить, выразить свое мнение, даже просто сказать правду, когда это требовалось настоятельно.

Для характеристики этой стороны отношений между эскадрой и адмиралом в походе, один из товарищей сообщает еще следующие строки:

"В мае 1905 г. в открытом море эскадра спешно грузит уголь баркасами. Всю команду, какую только можно, выгоняют наверх, — строевых, машинистов, кочегаров, минёров, минных машинистов, комендоров; офицеры — тоже наверху и работают старательно. В самый разгар погрузки адмирал вдруг поднимает сигнал — произвести артиллерийское учение. Для этого пришлось бы взять комендоров и часть прислуги, а через это значительно уменьшить часовую приемку угля; но это тоже недопустимо, за это влетает выговор. Комендоров числом немало; у них есть свое место, куда они грузят уголь уже целый поход, и освоились с этой работой хорошо, а главное — это добросовестная и дружная команда, "драенная". У командира происходит совет, где присутствует и старший артиллерийский офицер; решают поставить 12-дюймовые орудия в раздрай, отдраить полупортики, дать всем орудиям различные углы возвышения, а комендоров после этого сейчас же погнать опять на погрузку; пусть адмирал думает, что у нас идет артиллерийское учение, а мы себе уголь будем грузить, распределив тяжесть этой работы на всю команду… Так и сделали. Разберите, кто прав, адмирал или корабль?" — По моему мнению, не правы обе стороны; а чтобы этого не могло случиться, на совете адмирала с командирами судов должно было быть выяснено заранее, что жалеть людей надо и в походе, что совмещение тяжелой погрузки угля и артиллерийского учения не должно было иметь места; точно так же, как исполнение ни одного приказа не должно было быть обращаемо в комедию, деморализующую людей.

Гордый и болезненно самолюбивый, Рожественский обращался с нескрываемым презрением даже с командирами судов, не разбирая, заслуживали они его, или же нет. Он не признавал за ними права высказывать свое мнение даже по вопросам, которые имели к ним непосредственное отношение. Главное же, он никого не находил нужным знакомить с положением дел и, хоть сколько-нибудь, с планом действий. Это одинаково относилось и к командирам, и к младшим флагманам эскадры. Все без исключений были низведены им на степень как бы автоматов, не имеющих ни воли, ни рассудка. Такая школа не могла дать развиться личной инициативе и находчивости у начальников, подчиненных адмиралу, не могла воспитать ему помощников и заместителя. И вышло поэтому так, что, когда эскадра лишилась своего адмирала, она вдруг оказалась… без головы.

Все на эскадре так привыкли видеть в Рожественском начальника всех частей и единственного источника распоряжений, что, когда выбыли из строя он и Фелькерзам, получилось в бою полное безначалие; и никто не мог уже взять на себя инициативы всего боя. После этого наши головные броненосцы, продолжая честный бой, ходили по тем курсам, по которым заставлял их ходить более быстроходный неприятель.

Под командой Рожественского не было в сущности эскадры, а были только "отдельные корабли", без серьезной взаимной связи, без взаимного понимания и вдумчивого отношения к общим интересам[227].


* * *

Чтобы характеризовать удивительную находчивость адмирала, для 2-го издания книги со слов офицера-очевидца одним из наших товарищей мне были присланы следующие строки:

"В бытность свою командиром одного из крейсеров, Рожественский шел однажды под парусами. И вдруг совершенно внезапно налетел шквал, обратившийся в настоящий шторм. Надо было убрать некоторые паруса. Каждая секунда была дорога, а ошалевшие с перепугу матросы во время не исполнили отданной "команды"… Не теряя присутствия духа, Рожественский совершенно спокойно и хладнокровно приказал ту же "команду" исполнить офицерам. He успели офицеры сделать и трех шагов, как все матросы были уже на своих местах и с рвением исполнили свое дело… Жизнь сотен людей была спасена, равно как и самое судно.

Остановимся еще на некоторых более мелких, характерных подробностях.

Два офицера, работавшие на вспомогательных крейсерах в свое время, писали в газетах следующее[228]: "Рожественского мы никогда не видали. Он избегал даже командиров. Все сношения его с нами ограничивались приказами, в которых он самым грубым образом оскорблял нас, нередко даже и вовсе незаслуженно… Дисциплина этим только подрывалась, чувство собственного достоинства убивалось, матросам подавался пример — не уважать своих офицеров. Мы не знали близко друг друга: он — нас, мы — его. Вся связь между экипажами была чисто бумажная. Грубый тон, которым он обращался к командирам, подсказывал всем, что он их или презирает, или опасается. Нам казалось, что он ненавидит всех нас; и, вероятно, многие командиры платили ему тем же. Среди них, правда, были и ненадежные, были и запасные, которые совсем отстали от дела… Одному только адмирал и научил нас как следует, это — погрузке угля; наловчились мы делать это, даже и в открытом океане. Грузили по 40 tn (до 2500 пуд.) в час — с транспорта на баркас, с баркаса — на броненосец. Все главные соображения адмирала вертелись около угля. И этого угля перед боем погрузили мы столько, что его хватило бы обойти вокруг всей Японии: а в бою он горел вместе с деревом и бездымным порохом; перегрузка углем наших броненосцев способствовала только их перевертыванию в бою"…

За исключительно быструю погрузку угля команда корабля получала большие денежные премии, а за плохую, неудачную погрузку, начальство сплоховавшего корабля получало от адмирала свирепые разносы и выговоры, которые передавались по телеграфу, напр., даже в такой грубой форме: "Корабль такой-то, обратите внимание на вашу отвратительную погрузку; примите меры; не будьте грязным пятном на эскадре"… Но когда меры принимались, работа налаживалась, и команда случайно провинившегося ранее корабля начинала получать премии, офицеры этого корабля не встречали ни слова одобрения со стороны адмирала.

А насколько заслуженно и добросовестно пользовались некоторые суда и благоволением адмирала, и громадными денежными премиями, по этому вопросу для 2-го издания книги от нашего товарища мною были получены между прочим и такие данные:

"Заведенные адмиралом денежные премии за быстроту погрузки угля привели в конце концов к одним только злоупотреблениям, на которые досадно было смотреть и с докладом о которых, однако, никто не решался подступиться к суровому адмиралу. Постоянно бывало одно и то же: транспорт-угольщик, с которого другими судами был взят почти весь уголь, подходит бывало к вам для окончательной очистки его от оставшегося на нем угля; капитан угольщика заявляет нам, что с угольщика взято угля столько-то тонн, оправдываемых выданными ему квитанциями, а остается на угольщике по его соображениям, положим, 350 тонн; мы начинаем забирать остаток; берем — берем, и вместо 350 тонн принимали нередко до 1500 тонн… С такой степенью точности измеряли уголь принимавшие его на себя корабли, получившие "премию" адмирала! Этот факт подтверждают одинаково и "Анадырь", и "Кубань", чаще всего принимавшие на себя остатки угля, недобранные с угольщиков другими судами. И не мудрено, что этим именно финалом должна была закончиться погрузка угля со сказочными скоростями, так много льстившими самолюбию адмирала, который на бумаге уже устанавливал "всемирный рекорд" в этом деле"…

"Когда дело касалось угля, адмирал умел заставить себя спокойно выслушивать и неприятные вещи… Перед уходом эскадры с Мадагаскара состоялся совет, на котором Рожественский сказал всем командирам: — "Завтра уходим; если что еще нужно, прошу сказать, не стесняйтесь".. Бухвостов, командир броненосца "Александр ІІІ-й", чаще всех других бравшего денежные премии за быструю погрузку угля, на это ответил: — "Ваше превосходительство, я был введен в заблуждение моими офицерами; у меня… не хватает 900 тонн угля"… Выслушав это спокойно, адмирал не сказал Бухвостову ни одного слова… Ночью по приказу адмирала "Александр ІІІ-й" догрузил недостававшее у него количество угля, не получив на этот раз никакой премии"…

Умел Рожественский и выдвигать работников, когда это было в его власти. Так было, напр., с командиром одного из транспортов, который начал свою службу матросом, оказался даровитым работником и получил затем штурманский диплом. Работая в Ревеле на глазах адмирала при подъеме одного судна, он произвел на адмирала впечатление, как дельный человек; и эта случайная встреча имела большое влияние на всю последующую судьбу этого работника.

"У вас на эскадре, — пишет мне товарищ, некоторые ставили Рожественскому, как бы в вину даже и то, что он часто бывал на госпитальном судне "Орел"." Он был там на всех без исключения похоронах матросов. А если при этом Рожественский разговаривал иногда со своей племянницей, бывшей там в числе сестер милосердия, то в этом беды нет. Адмирал отлично знал, как это подействовало бы на команду, если бы он вздумал не отдать последнего долга почившему матросу".

"Проявляя свою суровость и свой деспотизм, Рожественский умел быть и снисходительным к команде", пишет один из наших товарищей-моряков. "Некоторые офицеры упрекали его даже в излишней мягкости к нижним чинам эскадры, провинившимся в важных проступках. Когда ему предлагали суровую кару для них, он отклонял ее, говоря, что команда целыми месяцами сидит безвыходно на кораблях в то самое время, когда гг. офицеры бывают на берегу и не всегда хорошо себя ведут; надо поэтому иметь к команде больше снисхождения".

По окончании войны Рожественский не раз публично защищал бывших своих сотрудников. В заседании IV-го Отдела Императорского Русского Технического О-ва 31 января 1906 г. на докладе Н.С. Колоколова о значении флота для России зашла речь и о хищениях в морском ведомстве. Говорили много, подробно, открыто. Среди избранной публики присутствовал в зале заседания и Рожественский. Ему было дано слово. Он разъяснял причины разгрома нашего флота под Цусимой и закончил свою речь следующими словами (см. "Море", 1906 г., № 13, стр. 478): "По поводу высказанного одним из ораторов мнения, что флот был погублен воровством, скажу еще только несколько слов. Очень может быть, что я делал много ошибок во всем ходе приготовлений и в самом бою; может быть, я был незнающ, ленив; может быть, и мои сотрудники не так делали дело. Но я просил бы верить, что люди, которые теперь погребены в Корейском проливе, не воровали"… Собрание покрыло слова адмирала горячими рукоплесканиями.

Об отношениях адмирала к личному персоналу заслуживают внимания еще следующие строки из одного товарищеского письма: "Все ночи напролет адмирал ходил по палубе, сам следил за всей эскадрой, сам входил во все, даже и в мелочи. Адмирал думал за нас, вел нас, один держал всю эскадру в своих руках. Контр-адмирал Энквист, который шел с тремя крейсерами вокруг мыса Доброй Надежды вместе с Рождественским, жаловался, что этот последний совершенно не считался с ним, как с адмиралом: он с ним никогда не советовался и не сообщал ему своих планов[229]. Так было в походе, так было и с подготовкой кораблей к бою: все распоряжения и тут были сосредоточены исключительно в руках адмирала; признавалась только его воля, его распоряжения; совета командиров не было созвано… Если бы даже и был такой совет, не было бы возможности предотвратить разгром нашей эскадры при встрече ее с неприятелем; но было бы возможно сделать этот разгром не столь тяжелым. И неисчерпаемого источника сетований и нареканий на адмирала также не было бы тогда".

Отзывы о Рожественском в иностранной печати были довольно разнообразны. Оставляя в стороне ряд грубых и резких нападок на адмирала после учиненного им разгрома гулльских рыбаков, я приведу здесь только те отзывы, которые наиболее благоприятны адмиралу. Прочитав эти отзывы, каждый без объяснений поймет, насколько осведомлены были о нем тогда его доброжелатели.

В начале апреля 1905 г. в берлинской официозной газете "Post" один из видных германских моряков писал следующее:

"Русский адмирал, большой знаток артиллерийского дела, долгое время бывший морским агентом в Англии, как известно, сумел воспользоваться своим пребыванием в мадагаскарских водах для основательных упражнений в боевой стрельбе. Полагают, что ему удалось свои, в начале плавания мало опытные, команды в течение четырех месяцев довести до большого совершенства…"

За пять недель до Цусимского боя английский журнал "Graphic" поместил на своих страницах следующий восторженный отзыв о нашем адмирале-флотоводце:

"Рожественский сделал то, что всеми сведущими людьми считалось невозможным. Ему нужно было доказать, что экспедиция эта не только возможна, но и необходима. Он ее и совершил. Это — великий подвиг, доселе беспримерный. Его эскадра не совершила бы того, что она ныне совершает, без дисциплины, привитой ей флотоводцем исключительной гениальности. Если Рожественский в состоянии так же хорошо сражаться, как он сумел организовать вверенную ему эскадру, ему будет по плечу вступить в борьбу с Того. Россия, несомненно, поступила мудро, отказавшись заключить мир ранее окончательного результата подготовленного ею могучего удара… Каков бы ни был результат предстоящего боя, плавание эскадры Рожественского будет занесено в скрижали морской истории, как подвиг смелости необычайной и как доказательство его военных способностей".

За три недели до Цусимского боя парижская газета "Journal" вещала всему миру следующее:

"Рожественский должен дать Японцам решительное сражение. Никогда не будет у него более выгодных условий для боя: его эскадра превосходит своей численностью эскадру Того и лучше ее по своему составу… Впрочем, если бы даже Рожественский потерпел поражение, потеряв половину или две трети своих судов, он сумеет уничтожить несколько неприятельских судов… Если это случится, погибнет господство Японцев на море, и они не будут в состоянии продолжать войну. А если Рожественский пожелает избежать столкновения с Того и пройти во Владивосток, его эскадра потом бесславно будет разбита совершенно также, как в свое время была разбита П.-Артурская эскадра. Но Рожественский этого не сделает. Он истинный военачальник… Мы во Франции знаем его. Он человек энергии и страсти, но страсти осмысленной. И мы, французские морские офицеры, считаем его выше Макарова, имея в виду именно его непобедимую энергию и горячую веру в победу"…

На суде по делу о сдаче Японцам без боя миноносца "Бедовый" Рожественский признал себя главным виновником; заранее заручившись почетной отставкой и усиленной пенсией, он бравировал даже своей виною. To же самое он повторил и при разборе дела Небогатова, когда его вызвали в качестве свидетеля. При этом последнем выступлении ему были оказаны необыкновенные почести: при его появлении суд и вся публика в зале суда поднялись с своих мест как один человек. По поводу этого бравирования бывший моряк написал в "Новом Времени" (1906 г., № 11.041) следующее:

"Главным виновником разгрома флота является, по его собственному признанию, адмирал Рожественский. Он упорно, почти в хвастливом тоне, заявляет это уже на втором разбирательстве, как бы опасаясь за свой приоритет в цусимской гибели. Слишком громкий позор дает своеобразную славу и свойственную ей гордость; со времен Герострата есть охотники прогреметь, хотя бы ценой гибели народной. На это отстаивание роли главного виновного (даже "единственного" по словам адмирала) гневная Россия могла бы ответить: — Да, ты виновен, жалкий человек, и напрасно кривляешься, напрасно кокетничаешь — вместо того, чтобы каяться и каяться без конца…

"Конечно, есть виновные в разгроме флота куда покрупнее Рожественского. Если сейчас они чувствуют себя, как у Христа за пазухой, то потомство скажет о них приговор свой. Но это не снимает вины с Рожественского ни в малейшей степени. Он снаряжал эскадру, идущую на Восток. Он, в качестве начальника морского штаба и флагмана артиллерийского отряда, обязан был знать состояние эскадры в безусловной точности, а также сравнительную ее слабость с японским флотом. Идя на великое историческое дело, нельзя было не изучить все условия до последней йоты. И одно из двух: или Рожественский хорошо знал неспособность эскадры к бою и ввел в заблуждение Верховную власть, или он плохо это знал и ввел в заблуждение прежде всего самого себя. Правда, как ни дурны были некоторые корабли, — другие были немногим хуже японских. Снабдив их современной артиллерией, подобрав хорошо обученный экипаж, даровитый и храбрый адмирал мог бы попытаться вступить в бой. Но Рожественский знал, что на эскадре нет тех разрушительных снарядов, какими владели Японцы. Он знал, что его команда не умеет стрелять, что "один комендор стрелял, другие только смотрели". Так велось обучение!..

"Рожественский знал, что он идет в последний смертный бой, идет несравненно хуже подготовленный, чем он хаживал бывало осенью из Ревеля в Кронштадт. Он не мог не знать, что при подобной подготовке флот шел на верную гибель, и хуже, чем на гибель, — на позор. Он обязан был доложить об этом Верховной власти. Он обязан был иметь мужество остановить безумный шаг. Ведь только он, Рожественский, знал, всю доподлинную правду об эскадре. Россия не знала о ней тогда и знать не могла, как о государственной тайне. Вместо того, чтобы из своего важного знания сделать единственный верный вывод, Рожественский сделал вывод неверный. Помрачение Рожественского ничем решительно не объяснимо, кроме невероятного его самомнения. Он думал, по-видимому, что все недостатки флота, отсутствие разрывных снарядов, отсутствие дальнобойной артиллерии на многих судах, глубокое невежество команды и пр. и пр. — все это возмещалось одним преимуществом: гениальностью самого Рожественского. Но так как на поверку, вместо гениальности, оказалась бездарность, то Рожественский серьезно виноват в этой ошибке. Когда речь зашла о назначении командующего эскадрой, адм. Скрыдлов ("главнокомандующий морскими силами в Тихом океане") просил назначить Чухнина; но, как теперь открыто говорят, сам Рожественский вызвался на роковой пост… Это вина безмерная, которая никогда не может быть забыта. Более умный, более даровитый и храбрый Чухнин едва ли наделал бы тех нелепых ошибок, какие наделал Рожественский. Может быть, познакомившись с эскадрой, тот отказался бы вести ее на смертную казнь; а если бы и повел, то не раньше, чем вооружил бы ее, как следует. Тот во что бы ни стало добыл бы новейших снарядов и обучил бы команду стрельбе. Чухнин не загрузил бы эскадру углем, не приготовил бы из кораблей костры для пожара, не повел бы флот в Цусимский пролив, а при встрече с неприятелем не поставил бы корабли в строй двух кильватерных колонн со стадом транспортов в середине. И Чухнин, может быть, погубил бы флот, но предварительно нанеся огромный урон японским силам. Наконец Чухнин наверное спас бы честь России и предпочел бы скорей отдать благородную душу Богу, чем поднять простыню вместо Андреевского флага. Чухнин не сдался бы, как он не сдался в севастопольской смуте. Он доказал бы, что в России не все трусы и есть у нее сыны, способные биться за родину до конца… Выдвинув свою незначительную особу на огромный, страшно ответственный пост, Рожественский совершил перед отечеством историческое преступление, виниться в котором ему нужно с большой искренностью и без всякой позы".

Характеризуя личность Рожественского после разбора дела Небогатова, известный публицист Гофштеттер написал в Москве следующие строки:

"С таким командующим катастрофа была неизбежна, — и она свершилась: четыре тысячи матросов и офицеров пошли ко дну, русский флот уничтожен, Россия обесславлена, но сам герой не потерял ровно ничего — ни своих эполет, ни своей гордой самоуверенности. Виновник величайшего поражения, какое Россия когда-либо переживала на море, говорил на суде тоном Юлия Цезаря или Наполеона после Аустерлица.

"Как? Чтобы подчиненный осмелился не исполнить приказания адмирала о сдаче? Я не разделяю этих новых теорий".

"Он весь преисполнен верою в неограниченность командирской власти, но совершенно чужд понятия о великой ответственности, связанной с нею. Адмирал Рожественский — самая мрачная фигура в новейшей истории России.

"Достойный товарищ снарядителя эскадры, адмирала Бирилева, состоявший многие годы начальником морского штаба при безответственном режиме генерал-адмирала, он не мог не знать, какую эскадру ведет он в бой, следовательно, он сознательно вел ее на гибель или, в лучшем случае, легкомысленно играл на ура вверенными ему тысячами жизней и честью России".

"Подавляя личность командиров, он никого из них не сумел воодушевить к творческой работе, ни с кем ни о чем не советовался, полагаясь исключительно на себя, ценил только свое собственное мнение. От подчиненных требовал лишь слепого послушания, доводил дисциплину до жестокости и думал, что деспотизм, который простителен только как слабость гения, может заменить самый гений. Пережитая катастрофа не разрушила его самомнения, не просветила его совести. С точки зрения психиатра он обнаруживает все признаки одержимости манией величия".

"Обремизившись на такой колоссальной ставке, он продолжает сохранять веру в свою необходимость для отечества и, заплатив за свои ошибки четырьмя тысячами чужих жизней, счастливо сохраняет свою собственную жизнь на благо и славу бедной опозоренной родины. В нашу эпоху, бедную характерами, адмирал Рожественский выделяется, как человек, несомненно, сильного характера; но — странное дело! — в то время, как сильные характеры восходящего народа карают сами себя, не дожидаясь чужого суда, карают смертью за малейшие ошибки, от которых сколько-нибудь пострадало их государство, — железных характеров заходящего народа хватает только на то, чтобы переживать содеянные ими позор и разрушение. He ясно ли, что мы стоим на покатости истории и неизбежно должны идти все ниже и ниже роковым ходом событий, приближаясь к самому дну падения?"

"Атрофия, полное обмирание чувства ответственности перед родиной — самый верный признак наступившей для нас скорбной эпохи государственного упадка. Нет этого чувства в сердце адмирала, нет его и в сердцах его помощников. Сдача Небогатова родилась на свет из недр все той же безответственности, режим которой в течение долгих лет царил в нашем морском ведомстве. Тем же настроением веселой безответственности было проникнуто и поведение старших офицеров на суде и даже поведение публики, наполнявшей судебный зал, более или менее близкой к нашим военно-морским сферам. Она явно сочувствовала адмиралу Небогатову и вместе с подсудимыми проводила торжественным вставанием уходящего после дачи показаний адмирала Рожественского. Что может быть ужаснее этой родственной овации… человеку, сгубившему под Цусимой нашу эскадру и более четырех тысяч человеческих жизней?.."



VI. Переход эскадры от Кронштадта до Цусимы

Эскадра благополучно сделала этот переход,

этот подвиг, благодаря самоотверженной работе,

которую проявили инженер-механики.[230]

ПЕРЕХОД ЭСКАДРЫ ОТ КРОНШТАДТА ДО ЦУСИМЫ. Готовилась к нему эскадра Рожественского не восемь дней, и не восемь недель, а более восьми месяцев!.. Спешно, дорого и не во всем хорошо доканчивались в это время серьезные работы на таких броненосцах, которым "по программе" надо было бы быть во Владивостоке еще в 1903 году; менялись механизмы и вооружение на старье; спешно достраивались и вооружались крейсера, переделанные из немецких пассажирских пароходов; вырабатывались удивительные контракты на поставку угля; комплектовался личный состав, который много и долго подбирали и рассаживали по местам, как музыкантов в известной крыловской басне…

Вся эта бюрократическая работа по снаряжению эскадры в путь носила на себе характер полной растерянности, незнакомства с делом; оно было сильно запущено; к быстрому и серьезному окончанию его вовсе не готовились; многое кончали как-нибудь… To выпустили главное ядро эскадры, то вдогонку за ними послали крейсеры с только что оконченным "Олегом", то в дополнение к выпущенному ранее составу снарядили еще военные транспорты, то начали снаряжать из старья запоздалый отряд Небогатова… A главные силы в походе в это время стояли на месте, в чужих водах, ждали неизвестно чего; корабли непрерывно обрастали ракушками и водорослями, а персонал от безделья только деморализовался…

Если, действительно, надо было в пути ждать столько времени посланных вдогонку за эскадрой и крейсеров, и транспортов, и отряда Небогатова, то, разумеется, эти три с половиной месяца ожидания надо было провести гораздо производительнее, — и провести их в Балтийском море, а не в чужих водах, у Мадагаскара и Аннамы. He говоря уже о том, что это стоило бы России во много раз дешевле, достигнуто было бы при этом и самое существенное: за это время успели бы исправить многое в механизмах, в вооружении; без снарядов не пошли бы в поход; времени зря не теряли бы, учились бы непременно, п. ч. стоять перед походом в Ревеле и не учиться стрельбе и маневрированию было бы всем совестно; это — все-таки не у Мадагаскара, нет-нет, да и написали бы в газетах что-нибудь по поводу этого. Военных транспортов брать с собой в бой тоже не пришлось бы тогда, п. ч. содержимое их свободно могло быть доставлено и по железной дороге. За эту четверть года на месте легче было бы сообразить, что брать с собою в поход из старья и чего не брать; на учениях и на маневрах начальству в этом легче было бы ориентироваться, ко всему этому ближе можно было бы присмотреться. Тут же легко было бы сделать основательную сортировку и персоналу, произвести отбор алкоголиков, больных, нерадивых, ленивых, попавших не на свое место и т. д. А главное, за эту четверть года, проведенную в России в сознательной работе, а не в изнурительном хмельном угаре Мадагаскара, весь персонал лучше сохранил бы свои силы, физические и моральные, и пошел бы тогда в поход и в бой с сознанием, что он добросовестно поработал над подготовкой себя к тому делу, за которое взялся… Но для этого, конечно, многим нужно было проявить большое гражданское мужество: одним открыто и чистосердечно надо было перед Государем и его народом сознаться, что в октябре 1904 года полное предположенное снаряжение эскадры было все еще далеко не готово; а другим надо было сознаться, что они, слившись в эскадру, еще ничего не знают и не начинали еще совместно работать… Узнать тогда обо всем этом Государю и народу, разумеется, было бы горько, обидно; во всяком случае это была бы неизмеримо меньшая обида, чем теперь, когда наш флот задорно и хвастливо шел вперед, заведомо обманывая и всю Россию, и весь мир — в своей боевой мощи, в своих знаниях морского дела, в своей боевой опытности… Узнав чистую правду, Государь и его народ благоразумно решили бы тогда, конечно, что с такими данными нельзя еще идти на поединок с неприятелем, что сначала надо к этому подготовиться, а иначе осрамишь Россию и неосмотрительно подорвешь ее силы и могущество на многие десятки лет…

Однако ни у кого не хватило этого гражданского мужества. В своей полной неподготовленности никто не сознался; проверить их было некому; пресса должна была молчать… В деле совсем не было хозяина, несущего ответственность перед страной, хозяина, имеющего определенный план работы, а чаще всего не было ни хозяина, ни плана, ни работы…

Когда только что начали снаряжать у нас эскадру для Рожественского, ее думали отправить, конечно, в П.-Артур на соединение с тихоокеанской эскадрой[231]. Но затем оказалось, что даже и в начале мая 1904 г. ничего путного нельзя еще было отправить в поход: новое недостроено, старое развалилось…

Решили обождать… А время шло. Неудачи на сухопутном театре войны непрерывно следовали одна за другой. П.-Артур был обложен раньше, чем успел прибыть туда адмирал Скрыдлов, назначенный для командования тихоокеанской эскадрой; пришлось ему проехать отдыхать во Владивосток, а эскадру в Артуре вверить чиновнику по старшинству… Задумали далее попробовать произвести соединение отрядов артурского и владивостокского, т. е. исправить ошибку наместника, который для большего блеска в своем штате держал все главные морские силы в Артуре; но произвести этого соединения чиновники не сумели: владивостокский отряд вышел на два дня позднее, чем бы ему следовало и порт-артурская эскадра одна не справилась со своей задачей, благодаря исключительно неудовлетворительности ее высшего личного персонала; наши корабли в сражении 28 июля 1904 г. постояли за себя хорошо, но людей не было; обновить свою артиллерию и ввести новые снаряды Японцы тогда еще не успели. Но когда мы им дали на это время, задержав отплытие нашей Балтийско-Цусимской эскадры до октября 1904 г. и простояв с ней в пути еще три с половиной месяца, Японцы привели главные боевые силы своей эскадры в неузнаваемый вид[232]. Так. обр. и наша неподготовленность, и наша нераспорядительность, и отсутствие у нас хозяина в деле, — все это оказалось на пользу только Японцам, чиновникам да подрядчикам нашего морского ведомства.


* * *


В КРОНШТАДТЕ, РЕВЕЛЕ И ЛИБАВЕ в 1904 г. работа "кипела", как никогда. В конце лета в Кронштадте, хотя и спешно, но "со всей строгостью", производились приемки кораблей. To и дело ходили на пробу "Суворов", "Бородино", "Орел", "Олег", "Жемчуг", "Изумруд" и друг. Не все пробы оказались, конечно, удовлетворительными: то не хватало обещанных "узлов", то оказывалась нехватка в "индикаторных силах"; то повторно корабли садились на мель на самой линии фортов; после долгой возни их наконец стаскивали, они снова шли и опять садились на мель и т. д., точно в чужих водах. Где задирало, "смазывали", где не хватало, "замазывали"…

Небезынтересны первые впечатления наших товарищей-техников, попавших во флот как раз в компанию 1904 г.

Приведу здесь ряд выписок из писем, которые были получены мною в разное время от участников в походе нашей Балтийско-Цусимской эскадры и которые дополняют собой характеристику личного состава нашего флота.

"Перед тем как подать прошение о зачислении меня во флот представлялся будущему начальству, с головой погружался в атмосферу вежливости и деликатности… Один из адмиралов сказал мне, что он и сам не знает, есть ли вакансии во 2-й эскадре, но что примут они меня во всяком случае… Другой адмирал выразился так, что "министерству до крайности нужны инженеры". В морском штабе однако разъяснили мне, что, принимая меня, как запасного чина военного министерства, они должны испрашивать у него каждый раз особое разрешение. На бумаге о запросе, касающемся меня, я сам видел надпись "срочная". От одного штаба до другого шагов не более 300; но чтобы пройти через всю систему "исходящих бумаг и входящих" и претерпеть все шатания с одного стола на другой, моя "срочная" грамота гуляла почти две недели… Воображаю, что делается с не срочными, да еще такими, над которыми хоть каплю надо подумать…"






Корабли Балтийско-Цусимской эскадры покидают Ревель.


"Нас, попавших во флот из напряженной, трудовой атмосферы Императорского Технического Училища, поражала окружавшая нас в Кронштадте действительность. Мы ожидали здесь встретить серьезную, настоящую подготовку эскадры — учения, тревоги, подготовку к стрельбе, маневрированиям и т. д. Ничего этого не было; лишь через 3 ночи на 4-ю некоторые суда ходили в дозор за несколько миль дальше от своей якорной стоянки в Финский залив; там они отдавали якорь и стояли до утра с поднятыми парами, a утром опять уходили и становились на якорь на большом рейде, заняв прежнее место. Два раза в день, после завтрака и обеда, на Петровскую пристань в Кронштадте приходили катера, переполненные веселыми офицерами в чистеньких кителях и накидках, ехавшими на берег или с берега… Утром и вечером приходили на эскадру тяжелые портовые суда с рабочими, которые производили на кораблях разные исправления и устанавливали беспроволочный телеграф. — Иногда впрочем производили на эскадре шлюпочные учения, траление мин, практиковались с боевым освещением (прожекторами)".

"На кораблях, которые достраивались, шло большое оживление среди рабочей массы. Днем на броненосцах работало до 2000 человек, ночью — до 1000. А для гг. офицеров — опять праздник. Как правило было заведено в нашем флоте, что строевые офицеры, кроме "верха" и палубы, могли ничего не знать. И многие из них, действительно, не знали вовсе своего корабля и не всегда сумели бы пройти в какую-нибудь часть его, называемую в разговоре. Специалисты офицеры (штурманы, минеры, артиллеристы), поскольку хватало у них знаний и охоты, следили отчасти за вооружением своих частей. Не везде они могли следить за работой, п. ч. не имели для этого прежде всего достаточных технических знаний[233]. В плавании при неисправности рулевого привода, напр., штурманские офицеры с академическим образованием были часто вовсе не в состоянии определить причину этого; на помощь призывались или корабельный инженер, или механик; этим же приходилось лезть и сначала знакомиться на месте с устройством штурвала, тратя на это время, и лишь тогда удавалось найти причину; инициатива и способ исправления отдавались, конечно, в руки механика"…

Первый отряд эскадры Рожественского вышел из Кронштадта в Ревель 12 августа. В нем все еще недоставало транспорта "Камчатки" и броненосца "Орел"; у 1-й перед самым уходом были испорчены машины, а 2-й все еще был не готов.

Броненосец "Орел" был сначала умышленно затоплен в кронштадтской военной гавани; а затем за несколько минут до пробы машин было обнаружено, что в подшипники насыпан наждачный порошок, чтобы испортить машину при первом же пускании ее в ход ("Мope", 1906 г., № 5, стр. 178).

В Ревеле эскадра немного училась маневрированию, задраивали кругом иллюминаторы, готовились к стрельбе, а главное семеро ждали одного…

Наконец пришли "Камчатка" и "Орел"; адм. Бирилев приезжал в Кронштадт сам, когда броненосец, ранее утопавший и оправившийся, опять вдруг сел на мель за две недели до похода…

26 сентября 1904 г. эскадра в Ревеле ждала Высочайшего смотра. Надевали полную парадную форму[234]; команда была одета "в первый срок" и была на шканцах выстроена по оба борта.

Государь, приехавший в Ревель с поездом, на катере обходил всю эскадру, начиная со старых броненосцев. Подойдя к борту, Он поднимался на спардек, здоровался с почетным караулом и командой, проходил на задний мостик и обращался с воодушевляющею речью к офицерам и команде. "Здесь они впервые узнали из Его уст, что эскадра пойдет в Японские воды… сражаться с врагом, нарушающим спокойствие России". Речь Государя была покрыта криками "ура!"

Через день после этого эскадра снялась с якоря и отправилась в Либаву. Ждать еще "Олега" долее не нашли возможным…[235] Здесь эскадра пробыла дня три, грузилась углем до полного запаса и прощалась с Россией. Многие прощались навсегда…

Первого октября с полудня корабли начали вытягиваться из аванпорта на рейд. Погода была серая, дождливая…

"Счастье наше", пишет мне один из товарищей, "что во время стоянки эскадры в Либаве погода была хорошая; иначе неминуемо было бы несчастье. Дно в аванпорте — плита, якорь и даже два не держат судна; достаточно несильного ветра, и он тащит суда вместе с бочками и якорями… Выйти в море большим судам невозможно. Во время постройки порта не предполагали (!) возможности появления в будущем судов с глубокой осадкой, a потому в воротах сделали глубину немного более 30 фут. Некоторые из судов эскадры сидели в воде на 30 фут. и в назначенное время выйти в море не могли. Дня два пришлось ждать тихой погоды"… (Добавление, присланное для 2-го издания).


Еще на стоянке в Ревеле появился на эскадре слух, что против нее готовятся козни при проходе ее Немецким морем или Английским каналом. Одни говорили о японских миноносцах, другие — о плавучих минах, которые некоторые спортсменские общества в угоду Японцам берутся якобы набросать на пути нашей эскадры. Эти сведения были будто бы доставлены нашими агентами в З. Европе. He опровергаемый никем, этот слух повторялся в кают-компаниях; и его знала команда, от которой не было причин его скрывать.

Настроение на кораблях перед уходом эскадры в общем было неважное, неуверенное.

Вечером на "Суворове" был отслужен молебен с коленопреклонением. Молились за "болярина Зиновия и дружину его…"

Утром 2-го октября эскадра покинула Либаву с самыми тревожными думами о неизвестном будущем, которое рисовалось ей преисполненным всяких опасностей в пути.


* * *

ГУЛЛЬСКИЙ ИНЦИДЕНТ[236]… "Снявшись 2 октября с якоря, эскадра перешла к Лангеланду, а оттуда, конвоируемая по временам датскими канонерками, поотрядно она прошла проливы, собралась и стала на якорь у мыса Скаген, где некоторые суда грузились углем".

На этом переходе успел уже отстать броненосец "Орел"; о нем беспокоились всю ночь[237]; у него несколько раз портился руль.

"На этой остановке распространялось опять много тревожных известий. С одного частного парохода ночью будто бы видели у шхер шесть миноносцев, прятавшихся там; с другого парохода видели судно, очень похожее на подводную лодку; наш "Наварин" будто бы поднимал сигнал, что он видит два воздушных шара", и т. д.

"Начинало уже вечереть, темнеть, а эскадра почему-то все еще не снималась с якоря. Чтобы разогнать тревожные думы, за ужином кто-то пробовал шутить насчет всех этих слухов, но безуспешно… Было уже совсем темно, когда эскадра снялась с якоря. Все вздохнули свободнее. Пошли опять поотрядно"…

"На другой день была серая погода; и говорили, что в эту ночь уж непременно надо ждать нападения. Наступил вечер, пришла и ночь с 8 на 9 октября. Около полуночи на судах 1-го броненосного отряда были получены первые тревожные вести с транспорта "Камчатка", который сильно отстал от эскадры и сообщал, что "видит неприятеля". Затем стало известно, что "Камчатка" телеграфирует: "атакована неприятелем со всех румбов". Все заволновались… Проиграли тревогу… Боевая смена разошлась по местам; отдраили полупортики, подкатили тележки со снарядами; все было поставлено на"..товсь!"

"Краса эскадры, 4 новых броненосца, — в строе кильватера; сзади их — транспорт "Анадырь" и наш буксирный пароход "Роланд". С мостика было передано в машинное отделение, что в кочегарнях просят возможно меньше шуровать и аккуратнее подбрасывать уголь, иначе за стелящимся дымом неприятельские миноносцы могут близко подкрасться к эскадре незамеченными"…

"Ночь месячная. На море — мглистые облака. Нервно настроенные люди пристально вглядывались в море; переговаривались шепотом; тревожно оглядывали каждого проходящего… На море — зыбь. В отдраенные полупортики, со стоящими около них людьми, нахлестывало воду, которая покрыла скоро всю палубу… "В палубах" было темно (огней почти не было), всюду чувствовалась напряженность ожидания. Артиллерийские офицеры и командиры плутонгов давали наставления комендорам — не волноваться при наводке и стрелять с выдержкой"…

"Вдруг громко заиграли "отражение минной атаки" и раздались повсюду крики: "миноносцы! миноносцы!"…

"Суворов" встретил какие-то суда, по его мнению подозрительные, открыл боевое освещение и начал стрелять… Другие броненосцы сделали то же самое, и началась канонада"…

Те лица, которые пережили и Гулльский инцидент (при Доггербанке), и Цусимское сражение, говорят, что "Гулль в своем роде превосходил Цусиму по напряженности нашей стрельбы; под Цусимой мы старались все-таки оценивать расстояние до неприятеля и стреляли только из подходящих орудий; здесь же наши корабли стреляли даже из пулеметов, страшно волнуя этим команду, находившуюся внизу, около машин и котлов"…

"На одном из броненосцев раздался выстрел даже из из 12-дюймового орудия… Грохот и сотрясение корабля показались нервно-возбужденным людям до того сильными, что они приняли это за минную пробоину в носовую часть и бросились принимать необходимые меры… Комендоры теряли зачастую всякое самообладание, а подаваемая в полупортики вода еще более увеличивала замешательство: кто стрелял, не целясь вовсе; кто тыкал в казенник новым патроном, второпях еще не выстрелив. Вот сверху прожектором впопыхах водят близко от борта, а комендоры палят в воду, освещенную электрическими лучами недалеко от борта… Офицеры старались внести порядок и погасить расходившиеся страсти: удерживали наиболее взволнованных, оттаскивали комендоров от орудий, иные давали непокорным зуботычины… A на поверхности моря, как бы потемневшей от боевого освещения, беспомощно качалось в это время несколько расстрелянных и горевших судов… Приказано было остановить стрельбу; но зуботычина не везде еще дошла по назначению, и канонада некоторое время все еще продолжалась и дальше".

"Все еще стреляя в побежденные суда, броненосцы прошли мимо них девяти-узловым ходом. Кормовые плутонги некоторых броненосцев однако не стреляли вовсе, т. к. при свете пожара ясно можно было видеть, что горел не миноносец"…

"Боевое крещение эскадры свершилось… Горящие суда остались далеко позади, стрельба стихла, возбуждение прошло… На корабле пахло испорченными яйцами (запах бездымного пороха), палуба была покрыта нахлестанной водой… В группе офицеров слышны были возгласы: — "А знаете, господа, ведь это мы простых рыбаков[238] раскатали!"…

"На утро стали известны и те дефекты, которые принесла нашей эскадре эта боевая несчастливая ночь: "Суворов", кроме рыбачьих судов, расстрелял еще и "Аврору"; смертельно ранили на ней священника; и на эскадре было обнаружено несколько случаев помешательства во время событий этой ночи"…

Следственная Международная Комиссия по делу о гулльском инциденте заседала в январе 1905 года в Париже. На осуществление ее работ Англия и Россия затратили около 300.000 руб.; исков к России со стороны гулльских рыбаков было предъявлено на сумму около 650.000 руб. Три офицера с броненосцев "Суворов", "Бородино" и "Александр ІІІ-й" свидетельствовали, что в начале первого часа при свете прожекторов они видели на расстоянии около 2 миль от эскадры "два миноносца черного цвета, эскадренного типа, с числом труб не менее двух"… Один из них они видели в течение 2–4 мин., другой дольше. Стрельба длилась около 9 мин. Им доказывали, что за миноносцы гг. офицеры приняли свой же крейсер "Аврору" и рыбацкое судно "Alpha"; что "Камчатка" стреляла в немецкое рыбачье судно[239] "Sonntag" и в шведский пароход "Aldebaran". Комиссия постановила, что ни военное достоинство, ни гуманность Рожественского в связи с этим инцидентом не подлежат никакому порицанию.



* * *

СНАРЯЖЕНИЕ ОТРЯДА ДОБРОТВОРСКОГО И ЕГО ПЕРЕХОД. Материал для этой интересной главы удалось собрать только для 2-го издания книги. Часть этого фактического материала, по моей просьбе, была обработана одним из наших товарищей, вернувшимися из похода; а в дополнение к этому мною были получены несколько пачек писем, написанных другими нашими товарищами как из Либавы, так и с пути.

После ухода Рожественского 2-й отряд задержался в России более чем на месяц. Задержка вышла главным образом из-за неготовности "Олега", "Изумруда", вспомогательных крейсеров и миноносцев.

"Ha пути из Кронштадта в Либаву, — пишет наш товарищ, — 15 октября 1904 г. у Биорка мы производили стрельбу минами при самых разнообразных условиях хода кораблей, — то на самом быстром ходу, то на тихом, то во время остановки. Выпустили все имевшиеся у нас мины, а потом вылавливали их. Стрельба оказалась не из удачных. Собственно удачного выстрела не было сделано ни одного… Комиссия делавшая пробу и желавшая поскорее от нас "отделаться" нашла все "благополучным" и составила в этом духе акт. Наши минёры отказались его подписывать… Потом на почве взаимных уступок дело как-то уладилось. Спорили однако долго, простояли еще вторую ночь на якоре, и только днем 16-го октября тронулись в Либаву. Вечер и ночь перед этим использовали как следует. Вечером из орудий и пулеметов артиллеристы закатили такую трескотню по бочкам, освещенным прожекторами, что через несколько секунд от бочек не осталось и следа. В эту же ночь была произведена тревога, и было сделано отражение воображаемой минной атаки. Моментально все огни были погашены; люди разбежались по своим местам, кто куда был назначен; все люки были задраены. Постояли — пометались на своих местах, а потом разошлись… Подобное же этому пушечное учение было проделано и в П.-Артуре в памятный, исторический день 27 января 1904 года; проделали его и успокоились, а через час после этого явились тогда японские миноносцы, которые и произвели уже настоящую атаку…"

"Как это было тогда 27 января, так и у нас теперь вслед за ученьем шло "возлияние"; в кают-компании по случаю первого плавания и первой стрельбы дружно атаковали шампанское… Пили и похваливали один другого. Тостов, речей было изобилие. Пили все за каждого в отдельности и каждый за всех. Комбинация выходит недурная, если на корабле в такой "атаке" участвует, примерно, около 20 душ… Назюзюкались мы так изрядно, что на следующий день мой принципал так и не вышел на вахту к машинам; и мне первый раз в жизни пришлось стоять "вахту-собачку" (с 12 час. ночи до 4 час. утра), да еще и не со старшим механиком, а одному. Будить других механиков было неловко, a одному стоять при таких условиях жутко. Тогда я позвал кондуктора, опытного и знающего машиниста; и мы простояли с ним всю вахту безо всяких инцидентов".

"Во время перехода в Либаву учились стрелять в щиты на ходу. Но так как это было в 1-й раз, то и результат напоминал "первый блин"… Зато гром от выстрелов был так силен, что у нас разбило несколько стекол в иллюминаторах. Во время выстрелов машину на крейсере так и встряхивает".

"В Либаве в нашем отряде пришлось заняться ремонтом машин на "Олеге". На первом же переходе они оказались изрядно расстроившимися: 21-го октября вскрыли цилиндр, в нем оказалась серьезная трещина… Говорят, что придется простоять нашему отряду в Либаве недели три. Сегодня здесь рассказывали о повреждениях на "Авроре" и "Александре III" которые были нанесены им нашими же судами на учебной стрельбе. Рожественский проделывал эту стрельбу в такой форме: легкие крейсера, большие крейсера и броненосцы, вытянувшись в три параллельных линии, с одинаковой скоростью идут параллельными курсами, положим, справа налево; на некотором расстоянии от них, ближе к легким крейсерам и дальше всего от броненосцев, тоже параллельным с ними, но только встречным курсом (слева направо) идут миноносцы со щитами для стрельбы; из каждого ряда боевых судов и стреляют в эти щиты, причем большие крейсера на пути своих выстрелов имеют легкие крейсера; а броненосцы жарят сквозь две линии крейсеров; снаряды нередко пролетают почти рядом с трубами крейсеров; малейшее замедление или ускорение хода того или другого судна может вызвать сейчас же катастрофу "домашнего свойства"…

"На крейсере "Олег" у лейтенанта X обнаружилось помешательство в очень буйной и скандальной форме; один из сильнейших приступов разразился в Либавском увеселительном саду… Больной, возбудивший о себе самую энергичную переписку, помещен в госпиталь"…

25 октября в Либаве с уходившей все далее и далее эскадры Рожественского были получены первые письма с описанием Гулльского инцидента.

Когда это сделалось известным на судах, вошедших в состав отряда Добротворского, посланного затем Рожественскому вдогонку, бравый и доблестный командир одного из немногих крейсеров, которые вели себя в бою молодецки, выражался в своей кают-компании в следующих словах: "Японцев я не боюсь, но… боюсь Рожественскаго; пойдем мы к нему на соединение с его эскадрой; а он, пожалуй, примет нас за Японцев, да и раскатает, как "Аврору" под Гуллем"…

"В газетах много писали о потопленном будто бы японском миноносце. Все это сущие пустяки; затопили не японский миноносец, а наш, русский миноносец, купленный в Англии и шедший на соединение с эскадрой. Об этом в полученных письмах было написано черным по белом… У нас все возмущены Рожественским; говорят о замене его Чухниным"…


"Уход отряда из Либавы предполагается 31 октября, мы должны догнать эскадру Рожественского. "Аврору", имеющую наружные повреждения, должен, будет заменить "Олег" с его внутренними повреждениями… в машинах. Это будет, пожалуй, обмен ястреба на кукушку… На бумаге все это пройдет довольно успокоительно. Умеем повредить, но умеем и заменить… Вместе с "Олегом" выйдут из Либавы еще "Изумруд" (тоже в своем роде "драгоценность"), затем 5 или 6 миноносцев и вспомогательные крейсера — "Урал", "Дон", "Днепр" и "Рион". Два последних — это переделанные бывшие пароходы Добровольного флота "Петербург" и "Смоленск". Предполагали раньше отправить с нами еще угольный транспорт "Иртыш", но при выходе из Ревеля он ухитрился получить пробоину и сесть на мель… Три недели возились с его исправлением, но безуспешно. А жаль; он берет на себя 12.000 тонн угля; иметь их в запасе при таком небольшом отряде, как наш, было бы очень важно. Запас угля на "Олеге", напр., может быть взят не более одной тысячи тонн, а тут целых двенадцать"…

"За обедом командир рассказывал о своем разговоре с адмиралом Авеланом по поводу вероятной судьбы Артурской эскадры. При падении крепости эта эскадра вынуждена будет взорваться и затопиться. Уйти ей не удастся даже просто… из-за недостачи в угле".

Так говорил адмирал; а когда был сдан П.-Артур, в нем оказалось более девяти миллионов пудов самого лучшего кардифа[240], но такого, о котором адм. Авелан знать не мог, "экономического", нигде не записанного… Выдают из склада, положим, 1000 тонн угля на корабль, а склад получает с корабля квитанцию в приеме 2000 тонн. Образуется мало-помалу запас угля "экономического", якобы выданного и сожженного. Заключается новое условие на поставку; а самые ассигновки между сторонами делятся "по хорошему"…

25 октября осматривать "Олег" приезжал адмирал X… "Не будь Бирюлева, говорил он, эскадра была бы готова много раньше, по крайней мере на месяц, если только не больше… Крупная ошибка была в том, что все суда эскадры из гавани были выгнаны на рейд, где работы страшно затягивались". Какую-нибудь часть доставляли на корабль; но в ней оказывалось нужно сделать еще кое-какие исправления, о необходимости которых догадались только тогда, когда ее стали ставить на место. Надо бы отправить эту часть назад, на берег, в мастерскую, но… ждут оказии. А чтобы вторично удалось ей попасть из мастерской на корабль, выжидают новой оказии… С оказией дешевле… Но это была только кажущаяся дешевизна".

Работы на "Олеге" обещали закончить к вечеру 2-го ноября, но это оказалось невозможным. Казенные "порядки" тормозили работу на каждом шагу. Во время этой спешки вдруг вздумали наводить разные строгости. Механику с крейсера и механику франко-русского завода, т. е. ответственным за машину лицам, вдруг сегодня (2 ноября) ни с того ни с сего отказали в пропуске в адмиралтейство; сопровождая команду с "Олега", которая несла паровые трубы, они под своим наблюдением спешили произвести их исправление в мастерской. Понадобился билет с подписью трех лиц. Чтобы собрать эти три подписи у лиц, которые находятся неизвестно где и все время меняют место, было потрачено два часа… А пришли в мастерскую, там нет нужных инструментов. На вид — громаднейшие мастерские, а при них крошечное литейное отделение. Богатейший ассортимент машин-орудий, но доброй половине из них… делать нечего, даже и во время самой большой спешки. Понадобилось выгнуть семи-дюймовую медную трубу, но… пресса для нее нет, а есть для труб много меньшего диаметра; но все-таки пробуют гнуть на нем, и… от пресса остается одно только название… И все в этом роде".

"Возмутительный случай произошел на "Днепре". За неимением карцера, один лейтенант посадил матроса под арест в угольную яму… Спустя немного времени открыли ее, но матроса там не оказалось. Решили, что удрал. Случаи побега были очень часты; за месяц на одном крейсере я насчитал шесть случаев побега. Через несколько дней были открыты нижние горловины угольных ям. Когда уголь был выбран в достаточной мере, вдруг из горловины высунулась рука человека… Разгребли уголь; и в его массе оказался труп того самого штрафного матроса, которого раньше тщетно искали и считали уже бежавшим; но он попросту оказался раздавленным обвалившейся на него массой угля, в полном смысле слова расплющенным, со свернутыми на бок скулами… Виновника этого вопиющего безобразия списали с корабля я предали суду; но суд, вероятно, его оправдает, принимая во внимание собственную "неосторожность" матроса"…

"Исполняя энергичный приказ, — выйти 2-го ноября во что бы то ни стало, двое суток работали день и ночь. Вместо "Иртыша" берем с собою "Океан". Название громкое, но принадлежит оно учебному судну, которое по нужде обратили в угольный транспорт"…

"Вышли из Либавы с "Рионом" в голове отряда. На следующий же день он всполошил всех нас, дав 3 пушечных выстрела по какому-то судну, оказавшемуся потом просто рыбацкой лодкой. В тот же день "Дпепр", шедший за "Олегом" чуть не наехал ему на корму, когда при поломке насоса, питающего котлы водой, на "Олеге" застопорили машину, а дать знать об этом на мостик позабыли… Аварии на этот раз случайно избежали".

"Но вот утром 5-го ноября при входе в Большой Бельт не обошлось без несчастья, на этот раз уже по вине "Днепра". Он шел впереди "Олега", но вследствие густого тумана сбился с курса, сел на мель с полного хода и никого об этом не предупредил… Когда "Олег", идя тоже на полном ходу поравнялся с кормой "Днепра" и очутился от него влево, оттуда закричали, что "тут мель"; но… было уже поздно. К счастью дно оказалось песчаным. Это было в 5 1/2 часов утра. Когда немного прояснилось, оказалось, что весь отряд чуть не врезался в берег… He рассчитывая на постороннюю помощь, очень начечистую в таких случаях, начали пробовать сняться с мели своими средствами. "Олег" застрял впереди "Днепра" саженях в 80 от него и сидел носовой частью. На "Олеге" дали полный ход назад. Ни с места… Долго мучились на нем; подняли пар на 256 фунтов, дали машинам 120 оборотов и наконец сразу тронулись. Но развивая свой ход "Олег" шел прямо на корму "Днепра" и с силой врезался в нее к великому ужасу командира "Днепра", который всю эту историю видел с самого начала, но ничем не мог предупредить ее; потеряв свое самообладание и хладнокровие, он только испускал отчаянные крики и ругательства в рупор по адресу "Олега"… А там на "Олеге", с кормы в машину нечем было протелеграфировать; пока добежали, да передали, чтобы машину остановили и дали полный ход вперед, прошло немало времени, и… катастрофа свершилась. "Днепр" отделался сильным помятием и поломками на корме, a "Олег" ударился в него своими тремя шести-дюймовыми орудиями. Из них одно вряд ли будет годно… Заботились много о чистоте палубы крейсера, о блеске медных частей; а сигнализации с кормы в машину не оказалось вовсе… Все были страшно удручены происшедшим. А обиднее всего, что часа через два после этого несчастья прибыл к отряду и лоцман, делавший удивленные глаза, как мы сюда попали… Из-за густого тумана вести отряд он отказался. Пришлось простоять здесь после этого еще ровно два дня".

"Когда мы стояли на якоре у Скагена, 10 ноября командир получил от нашего агента известие, предупреждавшее нас, что в водах близ Скагена появилась подводная лодка. В отряде это известие произвело целый переполох. Началось вверху аханье, оханье, растерянность, празднование труса… На ночь была спущена предохранительная сетка; подозрительность и внимание вахтенных офицеров удвоились, и вдруг между часом и двумя ночи тревога… Произвела ее шедшая без огней рыбачья лодка".

"Проходя мимо знаменитой отныне Доггербанки, вспоминали Рожественского… И на нашем курсе стояло несколько рыбачьих лодок с выброшенными сетями, будучи не в состоянии тронуться с места и очистить нам путь. Мы прошли как раз по сетям, о которых осталось у рыбаков одно только воспоминание… В "ту ночь среди кучи рыбацких лодок, действительно, были два купленных Россией турбинных миноносца, которые шли из Англии в Либаву. Один из них, ускользнувший от расстрела, пришел туда еще до нашего ухода из Либавы"…

"У берегов Англии близ Дувра пришлось остановиться на сутки из-за "Изумруда", у которого, вследствие порчи водопровода, ушла вся вода, которой питают котлы. Пришлось прекратить топку котлов и остановить машину. В конце концов учебное судно "Океан" повело на буксире линейное судно "Изумруд", долженствовавшее заменить собою знаменитый "Новик!"… Какой это был стыд и позор"!..

"Еще до этого наш отряд, стоя на якоре у Скагена, выдержал страшный шторм. Что делалось в это время с миноносцами, не поддается описанию: их клало на борт, иных подымало на дыбы, один получил даже пробоину. Когда командир отдал миноносцам приказ, — уйти за Скаген, чтобы скрыться от ветра, только один "Пронзительный" смог сняться с якоря, и 12 миль на всех парах ему удалось пройти в течении 8 1/2 часов!.. А остальные миноносцы очутились еще в худшем положении: один из них чуть не выбросило на берег, другой очутился под кормой у "Олега" и с минуту на минуту рисковал быть им раздавленным… Еще одну такую же ночь мы провели в Бискайском заливе, где на мертвой зыби "Олег" кренило на 20–22 градуса. Тут опять из-за "Изумруда" пришлось зайти в испанскую бухту Понте-Ведро. Это — прелестнейший уголок, где вдали наш взор ласкали снеговые вершины гор, а внизу в половине ноября мы созерцали чудную, нежную, весеннюю зелень"…

"К 28-му ноября голова отряда Добротворского пришла в Суду, а хвост этого отряда разметало во все стороны… "Изумруд" отстал и должен был из-за своей машины зайти в Малагу; еще более отстали "Дпепр" с двумя миноносцами "Громким" и "Грозным". Дня через два-три после них подойдет "Рион" с двумя другими миноносцами. Из Суды миноносец "Грозный", нуждающийся в серьезном ремонте, был отправлен в Пирей; до него 8 часов хода, а он все не пришел еще туда и через 30 часов. Послали на поиски за ним "Громкий", и только через час после его ухода из Пирея была получена телеграмма, что "Грозный" туда наконец пришел"…

"Читаем газеты и глазам своим не верим. О крейсере "Олег" у вас там все пишут, что для эскадры Рожественского он принесет с собой "глаза и уши". А мы все смотрим на него и думаем, как хорошо все это у вас там выходит на бумаге, a на деле… совсем не то. Обещано было 23 узла хода, а на деле мы и до сих пор никак не можем развить более 12 узлов, да и при этой скорости в машине все греется, параллели и подшипники приходится заливать на ходу из пожарного рукава… А с "Изумрудом" дело еще хуже. Тот вместо обещанных 25 узлов не может делать и 12; все просит головное судно об уменьшении скорости хода для всего отряда. Теперь для всех нас очевидно, что его слишком рано выпустили из Кронштадта; заставили его уйти в поход совсем не готовым. Хотелось пустить пыль в глаза, что вот мол и мы выпускаем быстроходный крейсер"!..

Здесь кстати будет отметить, что постройка этих двух крейсеров "Изумруда" и "Олега" вместе — обошлась России почти в десять миллионов рублей.

"В день царских именин (6. XII) команду спускали на берег; и на один только флагманский корабль было доставлено после этого около 30 буквально почти мертвых тел, которые с большими трудностями были втащены на палубу"…

"Наш "догоняющий" отряд с успехом может быть назван отстающим. Мы идем в общем много тише отряда Фелькерзама. Судьба бьет нас почти без перерыва. Из Суды решено было уйти 18 декабря; все было исправно и в полной готовности, как вдруг 17-го утром на "Олеге" ни с того ни с сего лопнула паровая труба вблизи флянца. Пришлось отправить эту трубу в Пирей. Послали ее на крохотном номерном миноносце. Погода засвежела. У него не хватило угля на весь переход; едва добрался до Пороса с 10-ю пудами угля в запасе. Забрал уголь; но дойти до Пирея ему опять не удалось; не доходя 8 миль до Пирея у него сломался вентилятор в кочегарке… Пока миноносец нагонял пар, его обгоняли парусные лодки… Ветром как-то вогнало в гавань и его. Командир полагал, что вся работа с трубой задержит отряд на 15–20 часов, а тут в этот срок едва добрался миноносец до Пирея… На лучшем заводе, при условии работать день и ночь, затребовали на эту работу три дня. Посланный с трубой миноносец не мог вернуться обратно и затребовал себе месячный срок для ремонта. За трубой послали другой номерной миноносец, такую же дрянь, как и первый. Отойдя 20 миль от Суды, он должен был вернуться обратно из-за крупной неисправности в котлах… Пока труба чинилась на заводе, туда привезли на греческом пароходе (!) еще три трубы с "Изумруда" и "Олега"…

Известие о падении П.-Артура было получено отрядом Добротворского, когда он все еще продолжал стоять в Суде и чинить паровые трубы, лопавшиеся на крейсерах "ни с того — ни с сего".

Впечатление от этого ошеломляющего известия одним из наших товарищей в письме к его брату было охарактеризовано в следующих словах:

"П.-Артур сдан Японцам… Теперь в этом нет более сомнений. Что же ожидает нас в будущем? Неужели и после этого все-таки пошлют на убой нашу "непобедимую армаду". Все равно ни при каких случайностях на успех мы надеяться не можем. Нам нельзя бороться с Японцами: на бумаге у нас… все есть, но на деле очень мало путного; у нас ни одно судно прилично не оборудовано, все сделано кое-как, "на живую нитку"; долговечность сооружений рассчитана главным образом на то, чтобы миновать благополучно день сдачи; а затем как только началась настоящая работа, сейчас же начинается и ремонт, самый настоящий "большой ремонт"… Смешно сказать, наш отряд уже два месяца в пути, а машины наших крейсеров все еще не могут развить и половины той скорости, которая для них была обязательна… на бумаге, конечно. За этим должны были следить ревизоры, контролеры, комиссия, подкомиссии, сверхкомиссии; но они следили… за чем-то другим. А затем главное вот что: дрянь большинство наших кораблей, плохое царит на них и настроение у всех, — у офицеров, у команды… В газетах мы читаем о том, как Японцы с радостью идут на смерть за свою дорогую, любимую родину, за ту жизненную идею, которую все они отстаивают. А мы, что мы отстаиваем?.. Пред нами изо дня в день демонстрируются самые плачевные результаты системы бесконтрольного управления… Откуда у нас возьмется это воодушевление? Посмотришь кругом: одни клянут и негодуют, другие словно опущены в воду, третьи через силу стараются что-то делать, но сделать путного ничего не могут, — окружающая нас "дрянь" одолевает"…

"Остановка нашего отряда в Суде на 3 недели несомненно способствовала его украшению. Подремонтировали, подправили машины, и ход наших кораблей начал приближаться к полному: на "Олеге" задают валу уже 135 оборотов в минуту. Это довольно близко к 150 оборотам, которые он должен делать. И он будет их делать, по-видимому; вот подправят только еще котлы, да угля бы дали получше, а не такую дрянь, какую Немцы спускают нам здесь под рубрикой "кардифа" по сверх-кардифным ценам"…

"Пришли в Джибути, и опять новая остановка… На этот раз стоим из-за неизвестности, куда идти. Рядом с нами на рейде стоят 12 угольщиков для эскадры Рожественскаго: стоят и не трогаются. Их удерживает на месте боязнь японских крейсеров, появившихся в Индийском океане и занимавшихся потоплением угольщиков; шесть из них были потоплены на пути от Кана к Мадагаскару, а четыре около берегов Батавии. Положение Рожественского у Мадагаскара, лишенного подвоза угля, не из приятных. Конечно, найдутся смельчаки, которые доставят уголь и ему; но те угольщики, которые стоят в Джибути, наотрез отказываются идти. Раньше они по контракту должны были подчиняться морскому ведомству. Теперь же они имеют предписание от компании — исполнять только ее приказы и не выходить из Джибути до получения от нее телеграммы. При таких условиях мы рискуем не получить даже и скверного угля"…

"На стоянке в Порт-Саиде мы узнали, что через Суэцкий канал скоро должен пройти германский пароход с контрабандой для Японцев — в виде 236 полевых орудий. Кроме этого, там же нам указывали на два английских судна с контрабандой. Мы уже предвкушали радость — иметь возможность изловить их; принести осязаемую пользу России и поправить свои материальные дела: по сделанному подсчету из взятого приза на долю офицеров приходилось бы чуть ли не по 10.000 р., а на долю командира — около 300.000 р. Но тут повторилась известная история со шкурой медведя, который еще не был убит… Наш консул в Суэце тоже передавал нам о судах с контрабандой. Однако перед самым уходом из Суэца была получена телеграмма Великого Князя Алексея Александровича. В ней говорилось, что неудобно было бы произвести захват судов в Красном море, и предлагалось поймать их лучше в Индийском океане. Текст телеграммы был написан не в форме ясного приказания, а скорее в форме уклончивого совета. Словом, вся ответственность за неудачу и другие последствия перекладывались на голову нашего отряда… На полпути от Суэца до Джибути, мы должны были остановиться в Красном море из-за "Изумруда", у которого опять оказались крупные неисправности в питании котлов водою. Простояли мы среди канала около 14 часов; и в это время мимо нас спокойно прошли как раз те самые суда, на которые нам указывали, что они везут контрабанду. "Шкура медведя" ускользала из под носа, а "Изумруд" вел себя так отвратительно, что не заслуживал названия и булыжника… Волновались, ругались, но поделать ничего не могли. Еще большая неприятность ожидала нас в Джибути: там консул передал нам телеграмму, управляющего морским министерством, в которой сообщалось, что когда мы стояли в Суде, через канал должен был пройти пароход, который вез контрабанду для Японцев в виде орудий. Мы должны были перехватить этот груз; а он, ничуть не стесняясь, прошел мимо нас, когда мы о нем совсем не думали и расположились чиниться, да ремонтироваться… Если бы мы захватили этот груз, то была бы первая наша победа. Когда под Мукденом Русскими были взяты 10 орудий у Японцев, об этом трубили с неделю. А тут самым возмутительным образом мы дали уйти 236 орудиям, которые прошли у нас прямо под носом"!..

Перед тем как отряду Добротворского подлежало придти на соединение с эскадрой Рожественского, в письме нашего товарища к его брату читаем следующее:

"На отряде идет чистка, мойка, наводят показной блеск… Снаружи мы будем чисты, но внутри… Перила будут блестеть, a все шарниры заржавели. Хотим чистить трюмы в кочегарках, но не можем; наших кочегаров взяли наверх чистить показную медь; а в трюмах скопилось изрядно грязи, начинается зловоние… А как принимали наш крейсер! Кое-как, на скорую руку, без испытаний… Многие работы совсем не были приняты. И результаты сего такие: 1) крейсер "с иголочки" вынужден, как старое парусное судно, брать к себе на борт живой скот, т. к. сохранять мясо в свежем виде на нем нет никакой возможности; 2) поставлены вентиляторы, но только они не под силу моторам, а потому дают мало воздуха, делают работу в кочегарках невозможной и напрасно мучают людей; 3) опреснители дают слишком мало воды, и мы принуждены ее страшно экономить"… И так далее, все в том же роде.


* * *

МАШИННАЯ ВАХТА В ТРОПИКАХ[241]. "Солнце вертикально над головой… Нестерпимый зной… От постоянного пота почти вся команда, мывшая себя соленой водой, болела тропической сыпью, нарывами… В полуденные часы из-за жары запрещал производить погрузку угля даже сам Рожественский… Насколько же невыносимо на броненосцах в такое время "в машинах": над ними — накаленная броня с общей толщиной дюйма в 4, кругом — раскаленные трубопроводы, сепараторы, детандеры… Даже вдувная и выдувная вентиляция, производимая электрическими ветрогонами, делала пребывание "в машинах" возможным только для команды и механиков. Заметное действие вентилятора было ощутимо только вблизи него; а немного в сторону от него, казалось, стоит все та же удушливая неподвижная атмосфера"…

"У машинных "ручек" внизу, на уровне туловища температура держалась обыкновенно около 45–47 градусов Реомюра. Пойти на индикаторные площадки нечего было и думать, там было от 66 до 70 градусов"…

Если вступающий на вахту механик, спустившись в машину, видел все предметы довольно ясно, то можно было надеяться отстоять вахту без чрезмерных страданий. Но дело было совсем иное, и вахта обещала быть особенно жестокой, когда, при входе в машинное помещение, оно оказывалось как бы в тумане от испаряющегося масла".

"Машинисты на вахте носили только брюки и коты на ногах; торсы, облитые потом, были голы, или же на них были надеты сетчатые безрукавки, "нателки"…

"В кочегарнях было не лучше. С плохим углем тяжело было исправно держать пар, а прибавить котлов не всегда было можно. С кочегарами случались нередко тепловые удары. Помимо вреда для пораженного, они угнетающе действовали и на товарищей его. Человека машинной команды, попавшего "наверх", сразу можно было узнать; его выдавало бледное, бескровное лицо с трупным оттенком и неровная волдыристая кожа"…

"Машинная команда стояла на три вахты, т. е. от 12 до 4 час., от 4 до 8 час., от 8 до 12 час., - в общем в сутки по 8 час.; и перед ее трудом, мужеством и безропотностью надо было прямо преклоняться. Механики стояли на 4 и на 5 вахт; но у них кроме этого были еще свои сверхурочные работы — чистка котлов, ремонт паровых шлюпок и др. И те, и другие перенесли этот тяжелый поход и добрались почти до Владивостока, где надеялись отдохнуть… В бою, когда машинные помещения и кочегарки заволакивались удушливым дымом шимозы и пожаров, когда гасло электричество, когда останавливались вентиляторы и температура поднималась, как и под тропиками — до 45–46 градусов, — и те, и другие умирали на своем посту, пережив превышающий наше представление ужас во время перевертывания корабля… Так, надо думать, погибли наши товарищи Быков, кн. Гагарин, Михайлов и Федюшин"…


* * *


ПОГРУЗКА УГЛЯ НА ЭСКАДРУ[242]. Погрузка угля на корабли в открытом море составляла славу нашего плавания. Вопрос о возможности таких погрузок в большом масштабе не был решен раньше нас никем[243].

"Погрузка угля у нас на эскадре была в высшей степени поучительна. Корабли, шедшие с Рожественским кругом Африки, имели в общем более 40 погрузок; и все они были осуществлены, пользуясь только своими людьми, пользуясь трудом экипажей. В конце концов это дело было поставлено на эскадре на должную высоту.

Часовая погрузка угля колебалась в зависимости от способа погрузки, в очень широких пределах, — от 45 до 100 tn в час. Главную задержку при погрузке составляла набивка угольных ям, — заторы в шахтах, заторы у их горловин и разгребание угля лопатами в самих угольных ямах. Некоторые угольные ямы были устроены очень неудачно; быстроты и удобства набивки их углем нельзя было достигнуть никакими средствами.

В быстроте погрузки большую роль играл "дух" экипажа. Если расписание было хорошо составлено, если команда видела, что офицеры горячо берутся за дело, а главное — если погрузкой распоряжался любимый командой и товарищами офицер, то работа шла весело, и дело всегда спорилось.

На "дух" офицеров при этой работе влияло иногда желание их указать старшему офицеру его место: когда распоряжается он сам, корабль грузит мало; а когда его нет, грузят вдвое…

А на некоторых судах бывало и наоборот; так было, напр., "там, где старший офицер был любим командой и умел подымать "дух" команды не начальнически и помимо офицеров, которые во время погрузки угля иногда прятались в каюты, а перед концом работы мазали себе лицо угольной пылью и появлялись на сцену"…

Разные команды грузили различно. Лучше всего работала на погрузках угля машинная команда. Хорошее расписание, разумная дисциплина, привычка и втянутость в разумную ответственную работу делали то, что из назначенного на работу числа лиц этой категории были на месте все 100 %. Хорошо грузили и комендоры, — тоже около 100 %. Хуже всего работала строевая команда. Отсутствие у нее строгой дисциплины, непривычка к правильной систематической работе были причиной того, что из всего состава, назначенного по расписанию, были на месте и работали каких-нибудь 25 %, а остальные разбегались по кораблю и спали.

Для характеристики отношений офицеров к делу можно привести здесь еще следующий случай, сведения о котором были получены мною только перед 2-м изданием книги:

"В Тихом океане во время погрузки угля один мичман с "Сисоя" был послан на катере — вести баркасы с углем с транспорта на броненосец; приведя баркасы, мичман решил идти пить чай; баркасы получили приказ подойти к борту броненосца, а мичман, никому ничего не сказав, спокойно ушел в каюту. В это время катер зацепило о борт "Сисоя" и перевернуло; по счастью, люди спаслись. Когда перепуганные вахтенные бросились докладывать об этом вахтенному начальнику, последний был очень удивлен тем, что он не знал о приходе баркасов; а командир немедленно постарался сложить всю вину на "неизбежные на море случайности". Адмирал же приказал дело расследовать и материальные убытки казны взыскать с виновных", о чем и был издан приказ с описанием всего случая. Но… дело не разбиралось.

На новых броненосцах были установлены различные "усовершенствованные приспособления" для автоматической передачи угольных мешков с "угольщика" на броненосец. Но все эти дорогие устройства оказались игрушечными. Полная негодность их для той цели, для которой их ставили, обнаружилась еще в военной гавани в Кронштадте. С помощью этих приспособлений удавалось грузить 10–12 tn угля в сутки, но броненосец типа "Бородино" сжигал на якоре около 25 tn, а на ходу не менее 100–120 tn в сутки. Принимать угля за раз приходилось иногда в походе до 1700 tn. Поэтому в походе обо всех этих дорогих игрушках пришлось забыть. Они мирно лежат теперь в Цусимском проливе… "

Уголь доставлялся эскадре гамбургской компанией. Она зафрахтовала для этого суда разных национальностей. Кроме того, эскадра постоянно имела еще при себе несколько своих транспортов с углем на тот случай, если бы что-нибудь помешало Немцам придти во-время к назначенному месту. Запасной уголь для эскадры имели "Анадырь", "Иртыш", "Кн. Горчаков" и пароходы Добровольного флота.

По качеству уголь был так называемый "кардиф"; происхождение его не всегда было английское. На переходе, до Мадагаскара особенно часто попадался уголь низкого качества. Он был с большой примесью графита, сильно спекался, заливал колосники, давал удушливый запах при чистке топок; и при всех усилиях кочегаров с этим углем не было никакой возможности сносно держать пар. Качества угля значительно менялись после каждой погрузки. Раза два пришлось топить и брикетами. Они давали очень длинное пламя, горели, как солома, и давали сильный налет на кипятильных трубках. Для отопления котлов во время хода брикеты не годились. После Мадагаскара уголь пошел лучше; да и мы, механики, стали умнее: на случай полного хода мы держали всегда в запасе уголь получше, заполняя им так называемые подвесные ямы.

Остается добавить, что погрузкой угля в открытом море Небогатов "перещеголял" Рожественского: его маленькие корабли отшвартовывались с угольщиками в океане, и погрузка производилась, как на якоре. He со всеми только кораблями можно это проделывать; другой может проколоть угольщику и борт, — пушками и приборами ограждения от мин".


* * *

ПЕРЕХОД БАЛТ.-ЦУСИМСКОЙ ЭСКАДРЫ ОТ ИСПАНИИ ДО ЯПОНИИ[244].

"Покинув испанский порт Виго, мы перестали получать на эскадре какие-либо известия из внешнего мира и начали свыкаться с мыслью, что при встрече с Японцами мы должны рассчитывать только на свои силы. В кают-компании как-то раз поднялись разговоры, а что будет, если, действительно, нашей эскадре придется одной встретиться с врагом в решительном бою. Один лейтенант, проявивший потом в бою редкую храбрость, доказывал нам тогда ясно, логично и убедительно, что Японцы в бою будут иметь безусловное превосходство над нами. Раньше об этом говорили мало и не так обстоятельно. Впечатление получилось поэтому неожиданное, очень сильное и удручающее. Решили в кают-компании не сравнивать наши силы с японскими, не гадать о результатах будущего боя, что, конечно, не должно было касаться разговоров о лучшем использовании своих сил для получения перевеса над врагом".

"В конце ноября откуда-то дошел до нас темный и тревожный слух, что в П.-Артуре очень неладно, что там начинается голод, что эскадра еще цела, но представляет собой лишь плавающие гробы. Слух этот исчез так же скоро, как и появился".

"Но вот стали видны силуэты гор Мадагаскара, голубые днем. Ласковы после недавнего шторма стали море и солнце; на всех повеяло бодростью и надеждой. Начались мечты о соединении с П.-Артурской эскадрой, о счастливых комбинациях наших сил, которые последуют от такого соединения. Но на первой же стоянке у Мадагаскара мы узнали, что П.-Артурские суда расстреливаются 11-дюймовыми японскими гаубицами. Передавали даже телеграмму из Токио: — "Вчера покончили с "Пересветом", сегодня расстреливаем "Ретвизан"… Впечатление было ужасное. Точно при нас сдирали кожу с живого человека. Все приуныли; за душу хватал всех не только зловещий смысл телеграммы, но и трагическая, бесславная кончина товарищей — не на море, а в гавани, откуда нельзя уйти, где нельзя спрятаться… Но вот германский "угольщик" подходит к правому борту для погрузки нам угля. Вот завели уже и швартовы, загромыхали паровые лебедки, высоко и звонко защелкали в ясном воздухе тележки Темперлея, загрохотал уголь в рукавах; началась наша страда; и о П.-Артурской эскадре мы на время забыли"…

"На Мадагаскаре к нам подошел догонявший нас отряд Добротворского. — "Семь броненосцев с "Нахимовым" и семь крейсеров с "Алмазом" — сила большая утешал нас в приказе адмирал, "неприятель не решится открыто напасть на нас"…

"Тут же стало доходить до нас "Новое Время" со статьями Кладо; стали говорить об эскадре Небогатова, о том, как полезно иметь в бою лишних одиннадцать 10-дюймовых орудий. Правда, некоторые тут же откровенно говорили, что посылаемые нам вдогонку суда — дрянь, что одного крупного снаряда будет достаточно, чтобы вывести любой из этих кораблей из строя; а другие успокоительно прибавляли к этому, что "одиннадцать 10-дюймовых все-таки не фунт изюма", и начинали мечтательный разговор о возможном выходе черноморского флота и присоединении к нам еще трех броненосцев и двух крейсеров"…

"Много мы шли, но много и стояли"…

Скорбный это был путь, неимоверно длинный, с постоянными задержками в ходе всей эскадры из-за крупных неисправностей в машинах и руле то у одного элемента эскадры, то у другого — с томительным поджиданием отряда крейсеров и транспортов в водах Мадагаскара в течение двух с половиной месяцев; — с еще более мучительным поджиданием отряда Небогатова в водах Аннама в течение целого месяца, где наши "союзники", строго соблюдая нейтралитет, перегоняли нашу эскадру из одной бухты в другую…





Броненосцы "Адмирал Ушаков", "Адмирал Сенявин", "Генерал-Адмирал Апраксин" идут на соединение с эскадрой Рожественского (Порт-Саид, 1905 г.)


Эти большие остановки очень мало были использованы эскадрой для обучения ее маневрированию и стрельбе. Личный состав эскадры получал довольно большую свободу. Способом ее использования ярко характеризуется уровень развития значительной части персонала. Особенно это сказалось во время пребывания эскадры в водах Мадагаскара, где Французы заранее ее ждали и заготовили для нее много всего, что нужно для дикого разгула и широкого соблазна молодежи, пробывшей без перерыва три месяца на корабле. Начались весьма обильные возлияния Бахусу[245], завелась на берегу в сомнительных кафе крупная и азартная картежная игра[246]: один из офицеров в какой-нибудь час успел выиграть 5000 франков и тут же начисто проиграл их; другой проиграл своих 4000 рублей и т. д. Создалась нездоровая, удушливая атмосфера, в основе своей не имеющая ничего общего с задачами предпринятого похода; среди нее местами царили и дикость, и безобразие…

"Оторванные от России и от всего мира", пишет корабельный инженер Политовский своей жене, "все живут здесь, как животные… Однообразие томительное. Co скуки не знаем, что делать. Сегодня, напр., вся кают-компания занималась тем, что поила обезьяну шампанским и заставляла ее возиться с собаками"… (стр. 141).

У того же автора в его книге "От Либавы до Цусимы" читаем следующее (стр. 147): "До чего напивается иногда команда?!.. Сегодня видел, как на носилках несли матроса без всяких чувств. Его даже дергала судорога. Смотреть было противно"…

Вот еще несколько строк (стр. 220): "Провизию с прибывшего парохода разобрали, как дикие волки, — нашарап. Были отвратительные сцены. Команда с броненосца "Орел" самовольно разбила какой-то ящик и перепилась. Один матрос за что-то набросился с поднятыми кулаками на доктора, но ударить его не успел. С матросом сцепились два офицера, случившиеся поблизости, и чуть было его не задушили. Лицо разбили ему в лепешку. Такая гадость… И все это видели Французы".

"Цены на все здесь анафемские, пишет один из наших товарищей: яйцо стоит 20 сантимов (8 коп.), за бутылку пива берут 4 франка (более полутора рубля); за тысячу русских папирос дерут 33–35 рублей и т. д. Дела никакого нет, да и делать ничего не хочется в эту несносную жару… Довольно часто наша кают-компания приглашает к себе другие и всегда устраивает в таком случае при выпивке блины… Шампанское уничтожают в таком случае прямо ящиками. Это очень тяжело, конечно, ложится на наш карман. Иногда вычеты за стол бывают около 110 рублей; а это значит, что 50 рублей были вычтены за "общественную" выпивку.." Раньше, до П.-Саида на нашем "догоняющем" отряде пили сравнительно очень умеренно; но теперь, войдя в тропики и соединившись с эскадрой Рожественского, и у нас точно сговорились наверстать потерянное время и начали пить ужасно много… Чем жарче день, тем холоднее требуется вино. От меня, как заведующего холодильной машиной требуют, чтобы в любое время дня и ночи была возможность получить холодное шампанское… Кроме вина в холодильной камере почти ничего другого и не бывает… На одном нашем корабле запас шампанского поддерживается, примерно, на 15.000 франков (около шести тысяч рублей). А нас в кают-компании всего 22 человека… Ну, так вот блины — это блюдо, которым мы угощаем всех, кто бы у нас ни был, — и русских консулов, и французских губернаторов с дамами-француженками. Им это блюдо, конечно, не по нутру… "Блины" у нас так часто делаются, что наш "батька", большой балагур, говорит, что это мы заранее поминаем самих себя"…

Разумных развлечений было очень мало; музыка не процветала, изредка устраивался театр, представления клоунов…

Плохо были удовлетворены у персонала даже и самые элементарные жизненные потребности. Почтовые и телеграфные сообщения с родиной, с театром войны, с семьей совершенно были не подготовлены; они были не организованы даже и на тех стоянках, где эскадра оставалась по месяцу и по два с половиной, и где пребывание ее ни для кого не было тайной. Да тайны в походе и быть никакой не могло, т. к. за каждым шагом эскадры все время исправно следили японские и английские шпионы…

Прибыв к Мадагаскару, адмирал Фелькерзам сообщал, что он "два раза телеграфировал в главный морской штаб" прося эскадре прислать письма[247]. Штаб даже не ответил"… Октябрьские письма 1904 г. получали в конце апреля 1905 года…[248] Сам начальник главного штаба посылал свои письма сыну на эскадру через частную одесскую контору Гинзбурга…[249] Но и помимо этого, какое удивительное невнимание было проявлено главным штабом: на эскадру приходили письма, адресованные на те корабли, которые в это время спокойно стояли в Либаве, Кронштадте, — на те корабли, которые давно уже погибли в П.-Артуре[250]; были письма на строящийся броненосец "Андрей Первозванный"; были даже письма, адресованные в Электротехнический Институт Императора Александра ІІІ-го[251], который чиновники ухитрились смешать (!) с броненосцем "Александр ІІІ-й"…

Но вот что сообщил мне один из наших товарищей перед 2-м изданием книги: "На пароходе "Курония", который подошел к эскадре Рожественского вместе с отрядом Небогатова, была отправлена из С.-Пб. личному составу эскадры масса писем и посылок, упакованных в ящики. Но из С.-Пб. никто ничего не сообщил об этом адмиралу. Весь почтовый груз остался поэтому на пароходе, а после войны он был доставлен обратно в Либаву, уцелевшие участники похода с большими затруднениями там и могли получать свои письма и посылки… Когда наш корабль пришел в Либаву, командир сначала телеграммой, затем официальным письмом просил нам доставить все письма и посылки. Но вот проходили недели, прошел месяц, и только в конце второго месяца все было доставлено на корабль из штаба"… Куда было идти дальше?

В разведении таких "порядков" от главного морского штаба не отставал впрочем и штаб эскадры… Перед выходом из вод Мадагаскара было решено, что транспорт "Горчаков" пойдет назад в Россию, как и транспорт "Малайя", — оба с испорченными, старыми машинами, все время задерживающими только ход всей эскадры. На "Горчаков" сдали почту, и среди нее много матросских писем с деньгами на родину[252]; а затем в походе оказалось, что "Горчаков" идет далее вместе с эскадрой в воды Аннама, и вся корреспонденция — на нем… Дальше этой небрежности и невнимания к своим нуждам, казалось бы, идти уже некуда.

Можно было разве ухитриться еще голодать в походе, когда в этом не было еще ни малейшей надобности, как это делали, напр., беспечные офицеры некоторых миноносцев, прикомандированных к транспортам, дурно исполнявшим свои хозяйственные обязанности[253]. Немного лучше было в этом отношении впрочем и на флагманском корабле во 2-й половине похода, когда Мадагаскар пришлось покинуть уже и без французского ресторатора, и без французского повара, бывших там в начале плавания. Доходило до того, что и за адмиральским столом обходились без водки, без мяса, без кофе; переходили на солонину… Бывали случаи, что готовили кушанья из очень несвежей, испорченной провизии[254]… Лучше всех хозяйственная часть была поставлена, кажется, на броненосце "Бородино". Там озаботились устроить даже приличное пасхальное разговение; они не забыли при этом и ту часть своей команды, которая шла вместе с эскадрой на плавучем госпитальном судне.

Внешняя жизненная обстановка в походе была тоже со всячинкой, начиная с "собачьей жизни" на миноносцах, ведомых на буксире, который то и дело обрывался, пока угрозой денежного штрафа Рожественский не прекратил эти обрывания… Там и тесно, там и грязно, жарко, из труб летит сажа, еда отчаянная, нещадно качает, по всем углам в грязи спит команда, под ногами толкутся собаки, обезьяны[255]

А обстановка после погрузки угля на броненосцах[256]. "Всюду угольная пыль в палец толщины. Она, как туман, висит в воздухе. Где и как лечь спать? В каюте и жарко, и пыльно, a то еще… и крыса нахально начинает грызть ногу".

Спасаясь от духоты и жары, некоторые офицеры спали на палубе, среди угля, точно команда, не раздетые, грязные[257]. Ложе офицера тем только и отличалось от матросского, что у первого были циновки"…

О тяготе климата Мадагаскара для нас, северян, один из наших товарищей писал домой следующее[258]:

"Раньше я все стремился в тропики; хотелось ознакомиться с царски-богатой фауной и флорой, хотелось видеть воочию быт черных. Но вот уже месяц, как мы в тропиках; стоим вдали от флоры и фауны, созерцаем материк издали, но выносим на себе всю тяжесть местного климата. Так хотелось бы вырваться отсюда, избавиться от непрерывного распаривания в этой натуральной паровой ванне: меньше 24 градусов Реомюра здесь не бывает за целые сутки; прибавьте к этому иногда полное отсутствие ветра, влажный, почти сырой воздух и полную невозможность спать в каюте; возможность заснуть наверху, на верхнем мостике бывает тоже очень сомнительна. В Нози-бее каждую ночь идут сильные дожди; покрышка из брезента не выдерживает и начинает пропускать потоки. И вот часа в три утра приходится убираться с палубы. Придешь в каюту и через минуту делаешься буквально мокрый насквозь. Положим, что и наверху не просыхаешь целые сутки; но там все-таки иногда подует ветерок и освежит немного. После 10 час. веч. наверху, под открытым небом, нельзя показаться и на 5 минут без того, чтобы не промокнуть от обильной росы. Столь противный климат себе трудно и представить. Для нас он совсем непривычен, неподходящ; и влияние его сильно сказывается на эскадре: было изрядное число умерших, очень много и больных, особенно с желудочными болезнями. Хорошо помогает набрюшник, но не у всех он есть. С ним я чувствую себя сравнительно хорошо. Но тем не менее ни одного часа не чувствуешь себя свежим; одолевает и страшно расслабляет эта непрерывная теплая ванна, эти непрерывные головные боли… Спасают немного дожди. Тогда мы раздеваемся и выходим под дождик — помыться пресной водой и принять освежающий душ. Но и дожди здесь идут как нарочно большею частью ночью, часа в 3–4 утра, т. е. как раз тогда, когда больше всего именно хочется спать. Но мы и в этом разе не пропускаем случая освежиться"…

А главное были мучительны и несносны для персонала неопределенность и неизвестность, где сколько предстояло стоять, когда и куда предстояло идти, — это скрывание от офицерства того, что некоторые знали за неделю совершенно точно на берегу.

Этого "скрывания" требовали специальные условия самой службы во флоте; но русские — не моряки, и наше общество не хотело считаться с этими особыми условиями; может быть, потому оно не хотело считаться, что полноты скрывания в действительности все-таки не было. Так, напр., в С.-Пб. все знали, что наша эскадра зайдет в Диего-Суарец, и туда адресовалась вся корреспонденция; затем о предстоявшем уходе нашей эскадры от Мадагаскара газета "South China Morning Post" была осведомлена за неделю до ухода, а за 5 дней перед этим телеграмма об этом была перепечатана оттуда и в "Новом Времени". В Японии, как морской стране, существовали на этот счет совсем другие отношения. Там с посланными на войну прощались навсегда, заранее мирились с мыслью, что они должны отдать свою жизнь за честь и достоинство родины. Когда адмирал Того получил приказание начать военные действия, он прекратил все свои личные дела и даже переписку с семьей. Ему были доставлены в Майцуру письма от жены и детей, но он велел передать им на словах только следующее: "Скажите им, чтобы они меня не развлекали своими письмами"… И на японской эскадре никто не удивился этому; таков был боевой дух этой эскадры, так велика была общая готовность нести жертвы за честь родного флага. Японские адмиралы смело и открыто шли сами на смерть; столь же смело они посылали на смерть и своих подчиненных, если нужно было осуществить какую-нибудь отчаянную схватку, произвести безумно-отважное нападение. И они победили… (Извлечение из статьи "После войны", помещенной в журнале "Mope", 1906 г., № 5, стр. 187–188).

О том, как наши гг. командиры держали свои секреты, ко 2-му изданию книги один из наших товарищей прислал мне следующие сведения: "Где остановится эскадра на Мадагаскаре, об этом не было известно никому, кроме старших чинов, и держалось в секрете от остальных; а мне на почте в Диеро-Суареце 18 декабря 1904 г., через день после нашего туда прихода, показали целую пачку писем, адресованных на боевые суда эскадры"…

В секретничаньи дошли до того, что не сообщили командирам крейсеров даже и названия тех пароходов, которые из СПб. были переданы штабу эскадры шифром; а на них шла военная контрабанда из Европы в Японию. Списки этих пароходов зачем то были объявлены только ровно за неделю[259] до боя под Цусимой!..

За шесть недель до боя по прибытии в бухту Камран у адмирала Фелькерзама сделался удар[260]. Доктора находили удар слабым и не опасным, но тем не менее ему становилось все хуже и хуже. В бою он должен был командовать вторым отрядом, с броненосцем "Ослябя" во главе; но за 4 дня до боя (10 мая) Фелькерзам умер. Эскадре не сообщалось об этом — по приказу Рожественского, отданному им заблаговременно; он сам был уведомлен о последовавшей смерти только особым условным сигналом[261]. В бою же 14 мая на "Ослябя" продолжал развеваться адмиральский флаг Фелькерзама, что и вызвало со стороны Японцев отчаянное нападение в первую голову не только на "Суворова", но также и на "Ослябя".

Смертельные ушибы при погрузке угля, смертельные удушья при спуске в разные нежилые отсеки, случаи смерти от солнечного удара, несколько случаев сумасшествия, самоубийства, опасного заболевания специально-тропическими болезнями, все это в свой черед имело место на эскадре с ее пятнадцати тысячным населением, зачастую беспечным, к тому же поставленным в необычные климатические и жизненные условия. Под тропиками "от духоты и жары людей с вахты иногда чуть не под руки выводили…[262] Но главное бедствие, борьба с простудными заболеваниями, для босой, обносившейся и оборванной команды, предстояло еще впереди, когда после боя стали бы подниматься на север, к Владивостоку… Но судьба готовила им иные испытания.

Были и случаи бегства трусливой команды с эскадры в одиночку; были и случаи массового возмущения ее[263]. Последние происходили на почве недовольства или пищей, или г-ми офицерами. Усмирения происходили быстро, со всею строгостью. Иногда на месте действия появлялся и сам адмирал, "метал громы и молнии"; попадало команде, попадало и офицерам, и командиру… Арестованных рассаживали по карцерам, где духота и температура были невозможные, a то и просто "высаживали на берег, почти пустынный[264], и бросали на произвол судьбы…"

Досуга, которого было так много на стоянке у Мадагаскара, наша эскадра не использовала даже и на то, чтобы обучить команду правильно употреблять спасательные круги и пояса. От этого получились в бою 14 мая весьма плачевные и прямо возмутительные результаты. Многие русские матросы, когда тонули их суда, надевали на себя спасательные круги, но надевали они их вокруг поясницы: как только эти матросы попадали в воду, они, конечно, сейчас же перевертывались головой вниз и погибали. На другой день после битвы можно было видеть множество трупов, плывущих с торчащими из воды ногами… Японцы-моряки поснимали было с них фотографии; но адмирал Того быстро прекратил это занятие и все пластинки конфисковал и уничтожил. Этот факт, несомненно, свидетельствует о высокой нравственности адмирала Того; своей властью он прекратил это посмешище над людьми, которые так много вынесли, перестрадали и в конце концов очутились в таком печальном положении совсем не по своей вине… А возможность существования таких явлений в русском военном флоте достойна самого серьезного внимания со стороны гг. адмиралов, которым вверяется жизнь плавающих с ними людей.

Об этом прискорбном факте сообщил американский журнал Scientific Amer Suppl. (1906 г., № 1598, pg. 25601, статья американского капитана Уайта). Но независимо от этого тот же самый факт был засвидетельствован сначала в газете "Русь" (1906 г., 23 января) матросом Седовым, а затем также и на суде при разборе дела Небогатова в ноябре 1906 г. Там же выяснилось, что на броненосце с командой в 600 человек спасательных поясов было всего десятка два, причем едва ли не половина поясов так обветшала, что пробка с них осыпалась. Большинство матросов также и койкой пользоваться не умели, чтобы держаться на воде: койки перевертывали их ("Нов. Bp.", 1906 г. № 11029).

За все время плаванья машинная команда, напр., ни разу не имела случая быть на шлюпке; многие молодые матросы весла в руки взять не умели, а запасные разучились работать на веслах. Вообще на знания шлюпочного дела машинной командой у нас во флоте очень мало обращалось внимания.

He менее важно печатное заявление А. Затертого, бывшего матроса с броненосца "Орел"; по его словам (см. стр. 12 в его брошюре), команда этого броненосца "ни разу не практиковалась в подводке пластыря под пробоины"; и счастье этого броненосца, что он не получил ни одной подводной пробоины в бою…

Когда отряд Небогатова в водах Аннама присоединился к эскадре Рожественского, последний издал приказ (от 26 апреля 1905 года, за № 229); "отдавая должную честь молодецкому отряду, совершившему столь блестящий переход без услуг попутных портов", в этом приказе адмирал между прочим говорил далее следующее:

"С присоединением отряда Небогатова силы эскадры не только уравнялись с неприятельскими, но и приобрели некоторый перевес в линейных боевых судах. У Японцев быстроходных судов более, чем у нас; но мы не собираемся бегать от них и сделаем свое дело, если наши заслуженные машинные команды и в бою будут работать спокойно и так же старательно и добросовестно, как работали они до сих пор".

Но это было… только слово ободрения.

"Мы встретили отряд Небогатова шумно и радостно, — читаем в письме одного из наших товарищей. — Надежды на соединение с этим отрядом у нас было. немного, так как Рожественский, уходя с Мадагаскара, не послал своего маршрута в главный морской штаб из боязни, что тайна будет разглашена. Поэтому Небогатов получил предписание штаба — идти во Владивосток. Если бы не Французы, присоединение к нам отряда Небогатова вряд ли состоялось бы. Они все время оказывают нам большую пользу и поддержку, хотя для видимости "вышибают" нас то из одной бухты, то из другой, благо весь берег изобилует здесь великолепными бухтами, годными для стоянки какого угодно по величине флота. Мы пришли сначала в Камран, постояли там с недельку, но потом по просьбе французского адмирала должны были уйти; поболтались дня три в виду берегов и стали на якорь в бухте Ван-Фонг в 30 милях севернее Камрана, Каждый день наш миноносец ходил за телеграммами; а что-нибудь более экстренное любезно привозил нам французский крейсер, давая знать о своем приближении по беспроволочному телеграфу. Тогда мы снимались с якоря и встречались с ним уже в море, что давало французам возможность послать телеграмму вроде следующей: "встретил русскую эскадру в море, она держала такой-то курс…" К вечеру, или как только дружественный крейсер уходил, мы опять становились на якорь".


* * *

ПОСЛЕДНИЙ ПЕРЕХОД ПЕРЕД БОЕМ[265]. "Вот перешли уже и океан, стоим в водах Аннама; вот дождались наконец соединения с Небогатовым[266] и скоро пойдем на север. Говорят, что мы пойдем через Корейский пролив, хотя никто из нас этого точно не знает…"

"Тропическая жара сильно избаловала нас и ослабила, мы стали чересчур чувствительны к резким изменениям температуры. Сейчас на палубе 21 градус Реомюра, а мы все одеты в черное, кое-кто подкинул даже фуфайки. Ночью температура понижается до 15 градусов, а нам это кажется каким-то страшным холодом".

"Общего настроения не было. Послушаешь молодежь, тут только одно и слышишь: — "Мы разобьем Японцев вдребезги"… Старшие в ответ на это только загадочно помалкивают. Но все мы, — и офицеры, и команда, чем ближе подходим к роковому месту гибели нашего флота, тем больше и больше желаем боя".

— "Говорят, мы идем в Корейский пролив?" — "Да, кажется". — "А почему же не кругом Японии во Владивосток?" — "Ну, что Вы, до каких же пор; — бегать от них, что ли? Пора уже", говорят в кают-компании.

— "Когда же бой, Ваше Благородие?" — "Сам, голубчик, не знаю". — "Скорее бы, Ваше Благородие, потому уже очень команда измучилась. Сил у нас больше никаких нет; где прежде один управлялся, теперь двоих ставить надо", слышится со всех сторон.

"Никто из нас", пишет бывший матрос А. Затертый, "ничего не читал о морских сражениях; и мы не имели о них ни малейшего понятия. Нам, матросам, представлялось, что самое большее мы потеряем в бою 2–3 судна, а все остальные все-таки прорвутся во Владивосток"…

Среди общества офицеров, плывших с нашей Цусимской эскадрой, было много трезвых сторонников того мнения, что "наш поход[267] — это отчаянная авантюра, успех которой зависит исключительно от степени содействия Николы-Угодника"; другие же думали, что Японцы непременно "прозевают начисто", как мы проскочим; а третьи все тешили себя тем, что если они и не прозевают, то во всяком случае они "не посмеют напасть… На нас-то"…

Посмеют или нет, а все-таки надо было готовиться к бою; надо было узнать, где скрылся враг, как лучше обойти его; надо было обдумать, что брать с собой в бой и что совсем не нужно брать.

Чтобы узнать более достоверно, где именно находятся главные силы неприятельского флота, наша эскадра не предпринимала никаких серьезных разведок, хотя в ее распоряжении было достаточно крейсеров со скоростью хода от 18 до 24 узлов в час. Из них некоторые как раз именно для этой цели и были во время войны приобретены у гамбургской компании; тем не менее на этом их не использовали[268], а в бою они сами оказались только лишней обузой для эскадры. У Японцев дело было поставлено иначе; их разведочная часть была поставлена так, что с момента прихода Рожественского в Японское море каждый шаг его был прекрасно известен адм. Того. Впрочем по поводу пресловутой японской осведомленности один из товарищей сообщил мне следующее: "Некоторые офицеры, вернувшиеся из плена, передавали мне, что у всех прибрежных полицейских агентов Японии была карта с силуэтами судов эскадры Рожественского, но на ней под надписью "Анадырь" было пустое место. Возможно, что, только благодаря этому обстоятельству, "Анадырь" и спасся. Издали его видели 15 мая три японских крейсера, и он ушел от них не потопленным".

Наша же осведомленность о местонахождении врага и его силах была такова, что, по рассказам наших офицеров, с судов, отделившихся от хвоста эскадры и попавших в Манилу, "они были удивлены от неожиданности, встретив Японцев в Корейском проливе" ("Новое Bp." от 3 июня 1905 г.). На русских судах, попавших в плен к Японцам, были найдены списки судов японского флота; в этих списках имена броненосцев Mikasa и Yashima были вычеркнуты, т. к. упорные слухи об их гибели или очень сильных повреждениях носились за границей в течение нескольких месяцев (см. "Морск. Сборн.", 1905, № 9, стр. 225); а первое из этих судов было в бою налицо и оказалось в исправности.

Вот что писал, напр., по этому поводу в декабре 1904 года специальный военный корреспондент венской газеты "Neue Freie Presse": — "Из шести первоклассных боевых судов, которыми располагала Япония в начале войны, броненосец Хатцузе погиб под. П.-Артуром от мины, Фуджи с трудом спасся и сильно поврежден, Яшима погиб; a по новейшим известиям погиб также и броненосец Шикишима. Остаются, след., только Миказа и Асахи, два броненосца с полной боевой готовностью, так как Фуджи потерял свое значение"… После всей этой от начала до конца лживой и неприличной галиматьи в статье следует далее восхваление наших первоклассных сил в эскадре Рожественского…

За месяц до боя парижская газета "Temps" из всех догадок и толков, циркулировавших за границей, предупредительно сделала сводку, существенная часть которой гласила следующий некрасивый вздор:

"Для решительного боя Рожественскому прежде всего необходимо иметь броненосцы. Небогатов ведет их четыре; из них один прекрасный, а остальные три настолько хороши, что явятся могущественной поддержкой при маневрировании и при комбинировании боевых сил. С прибытием Небогатова число русских броненосцев дойдет до одиннадцати. Эта цифра огромна с точки зрения правильного эскадренного боя с тремя броненосцами, которыми располагаете Того. Правда, японский адмирал может ввести в бой свои большие броненосные крейсеры. Эти суда почти что равны броненосцам с точки зрения своей активной силы и своей сопротивляемости, но они не равны им с точки зрения подвижности, вследствие большой их длины, которая делает их мало способными и даже совсем неспособными к маневрированию"… и т. д.

Вот к такому вздору мы с удовольствием прислушивались, а что можно и должно было достоверно знать, того не знали: после сдачи отряда Небогатова Японцам, наши матросы к великому удивлению своему на некоторых кораблях противника своими глазами увидали по четыре трубы, каковых совсем не было в тех альбомах судов японского флота, по которым заглазно их знакомили с внешним видом неприятельской эскадры[269].

Точно также и в деле досмотра судов, и в разведках мы вообще сплоховали. Ha одном из крейсеров был, напр., кочегар, служивший раньше на немецких пароходах и владевший тремя иностранными языками. Казалось бы, что вот его то и надо было посылать с офицером осматривать задерживаемые суда; придерживаясь строгой буквы устава посылали однако унтер-офицера из строевых, который мог говорить только по русски… Когда эскадра стояла в бухте Ван-Фонга, дозорный крейсер "Кубань" спокойно пропустил мимо два японских миноносца, которые шли на север сначала без флагов, а потом подняли французские флаги. "Кубань" это успокоило, но от адмирала ей за это сильно досталось…

Co слов русских пленных, Людовик Нодо сообщил из Токио в газету "Journal", что, на основании разведок, доставленных Китайцами, Рожественский и весь его штаб, были "глубоко убеждены, что силы адмирала Того, разбитые на две группы, сосредоточены в Сунгарском проливе и в Лаперузовом".

Корреспондент газеты "Daily Telegraph" сообщил из Сасебо мнение капитана 1-го ранга Радлова, который говорил, что "своим несчастьем мы обязаны прежде всего ошибке, в которую нашего адмирала ввели его разведчики (т. е. Китайцы), а затем и тому замешательству, в которое мы все пришли, увидев себя окруженными всем японским флотом".

Между адмиралом, его младшими флагманами и командирами не было ни одного совещания[270] ни о ходе предстоящего боя, ни о том, как сделать последний переход, — через Корейский пролив или иначе. Маршрут не был никому известен даже накануне. Судя по чрезмерной погрузке угля, все думали, что пойдут вокруг Японии…

Идти со всей эскадрой, ее старьем и транспортами в Цусимскую ловушку для Рожественского совсем было необязательно, а главное, если всем составом такой разнокалиберной "эскадры" нельзя было достичь Владивостока, если гибель такой именно эскадры была неизбежна, то часть ее, бывшую в бою только помехой главным силам, было возможно разоружить заранее в нейтральных портах и тем самым облегчить задачу прорыва для боевого ядра эскадры. Репутация Рожественского от этого пострадала бы ничуть не более, чем теперь; но России это позволило бы сохранить невредимой некоторую часть ее, хотя и не первоклассного, но все-таки же и не малоценного флота; а что еще важнее, это сохранило бы ей многие тысячи ее сынов, совершенно неосмотрительно и с малопригодными для борьбы средствами посланных на верную гибель…[271]

Насколько беспечно, чтобы не сказать более, наша эскадра вела себя перед боем и в других отношениях, показывают нижеследующие строки, воспроизводимые мной из писем, присланных мне участниками похода:

"Еще в России, после боев "Варяга", а затем 28 июля и 1 августа 1904 г., на кораблях шли разговоры о средствах для предупреждении пожаров во время сражения. Было решено тогда на этих частных совещаниях, что ко времени прибытия эскадры в японские воды, конечно, постепенно будет выброшено с броненосцев по возможности все дерево и будет сорвана вся обивка. Но вот благополучно мы пришли наконец и в воды Аннама; подошел Небогатов; до неприятеля оставался один переход. Командиры некоторых судов были у Рожественского на "Суворове" и просили у него разрешения — или выбросить дерево и обивку за борт, или же сдать то и другое на транспорты… Рожественский, наотрез всем отказал в этих просьбах, мотивируя свой отказ тем, что мебель и отделка слишком дорого стоят, чтобы их портить и выбрасывать… А жизнь людей, а корабли, которые от непринятия этих мер предосторожности подвергались неминуемой опасности, они-то разве ничего не стоят?… А исход боя в зависимости от этого, разве он для России безразличен?"…

"Ответ адмирала убивал всю душу предприятия… Мы ясно чувствовали это. Поэтому командиры некоторых судов сочли своей нравственной обязанностью ослушаться адмирала: на этих кораблях в рубках все дерево и обивка были убраны, — частью брошены за борт, частью сложены в отдельные компактные кучи; почти всю мягкую мебель собрали в одно место и вплотную набили ею адмиральские каюты; во время боя она горела там, производя на другие наши суда очень тяжелое впечатление, но пожар был по крайней мере локализован и удален от жизненных артерий корабля"… Весь горючий хлам, из боязни перед суровым адмиралом, некоторые корабли начали выбрасывать за борт только в день боя, чуть-ли не под огнем Японцев"…

На суде при разборе дела Небогатова лейтенант Бурнашев сделал заявление, что он в качестве ревизора на броненосце "Орел", по поручению командира, составил рапорт командующему эскадрой о необходимости перед боем или передать на транспорт, или уничтожить по возможности все дерево с броненосца. Капнтан 1-го ранга Юнг, отправляясь к адмиралу Рожественскому, взял с собою этот рапорт; вернувшись с доклада, он передавал лейт. Бурнашеву, что он предпочел на словах доложить адмиралу все содержание рапорта, и тот сказал, что "пока это лишнее", и что адмиральское помещение на броненосце должно быть в полном порядке… Затем перед боем, по личному приказанию командира броненосца, все дерево с "Орла" все-таки было выброшено, за исключением обстановки адмиральской каюты. Японцам посчастливилось попасть в "Орла" прямо без пристрелки первым же выпущенным по нему снарядом. Чрез несколько минут после начала боя на нем уже горела каюта адмирала, и броненосец близок был к взрыву… (."Нов. Время", 1906 г., № 11.032).

"Незадолго перед боем на "Суворов" приехал один из офицеров. Видя неубранную еще роскошную обивку и дерево, он спросил командира корабля: — "Разве Вы не убираете все это перед боем?" Тот ответил: "Нет, что-ж! Мы не будем убирать; у нас все так и останется!"… Следуя примеру флагманского корабля и повинуясь распоряжению адмирала, многие командиры так и оставили на своих местах весь горючий материал, вполне доверяя опытности и авторитету командующего флотом"…

"На деле, в бою, оказалось, что при разрыве японских снарядов дерево загоралось не всегда сразу: точно также не всегда загоралось и большинство предметов, обычно находящихся в каютах; но легче и дружнее всего вспыхивала обивка на мебели, a с нее огонь легко и свободно переходил затем уже и на само дерево".

"Пожары наших кораблей в Цусимском бою поражали Японцев и приводили их в недоумение. Командир одного японского броненосца говорил по этому поводу пленным русским офицерам следующее: — "Почему вы так горели? Что такое было на ваших кораблях? Чем они были начинены?.. Мы представить себе не можем, что могло у вас так гореть?"…

"Один флаг-офицер с "Суворова" как-то потом в Японии разъяснял нам, офицерам, в поучение, что, помимо взрывчатого вещества, японские снаряды были начинены еще и пухом (!), обильно летевшим после взрыва; этот пух будто бы и производил пожары. Проще, естественнее и правдоподобнее однако будет предположить, что пухом были начинены не японские снаряды, а рубки русских броненосцев, — в обивке и подушках. Этот самый пух обильно и летел после взрыва снаряда"…

По поводу приготовления к бою существовал впрочем приказ адмирала, изданный еще на Мадагаскаре. Всем старшим офицерам и артиллеристам этим приказом вменялось в обязанность осмотреть крейсер "Аврору", где по собственной инициативе и весьма остроумно были сделаны приготовления к бою. Для защиты наиболее жизненных частей, а также трубопроводов, паропроводов были использованы все запасные железные части, даже якорные канаты и т. п. предметы. Этим приказом адмирал предписывал всем судам сделать у себя то же самое.

По порядку здесь были рассмотрены выше последовательно все главнейшие "боевые качества" нашей Цусимской эскадры и ее рабочего персонала, открыто теперь засвидетельствованные даже и в русской технической литературе. Теперь мы имеем уже данные, чтобы видеть те средства, мало пригодные для дела, с которыми наша бюрократия морского ведомства наивно задумала победить Японию на море вблизи ее морской базы. Непростительно упустив время для отсылки подкрепления нашему флоту на Д. Востоке, в конце концов мы снарядили свою эскадру, но — эскадру слабую, необученную, плохо обеспеченную углем, провиантом, снабженную малым количеством снарядов. И в довершение всего без надобности мы осложнили нашей эскадре поставленную ей задачу — прорваться во Владивосток; потребовали от нее, — пройти не только ей самой, но и протащить еще за собою целую группу военных транспортов. В бою эскадре они были совсем не нужны, они служили ей только помехой, большой помехой[272]: ее можно было однако устранить, переслав по железной дороге прямо во Владивосток все запасы, погруженные на транспорты. He сделав этого, мы очутились в бою в положении борца, обвешанного гружеными чемоданами, неповоротливого, не могущего свободно управлять своими силами для нападения; мы могли только подставлять себя для ударов.

Отправляя нашу Цусимскую эскадру в поход, наша бюрократия, как азартный игрок, ставила на карту все, — и положение России, как Великой Державы, и все ее национальное достояние (ее флот, армию, ее финансы и все внутренние жизненные интересы народа). Невзирая на все это, ставка была сделана слишком самоуверенно и необдуманно, совершенно не считаясь ни с образцовыми боевыми средствами противника, ни с трезвой продуктивностью и осмысленностью его боевой работы, ни с сознательным отношением к ней всех участвовавших в деле работников, привыкших всегда чувствовать на себе ответственность перед родиной и общественным мнением своей страны. Ставка была сделана не только самоуверенно, но и бесцельно: П.-Артурская эскадра в ее целом в это время уже не существовала, и только небольшие остатки ее доживали свои последние дни; прорваться всей Цусимской эскадре во Владивосток с ее "багажом", т. е. транспортами и тихоходами, было абсолютно невозможно при наличности всех географических условий и всего состава боевых сил нашего противника; прорваться без "багажа" при другом личном персонале нашего флота, может быть, было бы и возможно; но без своего "багажа" прорвавшаяся, искалеченная эскадра не имела бы тогда средств ни починиться, ни восполнить быстро свои израсходованные запасы материалов; и в конце концов "соединенную" Владивостокскую эскадру под командой сухопутно подвезенного для нее адмирала с его штабом, несомненно постигла бы участь нашей П.-Артурской эскадры. Это был вопрос только времени.

Тем не менее нашлись люди, готовые взяться за разрешение даже и этой неразрешимой задачи, так неудачно поставленной нашим морским ведомством. Но заранее как-будто и там не надеялись за целость головы адмирала, ведущего эскадру, и береговыми средствами доставлялся туда же и новый адмирал, и свежий штаб при нем, для командования будущей "соединенной" эскадрой…

За разрешение этой задачи смело и самоуверенно[273] взялся 3. П. Рожественский, сделанный во время похода вице-адмиралом и генерал-адъютантом; но и он довел наш флот только… до Цусимы.

Переход из Финского залива до Корейского пролива бил сделан нашей эскадрой довольно удачно, если не считать нелепого столкновения броненосной части эскадры с гулльскими рыбаками, во время которого мы расстреляли также и свой крейсер "Аврора". Поэтому Рожественский, по-видимому, верил в свою счастливую звезду"; пред боем он возложил излишне большую надежду еще и на "счастливую дату" 14 мая[274], и на "счастливый туман", который утром 14 мая 1905 г. густо окутывал его эскадру.

И вот под прикрытием этого тумана наша тяжеловесная, нестройная армада двинулась в путь на Владивосток через Корейский пролив, имея хода местами не более 6–5 узлов, в надежде пройти через пролив незамеченной неприятелем…

Это был ее крестный путь. Час возмездия России за грехи ее прошлого приближался…



VII. Цусимский бой

"Окончилась эпопея второй эскадры. Опоздали ее начать готовить, основываясь на неверных расчетах в обманчивых надеждах; готовили ее слишком слабой; послали ее все-таки, но уже в то время, когда было ясно, что в том составе, как она шла, надежды на успех она иметь не могла; не вернули ее в то время, когда уже задача, на нее возложенная, очевидно, стала для нее совсем недостижима; пренебрегли всем опытом этой и предыдущей войн и указаниями стратегии и тактики, которые еще были способны уменьшить несчастье. И катастрофа, все время висевшая над этой несчастной, самоотверженной эскадрой, разразилась. Эскадра погибла"…[275]


ЦУСИМСКИЙ БОЙ… Описание этого боя, единственного в своем роде, будет занимать в истории одно из самых тяжелых и печальных страниц.

Глубокий трагический отпечаток эта морская встреча двух враждующих сторон носила на себе в том именно, что это был в сущности не равный бой двоих, одинаково готовых к этому, одинаково искусных и сильных соперников, а только бойня, только беспощадная экзекуция, произведенная одним противником над другим. Но это была такая экзекуция, конечным и обидным результатом которой явилась гибель многих тысяч людей, принявших свою мученическую кончину за неисчислимые, десятки лет копившиеся, грехи других людей, которые живут безнаказанно и ныне…

По поводу характера этого боя, отец одного из наших товарищей, погибших в этом сражении, написал в "Новом Времени" (1905, № 10.517) следующие строки:

"Я гордился бы геройской смертью моего сына, я завидовал бы ему, если бы он положил свою душу с пользой для родины. Но у меня отнято и это утешение. Нестерпимо обидно, что сын мой пал в битве, которая принесла России не славу, а позор, — в битве, не нужной, унизительной для нас, во всех своих подробностях. Страшно подумать, что сын мой погиб, вернее, что он был потоплен, даром, понапрасну, и что этот вопрос был решен его командиром еще до выхода эскадры из Кронштадта. "Победы не будет", сказал в своей застольной, откровенной речи капитан Бухвостов, "нас разобьют Японцы", но все мы, как овцы, гонимые на бойню, должны покорно идти и умереть. Как будто готовность умереть от руки врага — это все, что требуется от воина; как будто такая смерть сама по себе нужна и полезна для родины!.."

На суше и на море у Японцев была строго проведена в жизнь одна и та же тактика: они заставляли нас принимать бой и беспощадно нас били в той самой обстановке, которую они знали до тонкостей, наизусть, и которая была для них вполне благоприятна, делала их господами положения, а нас всегда неизбежно вела к позорному поражению. Рожественский повел всю свою эскадру во Владивосток напрямик через Корейский пролив и сделал только то, что нужно было Японцам, т. е. попал под Цусимой в приготовленную ему западню; тут оказался в полной готовности налицо и весь боевой флот адмирала Того и все благоприятные условия для вражеского нападения на всю нашу непригодную к серьезному бою армаду: ширина пролива сравнительно небольшая, — около 25 миль (43 в.); с востока к нему прилегают берега Японии, с запада расположен остров Цусима, путь на север заградила эскадра Того, а с юга нашу эскадру окружили легкие японские крейсера и миноносцы[276].

Как только наша эскадра выбрала путь через Корейский пролив, наш неприятель знал все, что ему нужно, — состав эскадры, ее строй и скорость хода. Дальше неприятель уже выбирал, а не мы, время, место и обстановку боя; он заранее тщательно разбирал и взвешивал все возможные комбинации нападения в данном месте и возможные случайности и отклонения от них.

He вполне еще рассеялся туман и после полудня; но это не помешало нашим морякам в половине второго увидеть перед собой японскую эскадру, которая обложила нас со всех сторон и главные силы которой близ острова Цусимы появились из засады, смело и властно перерезая нам путь на север…

В 1 ч. 49 м. дня 14 мая 1905 г. мы начали этот беспримерный, исторический морской бой под Цусимой; а к половине восьмого вечера в тот же день активное боевое ядро нашей эскадры фактически было сожжено и разбито Японцами; им оставалось после этого только добивать несущественные остатки нашей эскадры по частям…

Времена, когда в бою можно было брать "одной храбростью", отошли в область преданий. При современной артиллерии наш враг начинал отчаянно бить нас, — одинаково и на суше, и на море, иногда совсем не подпуская к себе и даже не показывая себя в такой мере, чтобы можно было сосредоточить на нем верный прицел и добросить до него свой снаряд…

С их несравненными боевыми средствами Японцы все время сохраняли за собой инициативу боя; как на маневрах, они исполняли все время свой заранее всем им известный и понятный план; безошибочно один за другим они находили в нашей эскадре слабые пункты ее и с удивительным хладнокровием и пунктуальностью насмерть поражали сначала все то, что представляло в ней ее лучшую боевую силу и наибольшую ценность.

Тут, в бою, уже все оказалось к нашей невыгоде: и пассивное ведение нами боя, и неумение наше стрелять и маневрировать, и плохие качества наших снарядов и некоторых наших кораблей; и необходимость соразмерять скорость движения кораблей нашего боевого ядра с его тихоходами, и перегрузка наших кораблей, и досадная подготовка их к возникновению на них сильнейших пожаров, замешательства; и преступное обременение эскадры транспортами, и незнакомство импровизированных руководителей боя с общим планом работы, и растерянность контуженного адмирала и его штаба, и несовершенство сигнализации на судах; и неудачная окраска наших кораблей, помогавшая неприятелю издали делать вполне тщательный прицел; и остроумная окраска японских судов под цвет морской волны; и остроумная тактика систематического, последовательного расстрела и поджога Японцами по очереди, не спеша, то одного нашего головного корабля, то следующего за ним, временно игнорируя все остальное, несущественное, бутафорское; и тактика осыпания наших кораблей градом снарядов после того, как было найдено приблизительно верное расстояние для прицела; и неумение работать таким способом с нашей стороны, и многое-многое другое…

Слова капитана Бухвостова, что мы, Русские, не были "настоящими моряками", оправдывались на деле во всех ужасных подробностях, обрисовывающих печальные события этого дня.

Подробное описание Цусимского боя уже имеется на русском языке. Оно составлено отставным капитаном Н. Л. Кладо и помещено в виде приложения к изданию "В. К. A. М. Военные Флоты", 1906 г.

Поэтому здесь я помещу в переводе другое описание, которое в оригинале было дано американским лейтенантом Уайтом и помещено в августе 1906 г. в журнале Scientific American. В сносках, сделанных при этом описании, для большей полноты картины я помещаю некоторые эпизоды, освещенные в русской литературе участниками боя.


С БАЛТИЙСКИМ ФЛОТОМ ПРИ ЦУСИМЕ
СТАТЬЯ ЛЕЙТ. МОРСКОГО ФЛОТА С.AM.С.ШТ. УАЙТА.[277]

Утренняя заря 14 мая 1905 г. была холодной и нерадостной для Балтийского флота, подвигавшегося медленно к северо-востоку по направлению к Цусимскому проливу. Холодный ветер дул с юго-запада, пронизывая до костей русских матросов, которые, под впечатлением еще недавней тропической жары, собирались вокруг топочных люков или искали укрытия на подветренной стороне палубы. Серый туман висел над ними и не давал возможности ясно видеть горизонт. Позднее полил дождь, холодный, пронизывающий.

Да, это был день, не обещавший надежды безнадежным…

Co дня отплытия из Либавы не было ничего предвещавшего что-нибудь хорошее, — ничего, кроме труда, неудобств, волнений… Никто не мог предугадать момент, когда флот будет атакован. Русские были уверены, что Японцы имели сведения о всех их передвижениях, тогда как сами они ничего не могли узнать о местонахождении своего противника. Слухи указывали, что он и тут, и там, и всюду; но положительных сведений получить было нельзя. Казалось, что он пропал с лица земли; но они отлично знали, что он должен вновь явиться. Вопрос был только — где, когда, как? He проходило ни одной ночи по отплытии от Мадагаскара без мысли — "в эту ночь мы будем атакованы миноносцами", ни одной ночи, которая не оставила бы следов изнуряющей бдительности мысли и духа. Да и какая надобность была в этой бдительности. Результатом их бдительности у Доггербанки было пока только посмешище, которым они сделались во всем мире. Да, начало не предзнаменовало надежды на победу. И все, к чему они стремились, — это Владивосток, безопасность, отдых… Ближайшее прошлое не давало никаких надежд впереди.

При первом просвете дня русские головные корабли увидели сквозь туман неясные очертания одного японского вспомогательного крейсера. Он был на виду лишь несколько секунд, описав петлю в туманной дали, после чего он исчез; и все впечатление, которое осталось о нем, это были нервные удары беспроволочного телеграфа на непонятном для русских шифре. To было послание к адмиралу Того, извещавшее его, что ожидаемый им день наконец настал.

Русский флот имел одно судно с беспроволочным телеграфом, могущим работать на расстояние 600 миль. Почему оно не прервало это донесение и все последующие, остается загадкой[278]; и факт неисполнения этого должен служить доказательством неспособности русского адмирала пользоваться современными усовершенствованиями[279]. Без всяких препятствий со стороны Русских, японские разведчики донесли своему командующему не только о местонахождении противника, но и о курсе, которого он держался, о скорости и построении судов.

Следующее судно, которое увидели Русские, был — крейсер "Идзуми"; в течение двух часов он шел вместе с русской эскадрой справа от нее. Когда расстояние между ними достигло 8000 ярдов (около 7 в.), Рожественский приказал навести на него орудия задних башен всех судов. Немного погодя, с левой стороны показался отряд легких японских крейсеров и отряд старых судов, перешедших к Японии после войны ее с Китаем. На этот раз все орудия передних башен были направлены на противника, но, как и в 1-м случае, артиллеристы были разочарованы: приказа открыть огонь не последовало…[280]

Когда один из кораблей приблизился к эскадре на расстояние 6400 ярдов (ок. 5,5 в.), раздался выстрел с "Орла". Был ли произведен этот выстрел по ошибке механизма, последовал ли он, благодаря нервному состоянию кого-либо из наводчиков, или слишком велик был соблазн, — неизвестно. Несколько других судов, полагая, что это было следствие приказа адмирала, также открыли огонь. Но Рожественский немедленно дал эскадре сигнал: "огонь прекратить, снарядов даром не бросать"…

Когда японские разведчики впервые заметили русский флот, он шел в две колонны. Первый отряд (правую колонну) составляли 4 новых броненосца; флаг Рожественского развевался на "Суворове"; за ними шел отряд Фелькерзама с его флагом на "Ослябя", хотя сам Фелькерзам уже скончался за несколько дней перед этим. Левую колонну составлял отряд Небогатова с его флагом на "Николае" и отряд крейсеров с флагом Энквиста на "Олеге". Разведчики шли впереди по обеим сторонам, и вся армада подвигалась со скоростью не более 10 узлов. В течение утра был произведен один маневр. Скорость первого отряда была увеличена до 11 узлов, он был выдвинут вперед и поставлен во главе левой колонны. Нужно заметить, что для исполнения этой простой эволюции потребовалось около часа времени. После этого русский флот уменьшил скорость до девяти узлов (ок. 15 в.), и при этой скорости вел всю битву[281].

В полдень первому отряду был дан приказ к последовательному, один за другим повороту всего отряда вправо и когда последнее судно сделало этот поворот, был дан сигнал к последовательному повороту всей колонны влево; и тогда прежний строй опять был восстановлен. Затем, увеличивая скорость до 11 узлов, последнее судно этого отряда было выведено вперед головного судна левой колонны, и опять был дан ход в девять узлов. В таком построении и произошла встреча с противником.

В 1 ч. 25 м. пополудни с правой стороны показалась соединенная японская эскадра из 12 кораблей, идущих кильватерным строем наперерез русской эскадре. Узнать суда Японцев было не трудно, ибо каждая деталь формы и оснастки их изучалась Русскими по картинам в течение многих месяцев. "Миказа", развевая флаг Того, был во главе; флаг Камимуры был на крейсере "Идзумо", третий флаг развевался на "Ниссине", но чей — Русские не знали. Построение судов неприятеля было безукоризненно по своей точности. Каждый корабль, казалось был связан со следующим, идущим впереди его; и даже на таком большом расстоянии вся эта масса казалась несущейся по морю со страшной быстротой. Скорость хода у них была только в 16 узлов, но каждый, наблюдавший за ними Русский определил бы ее по крайней мере в 20 узлов. Это известный самообман, которому подвержен всякий, долго плывший по морю.

Но для наблюдений времени было мало. Приказ командам — занять свои места — вернул всех к действительности. Дела было много, и несущаяся по морю серая линия заставляла торопиться… Если Рожественский желал когда-нибудь осуществить перестроение своей эскадры, то теперь он желал этого всем сердцем. Перестроить эскадру ему было необходимо, эскадра Того скоро будет у него во фланге. Блестящий утренний маневр, потребовавший час времени на свое исполнение, пришел ему на память. Он повторил этот маневр. Первому отряду он приказал дать опять 11-узловой ход и т. д.







Это было в 1 ч. 38 м. Середина японского боевого отряда приходилась совершенно против "Суворова" и вымеренное расстояние равнялось как раз 12.000 ярдам (ок. 10,5 в.)[282]. Перейдя на левую сторону нашей эскадры, Того всеми своими кораблями своевременно и с удивительной точностью сделал последовательный поворот и, описав петлю, пошел в одном с нами направлении. Проделывая этот контр-марш[283], Того бросил в действие весь свой флот, открыв огонь на расстоянии 6000 ярдов (ок. 5 в.). Каждое японское судно, делая поворот, открывало свой огонь по "Ослябя", который, согласуя свои движения с начавшимся перестроением, должен был задержать свой ход и представлял в это время отличную мишень для Японцев.

Первоначальный маневр Русских оказался расстроенным; через 12 мин. "Суворов" изменил курс вправо и продолжал идти со скоростью девяти узлов, полагая, что левая колонна последует за кормой І-го отряда. Изменяя курс, "Суворов" дал сигнал — стрелять всем по головному кораблю японской эскадры. "Ослябя" тоже взял курс вправо, рассчитывая идти в кильватер "Орла"; но перед этим "Ослябя" далеко забежал вперед и должен был приостановиться, чтобы избежать столкновения; тем самым он привел в замешательство все следующие за ним суда. Несчастный "Ослябя"! Его передняя башня сделала только три выстрела. Японский снаряд попал в амбразуру одной из пушек и, разорвавшись, чрезвычайно высоко приподнял орудие и сорвал крышку башни. Надо заметить, что броня у "Ослябя" оканчивается около этой именно башни, а передняя часть корабля вовсе не бронирована. Поэтому, когда два снаряда ударили близ ватерлинии в носовой части корабля, они попали в легко пробиваемые места судна. Каждый из этих снарядов пробил свое отверстие громадных размеров; и хлынувшая в них вода накренила судно вперед. Двенадцати дюймовый снаряд ударил в одну из плит брони в середине судна по ватерлинии и ослабил ее болты; второй 12-д. снаряд ударил в ту же плиту и сбросил ее в воду. Третий снаряд попал в место, с которого была сорвана броня, сделав громадную пробоину, и участь броненосца была решена[284]. Передняя часть корабля была окончательно затоплена, и он вышел из строя. На повороте судна его кормовая башня послала Японцам еще один прощальный выстрел, свидетельствующий о неумирающем духе, — как бы вызов, брошенный презренным "макакам"… Некоторое время "Ослябя" продержался на боку, его трубы еще были видны над водой; но затем, медленно опрокидываясь[285], он затонул в 2 ч. 52 мин. Подплыл миноносец, но спасти удалось лишь небольшую часть команды.

Когда японский отряд прошел мимо "Ослябя" и покончил с ним, весь огонь его был перенесен на "Суворова"[286]; в 2 ч. 5 м. он сильно начал терпеть от огня. Корабль повернул вправо в надежде, что Японцы потеряют расстояние прицела, которое было тогда равно 5000 ярдов (ок. 4,5 в.). Спустя 7 минут, он взял свой прежний курс… Этот маневр только сбил с толку своих же канониров. Подтвердилось старое правило: "гораздо опаснее бежать, чем нападать". В 1904 году 28 июля, когда "Ретвизан" атаковал Янонцев, сам он почти не пострадал. Все снаряды летели через него. Но теперь, когда "Суворов" хотел уйти от неприятельского огня, он пострадал более всего; действие японского концентрированного огня сказалось на нем неописуемо; буквально дождь снарядов поливал его[287]. Лейтенант, командовавший передней башней, получил удар осколком в шею, силой которого едва не снесло ему голову. В то время, как его переносили вниз, в него попал другой снаряд и буквально разорвал его пополам. Третий снаряд попал в амбразуру передней башни, разорвался и произвел взрыв нескольких мешков пороха. Крыша была сорвана и упала на палубу. В броневую рубку тоже попало несколько снарядов. Рожественский был ранен осколком в голову и лишился сознания (в 2 ч. 20 м.)… Вся броня с передней части судна была сорвана, оно стало похоже на монитор. Пожар на корме заставил броню осесть и преградил доступ к помещению под верхней бронированной палубой, в котором была устроена операционная. В 2 ч. 25 м. "Суворов" вышел из строя, пылающий спереди и сзади, не могущий выдерживать долее убийственной бомбардировки. Но и после этого все же он не был в безопасности: позднее ему было суждено вынести дальнейшие испытания.

После выхода "Суворова" из строя[288] во главе нашего отряда стал "Александр III"; на нем теперь сосредоточился весь огонь японского флота, который к этому времени продвинулся вперед, владея тактическим преимуществом: весь японский флот мог сконцентрировать свой огонь на головном корабле русского флота при расстоянии для выстрелов от 5100 до 5600 ярдов (до 4,5 в.); тогда как задние корабли русского флота должны были наводить прицелы, имея на пути выстрелов свои же корабли. Кроме того, черный порох, который употреблялся для больших орудий старого образца на "Николае", "Нахимове" и "Наварине", окутывал дымом их самих и все суда, следовавшие за ними, что также мешало стрелять. Продолжать битву при таких условиях, значило готовить верную гибель для "Александра ІІІ-го". В 2 ч. 30 м. он повернул на восток; за ним последовали и все другие суда. Хотя этот маневр облегчил на время положение "Александра", но зато каждое следовавшее за ним судно при повороте испытывало на себе действие сосредоточенного огня всей японской эскадры.

Туман в это время сгустился, и это вместе с дымом от пылающих русских судов на время укрыло их от Японцев. Если вырисовывался силуэт какого-нибудь корабля Японцы стреляли по нему, но при этом более уже не было сосредоточенного огня.

Число пожаров, возникавших в это время на палубах русских боевых судов, было поразительно[289], особенно же принимая во внимание то, что деревянных частей на них должно было бы быть очень ограниченное количество, указываемое современной теорией судостроения. Это замечание относится главным образом к 4-м новым броненосцам. На "Орле" в течение дня возникло 34 разных пожара. Три раза начинали гореть койки, сложенные как раз у броневой рубки; и каждый раз пожар заставлял находившихся в броневой рубке людей выходить оттуда. Канаты, загорались легко, но тушить их было трудно. Дым от одних горевших сзади рубки канатов еще раз принудил всех находившихся в ней покинуть свой пост. Дым, расстилающийся по судну, втягивался вентиляторами и проникал во всю переднюю часть судна, и люди должны были покидать свои помещения. Заполнив переднюю 6-дюймовую башню, дым проник и в нижние палубы; находившиеся там люди, полагая, что в башне произошел взрыв, и что пожар распространялся по направлению к магазину, побросали свои места и начали убегать из магазина, пока офицер, заметив прекращение подачи снарядов снизу, не остановил это бегство. От каждого удара снаряда в броневые плиты от последних летели по всем направлениям куски горящей окраски, весьма опасной для людей.

В 2 ч. 40 м. "Александр" вышел из строя, имея один бок весь в огне. Это горела окраска, и огонь был потушен лишь тогда, когда большая часть окраски сгорела, причем сурик под окраской не горел и после пожара имел вид только что наложенного.

Во главе русского флота шел теперь бр. "Бородино"…

Серый цвет, в который был окрашен японский флот, так хорошо сливался с окружающим туманом, что их флот был едва заметен для Русских. Местонахождение японских судов определялось главным образом по огневым вспышкам при выстрелах орудий. Японская эскадра далеко подалась на восток. Последнее судно ее находилось уже впереди головного судна Русских, и для них было очень соблазнительно скрыться под кормою у Японцев в тумане.

В 2 ч. 50 м. "Бородино" направил свой ход к северу, остальные суда последовали за ним. Русские рассчитывали уйти незамеченными, но они упустили из виду то именно, что их дымовые трубы блестящего желтого цвета выделялись в тумане, как маяки. Японцы заметили их движение еще в самом начале; две минуты спустя, шесть судов их головного отряда повернули одновременно и пошли на запад, пересекая опять курс русских кораблей. В свое время отряд японских броненосных крейсеров повторил маневр своего головного отряда.

В 2 ч. 58 м. "Бородино" изменил свой курс, пошел на восток, и обе неприятельские эскадры прошли одна мимо другой в противоположных направлениях. В это время "Орел" был намечен главной целью. В течение шести минут в него попало двенадцать 12-дюймовых снарядов и от тридцати до сорока шести- и 8-дюймовых[290].






Броненосец "Орел" после Цусимского боя.


Чтобы представить себе убийственное действие такой бомбардировки, нужно знать, что снаряд, начиненный порохом Shimose, имеет силу небольшой мины, что каждый 12-дюймовый снаряд, попавший в незащищенную часть судна, взорвавшись, делал пробоину в семь футов высотой и шесть футов шириной, что осколками от взорвавшегося снаряда окружающее пространство как бы насыщалось, что после каждого взрыва все кругом наполнялось густым черным дымом, от которого люди слепли и задыхались.

Да, при таких обстоятельствах положение людей на палубе "Орла" было отчаянным… Один из матросов получил 130 ран осколками от разорвавшегося снаряда. Один снаряд попал в амбразуру орудия на "Сисое" и сделал ему пожар; объятый пламенем, он должен был выйти из строя в 3 ч. 20 м., но скоро оправился и занял место в конце отряда.





Броненосец "Орел" после Цусимского боя. Вид с кормового мостика на спардек.


В 3 ч. 19 м. "японский флот сделал опять поворот в своем ходе и пошел на восток параллельным курсом с русским флотом. В это время головным кораблем у нас был опять уже "Александр", успевший оправиться[291]. До 3 ч. 40 м. он склонял движение наших отрядов все на юг, а затем вновь повернул на восток.

В 3 ч. 30 м. "Суворов", потерявший способность управляться, беспорядочно плыл на северо-восток со скоростью около семи узлов и прошел около строя русских отрядов близ "Апраксина". Он был легко опознан близ находящимися судами; но появившись вдруг со стороны японского флота, с одной мачтой и с одной трубой, он был принят некоторыми русскими судами, шедшими во главе отрядов, за одно из японских судов типа "Matsushima", и по нему с них был открыт огонь[292]. В 3 ч. 40 м. он был атакован миноносной флотилией "Hirose", но эта атака была легко отбита близ находящимися русскими судами. Тогда подошел японский флот и еще раз сосредоточил на "Суворове" свой огонь. Под перекрестным огнем товарищей и противника он бросился на юг через русский строй и здесь еще раз подвергся расстрелу русскими орудиями… В 4 ч. 45 м. его настигла минная флотилия "Suzuki". От нее он отбивался одним только орудием. Позднее к ней на помощь подошла еще флотилия "Fujimoto". При совместном их действии "Суворов" получил 4 удара минами, но пошел ко дну только в 7 ч. 10 м. вечера, что говорит о прекрасной постройке этого судна и делает честь его строителям.

Пользуясь густым туманом, в 4 ч. 15 м. Русские взяли курс на юг, потом они его опять изменили и пошли на запад, а после 5 ч. круто повернули по направлению к Владивостоку, окончательно уклонившись на время от преследования неприятеля. Японцы видели, как Русские пошли на юг в 4 ч. 15 м.; желая отрезать им путь отступления, они забежали на юг слишком далеко и совсем было потеряли из виду главные русские силы, но затем они повернули тоже на север, к 6 ч, вечера догнали их; и бой возобновился…

Во время передышки, которую получил русский боевой отряд, произошли некоторые изменения в его построении. "Александр" на время вышел из строя, но затем вернулся и занял место за "Сенявиным", а "Нахимов" отпал на последнее место в строю. После 5 ч. дня их нагнал миноносец под флагом адмирала Рожественского и подал адмиралу Небогатову сигнал — принять команду, 2-й по счету сигнал, отданный Рожественским с самого начала боя.

Курс был взят на северо-восток. Путь казался свободным. Явилась надежда уйти от противника… Но уже в 6 ч. вечера эта надежда была разбита и на этот раз окончательно. Японцы разделились на два отряда, правый и левый; правый шел впереди Русских, левый — несколько сзади. В 6 ч. правый отряд открыл меткий огонь по "Александру". Меткость стрельбы была достойна удивления, несмотря на дальность расстояния (6000 ярдов, или около 5 в.). Ничто не могло противостоять такой бомбардировке, поразительной по точности выполнения. Накренившись на правую сторону, "Александр ІІІ-й" вышел из строя, затем лег на бок, опрокинулся и затонул вскоре после 7 час. веч.

Следующим неизбежно должен был погибнуть обожженный и разбитый "Бородино". В 7 ч. 15 м. произошел страшный взрыв его порохового погреба. Броненосец перевернулся, не успев выйти из строя, и быстро пошел ко дну[293].





Броненосец "Орел" после Цусимского боя.


"Орел", вышедший вперед, чтобы обойти утопавший "Бородино", сделался следующей мишенью. Бомбардировка продолжалась 8 мин., но в этот короткий промежуток в "Орел" попало пятнадцать 12-дюймовых снарядов, т. е. по два снаряда в минуту. В адмиральской части броненосца вспыхнул пожар, пламя которого служило для японских наводчиков прекрасным прицелом, — тем более, что день быстро угасал, и для прицела надо было иметь что-нибудь более ясно видимое.

"Николай" круто повернул здесь к западу, и за ним в полном беспорядке последовали остальные суда эскадры[294]. Видя это, головной японский отряд, шедший далеко впереди Русских, склонился на восток и очистил в это время дорогу миноносной флотилии. Японские миноносцы в количестве около 100 штук надвигались на Русских с севера, востока и запада, "бросаясь вперед и назад, как стая собак", по словам одного Русского.

Описанием сражения между отрядами легких крейсеров обыкновенно пренебрегали, так как оно не имело никакого влияния на тактику или исход главной битвы. Но тем не менее о нем можно сказать следующее:

В начале битвы три японских отряда были посланы на юг для атаки Русских с тыла. Атака состоялась, и русские крейсеры и вспомогательные суда были рассеяны[295]. Около 5 ч. на помощь русским крейсерам пришли возвратившиеся с юга главные силы; и в это время некоторые японские крейсеры получили повреждения, причем больше всех пострадал крейсер "Kasagi" (американской постройки, 1898 г.). После 6 час. левый броненосный отряд Камимуры, настигавший Русских при последнем движении их с юга на север, открыл огонь по легким русским крейсерам; но ни один из них не был затоплен.

Много писалось об атаках японских миноносцев в ночь после этой битвы. Главный успех этих атак[296] объясняется тем, что команда русских судов, изнуренная дневной работой, должна была и тут держать вахту до самой поздней ночи. Мин было выпущено много, но появляющееся из трубы при выбрасывании мины пламя обнаруживало присутствие атакующего миноносца. При отбое атаки миноносцев, "Николай" направлялся в сторону показавшегося пламени из минной трубы, — маневр, целесообразность которого является еще вопросом. Ни в "Орла", ни в "Николая" не попало ни одной мины, хотя одна прошла очень близко от "Орла". Сильно поврежденный еще днем многими снарядами, попавшими в носовую часть, "Сисой" имел большой крен вперед и мог давать только 4 узла хода. На его счастье в корму попала мина; в корму вошла вода, винты погрузились в воду, и "Сисой" начал давать до 12 узлов хода. Потоплен он был на следующий день своей же командой, открывшей кингстоны; уцелевшая с него команда 570 ч. села в шлюпки; убитых 25 чел. Трофеем для всех атакующих миноносцев был один только "Наварин". Его окружили около 20 миноносцев; он отбивал атаку от них в течение нескольких часов, но получил в конце концов 4 мины[297]

Состояние духа команды на японских броненосцах было прекрасное, но оно было еще лучше на миноносцах. Свет прожектора, брошенный на один из японских миноносцев, однажды обнаружил капитана, который, облокотясь на перила мостика, казалось, всецело было поглощен делом истребления большой сигары, которую он спокойно курил. Его судно было тут же потоплено… Что-бы выпустить мину, каждый миноносец приостанавливался, а затем он быстро удирал на всех парах, открыв огонь по мостику или другим менее защищенным местам атакованного корабля.

Русские миноносцы служили только для усугубления беспокойства команды на русских судах, и без того сильно измученной, т. к. было крайне трудно различить свои миноносцы от неприятельских. "Сисой" заметил ночью подозрительное судно и подал особый сигнал. Судно, которое оказалось японским миноносцем, искусно повторило этот сигнал; "Сисой" был введен в заблуждение, подпустил к себе миноносец на расстояние 100 ярдов и… получил пробоину в корму, о которой упоминалось выше.

Вечером 14 мая адмирал Того отдал приказ своему флоту — собраться на следующее утро к острову Ul-leung, далеко на север от места сражения первого дня. Это было исполнено; и образовалась вторая цепь, через которую остатки русского флота должны были снова прорываться, чтобы попасть во Владивосток. Не мудрено, что на другой день в 10 ч. 30 м. отряд Небогатова оказался окруженным неприятелем со всех сторон… Во главе отряда шел "Николай І-й", за ним следовали "Орел", "Апраксин", "Сенявин" и крейсер "Изумруд". День был чистый, ясный, идеальный для артиллерийской стрельбы. В 10 ч. 30 м. Японцы открыли по "Николаю" огонь с броненосного крейсера "Касуга", который находился на расстоянии 10.000 ярдов (ок. 8,5 верст). Первый снаряд дал перелет, второй — недолет, третий попал в дымовую трубу. Последовало, еще несколько ударов. Сопротивления не было… Четыре разбитых, оставшихся у русских судна стояли против двенадцати свежих, неповрежденных японских боевых судов. Одно из них теперь стреляло с такого расстояния, дать ответ на какое могло лишь одно орудие на всех Русских судах Балтийско-Цусимской эскадры, но и это орудие сослужило свою службу и давно уже смолкло. Русская команда была измучена, запас снарядов был уже на исходе. Что оставалось делать?… Небогатов приказал поднять флаг, возвещающий о сдаче. Может ли кто назвать такой поступок неразумным?

Так кончилась битва… Повторим же краткую историю гибели каждого из судов[298].

Броненосец "Князь Суворов", флагманский корабль адмирала Рожественского, приведен в совершенную негодность орудийным огнем; затонул 14 мая в 7 ч. 15 м. веч., вследствие орудийного огня и минных атак. Команды на нем было более 900 человек. Кроме адмирала и личного персонала его штаба, никто не спасся.

Броненосец "Александр ІІІ-й" приведен в негодность орудийным огнем и потоплен 14 мая окодо 7 час. веч. Команды на нем было 900 чел. Все погибли…

Броненосец "Бородино" затонул 14 мая в 7 ч. 20 м. веч. от орудийного огня и вызванного им взрыва порохового погреба. Команды было 900 человек. Известно о спасении одного. Когда судно опрокинулось, этот человек ощупью нашел выход через амбразуру своего орудия, вылез через нее, выплыл на поверхность и держался за обломки разбитого судна. Он был подобран Японцами и взят в плен. Опрокинутый броненосец некоторое время держался на поверхности воды килем кверху. Около 15 человек команды тоже выбрались еще наружу и отчаянно боролись с волнами. Полагают, что никто из них не был спасен. Следовавшие за броненосцем "Бородино" суда проходили мимо него, не останавливаясь…

Броненосец "Орел", жестоко пострадавший от орудийного огня сдался 15 мая соединенным силам противника.

Броненосец Ослябя" затонул 14 мая в 2 ч. 52 м. пополудни от орудийного огня.

Броненосец "Сисой Великий" был поврежден 14 мая орудийным огнем. Ночью получил минную пробоину. Был затоплен Русскими в открытом море. Команда открыла кингстоны и пересела в шлюпки.

Броненосец "Наварин" был поврежден орудийным огнем 14 мая; ночью был потоплен миноносцами.

Броненосец "Адмирал Нахимов" пострадал 14 мая от орудийного огня. Дальнейшие повреждения получил ночью от миноносцев. Продержался на воде до 10 ч. утра 15 мая и затем затонул.

Броненосец "Император Николай І-й" пострадал 14 мая от орудийного огня; от того же огня получил дальнейшие повреждения утром 15 мая, перед сдачей соединенному флоту Японцев.

Броненосец береговой обороны "Сенявин" поврежден орудийным огнем. Сдался 15 мая. Личный состав весь уцелел…

Броненосец берег. обор. "Апраксин" поврежден орудийным огнем. Сдался 15 мая.

Броненосец "Ушаков" потоплен вечером 15 мая орудийным огнем крейсеров "Ивате" и "Якумо", когда не пожелал им сдаться.

Крейсер "Дмитрий Донской" поврежден орудийным огнем 14 мая. Выдержал преследование и битву с отрядом легких крейсеров, ушел от них и был потоплен Русскими утром 16 мая. Команда была высажена на остров и подобрана Японцами.

Крейсеры "Олег", "Аврора" и "Жемчуг" повреждены орудийным огнем японских крейсеров 14 мая. Скрылись в Манилле, где и были задержаны до окончания войны[299].

Крейсер "Светлана" затонул в полдень 15 мая от орудийного огня японских крейсеров "Отава" и "Нийтака".

Крейсер "Изумруд" удрал от Японцев 15 мая во время сдачи отряда, но наскочил на камень и потерпел аварию близ Владивостока.

Крейсер "Алмаз" дошел до Владивостока.


* * *

Знание артиллерии и тактики всегда будет решающим фактором в морских сражениях между одинаковыми силами. Настоящий случай не составляет исключения. Но Японцы на своей стороне имели громадное преимущество в этом.

За свою артиллерийскую подготовку Японцы заслуживают самой высокой похвалы, в особенности, если вспомнить, как еще сравнительно плохо действовала их артиллерия 28 июля 1904 г. в бою с нашей Артурской эскадрой. Но после этого ими были употреблены все усилия на приведение их артиллерии в состояние совершенства: сколько было у них практических учений, и как регулярно японские морские артиллеристы, вне своего служебного времени, отправлялись в артиллерийскую школу на суше для получения там инструкций! Стрельба в цель производилась у них в последний раз всего за два дня до битвы 14 мая. Каждое изобретение, известное в области артиллерийской науки, у них было применено и притом успешно. В течение первого дня битвы броненосец "Орел" получил 42 удара 12-дюймовыми снарядами и более 100 ударов 6-и 8-дюймовыми. "Суворов" должен был получить свыше 100 ударов одними 12-дюймовыми снарядами. При самом умеренном подсчете оказывается, что Японцы дали около 20 % попаданий. Имея в виду среднюю дальность боя в 5000 ярдов (ок. 4,5 в.) и туманное состояние атмосферы, нельзя не признать, что эта цифра достаточно выразительна.

С другой стороны, теперь это не подлежит сомнению, Японцы понесли весьма небольшой ущерб. Броненосец "Миказа" получил только 4 удара. На его палубе один английский капитан провел все время битвы, сидя в кресле, и остался невредим. При этом нужно помнить, что первый сигнал Рожественского был приказом — сосредоточить весь огонь русского флота на броненосце "Миказа". Другие японские суда получили еще меньше ударов.

У Русских совершенно отсутствовала артиллерийская подготовка. Во время стоянки флота у Мадагаскара практической стрельбой занимались только 2 раза, расстояние было взято небольшое, расход снарядов был скудный, и результаты получались неудовлетворительные. В другой раз отделили от флота и послали в открытое море один крейсер с целью испытать дальномеры; один из них показывал расстояние 8000 ярдов, а другой — 12000 ярдов, т. е. разница в 4000 ярдов.; а Японцы в бою при расстоянии в 5000 ярд. с первого же выстрела делали иногда ошибку только в 150 ярдов[300].

Если тяжелая артиллерия русского флота ничуть не деморализовала Японцев, то как раз обратное надо сказать о действии японских снарядов на Русских. Осколки японских снарядов залетали в дула орудий, которые разрывало от этого при следующих же выстрелах. От взрыва снарядов на палубах русских кораблей поднималась клубами угольная пыль и мешала видеть. Падающие близ судна снаряды, разрываясь, обдавали его массою брызг и делали некоторое время невозможным пользование оптическими трубами… Один русский офицер, как нам известно, скомандовал в машинное отделение — "открыть огонь", а батарее дал сигнал — "полным ходом".

Но одной хорошей артиллерийской подготовки еще мало, с нею одной нельзя выиграть сражения. Адмирал Джон Фишер (Fisher) сказал: "человек у орудия — великий фактор; но как бы велик он ни был, его значение пропадает сразу, если над ним нет адмирала, который в должный момент дает ему указания, какие следует". Тактика Японцев была изумительна; все их построения, эволюции делались с правильностью часового механизма и выполнялись быстро. Только одно японское судно было выведено из строя, и не было с японскими судами ни одного случая таких повреждений, которые заставили бы их уменьшить свою скорость. Все маневры исполнялись по сигналам флагами; и они, вероятно, передавались бы не так успешно, если бы стрельба Русских имела надлежащую меткость.

Что же касается тактики у Русских, то таковая отсутствовала. Адм. Рожественский был ранен в начале битвы и находился в бессознательном состоянии. Ho если бы даже он и сохранил свою работоспособность, нет оснований думать, что он мог бы оказаться даровитым флотоводцем. Первые практические учения всей его эскадры происходили почти накануне битвы. Он не имел никакого военного совета; и если был у него какой-нибудь план действия, то таковой остался неизвестным даже для командующих отдельными отрядами эскадры. Во время всей битвы Рожественский дал только два сигнала, о которых мы уже упоминали выше.

О том, что сделал бы на его месте Небогатов, можно только гадать. Он не пользовался доверием Рожественского и на флагманском судне был всего один раз в Камранской бухте в продолжение нескольких минут. Так как "Суворов" в бою продолжал находиться у всех на виду с развевающимся на нем флагом почти до 5 ч. дня 14 мая, Небогатов, даже при всем его желании, не мог, конечно, принять на себя управление флотом. После же того, как командование перешло к Небогатому, противник не топил уже больше головных судов его отряда. Но и это, может быть, не зависело ли скорее от командиров этих передовых судов?

Невольно напрашивается вопрос: был ли, действительно, хоть один человек, подходящий для командования русским военным флотом? Я знаю, на это каждый Русский сейчас же ответит; "Ах, если бы адмирал Макаров был там!"… Да; но это, ведь, имя человека, которого нет уже в живых"…

Лейтенант Уайт.


* * *

О последних минутах боя при наступлении темноты в письме одного из наших товарищей, которое было доставлено мне только перед 2-м изданием книги, содержатся следующие строки:

"С заходом солнца, на севере от "Олега" выступило несколько групп японских миноносцев. Пробовали в них стрелять, но безуспешно; они были слишком далеко от нас. Для истребления их могли бы отделиться три крейсера, которые стояли без дела на левом траверсе у "Олега". К адмиралу Энквисту обращена была просьба — отдать приказ этим судам пойти в атаку; но у него на этот случай не было никаких инструкций от Рожественского, а сам он…. ничего не решился сделать. Японские миноносцы постояли немного и расползлись… С наступлением темноты у нас началась невообразимая безалаберщина. Каждый шел куда заблагорассудится. В темноте не могли отличить своих от чужих. Беспрестанно меняли курс: то шли на юг, то поворачивали на север, то склонялись к северо-западу, то сразу бросались на восток… В конце концов так запутались, что решительно не знали своего места. Мы шли страшно быстро; и японские миноносцы, пытавшиеся взорвать нас, терпели неудачи: волна отклоняла мину, и она не достигала борта. Атаки были многочисленны; на мостике слышали прямо что-то вроде ружейной трескотни, а это миноноски выпускали свои мины… Отражать орудиями эти атаки крейсера не имели возможности: все прожекторы у них были подбиты, а главное боялись выпалить по своим миноносцам. Поэтому решено было — не стрелять и беспрестанно менять курс, лететь на всех парах… Крейсера кружились на месте, примерно, до 9 1/2 ч. вечера; все старались прорваться на север; пять или шесть раз были у них попытки прорваться, но каждый раз они встречали на своем пути массу огней и не решались к ним подходить: и Японцы, и наши свободно могли расстрелять их. Во время дневного боя с крейсерами не было ничего подобного, бой шел тогда вдали от них. А тут нас обуял прямо ужас. Видишь вдали со всех сторон огни, прожекторы, слышишь гром пушек и не знаешь, кто это, — свои или чужие. Видишь совсем близко нападающие миноносцы и не можешь от них защищаться.

Кружение сильно способствовало, конечно, усилению этого ощущения. Пойдешь на мостик, на вопрос "куда идем" там отвечают "на север"; через 10 мин. получаешь ответ "на юг" и т. д.; и все летим на полных парах. От жары и усталости кочегары падали в обморок. Приходилось хлопотать о новой смене; с трудом получалось разрешение; приходилось разыскивать кочегаров по снарядным погребам, где они помогали в бою при подаче снарядов.

Слишком пунктуально защищая собой транспорты, "Олег" еще засветло получил от японского бронированного отряда массу снарядов, едва не погубивших этот крейсер. К тому же в бою у него обнаружилась серьезная неисправность в машине, a именно — заметная утечка свежего, рабочего пара в ту "рубашку", которая окружает паровой цилиндр; это обстоятельство заметно уменьшало ему ход. Но главные повреждения "Олег" получил тогда именно, когда, по приказанию Энквиста, наши крейсера, защищая собой транспорты, вздумали было прогуляться вдоль бронированного японского отряда. Эта затея длилась не более 5-10 мин., но и этого было достаточно; за это время "Олег", шедший под адмиральским флагом успел получить в одно место, в нос, до десяти снарядов; начался пожар, образовался крен на правый борт до 15 градусов; удалось уйти из-под расстрела "Ниссина" и "Касуги", только дав самый полный ход… С японскими крейсерами одной с ним силы "Олег" в дневном бою сражался в течение нескольких часов, а тут под вечер на 5-10 мин. только он показался неосторожно "Касуге" и за это самое так пострадал, что придется стоять ему в ремонте месяца четыре; да и то еще спасибо командиру за его находчивость, а то и вовсе загубила бы крейсер неосторожность адмирала… He имея возможности прорваться на север и уходя в темноте на юг, "Олег" с его бортами, развороченными "Касугой", мог идти, только благодаря счастливой случайности, а именно удивительному затишью, наступившему после боя. По зеркальной поверхности моря крейсер скользил 16–17 узловым ходом. Воду, которая заливалась в пробоины, имевшие площадь до 40 квадр. фут., можно было выкачивать из этих отделений только ручными насосами и с большим трудом"…

"Придя в Манилу и разоружившись, "Олег" начал ремонтировать свою машину и ее паровой цилиндр. Соединение цилиндра с его рубашкой оказалось неплотным; через эту неплотность и совершалась утечка пара. Когда ремонт цилиндра был закончен, начали испытывать плотность ремонтированного соединения гидравлическим давлением; но едва успели произвести давление до 25 фунтов, как внешняя оболочка цилиндра вверху его дала продольную трещину в 12 дюйм. длиной, а на верхнем флянце получилась радиальная трещина до 3 миллиметров шириною"…

"Очень горько и обидно было, пишет товарищ, читать в "Нов. Bp." статью Кладо, в которой он обвиняет Энквиста в уходе от эскадры еще засветло. Как это объяснено уже выше, это обвинение ни на чем не основано и безусловно неверно. Его можно было упрекнуть и обвинять в незнакомстве с тактикой, в слепом исполнении приказов Рожественского, в полном отсутствии у него инициативы, но в трусости, в нежелании идти на север обвинять его немыслимо. Защищая "Олегом" транспорты, Энквист проявил немалую храбрость, отвагу и едва ли не излишне подвергал такой большой опасности свой крейсер; а на юг после 9 час. веч. он пошел во 1-х, потому, что несколько предыдущих попыток прорваться на север не увенчались успехом; во 2-х, потому, что надо было начать уходить, спасаясь от наседавшего броненосного отряда, а идти больше было некуда; и в 3-х, наконец, потому, что и Небогатов, укрываясь от неприятеля, шел сначала на юг и только потом уже повернул на север, благодаря чему и попал утром 15 мая в расставленную Японцами ловушку"…

Чтобы покончить с описанием Цусимского боя, мне остается дополнить его еще несколькими эпизодами, касающимися главным образом сдачи Рожественского и Небогатова Японцам.

По собственной инициативе, к жалким остаткам "Суворова" подходит, случайно проходивший мимо него, наш миноносец "Буйный", который транспортировал команду, снятую им ранее с "Ослябя". Руками ему делают сигналы, чтобы он принял на себя адмирала… По расписанию эта роль должна была бы принадлежать миноносцу "Бедовый", но его "поведение" в этом случае обвинительный акт в судебном процессе Рожественского (июнь 1906 г.) обрисовывает в следующих словах: он "болтался неизвестно где, не получив повреждений, не понеся потерь и не выпустив ни одного снаряда; а с погибающего броненосца снял адмирала со штабом, рискуя собой, другой миноносец, не знавший даже, что этот пылающий остов — "Суворов", и что на нем — раненый адмирал"…

Под огнем неприятеля, около 5 час. вечера, серьезно раненого Рожественского с большими трудностями удалось передать на миноносец "Буйный". Вместе с адмиралом пересел туда же и весь его штаб[301]… Картина его передачи была обрисована самим адмиралом в его речи на суде (в июне 1906 г.) в следующих словах:

"Суворов" горел… Ни на нем, ни на миноносце не было уже шлюпок. Языки огня не позволяли миноносцу пристать с подветренной стороны. Флаг-капитан решился приказать миноносцу пристать на большой зыби к наветренному борту, где торчащими орудиями и перебитыми стрелами сетевого ограждения, исковерканными выстрелами, легко могли быть причинены опасные пробоины тонкому борту миноносца. Представилось зрелище, деморализовавшее всех свидетелей. С риском разбиться и утопить, кроме своего экипажа, еще около 200 человек с броненосца "Ослябя", выловленных из воды, миноносец "Буйный" под огнем неприятеля пристал к "Суворову", чтобы принять впавшего в забытье командующего эскадрой. Зрелище это устраняло представление о переносе флага. Все прониклись впечатлением, что старшее начальство бежит с броненосца, близкого к гибели, что оно спасает жизнь только подбитого адмирала, рискуя сотнями других жизней"… He принадлежащие к составу штаба, три судовых офицера броненосца "Суворов" благородно отказались бежать со своего корабля вместе с перегруженным ими адмиралом… Другие раненые с "Суворова" остались на нем. О них некому и некогда было думать… "Если бы в приказе моем, — говорит Рожественский, — было выражено определенно, что выведенный из строя адмирал разделяет участь экипажа флагманского корабля, то в летописи Цусимского боя не было бы этой грустной страницы, не было бы и суда за позорную сдачу Японцам миноносца, на котором увозили из боя адмирала и его штаб"…

По приказанию начальника штаба, капитана І-го ранга Колонга, тоже уезжавшего на миноносце "Буйный" вместе с адмиралом, был поднят сигнал: — "Адмирал Рожественский передает командование адмиралу Небогатову". Передача этого сигнала была поручена миноносцу "Безупречный", который должен был приблизиться к флагманскому кораблю "Николай І-й" и поставить Небогатова в известность о вступлении его в командование всей оставшейся "эскадрой", т. е. серией частью горевших еще, частью уже потушенных плавучих костров. Об оставшихся на "Суворове" раненых матросах и офицерах "Безупречному" не было отдано никого приказа.

Как только миноносец "Буйный" принял на себя Рожественского с его штабом, он получил от японского снаряда пробоину в носовую часть; но это не помешало ему выйти из сферы неприятельского огня и быстро скрыться.

Утром 15 мая в распоряжении Небогатова было уже только два миноносца, четыре старых полуразбитых броненосца и остатки разбитого "Орла". Команда на судах была неимоверно утомлена и морально, и физически: перед боем шли бесконечные погрузки угля, материалов, провизии; но это не избавляло команду от бессонных ночных вахт: 13 мая учились маневрировать; с раннего утра весь день 14 мая прошел в волнении, в крайне напряженной работе, без проблеска надежды на счастливый исход боя, в чаду от постоянных пожаров, в убийственном дыму от разрывных японских снарядов, с запекшимися губами, с мучительной, ни чем неутолимой жаждой; — после захода солнца шло непрерывное отбивание отчаянных минных атак; тревожная ночь с 14 на 15 мая, когда каждая минута грозила им смертью, была опять без сна, без минуты роздыха… Утром 15 мая большинство людей у Небогатова было в таком состоянии, что они в изнеможении от угара и удушья валились на ходу, не могли даже и двигаться[302].

И вот при таких-то условиях около 10 час. утра Небогатов увидал свой мизерный, измученный отряд окруженным грозной эскадрой адмирала Того из 28 самых сильных судов, готовых вступить опять в бой…

"Апраскин" и "Сенявин", подбитые, обессиленные, сильно отстали, следуя за головой отряда; от прежней боевой мощи броненосца "Орел" после сражения 14 мая остались одни только воспоминания; и длительного сопротивления он оказать не мог. Большинство команды было решительно не способно к какой-либо осмысленной работе, быстро не могло бы выполнить даже и потопления судов, — тем более, что и всей-то работы для японской эскадры над расстрелом нашего отряда едва ли хватило бы и на полчаса. Щадя своих людей, измученных всей предшествовавшей этому непосильной работой, под начавшимся уже расстрелом Небогатов со своим отрядом сдался в плен Японцам, не приняв последнего боя… Спасены были им от верной гибели около 2000 человек[303]. Сдались: "Николай І-й", два миноносца и донельзя избитые[304] "Орел", "Апраксин" и "Сенявин".

В бою 14 мая около 5 ч. дня командир "Николая" был ранен в висок. Его обязанности в дальнейшем пришлось исполнять Небогатову самому. К вечеру этот броненосец имел уже две серьезные пробоины; одно 12-дюймовое орудие было у него испорчено; фугасных снарядов совсем не было. "Орел" в бою 14 мая был избит до крайней степени; командир судна был уже убит; из 30 офицеров на корабле в живых осталось только шесть; старший офицер возбуждал даже вопрос, не затопить ли лучше броненосец в виду полной неспособности его к бою; ствол одного из 12-дюймовых орудий у него был перешиблен пополам (!) японским снарядом.

Вскоре после боя было помещено в лондонских газетах письмо одного из японских офицеров из Майдзуру, куда был приведен "Орел". Он писал тогда: "Мы сами были испуганы, когда увидали результаты нашей стрельбы. На корабль почти невозможно было войти. На каждом шагу можно было провалиться в настоящую пропасть. Ha палубе не осталось сплошного, целого, нетронутого снарядами пространства более 4 квадр. сантиметров подряд. Все было избито, исковеркано; всюду обломки железа, труб, орудий. Потребовалось 4 дня упорной работы, чтобы сделать возможным свободный вход внутрь корабля" (см. "Нов. Bp.", 1905, № 10.544). Из всего состава строевых офицеров на броненосце осталось к утру 15 мая только двое.

В брошюре А. Затертого, матроса с броненосца "Орел", на стр. 53–54 по поводу этого напечатано следующее:

"Наш броненосец имел страшный вид. Всюду бросались в глаза ужасающие следы артиллерийского огня. Палубы, борта, пушки, дымовые трубы, мачты, ходовые рубки, — все, положительно все было разбито, исковеркано, искрошено, расшатано, исцарапано, согнуто. Все шлюпки оказались сожженными; от них остались только обгорелые головешки. Миноноски, на которых Рожественский мечтал сразиться с Японцами, совершенно развалились; железная обшивка на них, сдернутая и свернутая, висела жалкими лохмотьями, а изнутри выглядывали поломанные части разбитых машин. Элеваторы для подачи снарядов в башни были проломлены; стальные тросы в них были перебиты, вследствие этого электрические подъемники не могли уже больше подавать снаряды. Все снасти оборвало так, что не было возможности поднять сигнала. Мостики покоробило до неузнаваемости. Трапы снесло или свернуло винтом. Весь нос корабля разворотило так, что хоть въезжай на тройке. Некоторые пробоины были величиной больше квадратной сажени. Всех пробоин, и крупных и мелких, было на "Орле" более трехсот. На сплошь продырявленных палубах валялись куски железа, обрывки снастей, обгорелые лоскуты коек, обломки от приборов, разметанный уголь, сплавленные осколки роковых неприятельских бомб… А среди всего этого валялись изуродованные, растерзанные трупы людей, прокопченные, обгорелые… И куда ни взглянешь, все тот же бесформенный хаос. Не верилось, что все это могло быть делом японских бомб. Думалось, что здесь свирепствовали и все разрушали какие-то неземные, стихийные силы. Уцелевшие от боя, покрытые копотью и грязью, изнуренные непосильной работой матросы молча и с болью в душе бесцельно бродили по кораблю взад и вперед, уныло понуря голову и как бы соображая, какие еще новые бедствия может принести им с собой новый начавшийся день, 15 мая"…

На "Сенявине" 15-го мая утром некоторые орудия были в таком состоянии, что стволы у них оказались насквозь простреленными Японцами, и через сделанные таким образом отверстия можно было видеть свет через всю толщу ствола…[305]

"Апраксин" имел поврежденной свою кормовую башню. Гребные суда у всех кораблей были избиты и попорчены; уцелевшие из них спустить под огнем неприятеля было немыслимо; других спасательных средств никаких; койки заранее были употреблены для устройства блиндажей и для защиты наиболее уязвимых частей корабля.

В 10 ч. 30 м. "Касуга" начал обстреливать "Николая" с расстояния около девяти верст. За дальностью расстояния "Николай" отвечать не мог и обратился, след., просто в мишень для вражеских снарядов. Попадание началось с 3-го же выстрела: пробило уже борт у ватерлинии на носу, вода затопила отделение динамо, электричество погасло, доступ к боевому погребу был прекращен[306]. Спасение людей с корабля было уже неосуществимо, боевое сопротивление и одному "Касуге" было бы бесцельно и повело бы только к гибели офицеров и команды, а тут была налицо вся эскадра адмирала Того, свежая и сильная…

Небогатов сдался…[307]

В свое оправдание он говорит следующее:

"С точки зрения моих судей, приговоривших меня к позорному наказанию[308], я должен был бы взорвать суда в открытом море и обратить 2000 матросов в окровавленные клочья; я должен был бы открыть кингстоны и утопить 2000 человек в течение нескольких минут. Во имя чего?.. Во имя чести Андреевского флага! Но, ведь, этот флаг является символом той России, которая, в проникновенном сознании обязанностей великой страны, бережет достоинство и жизнь своих сынов, а не посылает людей на смерть на старых кораблях для того, чтобы скрыть и утопить в море свое нравственное банкротство и хищение, свое бездарное служение, ошибки, умственную слепоту и мрак неведения элементарнейших начал морского дела. Для представителей такой Россин я не имел права топить людей"…

Из отряда Небогатова не сдался добровольно один только броненосец "Адмирал Ушаков"; на предложение сдаться он геройски отвечал выстрелами, которые заставили японские крейсеры отойти дальше и только издали начать его бомбардировку. В конце концов "Ушаков" без особого труда был потоплен Японцами, не нанеся им никакого существенного вреда.

Светлым пятном на этом безотрадном фоне поражений является также геройский подвиг крейсера "Дмитрий Донской". С наступлением темноты наш отряд крейсеров под командой Энквиста решил отделиться от нашей эскадры и прорваться на юг. "Донской" должен был следовать за ними; но, как тихоход, он не мог этого выполнить и скоро отстал. Тогда он решил один, самостоятельно, идти во Владивосток; идя ночью со всеми предосторожностями, крейсер благополучно миновал Цусиму. Утром он нагнал наш миноносец "Буйный" с испорченной машиной, снял с него экипаж, а само судно расстрелял. Идя далее "Донской" встретил другой миноносец. Это был "Бедовый"; на него под утро с "Буйного" перевели адмирала, его штаб и остатки команды, подобранной с "Ослябя" и сильно обременявшей миноносец. Встречей с "Донским" штаб прекрасно для себя воспользовался: с крейсера взяли уголь, а ему сдали весь "лишний груз", команду с "Ослябя". Эти долгие задержки в пути сделали то, что японская погоня, высланная за "Донским" к вечеру 15 мая его настигла. Это были шесть легких японских крейсеров и 4 миноносца. В течение полутора часов "Донской" удачно отбивался от неприятельских крейсеров, сделал всем им пожары и заставил их отойти. Они отошли… И это было его счастьем, п. ч. к этому времени снаряды за два дня боя у него были почти все уже израсходованы, a главное — комендоры были все перебиты… Подступившие к "Донскому" японские миноносцы все дали промах и тоже отошли. Надо было продолжать путь; но до Владивостока такому тихоходу оставалось идти с возможными случайностями не менее суток. Машины и котлы на крейсере были в исправности; но без артиллерии нечем было бы отбиваться от дальнейшей погони, которую надо было ожидать непременно. Решили пристать к ближайшему острову, перевести на него всех людей, а крейсер потопить. До рассвета все это было сделано; но только потопить этот старый и заслуженный корабль оказалось не так легко: корпус крейсера очень медленно погружался, не перевертываясь… Когда вслед за этим пришла японская погоня, ей можно было взять в плен только людей…

Задержав "Донского" на несколько часов на месте перегрузки, обессилив его погрузкой на него команды и отнятием у него угля и оставив его в критическом положении в ожидании с минуты на минуты погони за ним, миноносец "Бедовий", увозивший адмирала с его штабом, сам ушел очень недалеко. Спутником "Бедового" был миноносец "Грозный". В погоне за ними обоими Японцы выслали два своих миноносца. Предстояло вступить в бой. С "Бедового" был отдан "Грозному" приказ — идти во Владивосток, что тот и сделал, прибавив хода. Японские миноносцы после этого также отделились один от другого. Один из них погнался за "Грозным" и вступил с ним в бой; примерно через два часа от начала боя "Грозный" потопил его, сам пошел во Владивосток и счастливо достиг его. А все начальство на "Бедовом" как это выяснилось на суде (в июне 1906 г.), заранее имело намерение без боя сдаться в плен японскому миноносцу, у которого водоизмещение было на 11 % меньше, чем у нашего. Это намерение и было приведено в исполнение.

Из крейсеров также геройски погибла "Светлана", самый престарелый из наших легких крейсеров. Этот полу-крейсер, полу-яхта, один из капризов нашего несчастного судостроения, получил подводную пробоину в носовой части еще днем 14 мая и лишился из-за этого хода; перед закатом солнца он долго кружился беспомощно на одном месте, но все-таки самостоятельно справился со своей аварией; с наступлением сумерек он ни за кем поспеть не мог, ни за крейсерами, уходившими на юг, ни за отрядом Небогатова, продвигавшимся на север. Что было со "Светланой" ночью, остается неизвестным; утром этот крейсер оказался… в одиночестве идущим во Владивосток; два японских крейсера нашли и добили "Светлану", и она погибла с честью, все время продолжая отбиваться от неприятеля и не спуская своего флага…

Для 2-го издания книги от наших товарищей были получены еще следующие добавления к этому месту текста:

"К крейсеру "Олег", на котором до его повреждения в бою, держал свой флаг адмирал Эвквист, был прикомандирован миноносец "Блестящий"; все время в бою он держался у борта "Олега", за исключением разве того только промежутка времени, когда он отходил для вылавливания из воды погибавшей команды с броненосца "Ослябя", и когда ему на время пришлось выйти из строя, благодаря полученным им самим двум пробоинам в носовую часть и носовую кочегарню. Носовое отделение миноносца было затоплено в 1–2 минуты, а кочегарное затапливалось медленно, так что являлась возможность откачивать оттуда воду при помощи электрической помпы и двух брандспойтов. Когда крейсера Энквиста по окончании дневного боя пошли на юг (с адмиралом на "Авроре") вместе с ними ушел тогда и миноносец "Блестящий", а ночью его догнал прикомандированный к нему миноносец "Бодрый". При большом ходе волна затапливала почти половину "Блестящего", из-за этого миноносцу нельзя было развивать более 13–14 узлов хода; а крейсера, идя полным ходом, скрылись от него очень быстро, не заботясь о его судьбе… Догнав весьма серьезно раненый миноносец "Блестящий", который безуспешно боролся с заливавшей его волной, "Бодрый" оказал ему помощь, снял с него всю команду и затем самостоятельно продолжал курс на юг, намереваясь попасть в Шанхай. К несчастью мичман, исполнявший на "Бодром" обязанности штурмана, дал миноносцу совершенно неправильный курс; и "Бодрый" удаляясь от Шанхая в сторону, сделал миль сто лишних и почти на столько же миль не дошел до своей цели, истратив весь свой последний запас угля… После этого "Бодрый" остался в открытом море, ожидая какой-нибудь случайной встречи… Мудрено однако было ждать этой встречи, очутившись около широкой (до 20 саж.) банки, которая тянулась почти вплоть до пустынного берега. Сделали наблюдения над береговыми течениями и отчасти использовали их, продвинувшись миль на 30 ближе к цели. Пробовали ставить паруса, сделанные из тентов, но безуспешно… В таких занятиях прошло времени около недели. Истощались уже запасы пресной воды и провизии; их оставалось не более как дня на три… Наконец однажды ночью в виду "Бодрого" случайно проходил небольшой английский пассажирский пароход, который по сигналу с миноносца и подошел к нему для оказания помощи. Миноносец был взят на буксир и приведен в Шанхай, а его команда была спасена от угрожавшей ей голодной смерти"…

"В это время крейсеры Энквиста были уже в тихой пристани Манилы. Проходя мимо Шанхая, они обогнали буксирный пароход "Свирь"; он принял на себя команду с расстрелянного в дневном бою крейсера "Урал", затем удачно выпутался из боевого кольца и ушел на юг. По приказу Энквиста "Свирь" должна была приблизиться к флагманскому кораблю отряда. С мостика сам адмирал в рупор спрашивал: "Где наша эскадра, и что с ней?"… На "Свири" среди других офицеров был также и Ширинский-Шахматов, старший офицер с крейсера "Урал"; он и ответил Энквисту: — "Вам, Ваше Превосходительство лучше знать, где наша эскадра"… Получив такой ответ, адмирал пошел на юг, в полной уверенности, что, рано или поздно, а уж непременно и от других он узнает, где наша эскадра"…

Из всей нашей Цусимской эскадры достигли Владивостока только небольшая яхта-крейсер[309] "Алмаз" и два миноносца — "Грозный" и "Бравый". В нейтральных портах укрылись три, пострадавших в бою, крейсера ("Олег", "Аврора", "Жемчуг"), один миноносец и несколько транспортов.

Добивание остатков Балт. — Цусимской эскадры было закончено Японцами 15 мая, а подбирание ими случайно уцелевших людей с нее, окоченевших, голодных и беспомощных, которых прибивало к японским берегам на утлых обломках нашего флота, продолжалось и в течение следующего дня.

Бой закончился… Его результат никогда не снился даже и победителю. Наше поражение оказалось беспримерным в истории и по его позорности, и по его полноте.

Одна часть сражавшихся с нашей стороны за свое невольное участие в этом бою заплатила своей жизнью, своей кровью, а другая, в качестве "позорно сдавшихся", обречена была на тяжкие моральные муки, унижения и материальные лишения…

Бой выяснил, что неосведомленность наша по всем вопросам, касающимся морских сил врага, была прямо чудовищной, и что Цусимский разгром — это результат нашей технической отсталости и заносчивости, технической неумелости, нерадивости. Ужасны подробности этого поражения… И не хотелось бы думать, говорить и писать о них… Но следует и думать, и говорить, и писать. Это нужно для того, чтобы скорбные результаты всей этой прискорбной морской войны не пропали без пользы для будущего.


VIII. Разбор дела Небогатова на суде

"Все служебное дело во флоте сводилось к одному принципу: "Не возражай старшему". Пускай на глазах твоих происходит кража, пускай начальник обнаруживает трусость или непонимание, или забвение чести, пускай гибнет Родина; — молчи, в ты будешь "честный" служака; ты своевременно получишь 20-го числа то жалованье, которое, по словам адмирала Небогатова, накладывает на получателя лишь одно требование: "Не рассуждать".

("Русские Вед.", 1906, № 295).

Остается дополнить все вышеприведенные данные краткой передачей того, что дал русскому обществу разбор дела Небогатова на суде. В приложении к № 11 "Морского Сборника" за 1907 г. помещен подробный "отчет по делу о сдаче 15 мая 1905 г. неприятелю судов отряда бывшего адмирала Небогатова". Этот отчет содержит в себе 41 лист печатного текста. Из него здесь делаются в сжатом виде только наиболее существенные выдержки, дополненные отчасти также и отголосками прессы.

22 ноября 1906 г. в особом присутствии военно-морского суда кронштадтского порта слушалось дело "о сдаче неприятелю эскадры в Японском море 15 мая 1905 г." Приведем сначала краткие данные обвинительного акта.

15 мая 1905 г., около 10 ч. утра, броненосцы "Николай I", "Орел", "Апраксин" и "Сенявин", будучи настигнуты в Японском море, близ Корейского пролива, японской эскадрой, без боя спустили перед неприятелем флаг и были отведены в плен. При производстве по этому делу предварительного следствия выяснилось, что сдача наших судов произошла так:

14 мая, около 6 ч. вечера, миноносец "Буйный", принявший тяжелораненого адм. Рожественского, поднял снгнал: "Адмирал передает командование адм. Небогатову", а некоторое время спустя, миноносец "Безупречный", пройдя вдоль линии наших судов, передал семафором, что адмирал предписывает эскадре взять курс на Владивосток. В течение вечера и части ночи суда наши подвергались непрерывным минным атакам. Офицеры и команды были донельзя утомлены и почти не спали. К утру в составе эскадры адм. Небогатова оказались только брон. "Николай I", "Орел", "Апраксин" Сенявин" и крейсер "Изумруд". Остальные наши корабли частью погибли, частью же отстали и укрылись в нейтральные порты. На рассвете на горизонте появились дымки, и часов около 8 утра японские суда обрисовались ясно. Часть неприятельских кораблей, которых собралось до 28, обогнув нашу эскадру, взяла ей на пересечку курса и к 10 час. окружила ее со всех сторон. Безвыходность положения стала для всех очевидной. Все ждали приказаний, готовые исполнить последний свой долг. Орудия заряжались и наводились. Роковая мысль о сдаче, однако, зародилась. Часов около 9 утра кап. 1-го р. Смирнов высказал флаг-кап. Кроссу, что, по его мнению, остается сдаться, и просил доложить об этом адмиралу. Кросс прошел в боевую рубку и передал адмиралу на ухо слова Смирнова. "Ну, это еще посмотрим", — сказал адмирал; но через некоторое время он потребовал к себе командира, который, видимо, и убедил адмирала в необходимости сдачи. Сообщив затем чинам штаба о безвыходности положения, адмирал приказал поднять белый флаг и сигнал о сдаче. По настоянию старшего офицера, кап. 2-го р. Ведерникова, адмирал созвал затем офицеров и объявил им о принятом решении. Установить в точности все происходившее на этом совещании свидетельскими показаниями не удалось.

Квартирмейстер Туров и матрос Киреев удостоверили, что на совещании этом первым высказался за сдачу командир. Большинство офицеров, по словам врача Виттенбурга и квартирмейстера Родионова, молчало, и только немногие, и в том числе мичман Волковицкий и прапорщики Шамие и Балкашин, стояли за бой или уничтожение броненосца. Длилось совещание недолго. Японцы открыли по флагманскому кораблю огонь и заставили всех разойтись по местам. Сигнал о сдаче, набранный, по свидетельству кондуктора Гаврилова, флаг-кап. Кроссом и лейт. Глазовым, был поднят еще до созыва офицеров после первого предварительного совещания адмирала с командиром и чинами штаба. Открыв огонь, неприятель продолжал сближаться. Сигнальщик Максимов говорит, что первые выстрелы были произведены Японцами с расстояния около 60 кабельт., а последние — с 25 кабельт. На выстрелы адмирал приказал не отвечать. Лейт. Жаринцев, по возвращении с совещания, распорядился поэтому повернуть орудия в сторону, противоположную неприятелю, а лейт. Северин приказал сигнальщику Богоненко просемафорить "Орлу", что "Николай I" окружен неприятелем и сдается. Невзирая на поднятый сигнал и белый флаг, Японцы не прекращали стрельбы. В течение каких-нибудь 10 мин. броненосец получил до 6 пробоин. Адмирал, по свидетельству сигнальщиков Степанова, Киреева и Терентьева, распорядился тогда поднять японский флаг. Стеньговые и кормовой флаги были, по свидетельству кондуктора Гаврилова, спущены ранее, при первом же неприятельском выстреле. Весть о сдаче быстро разнеслась по броненосцу и произвела удручающее впечатление. По словам санитара Завеева, вся почти команда негодовала. Нижние чины и офицеры плакали. Многие требовали затопления или взрыва броненосца. Находились на это дело и охотники, но старший офицер, кап. Ведерников, возражавший сначала против сдачи, доказывал, что раз японский флаг поднят, что-либо предпринимать уже поздно.

Говорили офицеры и о затоплении, и о взрыве, но от слов к делу никто не переходил. Машинист Петров, узнав о сдаче, хотел было открыть кингстоны, но старший инженер-мех. Хватов закричал на него и выгнал на верхнюю палубу. В машине хотели взорвать цилиндры; Хватов остановил это распоряжение, а младшие механики Дмитраш и Бекман запретили машинной команде портить др. имущество. Командир, по свидетельству матроса Осипова, приказал позвать к себе ревизора, мичмана Четверухина, и поручил тому раздать офицерам судовые деньги. Адм. собрал затем команду и обратился к ней с речью, в которой высказал, что он решился на сдачу ради спасения свыше 2,000 молодых жизней. По свидетельству матросов Шевченко, Сипайлова, Пестова и Дюка, часть команды была сдачей довольна и одобряла действия адмирала. Около 11 час. к борту "Николая I" подошел неприятельский миноносец, который пригласил адмирала со штабом на японский флагманский корабль "Миказа", а на "Николае I" оставил стражу. Адм. Того спросил адм. Небогатова, на каких условиях сдается эскадра, на что адмирал Небогатов ответил, что никаких условий он ставить не может, но хотел бы, чтоб офицерам и нижним чинам было сохранено их имущество, и чтоб офицерам было разрешено на честное слово возвратиться в Россию. Адм. Того, со своей стороны, потребовал, чтобы суда с момента сдачи порче не подвергались, и предложил адм. Небогатову собрать на "Николае I" командиров и объявить им об условиях сдачи. Возвратившись на свой корабль, адмирал потребовал к себе командиров и протеста с их стороны не встретил. Часть оф