Современный русский историко-фантастический роман (fb2)


Настройки текста:



Елена Петухова, Игорь Черный Современный русский историко-фантастический роман

Глава 1 Истоки современного русского историко-фантастического романа

1

Проблема внутрижанровой типологии и изучения отдельных типов фантастики в современном литературоведении остается открытой. До середины 80-х годов XX века вся русская фантастика советского периода рассматривалась как научная (НФ). И уже внутри ее выделялись космическая, приключенческая, детективная, юмористическая и т. п. Наряду с этими разновидностями выделялась и историческая фантастика. Однако специальных исследований, посвященных ей, нет. Не рассматривался и вопрос о корнях исторической темы в русской фантастике, о ее развитии на протяжении всего периода существования данного жанра в русской литературе. Появлялись иногда работы, в которых интересующая нас тема затрагивалась лишь косвенно. Как правило, в связи с анализом творчества отдельных писателей или в исторических обзорах, посвященных становлению фантастики в России, а также в ее отдельных регионах.

Среди наследия русских писателей XIX века наибольший интерес для нашего исследования представляет ряд произведений, созданных в 1-й половине столетия, когда фантастика лишь зарождалась как самостоятельный литературный жанр. Именно в это время пробуждается интерес к отечественной истории, связанный как с ростом национального самосознания, вызванным победой в Отечественной войне 1812 г., так и в целом с развитием романтизма в литературе, особое внимание уделявшего поэтизации прошлого. История проникает и в фантастику, отразившись в романах А. Ф. Вельтмана «Светославич, вражий питомец», М. Н. Загоскина «Искуситель», О. И. Сенковского «Фантастические путешествия Барона Брамбеуса», повести Ф. В. Булгарина «Предок и потомки».

Дореволюционная фантастика изучена довольно слабо. Русская литература, как справедливо замечает В. Гуминский, «не знала устойчивой специализации, присущей литературной современности. У нас не было как таковых и писателей-фантастов — литераторы выступали в этом жанре весьма нерегулярно» [80, 331]. Вероятно, именно поэтому названные выше фантастические произведения авторов, более известных своими работами в совершенно иных жанрах, не привлекали внимания современников. А если и привлекали (как, например, «Искуситель» или «Светославич, вражий питомец»), то рассматривались не с интересующей нас точки зрения. Лишь с 1970-х годов появляются отдельные работы, посвященные русской фантастике XIX века. Среди них наибольший интерес представляют монографии А. Ф. Бритикова «Русский советский научно-фантастический роман» (1970) и Б. В. Ляпунова «В мире фантастики» (1975), в 1-х главах которых анализируются произведения, созданные до 1917 г., статьи В. А. Ревича «Не быль, но и не выдумка. Заметки о русской дореволюционной фантастике» (1972), В. М. Гуминского «О русской фантастике» (1976), И. В. Семибратовой «К истории вопроса о русской фантастической прозе 30-х годов XIX века» (1972), «О типах фантастики в русской прозе 30-40-х годов XIX века» (1973), «Между жизнью и мечтой. О русской фантастической прозе 30-40-х годов XIX века» (1991), ее же брошюры «Фантастика в русской литературе XIX века» (1974) и «Из истории отечественной фантастики 17-го — начала 20-го века» (1990). И. В. Семибратовой в 1974 г. была защищена кандидатская диссертация «Типология фантастики в русской прозе 30-40-х годов XIX века». Профессионально глубока и интересна литературоведческая и комментаторская деятельность по пропаганде дореволюционной русской фантастической прозы Ю. М. Медведева. В частности им составлены две антологии — «Русская фантастическая проза XIX — начала XX века» (1986; 1991), под его редакцией и с комментариями выходит и 20-томная «Библиотека русской фантастики», отражающая эволюцию фантастики в русской литературе с XI по XX вв. Ю. М. Медведев — автор статей и очерков по истории дореволюционной фантастики: «На границе грядущего с беспредельным…»: (О фантастике в русской литературе XIX — начала XX вв.) (1986), «…И гений парадоксов друг»: (О фантастической прозе Осипа Сенковского) (1990). Из работ, посвященных специально рассматриваемым ниже фантастическим романам Сенковского, Вельтмана, Загоскина, нужно назвать статью В. А. Кушнерук «О жанровой специфике романа О. И. Сенковского „Фантастические путешествия барона Брамбеуса“» (1998) и специальный раздел в ее кандидатской диссертации «Художественная проза О. И. Сенковского» (1998), статью В. И. Калугина «Романы Александра Вельтмана» (1985), статью Б. Е. Ложкина «К проблематике романа М. Н. Загоскина „Искуситель“» (1998). Вместе с тем не изучен вопрос о роли сочинений русских писателей 1-й половины XIX века в становлении исторической фантастики и ее специальных разновидностей.

Из произведений начала XX века интерес для нашей работы представляет роман В. В. Гиршгорна, И. И. Келлера и Б. С. Липатова «Бесцеремонный Роман» (1928), в котором мы можем найти пример «альтернативной истории». Литературы, посвященной ему, очень мало. Кроме нескольких рецензий в периодике 1920-х годов, о нем упоминается только в книге В. И. Бугрова «В поисках завтрашнего дня. О фантастике всерьез и с улыбкой» (1981). Исследователь кратко пересказывает содержание романа, делая ряд выводов и наблюдений.

В послевоенной русской фантастике (особенно 60-80-х годов) заслуживают внимания романы авторского дуэта Е. Л. Войскунский — И. Б. Лукодьянов «Экипаж „Меконга“» (1962), «Очень далекий Тартесс» (1968) и «Ур, сын Шама» (1975), а также роман А. П. Казанцева «Клокочущая пустота» (1984). Критических работ о творчестве Войскунского и Лукодьянова не очень много. Несколько абзацев об их романах можно встретить в уже упоминавшихся монографиях А. Ф. Бритикова и Б. В. Ляпунова, в книге Н. И. Черной «В мире мечты и предвидения» (1972), в статье В. Л. Гопмана «Любовь к фантастике, морю, к книгам…»: (О творчестве Е. Войскунского и И. Лукодьянова) (1992). О книге Казанцева писала И. В. Семибратова в ряде специальных публикаций, посвященных как творчеству романиста в целом, так и «Клокочущей пустоте» в отдельности: «Писатель-фантаст Александр Петрович Казанцев: Методические рекомендации» (1986), «Фантастика ума и грез» (1986), «Бой без шпаги: (О трилогии А. Казанцева)» (1988), «Ключи мечты: (О творчестве А. П. Казанцева)» (1989).

Творчество современных американских писателей-фантастов Гарри Гаррисона и Пола Андерсона не раз становилось объектом изучения критиков и литературоведов. О нем можно прочитать в книгах Ю. А. Кагарлицкого «Что такое фантастика?» (1974), Е. И. Парнова «Фантастика в век НТР» (1974), в брошюре Е. П. Брандиса и В. И. Дмитревского «Зеркало тревог и сомнений. О современном состоянии и путях развития англо-американской научной фантастики» (1967), в статьях Е. П. Брандиса «Гарри Гаррисон, каким мы его знаем» (1967), В. Л. Гопмана «Создатель чудес» (1990), В. Гакова «Патрульный времени» (1994) и др. Произведения же Тима Пауэрса не исследовались.

Таким образом, обзор истоков русской исторической фантастики (на примере больших прозаических форм), а также изучение контекстовых явлений, повлиявших на становление историко-фантастического романа 90-х годов XX века (прежде всего, таких его разновидностей, как «альтернативная история» и «криптоистория»), предпринимаются нами впервые. В данной главе нами использовались элементы описательного, сравнительно-сопоставительного, историко-генетического методов литературоведения.

2

«Мы живем в веке историческом, — писал А. А. Бестужев-Марлинский о преимущественном интересе современного ему русского общества к истории, — потом в веке историческом по превосходству. История была всегда, совершалась всегда… Мы ее видим, слышим, осязаем ежеминутно; она проницает в нас всеми чувствами… Мы обвенчались с ней волей и неволею, и нет развода. История — половина наша, во всей тяжести этого слова» [119, 88].

Выходят в свет тома «Истории Государства Российского» Н. М. Карамзина. Ими, как и только что появившимися в русских переводах романами Вальтера Скотта, Фенимора Купера, Виктора Гюго, Алессандро Мандзони, зачитывается образованная русская публика. Вскоре бурно расцветает и русский исторический роман. Не удивительно, что история проникает и в другие литературные жанры. Не исключением была и только зарождавшаяся в русской литературе фантастика.

В фантастике 1-й трети XIX в. можно выделить несколько жанровых разновидностей, где встречается «исторический элемент». Прежде всего, это сатирическая фантастика, получившая распространение в творчестве Ф. В. Булгарина и О. И. Сенковского.

Так, в повести Булгарина «Предок и потомки» сюжет основан на столкновении нравов «века нынешнего» и «века минувшего». Приём этот был характерен как для русской комедии этого периода (достаточно вспомнить хотя бы «Горе от ума» А. С. Грибоедова), так и для исторического романа, в котором служил для более полного воссоздания coleur locale. Писатель-фантаст одним из первых в русской литературе обращается к такому интересному явлению, как анабиоз (или искусственный сон), впоследствии не раз использовавшемуся его коллегами по жанру. Суть повести в том, что в современный Петербург попадает стольник царя Алексея Михайловича. За сто пятьдесят лет до описываемых событий он был отправлен государем в Архангельск, где попал в снежный буран, замерз и пролежал в льдине до тех пор, пока солнце не избавило его от полуторавекового плена и спячки. Попав в северную столицу, стольник Сергей Сергеевич Слепушкин удивляется техническим и социальным новшествам. И если первые им воспринимаются вполне адекватно, то нравы и быт своих потомков он осуждает. Булгарин выступает здесь апологетом допетровской Руси, его герой критикует «онемечивание» российского дворянства, его привычки во всем рабски копировать иностранное. Помимо этого, повесть «Предок и потомки» отчасти является и сатирическим памфлетом, направленным против литературных противников Булгарина и, прежде всего, против А. С. Пушкина, выведенного в произведении под именем Никандра Семеновича Свистушкина. «Это маленькое, зубастое и когтистое животное, — говорит о своём потомке Сергей Сергеевич, — не человек, а обезьяна!» [26, 69]. Сюжеты, подобные тому, который развивает здесь Булгарин, находим в «Клопе» Маяковского, «Иване Васильевиче» М. А. Булгакова.

Несколько для иных целей использует «исторический элемент» Сенковский. С его помощью он подвергает осмеянию некоторые современные ему научные теории. В частности, в повести «Ученое путешествие на Медвежий остров», входящей в цикл «Фантастические путешествия Барона Брамбеуса», писатель дискредитирует труды французского ученого Ж.-Ф. Шампольона, посвященные дешифровке египетских иероглифов. На стене одной из сибирских пещер герои повести обнаруживают причудливые иероглифы, напоминающие египетские. Применив метод Шампольона, они прочитали удивительную летопись жизни «предпотопной империи», существовавшей в Сибири двенадцать тысяч лет назад, где «люди ездили на мамонтах и мастодонтах, кушали котлеты из аноплотерионов, сосиски из антракотерионов, жаркое из лофиодонтов с солеными бананами вместо огурцов и жили по пятисот лет и более» [183, 135]. В результате глобальной катастрофы, вызванной падением гигантской кометы, эта империя гибнет. Сначала сильное наводнение, а затем резкое похолодание приводят к тому, что памятники материальной культуры этой цивилизации разрушаются, а затем оказываются погребенными под пластами вечной мерзлоты. Жизнь и быт империи описываются настолько убедительно, что невольно поддаешься мистификации Сенковского. А то, что это мистификация, читатель узнает лишь в самом конце повести. Оказывается, что найденные «иероглифы», — вовсе не письменность, а «кристаллизация» особого сталагмита, называемого в науке «глифическим» или «живописным».

«Действием сильного холода, обыкновенно сопровождающего его кристаллизацию, он рисуется по стенам пещер разными странными узорами, являющими подобие крестов, треугольников, полукружий, шаров, линий, звезд, зигзагов и других фантастических фигур, в числе которых, при небольшом пособии воображения, можно даже отличить довольно естественные представления многих предметов домашней утвари, цветов, растений, птиц и животных. В этом состоянии… он действительно напоминает собою египетские иероглифы… В Гренландии долго почитали его за рунические надписи, а в Калифорнии туземцы и теперь уверены, что в узорах этого минерала заключаются таинственные заветы их богов»

[183, 137]

Вся «история», будто бы записанная на стенах пещеры, — это просто шутка барона Брамбеуса, решившего проучить своего друга доктора Шпурцманна.

«Ученое путешествие на Медвежий остров» интересно тем, что это, на наш взгляд, одна из первых в русской фантастике попыток создать произведение в жанре «альтернативной истории». Писатель предлагает свой вариант развития человеческой цивилизации в определенном регионе Земли. Пусть это делается в очень условной манере, однако Сенковский, будучи известным ученым-ориенталистом, опирался на конкретные данные современной ему науки: палеонтологии, геологии, антропологии, археологии. Мистификация Барона Брамбеуса покоится на довольно твердом и прочном фундаменте. Отбросив в сторону явные параллели с жизнью России начала XIX века и выпады писателя по адресу ветреных кокеток, явно навеянные обстоятельствами личной жизни Сенковского, в «Ученом путешествии» можно усмотреть версию гибели Атлантиды. Из мелких, разрозненных сведений о государстве Барабия складывается стройная и четкая картина жизни огромной древней рабовладельческой цивилизации с достаточно высоким уровнем производства, развитой наукой и культурой. На то, что это именно альтернативная история, указывают такие обстоятельства, как приручение и разведение барабианцами в качестве домашнего скота древних млекопитающих (мамонтов, мастодонтов и пр.), которые в реальной истории Земли к XIII тыс. до н. э. уже вымерли, а также одновременное сосуществование с ними динозавров (плезиозавров, птеродактилей). К сожалению, творческие находки Сенковского прошли незамеченными и не были по достоинству оценены историками русской фантастики.

Еще несколько произведений русской литературы рассматриваемого периода позволяют говорить о зарождении в ней жанра, получившего распространение уже в 90-е годы XX века в творчестве А. Валентинова, В. Звягинцева и др. и названного «криптоисторией» (скрытой, тайной историей). Суть его заключается в том, что отправной точкой сюжета становится какое-то историческое событие. Однако истолковывается оно отнюдь не в традиционном духе, не так, как его преподносят учебники и научные труды по истории. Так, А. Валентинов в предисловии к эпопее «Око Силы» формулирует свое понимание этой жанровой модификации:

«Автор — историк по профессии — признает свое бессилие дать правдивый ответ на вопросы, которые ставит „век-волкодав“, но оставляет за собой право на фантастическую реконструкцию некоторых ключевых событий, основанную на вполне реальных и достоверных фактах. Вместе с тем автор уверен, что подлинная история страны, стань она известной, показалась бы еще более невероятной.»

[37, 6]

Элементы «криптоистории» находим в романах А. Ф. Вельтмана «Светославич, вражий питомец. Диво времен Красного Солнца Владимира» (1835) и М. Н. Загоскина «Искуситель» (1838).

Роман Загоскина «Искуситель» повествует о судьбе наивного неопытного юноши, живущего на рубеже XVIII–XIX веков, которого романист делает игрушкой в руках провидения. Темные и светлые сверхъестественные силы борются за право обладать душой молодого человека, имея в этом попеременный успех. Показательно, что события книги происходят на фоне крупных исторических потрясений, переживаемых Европой. Только что во Франции закончилась Великая буржуазная революция. Однако эхо этих событий еще продолжает звучать и будоражить умы современников. И вполне закономерно, что в «Искусителе» много места отводится размышлениям о роли революции в европейской истории, об отношении к ней, об истинном и ложном просвещении. Загоскин отдает себе отчет в том, что революция была величайшим событием его эпохи. Но размах и последствия ее страшат романиста: «Кто, кроме ангела тьмы, станет вспоминать с восторгом об этой человеческой бойне и жалеть, что она прекратилась» [87, 130]. События полувековой давности производят на писателя удручающее впечатление. Перспектива повторения якобинского террора, но уже на русской почве, пугает его.

Лишь один герой «Искусителя» решается открыто защищать идеи французской революции — барон Брокен, оказавшийся дьяволом: «Так, он точно был демон, но, разумеется, нашего века: не с хвостом и рогами, а одетый по последней моде, остроумный, насмешливый» [87, 4]. Создавая этот образ, Загоскин пытался проникнуть в закулисье исторических событий, доказать, что «в нынешнем, так называемом, просвещении участвует сам сатана» [88, 326]. Романист полагает, что в случае с французской буржуазной революцией человечество стало свидетелем некой попытки Армагеддона, когда дьявол попробовал уничтожить современную цивилизацию. Были подвергнуты осквернению все её святыни и основы: брак, семья, вера, закон, монархия. Взбудоражив всю Западную Европу, сатана намеревается проделать то же и в России, приехав в Москву и занимаясь поисками новых адептов своего учения.

Барон восторгается кипучей энергией революционного Парижа:

«Как проявлялась она во всей своей силе…! Представьте себе: в одном углу Парижа резали, рубили головы, в другом плясали, пели, бесновались. Сегодня одно правительство, завтра другое, послезавтра — третье, ну, точно китайские тени… На улицах вечный базар, все в каком-то опьянении, в чаду. Жизнь текла так быстро, опомниться было некогда, всякий спешил наслаждаться, потому что не знал, будет ли жив завтра.»

[87, 129]

Бездействие, неподвижность неприятны Брокену. Они напоминают смерть, могильную тишину. Поэтому закономерно, что все те сцены в романе, где он появляется, чрезвычайно динамичны. Одно событие сменяется другим, в круговорот жизни вовлекаются все новые и новые лица. Пестрота костюмов, дуэли, шум оргий и балов становятся неизменными атрибутами того образа жизни, который олицетворяет Брокен, делают ее похожей на маскарад. Это особенно заметно после статичности первой части, где описан быт русского провинциального дворянства. Парадоксальность ситуации в том, что Брокен — мертвец. Он был обезглавлен в Париже в один день с Сен-Жюстом. И этот дух проповедует жизнеутверждающие идеи, ведет за собой молодежь, сбивая ее с толку. Романист хочет подчеркнуть, что все, о чем ни говорит барон, — такие же химеры, как и он сам. Загоскин убежден, что путь, на который толкает Брокен русское юношество, губителен для него и для России, что «не палачи, а одно время и общее мнение могут искоренить предрассудки» [87, 156].

Конфликт «Искусителя» разрешается посрамлением и изгнанием Брокена. Здоровые начала возобладали в душе героя над временными колебаниями. Александр Михайлович возвращается в деревню к спокойной размеренной жизни, видя в ней лекарство от всякой философии. Он принимает жизненную позицию своего друга Закамского, говорившего:

«Итак, господа преобразователи, сделайтесь прежде христианами, проповедуйте не возмутительные правила, не позорный бунт, не восстание против властей, поставленных самим господом, не насильственные меры, которые влекут за собою одни бедствия — нет! Старайтесь разливать основанное на истинной вере просвещение, проповедуйте слово Божие, и если не вы, так потомки ваши достигнут до этой высокой цели, до этого всемирного просвещения, которое тогда будет не бедствием, а величайшим благом для всех людей.»

[87, 227]

Наиболее же значительным явлением в плане рассматриваемой нами проблемы можно, на наш взгляд, считать роман Вельтмана «Светославич, вражий питомец». Книга эта настолько необычна, что многие литературоведы затруднялись безоговорочно отнести её к тому или иному жанру. По традиции «Светославича» считали историческим романом, поскольку таких понятий как «фэнтези» или «историческая фантастика» в русском литературоведении вплоть до 1980-х годов не существовало (особенно применительно к произведениям отечественной словесности) [153, 137–138]. На наш взгляд, наиболее близок к истине В. И. Калугин, подготовивший в 1985 г. роман к переизданию. Он считает, что это произведение фольклорно-историческое, или, учитывая его фольклорную поэтику, роман-сказка [104, 7].

Действие в романе развивается сразу в двух планах — реально-историческом и сказочно-фантастическом. Место и время действия — Киевская Русь 969–980 годов. Главные герои — князь Владимир (с ним связана историческая сюжетная линия) и его «брат» оборотень Светославич, судьба которого послужила основой для фантастической линии. Исторические обстоятельства воссозданы Вельтманом довольно точно: вокняжение Владимира в Новгороде, гибель Святослава и борьба его сыновей за великокняжеский стол, поиск Владимиром союзников, история с Рогвольдом Полоцким и Рогнедой, захват Владимиром Киева и убийство Ярополка. Именно это, последнее событие мотивирует появление в романе «двойника» князя. Ссылкой на вмешательство «нечистой силы» Вельтман пытается отвести от Владимира страшное обвинение в братоубийстве. Не сам будущий креститель Руси убивает Ярополка, а тот становится жертвой гнева дьявольского выкормыша. То есть, перед нами типичный образец «криптоистории».

По замечанию М. Лихонина, действие в произведении Вельтмана построено на том, что автор «своего героя язычника делает вражьим питомцем и ставит в диаметральную противоположность с героем-христианином» [120, 224]. И вся «занимательность основана на том, что читатель нередко смешивает призрак Владимира с истинным Владимиром» [120, 225]. «Явь» и «навь» тесно переплетены друг с другом.

Финал романа остается открытым. Если судьба исторического князя Владимира после 980 г. нам известна, то о том, что случилось со Светославичем, приходится лишь строить догадки. Что Светославич не исчез как воспитанник нечистой силы, подтверждает последняя сцена книги. Рокгильда, пылая чувством мести, пробирается ночью с ножом в руках в княжескую опочивальню, чтобы убить Светославича (которого она принимает за Владимира). Но когда она подошла к «ложнице», там никого не оказалось. Светославич ушел, чтоб продолжать свои злодеяния. Нечистая сила остаётся в романе ненаказанной, она уходит в «мир», в другие столетия.

Итак, мы видим, что истоки таких жанровых разновидностей в современной фантастике, как «альтернативная» и «криптоистория», можно найти уже в русской литературе 1-й трети XIX в., что они возникли не на голом месте и не являются простым подражанием или копированием западной фантастики.

3

В 1920-х годах, как справедливо замечает В. И. Бугров, «естественно было стремление молодых советских литераторов, с одной стороны, окончательно „разделаться“ с мировым капитализмом, показать полнейшую и всестороннюю его несостоятельность, а с другой стороны — представить как можно ощутимее радостный мир будущего». Порой героями их книг становились «люди, стремившиеся „конструировать историю в нужном направлении“» [22, 164]. Таков, в частности, герой произведения В. В. Гиршгорна, И. И. Келлера и Б. С. Липатова «Бесцеремонный Роман». Книга эта является одной из первых удачных попыток создания «альтернативной истории» в русской фантастике.

Успеху романа в немалой степени способствовала серьезная подготовительная работа, проделанная соавторами. «Так как главные события развертывались в первой половине XIX века, — вспоминал И. И. Келлер, — пришлось много времени провести в Публичной библиотеке, изучая старые газеты и журналы, архивные материалы и мемуары, вплоть до записей „Камер-Фурьерского журнала“, фиксировавшего каждодневные события в царской семье» [22, 168].

«Бесцеремонный Роман» — типичный образец литературы своего времени. И идейно-тематическим содержанием, и особенностями организации повествования, образной системы и композиции он напоминает множество фантастических романов, созданных в 1920-х — начале 1930-х годов. В основу сюжета положена идея путешествия во времени, темпонавтики, активно разрабатывавшаяся в русской литературе той поры. Достаточно вспомнить хотя бы «Ивана Васильевича» М. А. Булгакова. Однако у драматурга пьеса имеет ярко выраженный сатирический характер. Булгаков высмеивает косность, невежество, административно-чиновничий произвол и рутину. И в то же время он с явной симпатией пишет об инженере Тимофееве и его изобретении — машине времени, показывает торжество человеческого разума. Тут же затрагивается и вопрос об ответственности ученого за свое открытие, о своевременности его обнародования. Познакомившись с принципом действия машины, плодами изобретения Тимофеева пользуется мелкий жулик Милославский. Что же будет, если научное открытие такого масштаба станет достоянием преступников более изощренных? Не захотят ли они переписать всю всемирную историю?

Именно это пытается сделать «положительный» герой «Бесцеремонного Романа» Роман Владычин. Одержимый идеей «мировой революции», витавшей в коммунистической России в 1920-х годах, он предпринимает путешествие в 1815 г., чтобы изменить ход европейской истории. Попав на поле Ватерлоо накануне решающей битвы, Роман помогает Наполеону выиграть сражение, а затем и возродить былое величие Франции. Мало того, благодаря умелой политике Владычина, получившего титул «князя Ватерлоо», создается Единая Империя.

«Стараниями энергичного уральца, — говорит В. И. Бугров, — в империи невиданными темпами развивается наука, подвигая вперед и технику. Инженер двадцатого века насадил в начале века девятнадцатого и железные дороги, и мартеновские печи, и швейные машины, и кинематограф. Озабочен Роман и развитием культуры. В специальный воспитательный интернат, где делами заправляет „носатый чудак“ — знаменитый педагог Песталоцци, со всей Европы собраны дети и подростки, которым суждено в будущем прославить свои имена.»

[22, 165–166]

Параллельно со всей этой «культурно-просветительской» деятельностью герой готовит революционный переворот, чтобы на всей Земле одновременно установить диктатуру пролетариата, царство справедливости.

Перед нами тип революционера-фанатика, нимало не сомневающегося в целесообразности и правильности своих поступков. Он не только бесцеремонен, перекраивая историю, волюнтаристски вмешиваясь в судьбы миллионов людей, присваивая себе честь открытий, совершенных во второй половине XIX и начале XX века, и воздвигая обворованным им ученым в качестве некой моральной «компенсации» символические памятники, фактически беря на себя функции самого Создателя. Роман Владычин еще и по-революционному беспринципен. Положение о цели, оправдывающей средства, обоснованное Макиавелли, становится его жизненным кредо. Герой цинично использует людей, доверившихся ему. Он предает жалкого старика Наполеона, топчет чувства мадам Рекамье, спасшей его от верной гибели, точно так же обходится и с другой влюбленной в него женщиной — Наташей Голицыной. Владычин, как и положено Богу и пламенному революционеру, страшно одинок. (Вспомним Антона-Румату в романе братьев Стругацких «Трудно быть богом»). Лишь изредка в нем просыпаются подлинные человеческие чувства. Он пытается остановиться, осмыслить пройденный им путь, понять, для чего все это и стоит ли оно того, что утрачено в результате его бесконечной погони за призраком «всеобщего счастья»:

«…Ватерлоо. Кустарная бойня — рядом с Верденом и Ипром. Удивленные канониры и первый разговор с Даву. Деревянный Екатеринбург. „Полу-рояль“ с клопами и плохими обедами. Пыль уральская, колючая. Площадь с прицепившимся на краю приземистым Ипатьевским особняком. „Мы, Николай Вторый“ — нацарапанный на дверном косяке последний романовский росчерк. Палатка. Треуголка. Приветствие гвардейцев по утрам около Пале-Рояля. Добродушный Ней. Наташа… Крестины дедушки. Безумный шепоток, безумные глаза Александра. Пестель… Муравьев… Пушкин… Бейте в площади бунтов топот. Выше гордых голов гряда… дальше — стерто… Потопы… миры… города…»

[75, 189–190]

Бесцеремонны и сами авторы в отношении к историческим лицам и событиям. Они достаточно легко решают проблему культурно-исторического шока. В принципе, Роман Владычин очень правильно выбрал эпоху внедрения. Научные новшества, привезенные и распространяемые им в первой четверти XIX века попадают на уже подготовленную почву. Подобный эксперимент, начнись он в античный период, в средние века или даже в Новое время, завершился бы неизбежным провалом. А так и железные дороги, и нарезное оружие, и подводные лодки, и кинематограф воспринимаются как нечто само собой разумеющееся. Большее неприятие вызывает подход соавторов к изображению реальных деятелей прошлого. Следует признать, что некоторые персонажи из этой группы воссозданы убедительно и со значительной степенью достоверности. Так, в целом соответствуют своим прототипам образы Александра I, графа Аракчеева, наполеоновских министров Фуше и Талейрана, маршалов Даву и Нея. В то же время карикатурны образы Наполеона, Фурье, Голицына. Справедливые нарекания критики вызвали страницы, на которых описаны обстоятельства знакомства Романа Владычина с Александром Пушкиным. Герой снисходительно относится к девятнадцатилетнему будущему гению, учит его писать стихи. Хотя, следует заметить, что такой подход вполне соответствовал духу времени, когда развенчивались и «сбрасывались с корабля истории» всевозможные авторитеты прошлого. Иногда на страницах «Бесцеремонного Романа» можно встретить и явную, с точки зрения ортодоксальных партийцев, крамолу. Например, когда среди младенцев, воспитываемых в приюте Песталоцци, появляется юный Карл Маркс. Или когда писатели высмеивают социальные утопии одного из основоположников научного социализма Фурье, попытавшегося воплотить свои идеи на практике. Такое «вольнодумство» также было в духе 1920-х годов, когда еще ощущалась некоторая свобода мысли, принесенная революцией. Появись книга в следующем десятилетии, и судьба ее авторов, скорее всего, была бы более печальной. Думается, что не случайно «Бесцеремонный Роман» был прочно «забыт» вплоть до 1980-х годов и не переиздавался до настоящего времени.

Конечно, многие страницы романа написаны с явной иронией, в духе пародии на книги приключенческого жанра. Есть в книге и элементы памфлета, направленного против ярых врагов советской власти. Так, одним из центральных вопросов здесь становится осмысление итогов Октябрьской революции. Писатели высмеивают тех, кто высказывался в том смысле, что большевики предали революцию, насильно свергнув законную власть. В «Бесцеремонном Романе» в сжатом виде представлена история российской революции. Вначале показан ее эволюционный этап. Централизованная императорская власть постепенно трансформируется, становится более либеральной. Фактически, в радикальных мерах, которые решает применить Владычин, нет необходимости. Империя процветает, и фигура Наполеона имеет чисто представительский, символический характер. Однако ждать, пока капитализм изживет себя и грянет революция, у Романа нет времени и сил. Гиршгорн, Келлер и Липатов показывают героя во главе переворота. Подчеркнем тот факт, что Владычин, как и большинство вождей Октября, принадлежит отнюдь не к пролетарскому сословию, а к интеллигенции. И все же при этом прекрасно адаптируется в рабочей среде. Может быть потому, что по образованию он инженер, а не юрист или литератор. То есть, у него несколько больший опыт общения с пролетариатом.

Оппозицию восстанию трудящихся масс составляют буржуазные интеллигенты-демократы. Одним из центральных образов в этой группе выступает адвокат Александр Керено, в котором без труда можно узнать главу Временного правительства Александра Федоровича Керенского. Апеллируя к разуму восставших, Керено восклицает:

«Это безумие — начинать восстание! Народ не подготовлен… Прекратите! То, чего легко достигнуть мирным путем, теперь достигается кровопролитием! На смену твердой законной власти — анархия! Анархия, произвол! Я не вижу настоящих народных представителей!»

[75, 193]

В то же время авторы за внешне развлекательным или сатирическим фасадом маскируют и очень серьезные проблемы. Таковой, по мнению В. И. Бугрова, является проблема личности в истории. Книга «ненавязчиво и наглядно показывает, что единичная личность, даже незаурядная, даже вооруженная доскональнейшим знанием общечеловеческого опыта, все-таки остается лишь единицей, которой явно не под силу по-своему перекроить Историю» [22, 167]. Эта трактовка не совсем точна. То ли из-за цензурных условий (книга В. И. Бугрова вышла в 1981 г. во времена «застоя»), то ли еще по каким-то причинам, но исследователь трактует текст «Бесцеремонного Романа» с позиций шестидесятника, пережившего развенчание культа личности. На наш взгляд, в романе дела обстоят несколько иным образом. Авторы вполне в духе распространенной в 1920-е годы теории вождя и массы показывают торжество, а не поражение героя. Мировая революция побеждает, а империя гибнет. Иное дело, что Гиршгорн, Келлер и Липатов не знали, что им делать дальше, чем закончить роман. Идеи параллельных миров, в которых события могут развиваться несколько в иной плоскости, не так, как в нашей собственной истории, еще не появились. Авторский вымысел вступал в прямое противоречие с фактами реальной земной истории. Писатели искали компромисс, выход из тупиковой ситуации. Своими сомнениями они даже делятся с читателем, предлагая ему три разных варианта финала. (Подчеркнем, что во всех трех говорится о победе революции). И в конце концов финал «Бесцеремонного Романа» стал напоминать концовку булгаковского «Ивана Васильевича»: всего, описанного в книге, не было. Это выдумка писателей, их фантазии, толчком к которым стали изыскания Романа Владычина в области темпонавтики, «подкрепленные» авторитетным мнением самого Эйнштейна. А герой так и не успел свершить ни одного путешествия во времени, погибнув при первом испытании машины времени.

На наш взгляд, роман В. В. Гиршгорна, И. И. Келлера и Б. С. Липатова является этапным произведением для развития русской исторической фантастики. В нем практически впервые в русской фантастической литературе была смоделирована ситуация, когда развитие истории пошло не по всем известному, а по альтернативному пути. И, как и в большинстве позднейших произведений этого направления, авторы спешат «откорректировать искривление в течении реки Хронос», вернуть все на круги своя.

4

В 1960-е годы в русскую фантастику, по справедливому мнению А. Ф. Бритикова, проникает новое явление — «историзм… как элемент научно-фантастического метода» [21, 301]. Тайны прошлого привлекали фантастов этого периода «не экзотической сюжетностью… но возможностью применить научно-фантастическое мышление к выявлению истоков культуры человечества» [21, 301]. Писателей занимали различные аспекты проблемы — Человек и Время. «Что дала бы людям возможность полного воссоздания прошлого, своего рода расширения их власти над временем? — спрашивал Б. В. Ляпунов. — Какие существуют еще пока неизвестные связи между эпохами, которые разделены веками?» [124, 135].

Исторические сюжеты так или иначе представлены в творчестве многих писателей того времени: в научно-фантастических повестях И. М. Забелина, вошедших в сборник «Загадка Хаирхана» (1961), романе Г. С. Мартынова «Спираль времени» (1966), повести М. Т. Емцева и Е. И. Парнова «Последнее путешествие полковника Фосетта» (1965), романе Л. И. Лагина «Голубой человек» (1967), романах Е. Л. Войскунского и И. Б. Лукодьянова «Экипаж „Меконга“» (1962), «Очень далекий Тартесс» (1968), «Ур, сын Шама» (1975). Наибольший интерес для нашего исследования представляют последние три книги. Если точнее, то роман «Очень далекий Тартесс», который, по нашему мнению, условно можно отнести к типу «криптоистория».

Первой попыткой авторского дуэта создать историко-фантастическое произведение стал роман «Экипаж „Меконга“», снабженный подзаголовком: «Книга о новейших фантастических открытиях и старинных происшествиях, о тайнах Вещества и о многих приключениях на суше и на море». Б. В. Ляпунов полагает, что «подзаголовок, названия частей, развернутые названия глав и эпиграфы, открывающие книгу, каждую часть и каждую главу, — все это подчеркивает задачу авторов: использовать для современного произведения жюльверновскую форму, „принцип широкого захвата“, позволяющий объединить основную научно-фантастическую идею с многоплановым приключенческим сюжетом, не пренебрегая популяризацией и давая определенную идеологическую окраску» [124, 152]. Большинство исследователей относят «Экипаж „Меконга“» прежде всего к приключенческому, а уж затем к фантастическому жанру.

Действительно, фантастического в романе не так уж и много. Весь сюжет разворачивается вокруг таинственного ножа, который режет, не разрезая, проходит сквозь предметы, не оставляя никакого следа. Добыть его пытаются и советские ученые-нефтяники, и любители легкой наживы, и даже иезуиты. Тайна происхождения ножа раскрывается во второй части романа «Флота поручик Федор Матвеев», события которой происходят в XVIII в. Петр Первый посылает экспедицию князя Александра Бековича-Черкасского искать водный путь в Индию через Среднюю Азию. В Хиве экспедиционный корпус был уничтожен, а один из его членов, Федор Матвеев, продан в рабство в Индию. Здесь он становится очевидцем удивительных и таинственных вещей: люди проходят сквозь стены, статуи богини Кали превращаются в лейденские банки — накопители электричества, масло, вылитое в бассейн с водой, проникает сквозь нее. Отважному поручику удается бежать, прихватив с собой чудо-нож.

Авторы не объясняют, каким образом индийским брахманам удалось создать нож из антивещества. Это так и остается загадкой. Исторический экскурс в романе сюжетно оправдывает то, что «нельзя было подкрепить научно. Исторические приключения — своеобразный экран, на котором фантастическая идея обретает правдоподобие. Структура романа как бы отражает лабиринт цивилизации, которая только внешне представляется хаотическим скоплением сведений: ничто не проходит бесследно, даже миф и сказка. Пилот сверхзвукового лайнера не задумывается о крыльях Икара. Но разве не существенна невидимая нить, связывающая современный самолет со сказочным его прообразом? „Экипажа „Меконга““ живо и увлекательно поэтизирует эту идею содружества „чисел“ с мифами» [21, 296–297].

Десятилетие спустя появилось своеобразное продолжение «Экипажа „Меконга“» — роман «Ур, сын Шама». Здесь видна определенная жанровая трансформация. Книга в гораздо большей степени фантастична, чем первая часть дилогии. В основе ее лежит факт похищения инопланетянами земных людей. Правда, событие это произошло по земному времени около шести тысяч лет назад. По какой-то необъяснимой причине время искривляется. Так что человек, покинувший родную планету в седой древности (вернее, покинули ее его родители, а сам он родился уже в космосе), возвращается на Землю в возрасте двадцати четырех лет.

Как и в первой части дилогии, в романе обыгрывается история научного открытия, сделанного главным героем. В данном случае разрабатывается проблема получения дешевого электричества из окружающей среды. Авторы, чуткие к веяниям времени, используют в «Уре, сыне Шама» новые научные идеи, учитывая научные данные и сведения как источник правдоподобных деталей в фантастике.

Если «научная» часть книги вполне правдоподобна и реалистична, то многие детали и сюжетные ходы ее «бытовой» части явно надуманы. Да, писатели со знанием дела воссоздают повседневную атмосферу обычного советского научно-исследовательского института с его проблемами финансирования, зависимости формирования научных планов от милости начальства (в частности, от того, своевременно ли будет написана докторская диссертация для одного из высокопоставленных административных работников). Однако вся история с появлением пришельца Ура фантастична. Причем не самим своим фактом, а тем, как все это воспринимают окружающие. Они мало удивляются, быстро адаптируются к «инопланетянину», словно такие гости давно стали обычным явлением на Земле. Компетентные органы (КГБ) сразу дистанцируются от всего, связанного с Уром, предоставляя ученым разбираться с ним самостоятельно. Молодого человека, не имеющего никаких документов, без всяких формальностей устраивают на работу в НИИ. Ур свободно перемещается по территории Советского Союза, пересекает границу, живет на Западе, затем снова возвращается в СССР. И это в условиях «холодной войны», когда шпиономания буквально захлестнула обе противоборствующие стороны. Соавторы словно хотят противопоставить советскую фантастику о пришельцах американской, в которой аналогичные обстоятельства получили бы гораздо более драматическую окраску.

Исторические страницы романа выглядят наиболее удачными. Их функции в «Уре, сыне Шама» отличаются от тех, которые играл экскурс в историю в «Экипаже „Меконга“». Здесь нет обоснования каких-либо научных открытий (если не считать упомянутого вскользь открытия процесса гальваники). Авторы просто рассказывают об истории жизни своего героя, об обстоятельствах его рождения. Они воссоздают убедительную картину жизни Древнего Шумера IV тысячелетия до н. э. Конечно, делается это с позиций пресловутого «классового подхода» в оценке исторических явлений. Местный колорит воспроизводится не столько за счет бытописания, сколько благодаря описанию нравов и социальных конфликтов эпохи. Мы видим начало расслоения шумерского общества, зарождение класса эксплуататоров, злоупотребление ими «правом сильного».

В то же время, Войскунского и Лукодьянова нельзя упрекнуть в пренебрежении бытовыми деталями. На примере судеб Шамнилсина, его отца, Хозяина воды Издубара писатели воссоздают особенности быта шумерских скотоводов, ремесленников и знати. Описаны одежда, домашняя утварь, еда, верования и обряды древнего народа. Так, говоря о намерении Шамнилсина поблагодарить богов за милость к нему, авторы пишут:

«На жертвенный камень он положил плетеный поднос с горкой сушеных плодов смоковницы и войлок, из которого можно было сделать хороший плащ. Все это он прикрыл пальмовыми листьями от дождя, а сам простерся на мокрой земле и попросил богов принять жертву и продлить свое благоволение к нему, Шамнилсину.»

[64, 323]

Кроме того, рассказывается о природных и климатических условиях Древнего Шумера. Акцентировано внимание на том, что здесь постоянно шли дожди и ливни, создавая угрозу наводнений. Авторский дуэт постепенно подводит нас к реализации мифа о всемирном потопе.

В этот период, как замечает А. Ф. Бритиков, «научно-фантастический роман примечателен своеобразной поверкой легенд. Истоки современных научно-фантастических идей прослеживаются до предания и мифа, а миф и сказка испытываются современными гипотезами и понятиями» [21, 297]. Так, Войскунский и Лукодьянов, пытаясь расшифровать историческую загадку постройки первого ковчега, усматривают здесь следы космических пришельцев. Инопланетяне предупреждают шумеров о приближении большого наводнения, а их космический корабль служит для землян моделью-образцом ковчега. В целом же историческое отступление в романе не играет значительной роли, служа в большей степени для углубления характеристики главного героя, чем для развития сюжета или авторской сверхидеи.

Самым же крупным достижением Войскунского и Лукодьянова в области исторической фантастики является, по нашему мнению, роман «Очень далекий Тартесс». На первый взгляд, роман ничем не отличается от таких произведений, как «Последний человек из Атлантиды» А. Р. Беляева и дилогия И. А. Ефремова «Великая Дуга» («Путешествие Баурджеда» и «На краю Ойкумены»), которые мы по ряду причин не рассматриваем в данном обзоре.

«Последний человек из Атлантиды» уже в силу своей тематики вряд ли уместно относить к историко-фантастическому жанру. Атлантида принадлежит миру легенд. Мы ничего не знаем о ней за исключением того, что сообщает об этом государстве Платон в нескольких из своих «диалогов». Нет никаких конкретных свидетельств о ее местонахождении, не дошли до нас памятники материальной или духовной культуры атлантов. То есть, любое произведение художественной литературы об Атлантиде, даже самое реалистическое, — это вымысел, плод фантазии автора.

«Великая Дуга», созданная классиком русской фантастики И. А. Ефремовым, — иная противоположность. Это чисто исторические романы без какого-либо присутствия фантастики. И сам автор никогда не относил их к фантастическим, несмотря на утверждение биографов писателя Е. П. Брандиса и В. И. Дмитревского о том, что «Ефремов остается фантастом и в исторических повестях, поскольку художественный домысел преобладает над зарегистрированными фактами, относящимися к такому-то периоду Древнего египетского царства или Эллады эпохи формирования классического античного общества. Реконструкция воображаемой картины, намеченной археологами и историками древнего мира, сближает повести Ефремова с произведениями научной фантастики» [19, 101].

«Очень далекий Тартесс» по своим художественным особенностям находится где-то посредине между произведением Беляева и романами Ефремова. В отличие от Атлантиды, Тартесс существовал на самом деле, хотя исторических свидетельств о нем явно недостаточно для написания такого крупномасштабного полотна как «Великая Дуга». Поэтому авторы в большей мере, чем Ефремов, были вынуждены прибегать к методу реконструкции жизни древнего общества средствами фантастики, пользовались приемами допуска и условности, а не научного анализа исторических фактов. В предисловии к роману, построенном в виде диалога с читателем, авторский дуэт дает жанровое определение своего произведения:

«— Давайте сразу договоримся: в романе только фон исторический. Плавания фокейцев в Иберию, битва при Алалии, козни Карфагена — все это было. Ну, а что касается самого Тартесса — тут мы дали волю фантазии.

— Выходит, это роман лишь отчасти исторический…

— Но главным образом фантастический.»

[63, 7]

Следует отметить, что чисто фантастического элемента (в традиционном понимании этого слова) в «Очень далеком Тартессе» немного. Это, прежде всего, предположение о том, «что Тартесс имел какое-то отношение к Атлантиде» [63, 7], а также гипотеза о вероятной причине гибели древнего города. В остальном же авторы не выходят за рамки тех канонов, которые выработала советская историческая фантастика. Их подход к воссозданию далекого прошлого грешит все тем же социологизмом. Показывая рабовладельческий город VI века до н. э., Войскунский и Лукодьянов говорят о социальном расслоении общества тартесситов, о конфликтах между коренными жителями данной местности и верхушкой Тартесса — потомками атлантов. Зачастую изображенные в романе типы и конфликты страдают явными анахронизмами, напоминая о современности. Роман превращается в памфлет, направленный против тоталитарного милитаризованного общества. Авторы почти и не скрывают своей сверхзадачи. В специальных комментариях — диалогах с читателем, завершающих каждую главу, они объясняют суть происходящего, проводят параллели между прошлым и настоящим, опираясь на положения, выработанные для исторического романа еще Вальтером Скоттом.

Как и положено в таких случаях, роман заканчивается картинами восстания рабов, переросшего в гражданскую войну. Восстание изначально обречено на неудачу из-за отсутствия четкого плана, конкретных задач и единства среди его руководителей. И в это самое время один из вождей, оказавшийся свергнутым много лет назад законным царем Тартесса, использует страшное оружие возмездия. Именно в этом мы видим сближение книги Войскунского и Лукодьянова с «криптоисторией».

К подобной развязке авторы подводят нас исподволь, полунамеками. Неоднократно на страницах романа упоминается страшная государственная тайна — добыча так называемого «голубого серебра». Зачем его нужно добывать, никто не знает.

«Тысячи рабов долбят гору, — рассказывает тартессит Тордул греку Горгию, — мрут, как мухи, для того, чтобы отправить в Сокровенную кладовую два-три пирима голубого серебра в месяц. А знаешь, сколько это — пирим? Вот, на кончике ногтя поместится.

— Для какой же все-таки надобности его добывают? — допытывался Горгий. — Делают что-нибудь из него?

— Делают, а как же. Лет сорок копят, потом глядишь — щит сделают. Потом на другой начинают копить.

— А щит-то для чего?

— Все тебе знать надо. Вроде так завещано предками, сынами Океана… В году один раз, на праздник Нетона, верховный жрец повесит щит на грудь, покажется людям, а они радуются, ликуют.»

[63, 165]

Тайна «голубого серебра» и щита Нетона проясняется лишь в конце романа. Царь Эхиар рассказывает предание о гибели Атлантиды, которая, судя по всему, стала жертвой атомной катастрофы. Атланты «накопили голубого серебра сверх меры и стали украшать им не только храмы, но и оружие. Царство пошло войной на царство, посевы были вытоптаны и залиты кровью, и люди обезумели от крови и ненависти. И тогда Нетон жестоко покарал их. Великие царства погибли от огня и погрузились в Океан» [63, 235]. В аналогичной катастрофе гибнет и Тартесс. Идея романа, написанного в условиях гонки вооружений и «холодной войны», прозрачна: с атомным оружием шутить нельзя. Даже самые развитые и могучие державы, неосторожно обращавшиеся с такой страшной силой, как ядерное оружие, не смогли избежать гибели. Поэтому их наследникам, владеющим мощными военными арсеналами, есть о чем задуматься.

Итак, историческая фантастика 1960-х годов, типичные образцы которой находим в творчестве Войскунского и Лукодьянова, решала специфические задачи, ставившиеся перед ней временем и диктовавшиеся, прежде всего, социально-политической обстановкой внутри СССР и за его пределами. Исторические отступления или сюжеты призваны были обосновать какое-либо научное открытие современности, способствовать раскрытию тайн и загадок седой древности. Фантасты этого периода внесли определенный вклад в формирование такого типа современного историко-фантастического романа, как «криптоистория».

5

В 1970-1980-х годах в русской литературе происходит буквально «воскрешение» исторического жанра. Такой бурный расцвет писательского и читательского интереса к нему наблюдался еще разве что во второй четверти XIX века, когда жанр этот лишь зарождался. Подобное явление вполне объяснимо. В эпоху так называемого «застоя», когда на любое проявление свободомыслия был наложен строжайший запрет, историческая проза становилась трибуной, с которой человеку неравнодушному ко всему, происходившему в стране, удавалось сказать хоть что-то. Выбирались такие эпохи и герои, воскрешение которых давало писателю возможность аллюзий, исторических параллелей между прошлым и настоящим. Так, памятна история публикации романа В. С. Пикуля «У последней черты» («Нечистая сила»), в котором партийная цензура усмотрела намеки на порядки, царившие среди кремлевской верхушки. Роман о Григории Распутине был фактически изъят из литературного обихода: осужден с высоких трибун как явление «идеологически не выдержанное и вредное»; его не рекомендовалось выдавать на руки читателям в библиотеках и т. п.

Не удивительно, что осваивают исторический жанр и писатели-фантасты. Наиболее интересным явлением для нашего обзора представляется трилогия А. П. Казанцева о XVII веке: «Острее шпаги», «Колокол Солнца», «Иножитель», объединенная под общим заглавием «Клокочущая пустота». В ней мы усматриваем прямую предшественницу такого типа фантастического романа, как «криптоистория».

На наш взгляд, автор не совсем правомерно объединил эти три произведения. Фактически, лишь два из них («Колокол Солнца» и «Иножитель») можно рассматривать как безусловно фантастические. «Острее шпаги», посвященный «магистру Прав, Чисел и Поэзии» Пьеру Ферма, относится скорее к типу романизированной биографии выдающегося ученого. В этом романе, как справедливо пишет И. Е. Семибратова, автор

«показал оригинального, остро мыслящего человека, в котором доброта и скромность сочетались с уверенностью в неограниченности своих возможностей… Пьер Ферма был гением своего времени, изящно и просто выводя стройные формулы, постигая глубины математической науки, но не записывая выводов своих находок, а лишь предлагая современникам пройти его путем, что оказалось не всегда осуществимым не только в ту пору, но и по сей день… Теория вероятностей, смело примененная Ферма в юридической практике, придает повествованию черты своего рода научного детектива… Математические идеи Ферма, его так называемые „этюды“, практически бессмертны, продолжают тревожить умы.»

[179, 635–636]

Книга Казанцева по сути и посвящена разгадкам «этюдов» французского математика. Силой своего воображения фантаст воссоздает обстоятельства, в которых Ферма формулировал условия этих задач. Гипотетичным является и сюжет, связанный с загадочной кончиной магистра Чисел.

Более интересна дилогия о Сирано де Бержераке. Здесь нет ни одного явного типично фантастического элемента. Интрига построена в лучших традициях Дюма-отца, в любви к которому неоднократно признавался А. Казанцев. Это история похищения из папских узилищ мыслителя Томмазо Кампанеллы. Действуют исторические лица (Сирано, Кампанелла, Ришелье, Мазарини) наряду с несколькими вымышленными персонажами. Подлинный колорит и интерьер эпохи становления французского абсолютизма воссозданы с точностью до мелочей. Исследователь полагает, что Казанцев создал не фантастический роман, и в случае с «Клокочущей пустотой» мы имеем дело с новой разновидностью романа исторического.

В основу фабулы романов положено несколько загадок, для разрешения которых писатель прибегает к фантастическим гипотезам, а не к анализу исторических фактов. «Мой роман о Сирано, — говорит автор, — вернее, два романа о нем, потому и являются научно-фантастическими, что допускают фантастическую гипотезу, объясняющую происхождение этих загадочных знаний» героя [103, 634]. О личности исторического де Бержерака известно не так уж много.

«В знаменитой героической комедии о нем Э. Ростан нарисовал романтически приподнятый красочный образ поэта и дуэлянта. Советский фантаст, отдавая дань уважения французскому драматургу, полагает, что небезынтересен иной вариант характера и судьбы де Бержерака, и, взяв за основу некоторые штрихи его жизни, восполняет недостающие звенья с помощью воображения, предоставляя читателю, впрочем, как и Э. Ростан, не подлинную биографию героя, а свою вымышленную ее версию, выдвигая ту или иную гипотезу развития событий.»

[103, 14]

В своих предположениях Казанцев почти всегда отталкивается от какого-либо реального момента — исторического факта, воспоминаний современников героя. Недостающие звенья он восполняет творческой фантазией, пытаясь ответить на ряд вопросов, которые не одно столетие интригуют исследователей творчества Сирано де Бержерака:

«Есть ли объяснение легендарно уродливой внешности „носолобого“ Сирано? Каковы причины его необычайной удачливости в дуэлях, только удивительное везение или загадочные знания? Не было ли более серьезных поводов для схватки и победы де Бержерака, одержанной над ста противниками одновременно, чем те, о которых упоминают современники? Имеет ли он какое-либо касательство к освобождению из заключения и переезду во Францию Кампанеллы, и почему кардинал Ришелье, явный реакционер, помог вызволить прогрессивного итальянского философа? Откуда пришло к Сирано обладание несовместимыми с его эпохой сведениями?»

[103, 16]

На многие из этих вопросов писатель дает фантастические ответы. Это настоящая «криптоистория», потому что объясняет Казанцев тайны биографии Савиньона Сирано «следом инопланетян». Так, из умозаключений автора можно вывести тот факт, что де Бержерак является чуть ли не потомком или соплеменником древнеегипетского бога Тота — Носатого. В первой части трилогии, где рассказывается о посещении Ферма древнего святилища этого божества в Египте, выдвинуто предположение о его «неземном» происхождении:

«А ведь о ложном боге Тоте древние египтяне вместе с тем говорили и как о существе, которое якобы прилетело на Землю со звезд, и изображали его с птичьей головой, приписывая ему покровительство наук, ученых писцов, священных книг и колдовства (то есть использование тайных знаний).»

[103, 46]

Затем, во втором романе, приводится аналогичная легенда народа майя о «носолобых» белокожих пришельцах, учивших местных жителей различным таинственным вещам. Именно за одного из них или за их потомка принял Сирано индеец майя Кетсаль-Августин. Он же научил юношу приемам борьбы без оружия, разработанным пришельцами:

«Носолобые были великими знатоками человеческого организма и передавали своим избранникам умение пользоваться такими физическими приемами, которые были эффективнее любого холодного оружия, что было так важно для всех угнетенных.»

[103, 276–277]

Как раз знание этого боевого искусства и пригодилось Сирано в его знаменитом сражении со ста противниками одновременно.

Точно так же и таинственные знания героя о разнообразных устройствах, встречающихся в его книге о путешествии на Луну (многоступенчатые ракеты, телевизоры, радиоприемники), объясняются прямыми контактами де Бержерака с представителями внеземных цивилизаций. Таков посланец далекой планеты Солярии Тристан Лоремет, о котором И. В. Семибратова пишет, что Казанцев

«отождествляет его с Демонием Сократа, о котором писал сам Сирано в своем трактате „Иной свет, или Государства и империи Луны“, называя его „рожденным на Солнце“ (это перекликается с южноамериканскими и иными древними легендами о пришельцах с Неба). Личность во многом фантастическая, Лоремет, однако, становится по-человечески близок и понятен читателю своей тоской по покинутой родине, и высоко развитым чувством долга.»

[177, 16]

Аналогичные сюжетные ходы можно встретить в романах В. Звягинцева, А. Валентинова, написанных уже в 90-х годах XX века.

Таким образом, трилогия А. П. Казанцева «Гиганты» («Клокочущая пустота») определенным образом повлияла на формирование типа «криптоистория» в русском фантастическом романе последнего десятилетия, что отмечают и сами писатели. Правда, классику фантастического жанра удалось избежать привлечения модной сейчас мистики и эзотерики. Его построения базируются на определенном историческом фундаменте, хотя бы на литературных произведениях самого героя. Книги Казанцева можно считать одними из последних образцов «реалистической» исторической фантастики и в то же время переходным явлением, отделившим старую школу от новой.

6

Современный русский историко-фантастический роман развивался не без сильного влияния зарубежных аналогов. Среди них, прежде всего, следует выделить американскую фантастику последней трети XX века. Здесь можно встретить немало случаев использования писателями-фантастами исторических сюжетов. Наиболее интересными в контексте рассматриваемой нами проблемы представляются произведения таких известных мастеров жанра, как Гарри Гаррисон и Пол Андерсон. Из писателей «второго ряда» заметно выделяется Тим Пауэрс.

В творчестве названных писателей исторические факты обыгрываются в нескольких жанровых модификациях: роман-гипотеза, представляющая собой попытку реконструкции тех или иных исторических событий («Танцовщица из Атлантиды» Пола Андерсона); путешествия во времени («Патрульный Времени» и «Щит Времени» Пола Андерсона, «Фантастическая сага» и «Время для мятежника» Гарри Гаррисона, «Врата Анубиса» Тима Пауэрса); альтернативная история («Три сердца и три льва» и «Буря в летнюю ночь» Андерсона, «Эдемская» трилогия Гаррисона). Как видим, наибольшее распространение получили вторая и третья разновидности исторической фантастики. Причем зачастую они тесно переплетаются друг с другом.

Так, «Фантастическая сага» (1967) Гаррисона (оригинальное название «The Technicolor Time Machine» — «Машина времени марки Техниколор»), описывающая путешествия во времени, постепенно перерастает в «альтернативную историю». На грани «альтернативной истории» балансируют герои «Патрульного Времени», «Врат Анубиса» и «Времени для мятежника». Однако в отличие от персонажей «Фантастической саги» они стремятся предотвратить временные парадоксы, или хроноклазмы.

«Представьте себе, например, — объясняет понятие „хроноклазма“ Ю. И. Кагарлицкий, — что человек попал в прошлое и сумел там изменить какие-то факты, повлиявшие потом на его судьбу, а то и просто, скажем, расстроит брак своих предков, — что тогда будет? Или, наоборот, человек попал в будущее и принес оттуда изобретение, которое, как известно из истории, появилось намного позже. Или человек проник в будущее, узнал там в подробностях всю свою дальнейшую жизнь и прожил ее потом очень удачно, избежав всех ловушек, поставленных ему судьбой. В каждом из этих случаев мы сталкиваемся с парадоксами, хоть и разного порядка.»

[102, 139]

Иногда писатели пренебрегают хроноклазмом, порой же вынуждены обходить временные парадоксы при помощи всевозможных «научных» теорий.

Роман «Фантастическая сага» принадлежит к разряду иронической фантастики. Его герои прямо вмешиваются в историю, творя ее и изменяя. Кинематографисты из Голливуда с помощью машины времени пытаются снять боевик об освоении Америки викингами. В качестве исполнителей главных ролей и статистов нанимаются настоящие древние скандинавы. Постановщики фильма, вооружившись многочисленными томами по древней истории Северной Америки, разбивают лагерь для съемок на том месте, где в XX в. найдут остатки поселения викингов. Однако парадокс в том, что археологам достанутся остатки строений, сооруженных темпонавтами. И древнескандинавские саги зафиксируют не действительное происшествие, а хроноклазм.

«Протяженность времени в прошлом, — пишет Е. П. Брандис, — позволяет вернуться в настоящее уже через несколько минут после отправления. Можно не спеша изготовить сценарий и отснять на натуре полнометражный фильм с участием настоящих викингов. Как бы долго ни отсутствовала экспедиция, широкоформатная цветная лента к установленному сроку будет вручена продюсеру и спасет фирму от банкротства! Правда, частые поездки туда и обратно создают некоторые помехи, связанные с потерей „объективного“ времени в настоящем. Тем не менее задача выполнена, и все передряги, осложняющие действие, естественно вытекают из той же самой условной предпосылки, которая подчиняется если не законам жизненной правды, то законам формальной логики.»

[17, 19–20]

В романе «Время для мятежника» (1983) Гаррисон моделирует иную ситуацию. Главный герой отправляется в 1859 г., чтобы предотвратить попытку маньяка Мак-Каллоха переписать историю Гражданской войны. История едва не превращается в альтернативную. К счастью, Трою Хармону удается успешно завершить операцию. И все же в итоге романист приходит к тому же выводу, что и Р. Брэдбери в знаменитом рассказе «И грянул гром». Нельзя безнаказанно перемещаться во Времени, изменяя прошлое. Правда, Гаррисон не столь пессимистичен. Хармон не изменил историю своего собственного мира, что подтвердила его коллега, появившаяся из 2015 г. Он просто создал параллельный мир, очень похожий на тот, из которого он прибыл.

«Мы из разных миров, — заявляет темпонавт Роксане Делькур. — Я пришел из того мира, в котором негритянские батальоны появились только через год после начала войны. А здесь не так. В моем мире нападение на Харперз-Ферри оказалось безрезультатным. А значит, мой доклад не написан. Когда копали под скалой, ничего не нашли. А в твоем мире был взорван винтовочный завод. И доклад найден. И значит, я пришел в этот мир из параллельного мира, а не из твоего, мы вообще даже и не знакомы.»

[71, 249]

Идея о недопустимости вмешательства в ход истории легла в основу цикла Пола Андерсона о Патруле Времени.

«В обязанности „патрульных“ входит бдительное наблюдение за человеческой историей и в отдельных случаях — корректировка ее (как только она, по их мнению, начинает опасно приближаться к очередной критической развилке).»

[69, 517]

Не в полной мере можно согласиться с В. Гаковым, отмечавшим, что серьезного читателя должна «насторожить та легкость, с которой герои Андерсона вторгаются в Историю. Есть в этом что-то чисто американское — безапелляционная уверенность в своем праве руководить и направлять ход цивилизации, решать за самих людей, каким историческим путем им идти» [69, 517–518]. Подобное утверждение не вполне соответствует действительности. Герои Андерсона совсем не с «легкостью» вмешиваются в события прошлого. Они связаны определенными запретами морально-этического свойства и порой мучительно переживают из-за невозможности предпринять какой-либо радикальный шаг. И не потому, что им не хватает технических возможностей. А оттого, что подобное вмешательство привело бы к непредсказуемым последствиям для будущего Земли.

«Врата Анубиса» (1984) — нечто среднее между «криптоисторией» и «альтернативной историей». Тим Пауэрс также эксплуатирует здесь идею путешествия во времени, когда богатый чудак решает заработать на экскурсиях в прошлое. Однако это только формальный повод для хронодесанта. На самом деле этот богач неизлечимо болен и не думает возвращаться назад, а лелеет планы по захвату мира. Таким образом, появляется угроза изменения земной истории. Параллельно с этим тривиальным сюжетом развивается «криптоисторический». Оказывается, древние маги Египта открыли так называемые Врата Анубиса, через которые в мир могут проникать потусторонние силы. Именно маги, конечная цель которых уничтожение христианства и возвращение древнеегипетских богов, стоят за многими событиями мировой истории, дестабилизируют европейский мир. С этими двумя опасностями и вынужден бороться главный герой романа Брендан Дойль, случайно (среди экскурсантов) оказавшийся в Англии начала XIX в. Помимо этого Пауэрс использует и хроноклазм, когда Дойль сам становится Уильямом Эшблесом (малоизвестным поэтом-романтиком, творчество которого изучал Брендан в XX в.). Вообще, книга имеет чрезвычайно усложненный сюжет, приближающий произведение скорее к жанру готического романа, чем к НФ.

Интересным экспериментом в области создания «альтернативной истории» является трилогия Г. Гаррисона «Запад Эдема» (1984), «Зима в Эдеме» (1986) и «Возвращение в Эдем» (1988). По своему содержанию она близка к «Ученому путешествию на Медвежий остров» О. И. Сенковского. Писатель предлагает свой вариант развития истории Земли не в какую-то конкретную эпоху, а вообще, в целом. В основу трилогии Гаррисон кладет идею, согласно которой 65 млн. лет назад наша планета не столкнулась с гигантским метеоритом, и динозавры не погибли, а эволюционировали в разумную расу, противостоящую «диким» людям. Цивилизация мыслящих динозавров гармонично вписалась в окружающий мир. Динозавры занимаются генной инженерией. Свои города и жилища они не сооружают в привычном смысле этого слова, а выращивают. И все же иилане остаются животными. Их мир холоден и бессердечен. Динозавры не могут любить, радоваться, сострадать как люди. И не удивительно, что будущее не за ними. Человек постепенно овладевает премудростями ящеров, выходя из состояния дикости. Возможно, что через миллионы лет история Земли все же повернет в обычное русло.

Таким образом, мы видим, что американская фантастика последней трети XX в. в значительной мере расширила диапазон использования исторических сюжетов в НФ. История, Время становится предметом не только серьезного исследования и размышлений, но и объектом для шуток и компиляций. Опыт и наработки зарубежных коллег в немалой степени были использованы русскими писателями 90-х годов XX века для создания оригинальных и подражательных сочинений.

* * *

Обзор становления и развития исторической темы в русской фантастике показал, что такие популярные в 90-х годах XX века ее типы, как «альтернативная история» и «криптоистория», возникли не на голом месте. Элементы этих типов историко-фантастического романа можно найти в ряде произведений, созданных в период с 1830-х до 1980-х годов.

Так, уже в 30-х годах XIX в., когда происходило становление фантастики в русской литературе, некоторыми писателями были предложены модификации жанра. Среди них особенно выделяются сочинения О. И. Сенковского «Фантастические путешествия Барона Брамбеуса», М. Н. Загоскина «Искуситель» и А. Ф. Вельтмана «Светославич, вражий питомец». В первом случае мы сталкиваемся с оригинальной для русской фантастики попыткой нарисовать картину мира, история которого диаметрально отличается от той, которая зафиксирована в общеизвестных источниках по истории Земли («Ученое путешествие на Медвежий остров»). Правда, на поверку все повествование об альтернативном мире оказывается мистификацией, шуткой. В романах Загоскина и Вельтмана ход истории остается неизменным. Однако причины тех или иных ее событий авторы объясняют не с позиций историка, а вмешательством различных таинственных, зачастую потусторонних, сил. Именно на таком подходе основано большинство из современных фантастических романов, относящихся к типу «криптоистория».

В 1920-е годы некоторые писатели-фантасты, движимые желанием поскорее «разделаться» с мировым капитализмом, пытаются конструировать историю в «нужном направлении». Одной из наиболее заметных и удачных попыток в такого рода является роман В. В. Гиршгорна, И. И. Келлера и Б. С. Липатова «Бесцеремонный Роман». В основу его сюжета положена идея путешествия героя во времени и вмешательства его в ход истории с целью приближения торжества всемирной революции. Однако, как и почти всегда в романах альтернативной истории, авторы заходят в тупик, не зная, чем завершить повествование. Ведь в реальном мире ход исторических событий изменить нельзя. Поэтому вся история Романа Владычина, который помог Наполеону выиграть битву при Ватерлоо и создать сверхдержаву, объявляется плодом фантазии трех его друзей-писателей, а «реальный» изобретатель машины времени гибнет при первом же испытании своего аппарата. Книга заключает в себе элементы памфлета, шаржа. Здесь высмеиваются идеи социалистов-утопистов, слышна ирония не только по адресу идейных противников (Керенского), но и вождей мирового пролетариата (Маркса). Вероятно, поэтому роман никогда не переиздавался.

С 1960-х годов важным элементом научно-фантастического литературы становится историзм. Разгадка тайн прошлого предоставляла писателям-фантастам возможность выявления истоков культуры человечества. К историческим сюжетам обращается много авторов. Наиболее типичные образцы историко-фантастического жанра этой поры находим в творчестве Е. Л. Войскунского и И. Б. Лукодьянова. Здесь исторические отступления служат для мотивации некоторых сюжетных ходов, объяснения технических загадок (нож, свободно проходящий сквозь предметы, в «Экипаже „Меконга“») или для дополнительной характеристики главного героя («шумерские» страницы в «Уре, сыне Шама»). В то же время в романе «Очень далекий Тартесс» присутствуют явные элементы «криптоистории». Соавторы воссоздают историю расцвета и гибели древнего города, по преданию основанного выходцами из легендарной Атлантиды. Тартесситы, владевшие секретами мощного ядерного оружия, неосторожно применяют его в ходе гражданской войны, и это приводит к глобальной катастрофе. Таким образом Войскунский и Лукодьянов объясняют загадку исчезновения Тартесса в VI в. до н. э. Роман в значительной мере политизирован, что является признаком времени — эпохи «холодной войны» и гонки вооружений. Это в большей степени политическая сатира, памфлет против поджигателей войны, чем подлинно историческое полотно.

Непосредственным же создателем романа «криптоистории» можно считать А. П. Казанцева, написавшего трилогию «Клокочущая пустота» («Гиганты») о деятелях европейской культуры XVII в. — Пьере Ферма, Томмазо Кампанелле и Сирано де Бержераке. Здесь соединились элементы художественного анализа исторических событий и явлений со смелым полетом фантазии. Писатель выдвигает фантастические гипотезы, объясняющие те или иные загадочные факты в биографиях своих героев. Так, де Бержерак по происхождению является потомком «носолобых» космических пришельцев, упоминания о визитах на Землю которых сохранились в древнеегипетской (бог Тот) и латиноамериканской мифологиях. Таинственные же знания Сирано о всевозможных технических приборах, появившихся через несколько столетий после его смерти (телевизор, радиоприемник, ракеты), Казанцев объясняет непосредственными контактами героя с инопланетянами и его реальным путешествием на другую планету.

Говоря о традициях и влиянии отечественной фантастики на русский историко-фантастический роман 90-х годов XX века, нельзя пренебрегать и мощным воздействием на него переводной литературы, прежде всего, послевоенной американской фантастики. В произведениях русских писателей можно встретить следы влияния книг таких признанных мастеров жанра, как Гарри Гаррисон и Пол Андерсон. В творчестве последних немало места занимают сочинения на исторические сюжеты. Гаррисон дал яркие образцы «альтернативной истории» («Эдемская» трилогия, «Время для мятежника»), на стыке «альтернативной» и «криптоистории» написана «Фантастическая сага». Большое значение для становления русской исторической фантастики 1990-х имело и знакомство писателей с циклом Андерсона о Патруле Времен. Мотив спасения земной цивилизации от угрозы искривления русла реки Хронос становится основой для фабулы многих русских историко-фантастических романов последнего десятилетия.

Глава 2 Романы «альтернативной истории»

1

Как это видно из предыдущей главы, историческая фантастика занимала определенное место в общей массе русского фантастического романа XIX и XX веков. Однако подлинный расцвет этой разновидности наступил лишь в 90-е годы XX века. Для этого было несколько причин, главная из которых — освобождение писателя от всевозможных идеологических догм и табу.

В условиях тоталитарного общества с его «единственно верной» марксистско-ленинской идеологией и «материалистическим пониманием» истории любая попытка пересмотра уроков Клио воспринималась как покушение на основы системы. Истории в «сослагательном наклонении» не было места в советской фантастике. Вспомним показательный пример с полемикой вокруг рассказа Д. Биленкина «Проба личности» (1978), в котором описывался суд группы школьников из будущего над компьютерным фантомом Ф. В. Булгарина. Когда известный литературовед В. П. Мещеряков робко попытался призвать фантаста к объективному анализу жизни и деятельности печально знаменитого русского писателя, то незамедлительно последовала реакция властей. В журнале «Коммунист» была опубликована реплика «Осторожно с историей!» (статья Мещерякова называлась «Осторожно с фантастикой»), где в резкой форме давалась отповедь всем тем, кто желал как-то по иному взглянуть на ту или иную фигуру российской истории, подкорректировать сложившиеся стереотипы. После этого почти десять лет имя Булгарина упоминалось с оглядкой на партийную цензуру и обязательно только в негативном контексте.

Годы «перестройки» и последовавшие за ними события начала 90-х годов XX века стали для многих деятелей литературы, в том числе и для фантастов, водоразделом, резко разграничившим две эпохи. Распад сверхдержавы, рецидивы «рыночной экономики» и эпохи первоначального накопления капитала, утрата идеологических ориентиров и прежних нравственных ценностей послужили поводом для переосмысления всей предыдущей истории России. «Как мы пришли к этому? Почему? Можно ли было избежать всех нынешних событий?» — такими вопросами задавались многие из авторов, начавших писать историческую фантастику.

На наш взгляд, можно назвать несколько побудительных мотивов, заставивших различных писателей-фантастов обратиться к историческому жанру. Здесь не последнюю роль играет возраст автора. Условно мы выделили бы здесь три группы.

К первой относятся писатели старшего поколения, т. е. те, которые перешагнули полувековой рубеж. Эта группа относительно немногочисленна. Самыми яркими её представителями являются Кир Булычев (И. В. Можейко) и В. Звягинцев. Профессиональный историк (как, впрочем, и многие другие авторы исторической фантастики), Булычев был свидетелем многих важных событий в истории СССР и даже отчасти был к ним причастен. Почти то же можно сказать и о Звягинцеве, по профессии военном. Принципы их подхода к истории отличаются глобальностью. Их интересуют не частные аспекты, а целостный охват всего исторического пути, пройденного Россией за последние полтора века. Побудительным мотивом для написания Булычевым и Звягинцевым их историко-фантастических произведений стал стойкий антикоммунизм, лично выстраданный писателями. Именно на нем базируются эпопеи «Река Хронос» и «Одиссей покидает Итаку».

Вторую группу составляют авторы среднего возраста, преимущественно сорокалетние (А. Валентинов, Л. Вершинин, А. Лазарчук и М. Успенский, С. Логинов, В. Рыбаков, С. Синякин, Д. Трускиновская). В их книгах отчетливо звучит неудовлетворенность результатами событий 1987–1991 годов. Большинство из названных авторов были непосредственными участниками тех процессов, последовательными сторонниками демократизации жизни советского общества, реформирования системы. Однако многие их ожидания не оправдались. Произошли смена власти и передел собственности, в ходе которых многие духовные и идейные вдохновители демократических преобразований в России были оттеснены от активной политической деятельности на периферию общественной жизни. И тогда наступило время отрезвления. Появилась возможность отстраненно разобраться во всем происходившем и происходящем. Как ни парадоксально, но во многих книгах, созданных представителями этой группы, отчетливо звучит тоска по былому, по временам империи (коммунистической или какой-либо иной). С нею ассоциируются воспоминания о днях бурной молодости, полной надежд на возможность построения социализма «с гуманным лицом».

Наконец, в третью группу входят преимущественно молодые писатели в возрасте от 25 до 40 лет, для которых история является не более чем антуражем, фоном для всевозможных приключений вымышленных и реальных героев или для рассуждений на общефилософские и морально-этические темы (А. Бессонов, Р. Злотников, С. Лукьяненко, А. Мартьянов, Г. Л. Олди, В. Свержин и др.). В их произведениях практически нет политики, размышлений авторов над сущностью и особенностями исторических процессов и т. п. Побудительные мотивы, повлиявшие на выбор романистов, в данном случае следует искать не во внешних, социальных условиях, в которых формировалось мировоззрение того или иного автора, а, прежде всего, во внутреннем мире, специфике литературных вкусов и пристрастий и т. п. Зачастую интерес молодого литератора к исторической тематике является прямым продолжением его увлечений, хобби. Так, например, Свержин интересуется геральдикой, боевыми искусствами, средневековым оружием; А. Бессонов увлечен историей авиации времен Второй мировой войны, коллекционирует авиамодели. Эти интересы писателей нашли отражение в их книгах: цикле произведений Свержина о сотрудниках Института Экспериментальной Истории, романе Бессонова «Алые крылья огня». Олди (Д. Громов и О. Ладыженский) являются глубокими знатоками античной и классической восточной литератур, что вылилось в создание ими нескольких историко-мифологических полотен: романов «Герой должен быть один», «Одиссей, сын Лаэрта», «Я возьму сам», «Мессия очищает диск», трилогии «Черный Баламут».

2

Большинство из названных выше писателей разрабатывает в своем творчестве такой тип исторической фантастики как «альтернативная история» — один из самых популярных в современной русской фантастической романистике. В произведениях этого рода, отмечает А. В. Шмалько (А. Валентинов), описывается «не то, что было на самом деле, а то, что случилось в стране и мире благодаря авторской фантазии» [35, 21]. Перед писателем, вступающим на путь «альтернативной истории», открывается необъятное оперативное пространство.

«Сколько перьев истерли фантасты, — справедливо указывает А. Д. Балабуха, — сколько клавиш сбили до основания у своих машинок, сколько тысяч квадратных километров леса свели, излагая граду и миру свои взгляды на то, что случилось бы, выиграй Пунические войны не Рим, а Карфаген; не завершись „проект Манхэттен“ в сорок пятом созданием атомной бомбы; образуйся в Крыму врангелевских времен нормальная демократическая республика… Продолжайте сами — этим перечислением можно заполнить не один десяток страниц.»

[10, 504]

Некоторые из фантастов попытались в своих произведениях теоретически обосновать «альтернативную историю», дать объяснение процессов, способствовавших возникновению параллельной реальности. Здесь мы сталкиваемся с достаточно большим разбросом мнений и толкований: от вполне наукообразных и стройных теорий до чисто фантастических гипотез, порой даже с налетом мистики.

Наиболее развернутую аргументацию встречаем у В. Звягинцева в его цикле «Одиссей покидает Итаку». Д. Арбатов (Е. Харитонов) справедливо отмечает, что

«Василий Звягинцев на редкость самобытно подходит к… жанру. Он не рисует мир вопроса „Что было бы если?“ как „свершившееся“. Его вопрос несколько иного порядка: „Что будет, если попытаться изменить историческую действительность извне?“ Именно этим и занимаются герои „Одиссея“.»

[5, 8]

Писатель неоднократно излагает свое видение «альтернативной истории». Особенно связно делается это в романе «Андреевское братство» (первоначальное название «Право на смерть»).

Изложение теории ведется здесь в виде полемики с трудом «профессора Фолсома „Феноменология альтернативной истории“». Этот ученый сделал заключение о принципиальной невозможности параллельных реальностей в «нормальном материальном мире»:

«Не повторяя впрямую марксистской точки зрения, философ приходит к почти аналогичному выводу — мол, каждая „великая“ историческая фигура одновременно является не только катализатором, но и ингибитором происходящих в обществе процессов, а в итоге выходит так, что, с формальной точки зрения, означенная личность как бы и вообще не существует в качестве субъекта истории. Условно говоря, тот же Наполеон мог бы вообще не родиться на свет, все равно лет через пятьдесят-сто Франция пришла бы к неотличимому аналогу Второй республики, с тем же общественным устройством, уровнем развития экономики и так далее.»

[94, 268–269]

Существование альтернативных миров невозможно, потому что для них во вселенной «просто не хватит материального субстрата».

«Установлено, — возражает Фолсому один из героев цикла, Андрей Новиков, — для того, чтобы полноценная альтернативная реальность вызрела и образовалась де-факто, требуется сочетание настолько многих условий, что число их достаточно конечно. Как кристаллов в минералогии. В каждом веке есть возможность для двух-трех, ну четырех развилок. Да и то они зачастую потом вновь сливаются. Ну, как объезд на дороге. Или тропинка, чтобы угол срезать… А еще реальности могут друг с другом пересекаться.»

[94, 271–272]

В таких случаях образуются так называемые «химерические реальности», существующие вопреки законам вероятности.

«Имеется в прошлом вычисленная точка, где по стечению обстоятельств наложились друг на друга несколько событий, каждое из которых само по себе случайность. И вместо того, чтобы взаимно погаситься, как обычно бывает, они сработали в одном направлении. Оттуда и пошло, причем дальше — по сложной экспоненте.»

[94, 272–273]

Параллельно-альтернативные миры взаимно соприкасаются и взаимодействуют друг с другом. У них много общего:

«прежде всего — история до развилки», а также все построенные до неё «здания и вообще любые предметы, книги в том числе. Многие из них, — допускает Новиков, — реально существуют и для нас, и для вас одновременно, и одновременно же используются. Это предположение, кстати, великолепно объясняет все случаи полтергейстов, загадочных преступлений и исчезновений людей, психических заболеваний, ясновидения, пророчеств, невероятных озарений.»

[94, 281]

Герои цикла используют точки, пригодные для межпространственных переходов, для перемещения из одной параллельной реальности в другую. При этом, однако, они не могут гарантированно попасть в точку отправления. Таким образом, в результате их путешествий во времени и пространстве образуются все новые и новые альтернативные миры.

Если у Звягинцева альтернативные миры существуют сами по себе, независимо от воли человека, то у Кира Булычева они являются результатом путешествий хрондесантников. Для иллюстрации своей теории автор «Реки Хронос» прибегает почти к тем же аргументам, что и автор «Андреевского братства». Так, путешественник во времени Теодор объясняет Лидочке Берестовой суть вопроса:

«Несть числа Землям и Вселенным. Пока мы существуем в своем, единственном, где нам суждено родиться, жить и умереть, мы не подозреваем, что могут быть иные миры. А эти миры есть… Представьте себе вокзал. От платформы отходит поезд. Он движется по одному-единственному пути. Но за пределами станции от этого пути начинают отделяться другие, тупиковые. Если ты едешь по главному пути, то рано или поздно попадешь в пункт назначения. Если ты ошиблась и свернула на развилке в сторону, ты попадешь в тупик… Представьте, что ваш поезд избрал ложный путь. Сначала вы не почувствуете разницу — ведь за окном тот же пейзаж. Те же дома и деревья. Но по мере того как пути расходятся, меняется и пейзаж за окном. И через час пути из Симферополя вы видите из окна не Джанкой, а Карасубазар.»

[29, 440–441]

Как же отличить «настоящий» мир от «альтернативного»?

«Есть целый ряд признаков, по которым можно понять, находишься ли ты в мире основном, на главном пути, либо попала ненароком в ответвление». Главное, нужно запомнить: «чем дальше расходятся колеи исходящих миров, тем больше накапливается в тупиковом мире несуразностей, нелогичностей, тем ближе он к саморазрушению. Вы не найдете отличий в первый месяц, может, даже в первый год раздельного существования, но постепенно начинают нарушаться причинно-следственные связи.»

[29, 441–442]

Альтернативные миры, считает Теодор, а вместе с ним и сам Кир Булычев, ненастоящие. Происхождение их непонятно. Возможно, что они создаются «человеческим воображением», а населяющие их люди — фантомы. Спустя определенное время такие миры обязательно исчезают. Однако некоторые из них, «созданные на перелете, подверженные катаклизмам и нелогичным тенденциям развития, могут стать опасными основному миру» [29, 445]. Для того и нужна служба охраны времени, чтобы вовремя устранять опасности, грозящие основному временному потоку.

Как видим, понимание различными представителями «старшего поколения» писателей проблем «альтернативной истории», в сущности, почти одинаково. Оно исходит из материалистического представления о Времени и Пространстве, идущего еще от учения Фонтенеля о множественности миров. Совсем не так представляют себе это представители «среднего» и «младшего» поколений.

Причудливое переосмысление отношений между микрокосмом и макрокосмом находим у В. Рыбакова. В романе «Гравилет „Цесаревич“» писатель довел до абсурда популярное в 90-х годах XX века учение о «внутреннем пространстве» (см. напр. роман «Чапаев и Пустота» В. Пелевина, в котором также есть элементы «альтернативной истории»). Альтернативный мир, так же, как и у Звягинцева, воздействует на наш собственный, реальный. Однако создан этот мир искусственным путем. Это результат экспериментов кучки ученых-безумцев, сумевших «вырастить в пробирке» Землю размером с большой паровой котел. Вселенная есть кристалл, рассуждает один из изобретателей Петр Ступак.

«В силу закона изоморфизма кристаллов можно вырастить Вселенную величиной с арбуз или с купол Ивана Великого, все равно — размер зависит исключительно от срока кристаллизации. Вселенные будут абсолютно идентичны, причем чем меньшую Вселенную мы хотим вырастить, тем, естественно, меньше времени это потребует.»

[164, 159]

Параллельно с выращиванием «альтернативной» микроскопической Земли ведутся и исследования в области психотропных веществ, способных притуплять сдерживающие стимулы человеческой души.

«Это было не просто создание альтернативного мира. Ради такой цели они не стали бы тратить силы и деньги. Они создавали станок, на котором собирались переделывать наш мир.»

[164, 187]

Принципиальная схема альтернативного мира такова:

«В инкубаторе выращивается человечество, находящееся, в результате тотальной психохимической обработки, в состоянии непрерывной борьбы каждого с каждым и всех со всеми. Под любым предлогом, на любом уровне! Никакие самые логичные и убедительные призывы к миру и сотрудничеству, которые высказывают отдельные невосприимчивые к обработке личности — всегда есть процент людей, не поддающихся действию какого-то препарата, — остаются втуне, ибо медикаментозное вмешательство парализовало определенные центры в мозгах большинства. Наиболее удачные из этих призывов, напротив, сразу используются для провоцирования новых конфликтов… В таких условиях стрессовая вибрация гибнущих кристаллов становится все более частой, а следовательно, все более частым становится переброс исковерканных индивидуальностей к нам, сюда. И здесь они, естественно, продолжают борьбу, ибо сознание их уже сформировано. Борьбу уже непонятно с кем. Хоть с кем-нибудь, кто напоминает тамошнего противника.»

[164, 189]

Итак, вновь взаимодействие двух параллельных миров. Но уже на качественно ином уровне. Эти миры как бы зеркальны. Люди-двойники символизируют доброе и злое начало в каждом индивидууме. Подобным раздвоением объясняет Рыбаков некоторые аномальные явления, встречающиеся в нашей жизни. Например, видения людей, переживших клиническую смерть. Многие

«припомнили состояние резонанса со своим здешним психодвойником… Они думают, что встречаются с богом! Они называют его „светоносным существом“, „лучезарным сгустком доброты“ и так далее. Мы настолько отличаемся от них. Они даже вообразить не могут, что всего лишь на какие-то мгновения сливаются с собой, обретают самих себя, только нормальных, не отравленных!.. Говорят, после таких встреч люди там становятся добрее… уносят что-то отсюда.»

[164, 190]

Совсем уж фантастическое объяснение возникновения альтернативного мира дает А. Мартьянов в романе «Вестники времен». Своими корнями оно уходит еще в раннехристианское представление о мире как об арене непрекращающейся борьбы между добром и злом, Богом и сатаной. Одним из второстепенных персонажей цикла Мартьянова и является сам нечистый, выполняющий здесь функции комментатора происходящего, поясняющий то, что остается за рамками непосредственного сюжета. Он и объявляет главному герою, Гунтеру Райхерту, что тот по необъяснимому капризу Создателя попал из 1940 г. в 1189 г. Тем самым нарушился естественный пространственно-временной континуум и образовалась параллельная Вселенная. Зачем это понадобилось Богу, какова роль Гунтера в дальнейшем ходе истории, дьявол не знает.

«Я знаю все, обо всем, всегда и во все времена. Но вас и случившегося вчера в истории Вселенной нет. Вы отсутствуете в конкретной истории конкретного времени.»

[126, 122]

Дьявол в данном случае сам выступает в роли хранителя времени и порядка. Взгляд Мартьянова на проблему межвременных перемещений отчасти совпадает с традиционными взглядами, разрабатывавшимися в 1960-1970-е годы американскими фантастами (Бредбери, Андерсоном, Гаррисоном).

«Представьте, — говорит сатана, — что с роли статиста вас перевели на роль главного героя некой пьесы, без ведома зрителей и других актеров, одному режиссеру известно — для чего. А вот ассистента режиссера, отвечающего очень за многое, в том числе за ход и качество пьесы, известить об изменениях не соизволили. Быть может, режиссер обнаружил в статисте великого актера всех времен и народов?. Но один актер, сколь гениальным он ни был, не сумеет вытянуть пьесу к триумфу. Должен быть еще один не менее талантливый артист, ну, может быть, два. Сейчас я не понимаю вас, не вижу… таланта, если возвратиться к моей метафоре. Вы правы, я действительно хотел вас изолировать. Почему? Да просто вы превратились в инструмент, способный в иных руках сокрушить равновесие, повернуть спираль истории в противоположную сторону.»

[126, 123]

Ситуация еще более запутывается, когда в конце первого романа цикла в 1189 г. попадает еще один пришелец из будущего. Однако пока в трех уже написанных Мартьяновым романах история не пошла по альтернативному пути. Вероятно, автор еще только подводит сюжет к поворотному моменту.

Таким образом, некоторые авторы не просто описывают альтернативные миры, но и пытаются создать научную или философскую базу, объясняющую причины появления таковых, что, по их мнению, должно придать книге большее правдоподобие.

3

Как правило, автор романа «альтернативной истории» сознательно меняет ход и результаты исторического процесса. Делается это для разных целей и в зависимости от особенностей мировоззрения писателя, его социально-политических взглядов и убеждений, литературных пристрастий. Любопытно в этой связи обратиться к вопросу о так называемой «точке искривления времени» в современных русских фантастических романах, относящихся к альтернативной истории. Мы подразумеваем здесь ключевые моменты, повлиявшие на изменение русла реки Хронос (образ, созданный Киром Булычевым). В каждом отдельном случае автор того или иного произведения предлагает свой вариант событий, изменивших ход истории.

Так, В. Звягинцев полагает, что в истории можно найти сразу несколько точек напряжения, где были перспективы возникновения альтернативной реальности. В «Андреевском братстве» он называет такие даты и события: ноябрьская революция 1918 года в Германии, революция Мейдзи в Японии в 1867 году, убийство Александра II в 1881 году, начало русско-японской войны в 1904 году. Герои цикла «Одиссей покидает Итаку» выбирают для создания параллельной реальности 1920-й год: «Гражданская еще не кончилась, польский поход в разгаре, Варшава то ли падает, то ли нет, Муссолини и Гитлер еще никто, Ленин жив, Сталин пока еще пешка, хоть и проходная» [91, 274]. Путешественники во времени решают провести эксперимент, изменив ход гражданской войны. Нарушение пространственно-временного континуума приводит к установлению в России диархии, разделению страны на два соперничающих государства по типу послевоенной Германии — Югороссию и РСФСР. По сути, ничего нового Звягинцев не изобретает. Он пользуется моделью, уже опробованной в истории Европы. Модель Западной Германии, примененная писателем для создания Югороссии, привлекательна только на первый взгляд. Показ дальнейших событий сконструированной альтернативной истории убеждает, что истиной в последней инстанции не обладают не большевики, ни их оппоненты.

В романе «Гравилет „Цесаревич“» В. Рыбаковым

«детально разработана модель Российской империи, какою могла бы она сегодня стать, пойди история другим путем, подпиши Александр II конституцию Лорис-Меликова, не возникни мрачное подполье „Народной воли“… Разработана не только детально, но и обаятельно, хотя и ощущается за ее картинами привкус жгучей тоски нашего неустроенного сегодня по миру на земле и во человецех благоволению.»

[10, 505–506]

Руководитель писательского семинара, членом которого является Рыбаков, Б. Н. Стругацкий, прочитав рукопись романа, сказал автору:

«Вы, Слава, истинный ефремовец… Вы верите в существование властительной этики, и потому относитесь к человечеству, словно девственник к женщине, — теоретически он знает, что конкретная женщина может оказаться и обманщицей, и развратницей, и кем угодно еще, но Женщина как таковая для него суть объект поклонения. Вот и вы в человечество верите, хоть и знаете: отдельно взятый человек вполне может оказаться предателем, преступником, садистом. И я по идее должен был бы поддерживать в вас эту иллюзию — но очень уж врать не хочется.»

[10, 506]

Рыбаков создает мир, альтернативный нашему собственному. Вернее, по мысли писателя, именно его Земля, его Россия и является подлинной. Искривление времени произошло в «нереальном» мире. В «действительности» же России удалось благополучно избежать в 1870-е годы разгула народовольческого террора. В рыбаковском XX веке не было двух мировых войн, Октябрьской революции. Хотя сам ее вождь, Ленин, существовал. Однако созданное им коммунистическое учение представляет собой разновидность религии. Не случайно генеральные секретари коммунистов именуются в романе «патриархами». Таким образом, Рыбаков создает своеобразную утопию, в которой имеются и элементы антиутопии. Резким контрастом с благостной картиной жизни Российской империи 90-х годов XX века являются картины нашей собственной реальности, в которую на несколько дней окунается главный герой романа. Есть в книге и прямая политическая сатира. Так, Трубецкой расследует обстоятельства покушения на шестого патриарха коммунистов, совершенного бандитом Беней Цыном. В облике патриарха угадывается шестой Генеральный секретарь ЦК КПСС М. С. Горбачев, а в покушавшемся — Б. Н. Ельцин.

«В сущности, — говорит писатель, — я описал мир, в котором только и хотел бы, только и мог бы полноценно существовать. Описал так тщательно и заманчиво, как только мог, лучше не могу. Но реальный мир не сдвинулся в сторону мира, мною описанного, ни на волос.»

[204, 72]

Цикл Кира Булычева «Река Хронос» («Наследник», «Штурм Дюльбера», «Возвращение из Трапезунда») — произведение масштабное и достаточно сложное. Судить о грандиозном проекте писателя еще довольно тяжело ввиду его незаконченности. Действие трех первых книг разворачивается в 1914–1917 годах в Крыму. Фактически к «альтернативной истории» можно пока отнести лишь «Штурм Дюльбера». Остальные части написаны в жанре традиционного исторического романа. Фантастическим элементом в них становится привлечение пары юных героев (Андрея Берестова и Лиды Иваницкой) к группе путешественников во времени.

Действие романа «Штурм Дюльбера» происходит в декабре 1916 — июне 1917 гг. Булычев поначалу точно следует историческим фактам. Описывается убийство Распутина, события Февральской революции. Затем История делает поворот. «Точкой искривления времени» в книге становится апрель 1917 г. Ленин не успевает сесть в подготовленный германскими спецслужбами пломбированный вагон, едет в Россию под личиной немого шведа и по ошибке попадает в кельнскую тюрьму, из которой выходит лишь в середине мая. Таким образом, не было триумфальной встречи вождя рабочими Петрограда, его знаменитой речи на броневике, «Апрельских тезисов» и т. п. Одновременно с этим происходит активизация монархистов в Крыму. Адмирал Колчак помогает нескольким представителям дома Романовых бежать из заключения во дворце Дюльбер. Вдовствующая императрица Мария Федоровна возглавляет монархические силы, становясь регентшей при своем внуке Алексее. Русское воинство берет Стамбул.

«Мир, подписанный в многострадальном Брюсселе 8 июня 1917 года, лишил Германию большинства колоний, возвратил Франции Эльзас и Лотарингию, даровал выстраданную независимость чехам и западным полякам и подвел черту под многовековым существованием Священной Римской империи.»

[30, 406–407]

Итак, Россия, как и у Рыбакова, благополучно миновала роковой октябрь 1917 г. Однако победившие монархисты ведут себя ничуть не лучше победивших в реальном мире большевиков. Точно так же покидают Россию вынужденные эмигранты. На одном корабле отплывают в туманное далеко отрекшийся император Николай II с семьей, низвергнутые Керенский и Львов, юный Владимир Набоков. Любое насилие, говорит Булычев, — это зло, под какими бы лозунгами оно не свершалось. В конце книги, правда, выясняется, что все события данной реальности не происходили в нашем мире. Это параллельный мир, выдуманный кем-то. И показательно, что третий роман «Возвращение из Трапезунда» начинается с приезда Ленина в Петроград в апреле 1917 г. Река Хронос вернулась в свое русло.

Альтернативный мир романа «Русские сказки» Р. Злотникова создается в результате победы контрреволюционного заговора в условной России в 1917 году.

«Параллели с семнадцатым годом очень заметны, — отмечает автор в эпилоге. — Все та же разруха и тяжелые потери в мировой войне. Отречение государя. Развал всей вертикали государственной власти. И на фоне этого повсеместный захват власти самозванными группами людей, называющих себя Комитетами действия. И все же это другая страна. Страна, в которой бывший самодержец не потерял доверие народа; страна, граждане которой не опустили руки и не дали свершиться страшному преступлению; страна, судьбу которой смогли изменить ТРОЕ людей. Которые, может, в чем-то и совершеннее нас сегодняшних, но в главном, в основном, такие же, как мы. И которые могут дать надежду, что и мы сможем преодолеть все нынешние трудности и победить.»

[97, 474]

В данном случае мы имеем дело с открытой апологией конституционной монархии, сторонником которой является автор. Злотников более последователен, нежели Рыбаков или Булычев. Он сторонник крайних и решительных мер, а не преобразований в сфере духа.

«Точкой искривления времени» в романе А. Лазарчука «Иное небо» становится апрель 1942 г. Герман Геринг устраивает заговор, в ходе которого Гитлер гибнет в авиационной катастрофе. Картина послевоенного мира меняется. События романа происходят в историческом 1991 г., памятном в нашей истории развалом СССР. Угроза развала маячит и в книге Лазарчука. Но встает она перед «Тысячелетним Рейхом арийской расы», воины которого освободили в далеком 1942 г. Европу от «кошмара большевизма». В результате этого часть территории СССР, вплоть до Урала вошла в состав Германии. Собственно «русской» осталась лишь Сибирь, пошедшая по капиталистическому пути после ликвидации банд Сталина и мечтающая о воссоединении. Китай отошел к Японии, обе Америки объединились в Союз Наций. Эти сверхдержавы соперничают, прежде всего, в области экономической. Вместе с тем у Рейха имеются серьезные проблемы с сепаратистами. Налицо те же, что и у Рыбакова, аллюзии с современностью. Национал-социализм с «человеческим лицом» оказывается намного лучше коммунистической тоталитарной идеологии. Тот кризис, в котором оказался Рейх у Лазарчука, преодолим. Это не крах, не развал, а только остановка для выработки новой стратегии и тактики.

Идеи Лазарчука оказываются намного более реакционными, чем консерватизм Рыбакова или эксперименты с революционными событиями начала XX в. Булычева и Злотникова. Автор «Иного неба» скатывается чуть ли не до апологии национал-социализма. О Германии времен Третьего Рейха он пишет с явной симпатией. То же можно видеть и в его новом романе «Штурмфогель» (2000). Об опасности подобных мыслей, о том, как далеко они могут завести, предупреждает А. В. Шмалько (А. Валентинов) в своей интернетовской статье «Алые крылья Штурмфогеля»:

«Не так давно во время виртуальной дискуссии по иному поводу писатель Л. укорил нас в том, что мы юмора не понимаем. Кончился, мол, XX век с его тоталитаризмом, а посему над фашистами-коммунистами только смеяться и можно. Вот и Лазарчук (тогда еще с Успенским) в „Глазах чудовищ“ над Рейхом погоготали. Институт Анаэрбе, где на живых людях опыты ставили — ух, весело! Каюсь, слабо у меня с юмором. Вот ежели бы авторы пару веселых историй из жизни Бухенвальда пересказали! А Треблинка и гетто Варшавское? А спортивно-оздоровительный лагерь Освенцим? То-то хохоту! Глядишь, и меня пробило бы.»

Итак, мы видим, что при всем различии подходов авторов вышеупомянутых русских романов «альтернативной истории» к проблеме «точки искривления времени», все рассмотренные произведения объединяет одно: тоска по ушедшей Империи. В меньшей мере она проявляется у писателей старшего поколения Булычева и Звягинцева. И в большей пронизывает книги авторов «новой волны» — сорокалетних В. Рыбакова и А. Лазарчука, тридцатилетнего Р. Злотникова.

Несколько по-иному подходят к данному вопросу представители младшей генерации российских фантастов. В их произведениях «точка искривления времени» служит отправным моментом либо для головоломных приключений героев, либо для обоснования каких-либо философских концепций, необходимых снова-таки для сюжетообразования.

Так, С. Лукьяненко в основу дилогии «Холодные берега» — «Близится утро» кладет постулат о том, что две тысячи лет назад Иисус Христос погиб в нежном возрасте во время избиения младенцев, инспирированного царем Иродом. Вместо него явился Искупитель — Пасынок Божий, история жизни которого лишь отчасти напоминает ту, которая изложена в канонических Евангелиях. Мир «Евангелия от Сергея» — это не наш мир с ядерными бомбами и космическими ракетами. В этом мире главной ценностью является не золото, а железо, а самолеты-планеры передвигаются с помощью примитивных термохимических реакций. В результате у писателя получилась какая-то причудливая смесь позднего средневековья с ранним капитализмом. При этом писатель допускает существование некоторых элементов бытовой магии.

Приближение конца века и конца тысячелетия отчетливо сказывается на русской литературе и в особенности на литературе фантастической. Писатели, с одной стороны, не могут пройти мимо такого явления, как смена эпох. Они как бы подводят некую черту под своим творчеством, желая разграничить все, написанное в XX веке и то, что будет создано в веке XXI. С другой стороны, как это почти всегда бывает в ситуациях, подобных этой, в литературе усиливаются эсхатологические тенденции. В 1999–2000 гг. появилось сразу несколько книг, в которых повествуется о конце света: «Рубеж» Валентинова, Дяченко и Олди, «Армагед-дом» Дяченко, «Штурмфогель» Лазарчука. Произведения очень разные по духу, повествовательной манере и идейному содержанию. И вместе с тем есть в них что-то общее. Некая тревожная нота, ожидание чего-то неизвестного и неизбежного. Подобное встречаем и в дилогии Лукьяненко, повествующей о втором пришествии.

Автор весьма прилично освоил библейские тексты. Даже в соответствии с пророчеством Исаии сделал мессию не зрелым мужем, а подростком. Маркус и есть дитя, а не сгусток материализованной духовной энергии. В нем чего-то не хватает для того, чтобы поверить в божественную сущность принца. Это всего лишь куколка, яйцо, из которого должен вылупиться либо Искуситель, либо Искупитель. Но искушенный читатель уже с середины книги чувствует, что исход этой истории не будет столь однозначным. Грядет новый Царь мира сего, но власть его не от неба, а от земли. И если внимательно присмотреться, то видно, кто подлинный двигатель и центр этой небольшой компании. Ведь отнюдь не Маркус собирает апостолов первого призыва, а Ильмар. И не вор оказывается предателем, уйдя от принца и его спутников. Это они покидают его, уже осознавшего свою миссию. Символичен конец романа, в котором Ильмар выходит к Геннисаретскому озеру:

«Две маленькие рыбацкие лодки стояли на берегу, а рыболовы, вышедшие из них, вымывали сети. Я посмотрел в небо — и небо затаило дыхание. Я пошел к берегу.»

[123, 380]

Сравним:

«Увидел Он две лодки, стоящие на озере; а рыболовы, вышедшие из них, вымывали сети.»

(Лук. 5, 2)

Итак, с концом романа история отнюдь не заканчивается. Второе пришествие лишь начинается.

Следует отметить, что в последние пять лет усилился интерес российских фантастов к западному средневековью, рыцарству. Появилось сразу несколько сериалов, посвященных эпохе III крестового похода, — циклы романов В. Свержина о сотрудниках Института Экспериментальной Истории и А. Мартьянова «Вестники времен». Почему авторы избрали именно этот период? Исторически сложилось так, что для русского читателя рыцарство, турниры и подвиги в честь Прекрасной дамы ассоциируются с тремя именами: короля Артура, короля Ричарда Львиное Сердце и Дон Кихота. Наиболее популярным среди них является второе. Благодаря хрестоматийному роману Вальтера Скотта «Айвенго», многочисленным пересказам баллад о Робине Гуде, нескольким удачным экранизациям Ричард I Плантагенет стал культовой фигурой. Время его правления — это не раннее средневековье с его дикими нравами, а времена куртуазного рыцарства, что дает писателю возможность изобретать напряженный приключенческий сюжет, не вдаваясь в тонкости религиозно-философского содержания эпохи.

Так, романы Свержина по своему духу и поэтике напоминают, с одной стороны, сериал о Ричарде Блейде, а с другой, — цикл о Патруле Времен Пола Андерсона. Вероятно, нельзя говорить о каких-либо намеренных перекличках, так как, по словам романиста, до написания своих произведений он не читал названных выше книг. Сходство идет от общей сюжетной основы, эксплуатирующей идею путешествий во времени и пространстве (хотя, конечно, время в книгах о Блейде весьма и весьма условно). Из русскоязычных предшественников Свержина назовем, прежде всего, братьев Стругацких с их романом «Трудно быть богом». Однако сложные морально-этические проблемы, решаемые Антоном-Руматой и его коллегами, мало занимают автора «Ищущего битву», «Колесничих Фортуны» и «Закона Единорога». Свержин мало говорит о структуре ИЭИ, о принципах, на которых базируется устав этой организации, об этическом кодексе его сотрудников.

Действие цикла А. Мартьянова «Вестники времен» (пока написано три романа: «Вестники времен», «Творцы апокрифов» и «Низвергатели легенд») разворачивается в том же, что и у Свержина, XII веке. И даже персонажи те же: Ричард Львиное Сердце, Филипп-Август, принц Джон и т. п. Вообще, обе трилогии очень похожи. Может даже возникнуть мысль, что Мартьянов написал свои книги, то ли подражая Свержину, то ли полемизируя с ним. Скорее всего, справедливо последнее.

В центре «Вестников времен» находятся все те же темпонавты, однако же не добровольно, а против своей воли оказавшиеся в Европе времен Третьего крестового похода. Но в отличие от героев Свержина они не могут вернуться в свое время, и вынуждены, подобно знаменитому янки из Коннектикута, приспосабливаться к реалиям нового времени обитания. Да и служат они не в каком-нибудь экспериментальном НИИ, а в армии, и являются представителями разных эпох XX века: офицер ВВС Третьего Рейха Гунтер Райхерт «прибыл» из 1940 г., а «компьютерный техник конструкторского бюро Камова» спецназовец Сергей Казаков — из 2002 г. А их противником (или, вернее сказать, наблюдающей стороной) выступает не какой-нибудь колдун или маг, а сам сатана. В принципе, наличием дьявола, не так уж часто и появляющегося на страницах романов, и «иновременным» происхождением главных героев и ограничивается фантастический элемент в трилогии Мартьянова. В остальном это достаточно серьезная работа, в которой автор излагает свою концепцию, свое видение средневековья.

Понимая, что ему самому придется выступить в качестве «творца апокрифов» и «низвергателя легенд», романист почти сразу оговаривается, что его мир — это не реальная Земля XII века, а параллельная реальность, возникшая в результате нарушения темпонавтами пространственно-временного континуума.

«Я преднамеренно исказил реальные события, — отмечает романист, — пойдя по пути создания „альтернативной истории“. Однако большинство помянутых в романе исторических личностей действительно существовало, описываемые происшествия имели место и даже, что характерно, результаты реальной истории и похождений героев романа почти идентичны… Почти. До определенного момента.»

[126, 522]

4

Говоря о поэтике романов «альтернативной истории», необходимо определить, чем они отличаются от собственно исторических романов. На первый взгляд, здесь все понятно. Исторический роман повествует о том, как или почти как было на самом деле. В романах «альтернативной истории» рассказывается о том, что было бы, если бы что-нибудь случилось не так, как в реальной истории. И все же не стоит забывать о том, что любой, даже претендующий на исключительную достоверность исторический роман, — произведение художественное, а не документальное. Оно не лишено авторского произвола, построено на вымысле. Автор не может поручиться, что в действительности все происходило именно так, как показано в его книге. Вспомним, какие баталии развернулись в начале XIX века вокруг только что родившегося жанра исторического романа.

Основные принципы исторического романа были разработаны еще Вальтером Скоттом и затем подвергались определенным изменениям, корректировкам в зависимости от требований эпохи.

«Обращаясь к большим общественным кризисам в истории страны, — отмечает С. М. Петров, — Вальтер Скотт всегда стремился охватить своим воображением всю нацию, как верхи, так и низы английского общества данной эпохи. В изображении Вальтера Скотта повседневная жизнь народа является основой жизни страны. Он прослеживает отражение значительных исторических событий в народной жизни, их воздействие на судьбы отдельных людей. В созданных им образах людей различных эпох писатель стремится раскрыть определенные общественные течения, исторические силы и тенденции, а в столкновениях людских интересов — исторические противоречия и столкновения. Персонажи его романов всегда представляют собою целые общественные группы, профессии, цехи, родовые кланы, различные слои народа. Исторический деятель выступает у писателя как сын своего времени и в то же время как представитель определенной исторической тенденции, появление которого подготовлено предшествующим развитием. Достоинства и пороки своих персонажей Вальтер Скотт показывает как проявление их времени, не допуская какого-либо морализирования или подчисток в дидактических целях.»

[153, 34–35]

Важным новаторством Скотта стало правдивое воспроизведение местного колорита.

«Писатель как бы вживается в старину, в его романах богато представлены археологические и этнографические детали, характеризующие материальную и духовную культуру эпохи, воспроизведены типические черты национально-исторического пейзажа. Вальтер Скотт щедро вводит в исторический роман фольклор, мотивы и образы народной поэзии, самые образцы ее.»

[153, 35]

Вымысел у английского романиста свободно и естественно переплетается с историческими фактами. В центре его произведений всегда находятся вымышленные герои, так или иначе связанные с историческими персонажами, обычно выступающими эпизодически, но, как правило, в решающие моменты показываемых в произведении событий.

Что в этом плане можно сказать о русских романах «альтернативной истории», появившихся в 90-е годы XX века? Понятно, что подходить к их анализу с позиций, выработанных Вальтером Скоттом, было бы неправомерно. Слишком разнятся установки, которыми руководствуются авторы исторических романов и писатели-фантасты при создании своих произведений. Так что говорить о соотношении в «альтернативной истории» правды и вымысла, об отношении автора к источнику, о принципах воссоздания местного колорита и исторического нравоописания (реконструкции характеров минувших эпох) можно лишь условно, применительно к небольшому количеству текстов. Среди таковых, в первую очередь, следует назвать циклы А. Мартьянова, В. Свержина и Кира Булычева, ряд эпизодов в эпопее В. Звягинцева, где речь идет собственно об историческом прошлом. Те же сочинения, в которых описывается, условно говоря, «альтернативное настоящее» (романы Лазарчука, Рыбакова, Лукьяненко) анализировать с данной стороны представляется неперспективным.

В «Вестниках времен», как уже отмечалось выше, Мартьянов предложил свою концепцию средневековья. Она в значительной мере отличается от той картины, к которой мы привыкли, начиная с литературы романтизма. По мнению писателя, средние века «можно назвать самой величайшей эрой в истории человечества» [126, 520]. Писатель утверждает, что

«каждый человек тогда жил именно в свое удовольствие, а не как грязное животное. Не было залитых нечистотами до крыш городов, не было холодных и сырых замков, обитатели которых повально болели туберкулезом, а „угнетатели“, между прочим, прекрасно понимали, что от „угнетенных“ прежде всего зависит их благосостояние и искренне заботились о народе, не считая его „вонючим быдлом“.»

[126, 521]

Уже во втором романе цикла («Творцы апокрифов») Мартьянов более четко обозначил жанр, в котором он работает. Это не просто «альтернативная история», а

«произведение, с исторической и литературной достоверностью передающее психологию людей древности, подробности их быта, смысл обычаев, верований и законов, разъясняющее прежде всего мифологический, а затем и социальный менталитет человека прошлого. И не важно, кого описывает автор — русов, кельтов, готов, венедов или, допустим, французских рыцарей XII века, а то и вовсе индусов… Новое направление в литературе — развлекательно-образовательная историко-этнографическая фантастика может и должна устранять пробелы в наших знаниях о самих себе и нашем мире.»

[127, 475]

Действительно, книги Мартьянова по своему познавательному потенциалу напоминают фантастику Жюля Верна и сочинения Вальтера Скотта. Такая авторская сверхзадача определяет и подход автора к источникам, воссозданию местного колорита, историческому нравоописанию.

Основным источником, из которого Мартьянов черпал сведения об эпохе и её людях, была книга И. В. Можейко (Кира Булычева) «1185 год. Запад». Она послужила базой для написания первой и третьей частей цикла, где речь идет о событиях, предшествовавших Третьему крестовому походу и непосредственно связанных с ним. Вторая книга, «Творцы апокрифов», представляющая собой некоторое ответвление сюжета, посвящена так называемой «альбигойской ереси». Материал для неё романист мог найти, прежде всего, в ряде книг Е. И. ПарноваЛарец Марии Медичи», «Третий глаз Шивы»).

Так, для «Вестников времен» из книги И. В. Можейко были взяты сведения об эпохе правления Генриха II и междоусобной войне, разгоревшейся в роду Плантагенетов; об обстоятельствах гибели Томаса Бекета. Полностью взята история падения всемогущего канцлера Лоншана. Этот эпизод занимает в «1185 годе» всего 15 страниц. Мартьянов дополняет его всевозможными подробностями, вводит ряд вымышленных персонажей и в результате получает около 150 страниц текста. Кое в чем он противоречит истории, несколько изменяя события в соответствии с логикой развития романного сюжета. Например, И. В. Можейко, говоря о финале карьеры Лоншана, отмечает:

«В конце концов, Лоншан был изгнан из Англии, его имущество было конфисковано. Через некоторое время ему удалось вновь втереться в доверие к Ричарду, но править Англией ему больше не дали. И он, и его родственники мирно скончались и сохранили часть богатств.»

[132, 323]

У Мартьянова коварного карлика-канцлера ждет иная судьба. Так же, как и в истории, Лоншан переодевается в женское платье и пытается сбежать от возмездия.

«Женщина шла быстро, приподняв длинные юбки над землей, но все-таки пару раз наступила на края платья, едва не упав при этом. Спутник-скотт поддержал ее за локоть, свободной рукой довольно грубо поправив шляпку, сползшую набок. Никакой дворянин, даже дикий шотландец, не мог позволить себе дотронуться до головного убора дамы, да и к тому же никакая женщина в жизни не наступит на собственный подол!»

[126, 470]

Но разоблачают беглеца не бдительные рыбачки, а главные герои романа, чудом оказавшиеся в порту. И, осудив злодея на месте, справедливо полагая, что в королевском суде тот сможет уклониться от сурового наказания, они казнят его через повешение. Перед смертью Лоншан, пытаясь подкупить «судей», указывает им на тайники со своими сокровищами. Таким образом, герои оказываются обладателями огромного состояния, что решает их финансовые затруднения в походе на Восток.

Точно так же и в третьей, наиболее «исторической» части цикла, романисту достаточно лишь какой-либо фразы, почерпнутой в «первоисточнике», для того, чтобы сделать из неё целую сцену или сюжетный ход. Например, несколько предложений из книги МожейкоФилипп, соблюдавший нейтралитет, вступил в переговоры с Танкредом. Он убеждал его не падать духом и обещал, если станет плохо, военную помощь. Но дальше обещаний не пошел, если не считать того, что он развлекался, с палубы своего корабля стреляя из лука по английским гребцам» [132, 330]) послужили Мартьянову материалом для написания развернутого эпизода, в котором герои и невеста Ричарда Львиное Сердце едва не погибли от стрелы французского короля.

Итак, мы видим, что автор «Вестников времен» не просто переписывает исторический источник. Он творчески перерабатывает его, переосмысливая и дополняя в соответствии с собственной концепцией, видением исторической эпохи. Мартьянов не ограничивается одним «1185 годом», как это пытается доказать Д. Володихин в своей статье «Призывая Клио» [66, 231–232]. В его романах содержатся сведения, которых нет в работе И. В. Можейко.

«Я не написал об обыденной жизни XII века, — говорит сам автор „1185 года“, — о цеховой организации городов, банковских операциях, нравах, положении крестьян и горожан, религиозных течениях, литературе, искусстве и архитектуре, об экономических отношениях, военном искусстве, манере одеваться, пище и т. п.»

[132, 364]

Однако о многом из того, что перечислил Кир Булычев, можно узнать из книг Мартьянова.

Несколько по-иному обстоит дело с историческим нравоописанием. Мартьянов, на наш взгляд, несколько робок в описаниях реальных исторических лиц. Здесь он почти полностью солидаризируется с И. В. Можейко. Генрих II, Фридрих Барбаросса, Филипп Французский, Ричард Львиное Сердце, Элеонора Аквитанская, Конрад Монферратский, Лоншан, Годфри описаны в полном соответствии с характеристиками, данными им автором «1185 года». Нередко романист даже утрирует сказанное Киром Булычевым, толкуя его мысли превратно. Так, основываясь на фразе «Ричард был достоин лучшей партии, но он совершенно не интересовался девушками» [132, 328], Мартьянов пытается обвинить Ричарда Львиное Сердце в нетрадиционной ориентации, в излишней привязанности к менестрелю Бертрану де Борну. В целом же романист неоднократно солидаризируется с мнением Можейко о том, что король Ричард был в большей мере рыцарем, чем политиком и государственным деятелем.

Колоритным является образ матери Ричарда и принца Джона Элеоноры Аквитанской. Именно она, как это показывает Мартьянов, была настоящим вершителем политики Английского королевства.

«Её величество, — описывает автор портрет героини, — вдовствующая королева Англии, Ирландии и Шотландии, великая герцогиня Аквитанская, герцогиня д'Анжу и Ангулемская, бывшая повелительница Франции и прочая, и прочая, и прочая, являла собой очаровательную пухлую тетушку, выглядевшую от силы лет на пятьдесят. Элеонора Пуату, все еще хранившая в чертах следы невероятной привлекательности молодых лет, была невысока ростом, не пользовалась белилами или румянами из-за замечательного природного цвета лица, имела три подбородка, небольшие, но яркие губы и веселые серые глаза. Одевалась королева до крайности вызывающе.»

[128, 142]

Несколькими фразами Мартьянов создает яркий динамический портрет, в значительной мере отличающийся от того, который дан в книге Можейко:

«Высокий крутой лоб, большие глаза, разлетающиеся четкие брови, прямой, с высокой переносицей нос, крутой упрямый подбородок.»

[132, 188]

Королева чрезвычайно активна. В её руках находятся нити многих европейских тайн, а в карманах — ключи от набитых золотом сундуков крупнейших банков мира. Элеонора осознает слабости своего старшего сына, пытается помочь ему, уберечь от бед. Она достаточно искушена в политике, в житейских делах, в искусстве плетения интриг. Не случайно Сергей Казаков подозревает её в таких коварных планах, которые могли бы сложиться в изощренных умах людей XX века.

Среди тех образов исторических лиц, которые даны не в соответствии с традицией, следует, прежде всего, назвать Беренгарию и принца Джона. О невесте, а впоследствии и жене короля Ричарда сведений дошло не так много. Со страниц книги И. В. Можейко перед нами предстает характер мечтательный, однако, не без авантюрной жилки. Беренгария страстно любит своего жениха. Она прилагает много усилий для освобождения Ричарда из плена.

Мартьянов показывает эту молодую женщину особой очень практичной, трезво и реалистически оценивающей ситуацию. Когда Ричард публично оскорбляет её, она мстит своему жениху, заведя себе любовника. Беренгария совсем не соответствует тому представлению о средневековых принцессах, которое сложилось в литературе. «Девочка симпатичная и какая-то категорически не средневековая», — замечает Сергей Казаков [128, 157]. На что Гунтер Райхерт, появившийся в средневековье чуть раньше и успевший повидать больше, ему отвечает:

«Романтизм есть литературный жанр, склонный к идеализации героев и прошлых времен. Скажи мне, что изменилось от приобретенных тобой новых знаний?… Неужели ты разочаровался в Беренгарии? Тебе хотелось бы видеть принцессу бледной трагической красавицей, полной условностей и замученной воспитанием? Которая сидит в высокой башне, проливает слезы и дожидается возвращения своего благоверного из Крестового похода? Может быть, такие где-то и есть. Подозреваю, кстати, что подобные типажи обитают в германских провинциальных замках или на самых окраинах Франции.»

[128, 158]

Действительно, принцесса достаточно развита для своего времени. Она прекрасно владеет холодным оружием, начитана и не обременена излишними предрассудками, диктовавшимися суровой религиозной моралью средневековья. Беренгария без стеснения признается Казакову, что она уже давно не девственница и до помолвки с Ричардом имела нескольких любовников.

Образ принца Джона в «Вестниках времен» также не совпадает со стереотипным представлением об этом печальном персонаже английской истории.

«Слабый и коварный, — пишет о нем И. В. Можейко, — ничтожный и сластолюбивый, Джон вечно соревновался со старшим братом и вечно терпел поражения. В конце концов он умер — то ли от обжорства, то ли отравленный монахами — в тот самый день, когда, убегая от собственных баронов, утопил в реке все сокровища страны, которые таскал с собой в обозе, не доверяя никому.»

[132, 363]

Мартьянов не согласен с подобной характеристикой. Джон у него выглядит гораздо более симпатичным, чем Ричард Львиное Сердце. «У Вальтера Скотта, — недоумевает Казаков, — король Ричард — образцовый джентльмен, почти святой, а Джон — редкостная свинья и старый скряга. Теперь выясняется, что все наоборот» [128, 157]. Романист полагает, что принц Джон — это «умнейший политик и редкостный хитрец, который впервые ввел в Англии Великую Хартию Вольностей — настоящую Конституцию, положившую основание европейской демократии» [126, 474]. Именно таким и предстает этот исторический персонаж на страницах «Вестников времен».

Еще один любопытный эксперимент с реконструкцией исторической личности можно найти во второй книге цикла, «Творцы апокрифов». Здесь писатель вывел образ юного Франческо Бернардоне, будущего великого католического святого Франциска Ассизского. О молодости этого человека известно мало. Согласно легенде, он вел довольно легкомысленный образ жизни, пил, кутил. Мартьянов показывает Франческо юношей. Уже в этом возрасте в Бернардоне видны зачатки будущей святости. Он светел и добр, открыт душой, умен и проницателен. Именно ему в руки дается Святой Грааль. Франческо предвидит, что ему предстоит какая-то особая миссия. Все же, на наш взгляд, этот образ явно вторичен. Скорее всего, на Мартьянова в большой мере повлиял роман А. Валентинова «Овернский клирик», относящийся к той же эпохе и также описывающий события, связанные с борьбой с альбигойской ересью. В книге Валентинова есть образ юного итальянца Гвидо Орсини (брата Ансельма), на которого очень похож мартьяновский Франческо Бернардоне.

Очень широк круг источников, которыми пользовался В. Свержин при написании своей трилогии «Ищущий битву», «Колесничие Фортуны» и «Закон Единорога». По словам самого романиста, им были так или иначе использованы около тридцати книг и статей. Среди них он особо выделяет «Лекции по геральдике» Ю. Арсеньева, «Цивилизацию средневекового Запада» Жака Ле Гоффа, «Европу в Средние века» Жоржа Дюби, «Крестом и мечом» О. А. Добини-Рождественской, «21 урок Мерлина» Дугласа Монро, «Энциклопедическое изложение масонской, герметической, каббалистической и розенкрейцерской символической философии» Менли П. Холла, «Историю человеческой глупости» Иштвана Рат-Вега. Сильное воздействие, как и на Мартьянова, произвели на В. Свержина работы о средневековье И. В. Можейко. Сама книга «1185 год» была прочитана романистом уже после создания трилогии. Однако с отдельными материалами, составляющими монографию, он был знаком еще по журнальным публикациям. Одна из этих статей и послужила непосредственным толчком для написания «Ищущего битву».

При создании цикла романист руководствовался несколько иными соображениями, чем его коллега Мартьянов. Для Свержина на первом месте стоит остродинамичный авантюрный сюжет, а не правдивое и точное отражение эпохи во всех её проявлениях. Отсюда и иные принципы обращения с источниками и историческими фактами и реалиями. В книгах о сотрудниках Института экспериментальной истории почти нет подробных и пространных авторских отступлений, в которых характеризуются быт и нравы, расклад политических сил в Европе XII в. В этом плане Свержин развивает скорее не вальтер-скоттовские традиции, а следует принципам, выработанным русским историческим романом еще в 30-е годы XIX в. В частности, он использует прием «шифровки» текста, введенный Загоскиным и Пушкиным.

Этот прием, по словам А. М. Пескова, заключался в том, что автор конкретные сведения о тех или иных событиях давал непосредственно в диалогах персонажей.

«Предполагалось, что эти немногие факты должны наслаиваться на те знания об эпохе, которыми располагал читатель. Собственно исторические справки вообще занимают немного места в романе… Более же конкретные исторические сведения вводятся попутно, по мере развертывания действия, а также в разговорах персонажей. Этого требовали условия жанра, представляющие историю „в лицах“ и „домашним образом“.»

[152, 291]

Беседу ведут герои произведения, оперируя своими собственными знаниями и сведениями об эпохе и текущем моменте. Искушенный читатель, таким образом, как бы вовлекается в ход событий, являясь соучастником диалога. Создается особая, доверительная атмосфера.

Правда, Свержину не всегда удается выдержать повествование в этой тональности. Романист отчетливо представляет, что далеко не каждый из читателей его книг сведущ в тонкостях европейской истории XII в. Поэтому в диалогах героев встречаются довольно обширные пересказы исторических источников, рассчитанные, в первую очередь, на читателя. Поскольку уже сам уровень подготовки темпонавтов к той или иной операции предполагает отличное знание ими реалий той эпохи, в которой им предстоит действовать. Таков, например, диалог между Вальдаром Камдилом и Сергеем Лисовским в «Ищущем битву», где дана характеристика Оттона Лейтонбурга и его политики.

Чаще же всего для воссоздания местного колорита Свержин использует введение вещной терминологии, прибегая при этом к приему, также идущему от традиций русского исторического романа XIX в. Это авторские примечания к собственному тексту.

«В комментариях к тексту, — справедливо указывает А. М. Песков, — помимо объяснения малоупотребительных, иноязычных и т. п. слов, автор пояснял свой замысел, давал этнографические, исторические, географические, литературные справки. Примечания в это время служили своеобразным „переводом“ с языка художественного на „нехудожественный“ язык ежедневного быта.»

[152, 306]

Большинство примечаний, как правило, приводилось по ходу повествования, под строкой. В некоторых случаях автор мог давать отдельные комментарии в конце текста. Свержин использует преимущественно подстрочные примечания. Например: «Только сгусток запекшейся крови да маленький след указывали на место смертельного удара флоренса». «Флоренс, — поясняет автор, — флорентийский стилет, имеющий в сечении вид вогнутого ромба» [171, 87]. Или: «Для Рагнарека!», где «Рагнарек — по скандинавской мифологии, последняя битва, в которой асы и герои будут сражаться против великанов и воинства хель. Практически все они, кроме молодых асов, погибнут» [171, 286].

Используя те или иные исторические источники, романист почти всегда подвергает их частичной или полной переработке. За редкими исключениями, в текстах Свержина нет прямых заимствований из источников, как это мы могли видеть на примере книг Мартьянова. Почти единственным случаем такой «раскавыченной цитаты» является описание в романе «Ищущий битву» рыцарского турнира в Трифеле, взятое из «Лекций по геральдике» Ю. Арсеньева.

Книгам Свержина, впрочем, можно предъявить серьезный упрек в излишней модернизации речи героев и незнании ими правил поведения в данной конкретной эпохе. И Вальдар Камдил, и, в большей степени, Сергей Лисовский используют в диалогах не только друг с другом, но и при общении со средневековыми людьми сленг конца XX в., слова, обороты и конструкции, явно непонятные жителю Европы XII в. И ведут они себя подобно мушкетерам Дюма, а не средневековым рыцарям. Вспомним, как Мартьянов подчеркивает несовпадение Сергея Казакова с общепринятыми нормами, что сразу же дает повод Элеоноре Аквитанской и графу де Фуа заподозрить в герое «чужого». Сотрудников же Института Экспериментальной Истории такие «мелочи» явно не беспокоят, что иногда приводит к драматическим последствиям. Так, придворный маг Оттона Лейтонбурга Инельмо подозревает в Камдиле выходца из другого мира, что едва не приводит к провалу всю миссию темпонавтов.

В ряде случаев Свержин небрежно обращается и с историческими событиями и персонажами, впадает в анахронизмы, что можно отнести не только на счет «альтернативности» мира, созданного воображением писателя. В принципе, «альтернативность» параллельного мира в трилогии Свержина относительна. Он старается как можно точнее следовать канве нашей, земной истории. Миссия хрондесанта заключается не в том, чтобы безнаказанно экспериментировать с историей, как это может быть понято из названия Института. Нет, как и у Пола Андерсона в «Патруле времен», путешественники во времени озабочены проблемой сохранения основного русла реки Хронос в незыблемом состоянии. Это необходимо для «стабилизации ноосистем, фокусирования цивилизационных процессов этногенеза» [171, 20], как гласит «хроно-полиорбическая теория цивилизации» [171, 21]. То есть, параллельные цивилизации переплетены, взаимосвязаны. Искривление исторической оси в одном мире неминуемо отзовется резкими катаклизмами и потрясениями во всех остальных параллельных мирах. Отталкиваясь от этого постулата и творит свою «альтернативную историю» Свержин.

Основная канва исторических событий романистом соблюдается. Изменена лишь их трактовка, вскрываются «истинные» пружины и механизмы, двигавшие историю. В этом плане «альтернативно-исторические» романы Свержина сближаются с «криптоисторией». Разница между ними лишь в том, что действие «криптоисторических» произведений происходит на реальной Земле. Благодаря такому подходу, роль исторических личностей в книгах фантаста оказывается не то, что второстепенной (как у Вальтер Скотта и его последователей), а намеренно приниженной. Оттон III, Ричард Львиное Сердце, принц Джон (затем король Иоанн Безземельный) оказываются марионетками в руках Вальдара Камдила и его соратников. Писатель отказывает им в самостоятельности, унижает их. Особенно карикатурен принц Джон.

Больше небрежностей можно найти в описании мелких событий и второстепенных исторических персонажей. Так, автор неоднократно упоминает короля Иерусалимского Конрада Монферратского как активного участника политической жизни тогдашней Европы. Между тем, этот деятель истории был убит заговорщиками 28 апреля 1192 г., т. е. за несколько лет до описываемых в трилогии событий. Именно убийство Конрада Монферратского было одним из главных пунктов обвинения, предъявленного Ричарду Львиное Сердце на суде, состоявшемся по указке императора Генриха. Одним из персонажей романов «Ищущий битву» и «Закон Единорога» является «канцлер Англии» Бертран Лоншан. Но, как говорилось выше, Лоншана звали Уильям, и к моменту пленения Ричарда Леопольдом Австрийским он уже был отстранен от управления государством.

«Он был высок, — описывает Лоншана Свержин, — и необъятен, как соборный колокол. Несмотря на это, а также на смиренное монашеское одеяние, он непринужденно гарцевал на своем гнедом жеребце, который в сочетании с ним отнюдь не казался тяжеловесным.»

[171, 98]

Сопоставление этого портрета с реальным описанием внешности канцлера-карлика наглядно демонстрирует упущения писателя.

На наш взгляд, как мы это уже неоднократно подчеркивали выше, судить об историко-фантастических книгах по меркам исторических романов нельзя. Автор «альтернативной истории», за редкими исключениями, не ставит себе задачей точно следовать историческим фактам. Наоборот, суть «альтернативной истории» как раз и заключается в так называемом контрфактическом моделировании («а что было бы, если бы»). Однако наиболее серьезные мастера жанра никогда не позволяют себе шутить и амикошонствовать с историей, как мы это видим на примере романов Свержина. Их контрфактические модели максимально приближены к реальной истории, отличаясь от неё лишь незначительными фактами, в конце концов, приводящими к глобальным изменениям будущего. И все же чувство меры изменяет иногда даже крупным и признанным писателям. Так произошло с Киром Булычевым в романе «Штурм Дюльбера».

В этом произведении романист предлагает свой, альтернативный вариант 1917 года. Его отличие от «реального» заключено в двух предпосылках:

— Ленин, не дождавшись специально приготовленного для этих целей германскими спецслужбами пломбированного вагона, решается ехать в Россию через Германию по фальшивому шведскому паспорту, в результате чего попадает в контрразведку и не успевает вовремя прибыть в Петроград. Революция лишается своего будущего лидера.

— На заседании Севастопольского совета один из героев романа (прапорщик Коля Беккер) вовремя осаживает крикуна-демагога, чем помогает адмиралу Колчаку овладеть ситуацией и на время «притушить» страсти в Крыму и на флоте. Колчаку удается совершить контрреволюционный переворот.

Оба эти случая абсолютно реальны и отмечены в исторической литературе. Поэтому альтернативность вполне допустима, хотя в первом случае германская контрразведка в её булычевском варианте оказалась излишне, не по-немецки, нерасторопной.

Итог: в Петрограде большевики остаются без вождя. В результате (об этом в романе не сказано, но это очевидно) побеждает умеренная линия Каменева-Сталина, направленная на объединение с меньшевиками и сотрудничество с Временным правительством.

А тем временем вице-адмирал Александр Колчак задумывает и воплощает в жизнь монархический заговор, имеющий две конечные цели:

— захват Стамбула и победа в войне;

— свержение Временного правительства и реставрация монархии с регентством Марии Федоровны, матери Николая II.

Если предположение того, что Колчак становится заговорщиком, считает А. В. Шмалько, вполне допустимо, так как в ноябре 1918 он проделал нечто подобное в Омске, то монархические симпатии адмирала вызывают сомнения.

«Ни одно из сохранившихся его высказываний не свидетельствует об этом (что, между прочим, упомянуто и в романе). В дальнейшем Колчака окружали либо правые эсеры (премьер Вологодский), либо кадеты (премьер Пепеляев, его брат — генерал Пепеляев). Разгуляй-головы, типа Красильникова, которые привели адмирала к власти в Омске, существовали вообще вне политики. А вот истинные монархисты были против Колчака, даже создали некую тайную организацию по борьбе с Верховным Правителем, ориентируясь на личности типа генерала Иванова-Ринова. Между прочим, в реальной истории Колчак, приехав в Петроград, отправился за благословением к Георгию Плеханову. Даже перед расстрелом, отвечая на вопросы комиссии Политцентра, адмирал высказывался о монархии отрицательно.»

[206, 20]

Можно предположить, что в мае 1917-го Колчак еще не изжил свои прежние иллюзии. И что же? Он договаривается с великими князьями и императрицей, пребывающими в Крыму в имении Дюльбер, спасает их от ареста, переводит на борт флагмана — и атакует Стамбул. Автор, справедливо полагает А. В. Шмалько,

«сгущает действие. Реально опасность для великих князей в Дюльбере наступила не в мае, а значительно позднее. Страшный бой у Дюльбера в мае не понадобился бы. Но — роман есть роман. Можно лишь отметить, что освобождение Романовых в варианте Кира Булычева произошло совершенно безграмотно, с громадным риском для их жизни. Сие очень похоже, когда моряк берется за сухопутную операцию. Но контрразведка (полковник Беренц) куда смотрела? Для сравнения: в ноябре 1917-го Корнилов и его подельщики были освобождены из Быховской тюрьмы — красиво и без единого выстрела.»

[206, 20]

Более всего несообразностей можно найти в описании штурма и захвата Колчаком турецкой столицы. Так, трудно допустить, чтобы германская разведка могла пропустить рейд русского флота к Стамбулу. Почти невероятен мгновенный захват этой твердыни, которую английский флот (гораздо более мощный, чем колчаковский) осаждал несколько месяцев, но так и не смог покорить. Взятие Стамбула привело к быстрому крушению Османской империи и выходу ее из войны. Однако в реальной истории (1920–1922 годы) даже после оккупации столицы армия Кемаля не только держалась, но еще и сумела победить, причем на всех фронтах (армянском и греческом).

Дальнейшие события еще более фантастичны. Крушение Турции приводит к развалу Австро-Венгрии и капитуляции Германии в июне 1917 года. Подобное развитие событий было невозможным.

«Реальная опасность в этом случае грозила разве что Болгарии — еще одному союзнику Германии и Турции. Но почему должна была рассыпаться Австро-Венгрия? Все упомянутые автором восстания (чехов, поляков и т. д.) стали возможны в нашей истории после капитуляции Карла Габсбурга. Да и восстаний не было, австрийская администрация мирно передавала власть на местах через особые Ликвидационные комиссии. Силы Пилсудского и чехов были настолько мизерны, что их бы раздавили очень быстро. Между прочим, упомянутую в романе Галицию поляки едва ли смогли быстро присоединить. Там ждали своего часа украинские националисты, которые в реальной истории захватили Львов и создали свое государство (ЗУНР), воевавшее с братьями-поляками более полугода.»

[206, 21]

И, наконец, Германия. Кайзер признал поражения (в ноябре 1918-го) после тотальных неудач на фронтах и революции в самой империи. В мае же 1917 г. позиции у немцев были еще весьма сильные. Их дивизии стояли на Балканах (одно это не дало бы Австрии быстро развалиться), в Бельгии, во Франции. Конечно, рано или поздно Германия признала бы поражение, но чтобы уже в начале июня? Следует напомнить, что даже после страшной битвы в Шампани, когда все стало ясно, прошло еще четыре месяца, прежде чем в Германии разразилась катастрофа.

Захват Стамбула взбунтовавшимся флотом приводит к быстрому падению Временного правительства и реставрации монархии в России. Однако подобное развитие событий было бы возможно в случае поддержки колчаковского мятежа всеми вооруженными силами. Но позиции Временного правительства были в это время очень прочными. В лучшем случае Колчака поддержали бы отдельные генералы.

К тому же весной 1917 года в России царило всеобщее неприятие монархии. Ни о какой быстрой её реставрации и речи быть не могло. Выступление Колчака, скорее всего, лишь сплотило бы все революционные силы вокруг Временного правительства, которое быстро подавило бы разрозненные восстания.

Таким образом, альтернативный вариант Кира Булычева абсолютно невероятен, что признает и сам автор, указывая в финале романа на химеричность данного ответвления реки Хронос.

Вместе с тем нельзя не признать, что эпический цикл Кира Булычева «Река Хронос» — произведение очень серьезное. По своей поэтике оно приближается к историческому роману. Видно глубокое проникновение автора в воссоздаваемую эпоху, его серьезная работа с первоисточниками. Среди таковых, в первую очередь, следует назвать мемуары и записки непосредственных участников событий, о которых упоминается в романах, составляющих цикл. Так, видно знакомство Булычева с воспоминаниями Феликса Юсупова, В. М. Пуришкевича, В. Шульгина, великого князя Александра Михайловича, в части, касающейся обстоятельств гибели Григория Распутина («Штурм Дюльбера»). Читал Кир Булычев и воспоминания и свидетельства русских революционеров, что помогло писателю при создании сюжетной линии, связанной с В. И. Лениным и его соратниками. Очевидно и использование романистом периодики 1914–1919 годов. Для придания тексту большей достоверности, подобия документальности Булычев время от времени вводит в ткань повествования цитаты из хроники текущих событий, зафиксированной в газетах предоктябрьской поры. Иногда эти цитаты подлинные, порой же фантаст сам придумывает их, стилизуясь под источник.

И все же «Река Хронос» — не исторический, а фантастический роман, притом относящийся к типу «альтернативная история». Это видно из того, как автор подает исторические факты. Для него не важна фактография, показ всех перипетий, связанных с каким-либо событием прошлого, воссоздание во всей полноте характеров исторических деятелей и т. п. Все это, выражаясь словами В. Д. Оскоцкого — «лишь отправное начало поиска». Писатель

«не просто восстанавливает, воскрешает историческую реальность, но художнически творит, пересоздает ее и даже тогда, когда делает это в формах самой жизни, избегая очевидных приемов и средств условного изображения, интенсивная работа воображения и фантазии, домысла и вымысла в его сознании все равно не прекращается.»

[146, 17]

Например, если сравнить описание антираспутинского заговора в «Штурме Дюльбера» и романе В. С. Пикуля «Нечистая сила», то становится очевидной разница подходов фантаста и исторического романиста.

И Пикуль, и Булычев пользовались одними и теми же документальными источниками. Однако первый описывает заговор гораздо более полно, во всех подробностях. У него нет одного центрального персонажа, глазами которого видятся события. И Юсупов, и Пуришкевич, и Распутин, и великий князь Дмитрий Павлович показаны в равной мере обстоятельно. Картина заговора у Пикуля многогранна, полифонична. Для Булычева все это лишь проходной эпизод, позволяющий проиллюстрировать определенную мысль и тезис:

«Убийство Распутина ничего не дало — ни убийцам, ни врагам, ни сторонникам старца. Может быть, даже ускорило распад России, ибо показало еще раз бессилие царской власти, неспособной защитить своих друзей и наказать врагов.»

[29, 95]

В центре событий находится один образ — Феликса Юсупова. Все происходящее показано через его восприятие, что не позволяет сравнить противоположные точки зрения. Рассказ Булычева об убийстве Григория Распутина сух и схематичен, лишен занимательных подробностей, как это можно видеть в «Нечистой силе». Образы персонажей российской истории проработаны неравномерно. Более или менее разносторонне показаны только Юсупов и Распутин. Автор почти не пытается сместить акценты в оценках своих героев, дать свое видение их места в истории. Он только расширяет круг участников заговора, введя в него вымышленный персонаж — путешественника во времени Теодора, который еще в 1914 году предсказал Юсупову его грядущую миссию «освободителя России от тирана».

Несколько по-иному выписаны те исторические образы, к которым автор по каким-либо соображениям питает симпатию или антипатию. Здесь отчетливо проявилась авторская позиция, являющаяся одним из ведущих начал в произведениях «альтернативной истории» в целом. Наиболее яркий пример — образ Ленина. Он дан в нарочито иронично-шаржевой манере. Булычев использует широко известный, но тщательно замалчивавшийся советскими историками эпизод с возвращением вождя большевиков в Россию после Февральской революции 1917 года для реконструкции «подлинного», с его точки зрения, характера этой личности. Не случайно в романах даны два варианта этого возвращения: неудачный (альтернативный) в «Штурме Дюльбера» и удачный (в полном соответствии с подлинной историей) в «Возвращении из Трапезунда». Оба эпизода дополняют друг друга.

Ленин у Булычева — фигура крайне неприятная, вызывающая брезгливость.

«Человеческой привязанности к нему, — замечает автор, — не испытывал почти никто, потому что трудно привязаться к человеку, который не только может, но и готов пожертвовать любой привязанностью ради власти.»

[29, 234]

Владимир Ульянов, как его изобразил фантаст, циничен и беспринципен. Все своё окружение он воспринимает как части механизма, предназначенного для вознесения вождя на вершину власти. Это эгоист в высшей степени. Характерны в этом плане размышления булычевского Ленина о Крупской:

«Он думал о том, что с годами Надежда стала его „alter ego“, она произносит вслух те его мысли, которые он не смеет или не хочет произнести сам. И она, конечно, не сможет жить без него. Если с ним что-то случится, она тут же умрет, тут же… ему стало жалко Надежду, как будто смерть, о которой он рассуждал, относилась вовсе не к нему»

[29, 233]

Комизм этих размышлений очевиден читателю, знающему из истории, что Крупская благополучно пережила своего супруга на целых пятнадцать лет. Или картина приезда Ленина в Россию в романе «Возвращение из Трапезунда» и его знаменитого выступления на броневике. Владимир Ильич оттесняет в сторону более известных и популярных деятелей революционной эмиграции (Мартова), чтобы выступить перед народом самому.

«Это было совершенно не по-товарищески по отношению к Чхеидзе, который поздно вечером, не жалея своего времени, приехал встречать эмигрантов, это было не по-товарищески по отношению к остальным эмигрантам, не менее известным в народе, чем Ульянов. Но пора женевских и цюрихских дискуссий кончилась. … Владимир Ильич только отмахнулся от них. Все они — друзья, родственники, близкие люди — оставались еще во вчерашнем дне — в эмиграции, в пути, в теоретических дебатах. Лишь Ленин увидел в темной, уставшей от ожидания, но ждущей все же толпе ту силу, которую только он может схватить и держать в кулаке, — тогда он непобедим. Разожмешь кулак на минуту — она вырвется и сожрет тебя. И это понимание, это чувство толпы делало его сильнее всех, кто окружал или противостоял ему»

[30, 15, 16]

Анализ образа Ленина у Булычева показывает, что автор пытается исследовать эту личность всесторонне. Авторский подход к её воссозданию, по нашему мнению, отчасти напоминает те приемы, которыми пользовался Л. Толстой при изображении Наполеона в «Войне и мире».

Критическое отношение к фигуре вождя Октябрьской революции вообще характерно для русских фантастических романов «альтернативной истории» 90-х годов XX века. Точно так же, как и Булычев, показал Ленина В. Звягинцев в романе «Разведка боем» из цикла «Одиссей покидает Итаку». «Альтернативного» Ленина изобразил В. Рыбаков в романе «Гравилет „Цесаревич“»:

«И вот он взял те формулы учения (Карла Маркса. — Е. П., И. Ч.), что не несли в себе ни проскрипций, с которых еще во времена оны начинал в Риме каждый очередной император, ни розового бреда об основанном на совместном владении грядущем справедливом устройстве, выдернул оттуда длинную, как ленточный червь, цепь предназначенных стать общими рельсов, кранов, плугов, котлов, шатунов и кривошипов и заменил их душой»

[164, 94]

В данном случае как нельзя более наглядно проявилась оппозиция между образом историческим и художественным, о которой писал А. В. Гулыга в книге «Эстетика истории». Исторический образ, отмечал он,

«всегда непосредственно связан с реальным событием. В этом его отличие от образа художественного, представляющего собой отражение жизни, но зачастую трансформированное, сгущенное и заостренное творческим воображением писателя. В историческом образе вымысел совершенно исключен, фантазия в творчестве историка играет вспомогательную роль… Писатель создает типические образы, историк ищет их.»

[79, 66]

Исторический образ реален, но «без претензий на чувственную иллюзорность. Он в то же время интеллектуален, но без нарушения границ достоверного. Историк заставляет видеть события, но только так, чтобы читатель не забывал о том расстоянии, которое отделяет его от них. Историк заставляет думать, оперируя лишь реальными, неискаженными фактами. Гротеск на его страницах появляется в том случае, когда он порожден действительностью. Самое большее, что может себе позволить автор, — это ирония… Исторический образ должен быть по возможности однозначен. Многовариантность истолкования возникает как следствие недостатка источников, несовершенства их обработки, полярных социально-политических концепций» [79, 68]. Романам же «альтернативной истории», как мы это видели на приведенных выше примерах, присуща именно многовариантность истолкования исторических образов.

Так, например, поступает со своими историческими персонажами Звягинцев. В его эпопее помимо Ленина выведены образы и многих других деятелей прошлого: Троцкого, Сталина, Дзержинского, Менжинского, Агранова, Рычагова, Врангеля, Берия, Ежова. Некоторые из них появляются в альтернативных реальностях и при этом ведут себя по-разному. Таков Сталин в романах «Одиссей покидает Итаку», «Бои местного значения» и «Разведка боем». Если во втором — это традиционный для постперестроечных историко-публицистических исследований тиран и деспот, то в третьем показан Сталин, не сумевший реализовать свои планы по причине захвата власти Троцким. Он здесь крупный партийный функционер, недовольный перераспределением постов в руководстве страной, произошедшим после скоропостижной кончины Ленина. Сталин постоянно интригует, устраивает всевозможные заговоры против Троцкого. Но благодаря бдительности пришельцев из будущего, на историческом опыте знающих, что может случиться после прихода Кобы к власти, шансов на захват её у Иосифа Виссарионовича нет.

Иначе обстоит дело в романе «Одиссей покидает Итаку». Сталин здесь выступает в роли репликанта-носителя матрицы сознания путешественника во времени. Личность темпонавта временно подавляет сталинскую натуру. От «вождя всех народов» остается лишь внешняя оболочка, маска, позволяющая хрондесантнику «переиграть» исторические события, предшествовавшие началу Великой Отечественной войны, подготовить СССР к более успешному ведению кампании. И все же сознание Сталина даже в подавленном состоянии продолжает сопротивляться. Это действительно сильная личность, подчеркивает автор, соглашаясь с позицией тех людей, которые считают наследника Ленина отнюдь не случайной фигурой, сумевшей около тридцати лет удерживаться на вершине власти в Советском Союзе.

В «Разведке боем», «Вихрях Валгаллы» и «Андреевском братстве» Звягинцев последовательно реализовал контрфактическую модель, вызывавшую ожесточенные споры у историков эпохи перестройки. А что было бы, задавались вопросом они, если бы к власти в СССР после смерти Ленина пришел не Сталин, а Троцкий? Многие приходили к выводу, что разница была бы незначительной. И Сталин, и Троцкий принадлежали к когорте революционеров экстремистско-тоталитарного характера. Именно Троцкий создал в стране первые концентрационные лагеря. Однако все модели основывались на том, что смена власти произошла в 1924 г., когда уже закончилась гражданская война и был создан СССР. Звягинцев же берет за основу своей модели ситуацию, сложившуюся в России в 1920 г., когда наступило временное равновесие между силами большевиков и их противников. И Троцкий, и прочие лидеры большевиков были еще не такими, как после 1924 г.

Лев Давыдович оказывается способным идти на компромиссы.

«Со свойственной ему мудростью и решительностью, а также опираясь на творчески переосмысленные идеи основоположников, товарищ Троцкий в первые же дни своего правления сделал невозможное. Он сумел сохранить нерушимое единство партии и уже готового впасть в смуту народа, начал переговоры с правительством юга России о заключении почетного харьковского мира, разработал и стал железной рукой проводить в жизнь новую экономическую политику, опубликовал Октябрьские тезисы о возможности мирного сосуществования двух политических и экономических систем на территории одной, отдельно взятой (за горло!) страны, и это не считая ряда менее исторических, но не менее оригинальных и эффектных акций.»

[94, 25]

Как видим, и здесь проявилась многовариантность толкования исторического образа, социально-политические пристрастия автора. Изложение «исторических» фактов дается в ернической, как заметил сам автор, манере. Такое было бы невозможно ни в собственно историческом исследовании, ни в реалистическом историческом романе.

В историко-фантастических романах Звягинцева, как и у В. Свержина, вымышленные герои подавляют подлинных персонажей истории. Как пришельцы из будущего, они умнее и вооружены передовой технологией. Однако у них отсутствуют этические нормы, присущие аналогичным героям из русских фантастических романов 60-70-х годов XX в., например, персонажам братьев Стругацких. Их обращение с историей бесцеремонно. Темпонавты Звягинцева полагают, что лишь они владеют истиной в последней инстанции и, будучи в принципе людьми субъективно честными и порядочными, тем самым обеспечивают себе право решать, какой исторический путь должна проделать Россия. Нужно все устроить, уберечь родину от грядущих потрясений, а затем удалиться от дел. Таким образом, Звягинцев поддерживает идею прогрессорства, распространенную в российской фантастике последних десятилетий XX в.

При воспроизведении coleur locale Звягинцев использует традиционные приемы, выработанные еще Вальтер Скоттом. Это, прежде всего, пространные исторические справки, характеризующие социально-политическое и экономическое состояние описываемой эпохи и представляющие собой частично переработанные материалы, почерпнутые из источников. Круг последних ограничивается многотомными «Историей гражданской войны» и «Историей Великой Отечественной войны», несколькими исследованиями, опубликованными в годы перестройки (например, работой Некрича «22 июня 1941 года»), а также художественно-публицистическими сочинениями К. Симонова.

Книги Симонова стали для Звягинцева неоценимым источником, откуда писатель взял множество мелких деталей, касающихся быта и психологии советских людей конца 30-х — начала 40-х годов XX в. Именно деталь становится тем основополагающим стержнем, на котором основывает фантаст реконструкцию ушедших эпох. То он акцентирует внимание на особенностях фенотипа (внешних данных) населения. То на обстановке типичной советской квартиры:

«С длинным и широким, как пульмановский вагон, коридором, огромными проходными комнатами, двадцатиметровой кухней и мебелью, которую тогдашний человек со вкусом и деньгами мог за бесценок приобрести в так называемых „магазинах случайных вещей“. Эвфемизм для обозначения имущества, изъятого у „врагов народа“. Павловская гостиная, кабинет в стиле одного из „Луев“, по выражению Маяковского, много резного дуба и палисандра, кресла и диван, обтянутые мягким сафьяном, башенные часы и готический буфет в столовой.»

[89, 456]

Или на особенностях передвижения человека по ночному городу:

«В то время, хоть и считался каждый второй потенциальным врагом народа, до мысли разоружить комсостав армии никто не успел додуматься, и вообще пистолеты имели почти все, и военные, и партийные, и даже хозяйственные работники. Редактор с легкостью, немыслимой в последующие времена, предложил на выбор маленький маузер или „коровин“. Алексей выбрал „коровина“, который был полегче, передернул затвор и сунул пистолет в карман. Хоть и принято думать, что до войны порядка было больше, но профессиональная преступность процветала вполне официально, и встреча с грабителями в два часа ночи не исключалась. Зато и стрелять в них каждый, располагающий оружием, имел полное право. Без каких-либо последствий.»

[89, 460–461]

В некоторых романах «альтернативной истории» авторы для воссоздания местного колорита пользуются не выписками из исторических источников, а иными приемами. Так, А. Валентинов, М. и С. Дяченко и Г. Л. Олди в романе «Рубеж», чтобы изобразить альтернативную Украину XVIII в., широко используют литературные реминисценции и фольклор. В результате у них получился удивительный и странный мир.

«Писатели, — справедливо замечает Михаил Назаренко, — обошлись с родиной совершенно по-гоголевски: пересоздали ее. … Если не прибегать к каббалистической терминологии и не рассуждать о сходстве и различиях между смежными Сосудами (так называются в „Рубеже“ параллельные миры. — Е. П., И. Ч.), можно сказать только одно: авторы играют в гоголевский миф, а в нем эпохи совмещаются не менее причудливо. Герои „Ночи перед Рождеством“ (екатерининские времена), „Майской ночи“ (много лет спустя), „Старосветских помещиков“ (совсем недавнее прошлое), да и „Страшной ночи“, и „Вия“ — все они современники, все собрались вокруг вечной Диканьки и столь же вечного Миргорода. Так же и в „Рубеже“: Сковорода, Екатерина, Вакула, Рудый Панько, Котляревский и Гоголь сосуществуют, нимало не удивляясь такому соседству. Как-никак они живут не в истории, а в мифе.»

[133, 413–414]

Вследствие подобного подхода очень трудно определить эпоху, в которую происходит действие романа.

«Смотрим, чем вооружены герои романа, — пишет С. Логинов, — фузеи, гарматы, булдымки какие-то — и беглый московский стрелец фигурирует среди действующих лиц — всё указывает на допетровскую эпоху. И вдруг упоминание, что совсем недавно в Европе взлетел первый монгольфьер. А это событие, как сейчас помню, произошло 21 ноября 1783 года, когда не только старой, но и новой Запорожской Сечи следа не оставалось.»

[121, 5]

Немного ниже упоминается о том, что под Полтавой был побежден Петр I.

«Вот откуда стрельцы и умаление государства Российского… тогда понятненько. Одно неясно, откуда взялся град Питербурх и почему не к гетьману спешат герои получать зарубежную визу, а к императрице Екатерине? … Читаем и видим, что дальше начинается что-то несусветное. Братец Гримм-старший, который родился два года спустя после полёта братцев Монгольфье, вовсю собирает украинский фольклор. А затем и вовсе появляется с детства знакомый пасичник Рудый Панько, поминая некоего щелкопера, который его, пасичника, байки на великоросской мове тиснул, а теперь, надевши „Шинель“, гуляет по „Невскому проспекту“.»

[121, 6]

Сами соавторы в одном из интернетовских интервью указывают, что действие их романа происходит в 1796 г. Впрочем, это справедливо лишь применительно к «украинским» страницам «Рубежа». В остальном книга эта относится к той разновидности фантастического романа, который получил название фэнтези.

Большая часть украинского материала написана А. Валентиновым — профессиональным историком, специалистом в области прошлого Украины. По его собственному признанию, писатель пользовался ограниченным кругом источников. Главным была «Энеида» Котляревского с комментариями, сочинения Гоголя, «Описание Харьковского наместничества» и статья Н. Горбаня «Разбойник Мацапура», опубликованная в 1927 г. Отталкиваясь от первоисточников, Валентинов и его соавторы воссоздают не реально-историческую, а фольклорно-сказочную Украину, как это сделал в свое время А. Ильченко в романе «Козацкому роду нет переводу, или Мамай и Огонь-Молодица».

«Смешивая реальность и фантастику, — пишет о книге Ильченко В. Д. Оскоцкий, — бывальщину и предание, каждая глава- „песня“ этого романа соединяет в своем образном строе, казалось бы, несовместимое: поэтику фольклорного сказа, народного юмора, авантюрной, приключенческой и бессюжетной, лирической прозы, стародавней легенды и… современной публицистики»

[146, 274]

Так и в «Рубеже», авторы которого развивают традиции украинской «химерной» прозы. В романе можно встретить упырей, колдунов, оборотней, чертей, чернокнижников.

Одним из самых колоритных образов романа является пан Мацапура-Коложанский — смесь Дракулы и Синей Бороды. Реальным прототипом для него послужил украинский разбойник XVIII века Павел Мацапура, упоминающийся в статье Горбаня. Валентинов полностью переработал и переосмыслил первоисточник. Романист, пользуясь выражением М. Шагинян, «расколдовывает, размаскировывает» документ, который, по мнению писательницы, «должен помогать автору в создании атмосферы, настроения, направленья эпохи, должен стать строительным материалом сюжета, а для этого надо поставить документ на ребро». Герой статьи Горбаня — выходец из народа. Свои жуткие деяния (убийства, людоедство) он совершал в силу сложившихся обстоятельств, а не от скуки или по какому-то расчету. Мацапура-Коложанский, принадлежащий к высшему сословию, — колдун и чернокнижник. Убийства и насилие, совершаемые им, а также вурдалачество, ворожба являются следствием его «опытов» по перемещению из одной реальности в другую. Пан Станислав продал душу дьяволу. По сути, он уже не человек, а сверхъестественное существо, заключенное в человеческой оболочке. Мацапура-Коложанский напоминает гоголевских Басаврюка из «Вечера накануне Ивана Купала» и колдуна из «Страшной мести». Этот персонаж скорее литературен, нежели историчен. Валентинов избавляет читателя от ужасных и натуралистически-жутких подробностей первоисточника.

Еще один полуисторический образ «Рубежа» — рав Элиша, созданный воображением Г. Л. Олди. Прототипом для него послужил известный средневековый каббалист Элиша бен-Абуя, считавшийся между каббалистами еретиком, отступником и прозванный ими за это «Чужой». Материалы о нем были почерпнуты из книги Филиппа Берга «Введение в Каббалу», а также из сочинений Умберто Эко. Олди, как и Валентинов, переосмысливают этот исторический тип и создают художественный образ, выполняющий в «Рубеже» функции едва ли не самого Саваофа, который в книге фактически отсутствует. Рав Элиша воплощает дух Каббалы, однако не традиционной, а, так сказать, «с человеческим лицом». Как и в реальной истории, старый каббалист выступает в роли учителя, наставника молодежи. Он помогает блудному Малаху осмыслить пройденный путь, понять свое предназначение.

В основном же в «Рубеже» больше нет реальных исторических лиц, если не считать Екатерину II и Григория Потемкина, эпизодически появляющихся во второй книге романа. Однако эпизод этот является прямой реминисценцией из «Ночи перед Рождеством» и не несет какой-либо особой смысловой или сюжетной нагрузки. Зато, как и у Звягинцева, большое значение приобретает деталь. Авторы по всему тексту, относящемуся к альтернативной Украине, рассыпают реалии, призванные подчеркнуть временную отнесенность происходящих событий. То упоминается о том, что Федор Еноха учится в Могилянской коллегии (что является типичным анахронизмом, так как это учебное заведение еще в 1701 г. получило статус академии), а его наставником является сам Григорий Сковорода. То говорится о запуске первого воздушного шара братьями Монгольфье. Постоянно выпячиваются детали одежды, вооружения запорожцев, административного устройства Украины XVIII века. Так, важный документ должен быть заверен либо в гетьманской канцелярии, либо в полковой [57, 94–95]. Ярина Загаржецка, жалуясь на отсутствие оружия, говорит, что «рушниц справных нет, и янычарок нет. Будымки, фузеи без пружин, флинты. Какие ржавые, какие без кремней. И шабли ржавые. Гарматы есть, да только без ядер» [57, 128–129].


Итак, насколько произведения «альтернативной истории» соответствуют основным требованиям, предъявляемым к историческому роману: открытый документализм повествования, значительность действительных фактов и событий, подлинность героев, воссоздание местного колорита? Из приведенного выше материала мы видим, что эти признаки исторического жанра можно найти если не во всех русских альтернативно-исторических романах 90-х годов XX века, то в большей их части. За пределами представлений об историческом произведении остаются лишь те фантастические романы, в которых повествуется об альтернативном настоящем. История в них является уже некогда свершившимся фактом, приведшим к существенным изменениям реальности. В основном же писатели стараются придерживаться канонов, выработанных традиционным историческим романом, преломляя их сквозь призму фантастики, модифицируя в зависимости от авторской сверхидеи, видения того или иного исторического этапа или событий.

* * *

«Альтернативная история» является одним из двух наиболее распространенных типов романа в русской исторической фантастике 90-х годов XX века. В основе её лежит так называемое контрфактическое моделирование, выраженное формулой: «Что было бы, если бы». (Например, что было бы, если бы Наполеон выиграл битву при Ватерлоо?).

Причины, побудившие того или иного автора обратиться к исторической фантастике, различны. Здесь не последнюю роль играют возраст писателя, его убеждения, круг интересов. В этой связи можно условно выделить три возрастные группы: старшую (писатели пятидесяти-шестидесяти лет), среднюю (сорокалетние) и младшую (до сорока лет). Авторы старшего поколения, как правило, пытаются осмыслить весь исторический путь, пройденный Россией за последние полтора века. В их книгах наиболее ярко отразился принцип контрфактического моделирования. В произведениях сорокалетних фантастов преимущественно чувствуется неудовлетворенность результатами перестройки и последовавших за нею событий начала 90-х годов прошлого века. Этой группой созданы альтернативно-исторические произведения, действие которых происходит в наши дни после произошедшего когда-то искривления хода истории. Наконец, молодые фантасты создают книги, по своей поэтике максимально приближенные к историческому приключенческому роману в духе Вальтера Скотта или А. Дюма.

Отсюда можно вывести некую общую типологию романов «альтернативной истории». В её основу может быть положен либо географический, либо временной принцип. Согласно первому, выделяются альтернативно-исторические произведения, написанные на основе российской или зарубежной истории. По временной отнесенности происходящих в книге событий романы «альтернативной истории» разделяются на произведения об «альтернативном» прошлом и «альтернативном» настоящем.

В ряде романов предприняты попытки создать «научные» концепции «альтернативной истории», дать объяснение процессов, вызвавших появление параллельных реальностей. Диапазон мнений здесь достаточно широк: от вполне наукообразных теорий до чисто фантастических гипотез, иногда даже с налетом мистики. Тем не менее, во всех этих построениях есть нечто общее. Прежде всего, это признание теории множественности миров, возможности существования параллельных реальностей, где ход истории имеет почти одинаковую направленность. Эти параллельные миры соприкасаются и взаимно влияют друг на друга. Искривление хода истории в одном мире может вызвать глобальные катаклизмы в другом. Для устранения хроноклазмов во многих романах «альтернативной истории» существуют специальные службы, занимающиеся данными проблемами. Порой возникновению альтернативной реальности способствуют какие-либо внешние силы: либо это эксперименты ученых, либо вмешательство сверхъестественных существ (Бога или дьявола).

Одной из центральных проблем в романах «альтернативной истории» становится вопрос о «точке искривления времени», то есть том узловом моменте, когда русло истории резко сворачивает в сторону от привычного направления. Выбор её писатель-фантаст делает в зависимости от особенностей мировоззрения, социально-политических взглядов, литературных вкусов и пристрастий. Однако, при всем различии подходов авторов русских романов «альтернативной истории» к вышеупомянутой проблеме, многие произведения объединяет одно: тоска по ушедшей Империи. В меньшей мере она проявляется у писателей старшего поколения и в большей пронизывает книги сорокалетних авторов «новой волны». Несколько иначе подходят к данному вопросу представители младшей генерации российских фантастов. В их произведениях «точка искривления времени» служит отправным моментом либо для головоломных приключений героев, либо для обоснования определенных философских концепций, необходимых снова-таки для сюжетообразования.

Классический исторический роман имеет свои законы жанра: значительность освещаемых событий и фактов для истории страны, открытый документализм повествования, изображение реальных деятелей прошлого, воссоздание местного колорита. Изучение русских романов «альтернативной истории» 90-х годов XX века показало, что многие из фантастов стараются по возможности следовать этим требованиям. Прежде всего, в книгах, посвященных альтернативному прошлому.

Авторы, как правило, проделывают серьезную подготовительную работу по изучению воссоздаваемой эпохи, первоисточников, научной и художественной литературы. Документ по преимуществу служит лишь отправной точкой для воображения писателя, творчески переосмысливается им, «ставится на ребро». Порой же автор «альтернативной истории» строго следует источнику для придания своему тексту большей достоверности, убедительности.

Писатели-фантасты выбирают для воссоздания узловые, переломные моменты истории: гражданскую войну в России начала XX века и Октябрьскую революцию 1917 г., Великую Отечественную войну, III-й крестовый поход и т. п. Произведения «альтернативной истории» буквально перенаселены образами исторических деятелей, обычно находящихся в повествовании на втором плане. В книгах, по форме и содержанию максимально приближенных к историческому роману, подлинные персонажи истории реконструируются в полном соответствии с документом, источником. В большинстве же случаев фантасты приуменьшают роль исторических лиц. «Альтернативная история» становится как бы ареной для сведения счетов с теми деятелями истории, которые антипатичны автору (Ленин, Сталин, Гитлер, Иоанн Безземельный).

Местный колорит, как и в обычном историческом романе, воссоздается в альтернативно-исторических произведениях за счет введения в ткань повествования всевозможных бытовых реалий и нравоописания. Авторы описывают обычаи, одежду, вооружение, гастрономические пристрастия, верования того или иного народа на определенном этапе его исторического существования. Особое внимание уделяется детали. В некоторых романах «альтернативной истории» основным средством типизации становится фольклор.

Глава 3 Романы «криптоистории»

1

Для профессиональных историков большое значение имеет раскрытие какой-либо из великих загадок прошлого. Найти следы древних цивилизаций, отыскать гомеровскую Трою или библиотеку Ивана Грозного, разгадать тайну Железной маски. Однако сделать настоящее научное открытие удается далеко не всегда. Это не так просто. Историк обязан опираться на конкретные знания, документы и материальные свидетельства. Писатель в этом отношении более раскрепощен, так как может выдвигать и обосновывать самые смелые и невероятные гипотезы, не боясь того, что его уличат в невежестве, шарлатанстве и подтасовке фактов.

В середине 90-х годов XX века даже появилась специфическая разновидность фантастического романа — «криптоистория», то есть тайная, скрытая история. Авторы таких произведений как раз и занимаются тем, что предпринимают попытки разгадать загадки истории, проникнуть за её кулисы. Наиболее заметными образцами таковой литературы стали романы «Посмотри в глаза чудовищ» и «Гиперборейская чума» А. Лазарчука и М. Успенского, «Бои местного значения» В. Звягинцева (из его цикла «Одиссей покидает Итаку») и девятитомная эпопея А. Валентинова «Око Силы».

Сам термин «криптоистория» был введен Г. Л. Олди для обозначения того направления, в котором работает Андрей Валентинов. Понятие было принято писателями-фантастами и читателями, а также и фантастиковедами, хотя общей согласованности среди последних нет. Некоторые исследователи фантастики не выделяют «криптоисторию» в качестве самостоятельного типа, говоря о ней лишь как о разновидности «альтернативной истории». Так, Д. Володихин в своей статье «Призывая Клио» пишет: «Еще одна большая группа фантастических произведений, в которых используется исторический антураж, относится к так называемой „альтернативной“, параллельной или „криптоистории“. Различие незначительное» [66, 235]. Подобный взгляд не соответствует истине. Между «альтернативной историей» и «криптоисторией» имеется множество типологических различий.

Теоретически обобщить этот материал, указав на отличия между историческим романом, романами «альтернативной истории» и «криптоистории» попытался А. Валентинов в статье «Нечто о сущности криптоистории, или Незабываемый 1938-й». О первых двух мы уже говорили в предыдущей главе. Наши выводы не противоречат тем, к которым пришел писатель-фантаст, поэтому не станем повторяться, сосредоточившись лишь на «криптоистории». По мнению Валентинова, «криптоистория» «занимает нишу» между историческим романом и романом «альтернативной истории».

Свои теоретические посылки и выкладки романист делает, отталкиваясь от образной формулы: «Чапаев не тонул в реке Урал».

«Возможность самого существования криптоистории, — пишет Валентинов, — заключается в относительности и неполноте наших исторических знаний. Историю пишут историки, пользуясь определенными источниками. Источники могут сознательно солгать (показания штабных, бросивших раненого Чапаева на берегу Урала и попавших за это в ВЧК), добросовестно ошибаться (уцелевший красноармеец от кого-то услыхал и по горячке не уточнил, что сам того не видел), вообще умалчивать (Чапаева видели на берегу реки — а что дальше, Бог весть). Историк может неумышленно написать неправду, поверив неточному источнику. Может быть и хуже: историку приходится лгать, ибо так требуют от него некие обстоятельства. Наконец, история может стать мифом, с которым вообще невозможно воевать (как стало невозможно опровергнуть версию Фурманова и братьев Васильевых).

Вот тут-то и вступает в бой криптоисторик. Он исходит из очевидного и вероятного. Очевидное — после боя под Лбищенском Чапаев исчез из реальной истории. Как именно — сказать трудно, ибо все, что мы знаем есть не истина, а лишь более-менее достоверные версии. Вероятное: сие произошло не совсем так — или совсем не так».

[35, 23]

Фантаст предлагает две версии исчезновения Чапаева:

«Не совсем так — раненого в живот Чапаева охрана из венгров-красноармейцев переправила на обломке плетня через реку, где он и умер, после чего был похоронен, а могилу через несколько лет смыла река. Версия вероятная, логичная (логичная — с точки зрения историка), исходящая из реальных фактов.

Совсем не так — Чапаев спасся, но воевать расхотел и отправился во Внутреннюю (или Внешнюю) Монголию к своему другу барону Унгерну, захватив с собою Петьку».

(Подобный поворот исторического сюжета обыграл Пелевин в романе «Чапаев и Пустота»).

«Версия невероятная, — справедливо полагает писатель, сам профессиональный историк, — нелогичная (опять-таки с точки зрения историка, ибо логика художественного произведения совсем иная) но, в принципе, тоже допустимая, ибо никак не меняет известную нам историю. Чапаев действительно исчез, причем при неясных обстоятельствах. Автор, используя буйную фантазию, эти обстоятельства домысливает, заставляя свой корабль плыть не по главному руслу реки Истории, а по обводному каналу, старице — или, вообще, тащит свой корабль волоком. Но — все с тем же конечным результатом».

[35, 23]

А. Валентинов подчеркивает, что

«грань между криптоисторией и настоящей, а не мифологизированной историей крайне тонка. К сожалению, почти целое столетие, потраченное на превращение нашей и всемирной истории в миф, позволяет разлиться реке Урал до Северного полюса, давая невиданный простор авторам криптоисторических произведений. В результате бывает, что авторская выдумка (сознательное домысливание все том же русле очевидного-вероятного) оказывается правдой. Порой достаточно лишь идти вслед за логикой, а не вслед за мифом».

[35, 24]

В целом «криптоистория» по своим художественным особенностям очень близка к историческому роману. Если мы возьмем любой исторический роман, особенно в той его модификации, которая в XIX в. была предложена А. Дюма, т. е. авантюрно-приключенческий, то можно увидеть, что основу его фабулы, как правило, составляет какая-либо тайна. Писатель заставляет своих героев как бы разгадывать загадки истории, приоткрывать завесу над тем, что, казалось бы, навек похоронено под пылью столетий. Вспомним знаменитые романы того же Дюма-отца. В «Трех мушкетерах» показана закулисная история Франции 20-х годов XVII в., интриги, разворачивавшиеся вокруг колье королевы, подаренного ею герцогу Бекингему. В романе «Двадцать лет спустя» рассказывается о неудачной попытке роялистов освободить короля Карла I. Сплошь «криптоисторическим» можно назвать цикл Дюма о событиях, предшествовавших Великой французской буржуазной революции: «Анж Питу», «Ожерелье королевы», «Жозеф Бальзамо». К романам «тайн и загадок» можно отнести сочинения Ф. В. БулгаринаДимитрий Самозванец», «Мазепа»), Р. М. ЗотоваТаинственный монах», «Леонид», «Трилиственник», «Фра Диаволо»). Непосредственным родоначальником «криптоистории» в русской литературе можно считать, как мы уже отмечали выше, А. Ф. Вельтмана с его романом «Светославич, вражий питомец».

Писатели-фантасты в своих криптоисторических романах в отличие от своих коллег по цеху, занимающихся контрфактическим моделированием в произведениях «альтернативной истории», пытаются показывать события прошлого так, как это было на самом деле. Иное дело, что объяснение тех или иных поворотов истории делается ими с позиций фантаста, а не ученого. Так, В. Звягинцев в своих книгах предположил, что ход земной истории издревле контролировался двумя враждующими инопланетными сверхцивилизациями — аггров и форзейлей, мечтающими заставить людей лепить свою историю под интересы пришельцев. А. Валентинов полагает, что в ход человеческой истории вмешались некие разумные существа, населяющие Землю и существующие параллельно с людьми. Это, условно говоря, «падшие ангелы», о которых упоминают Библия и Веды, и их потомки. Они экспериментируют с человеческим материалом, стремятся помочь людям, руководствуясь при этом своими собственными, а не нашими представлениями о счастье и прогрессе. Лазарчук и Успенский также говорят в своих книгах об истории как о поле битвы человеческой и нечеловеческой цивилизаций. Некие «мыслящие ящеры» (вспомним романы Гарри Гаррисона из его «Эдемского» цикла) ведут борьбу с родом человеческим. Им противостоит тайный орден людей, живущих многие века и владеющих эзотерическими знаниями. Как видим, криптоисторики не столь изобретательны в части обоснования своих гипотез, как авторы романов «альтернативной истории». Книги «тайной истории» объединяет уверенность писателей в том, что за кулисами земного прогресса стоят потусторонние силы.

Еще одним общим типологическим признаком современных русских фантастических романов «криптоистории» является временная отнесенность происходящих в них событий. Если в похожих текстах предшествовавшего периода можно было видеть интерес авторов к различным эпохам и народам (Вельтман писал о древнерусской истории времен Владимира Святого, Загоскин об эпохе Великой французской буржуазной революции, Войскунский и Лукодьянов о легендарном Тартессе и Древнем Шумере, Казанцев о Франции XVII в.), то в 90-е годы XX в. фантасты обращаются преимущественно к новейшей истории России, начиная с 1917 г.

Чем это объясняется? Отчасти теми мотивами, о которых мы говорили в начале второй главы. Если посмотреть на возрастную принадлежность авторов «криптоистории», то почти все они относятся ко второй группе, «сорокалетних». При написании книг ими двигало, прежде всего, несогласие с итогами «перестройки» и событий начала 90-х годов XX века. Понадобился анализ всей истории СССР, чтобы понять, на каком этапе и почему произошел «сбой».

«Отечественная история XX столетия, — говорит в этой связи А. Валентинов, — какой мы ее учили (и писали!) еще совсем недавно, замифилогизированная до полного неправдоподобия, вызывала протест у любого мыслящего и честного человека. Усилиями нескольких поколений историков КПСС и прочей интеллектуальной „обслуги“ была создана до омерзения лживая „альтернативка“, которую нам предлагали считать подлинной историей России и СССР. Так и хотелось сказать: „Не верю!“».

[35, 25]

Д. Володихин в уже упоминавшейся статье «Призывая Клио» справедливо говорит о «публицистической цели», стоявшей перед авторами историко-фантастических романов. В текстах «щедро рассыпаны авторские отступления на „глобальные“ темы: о политике, экономике, культуре в макрокатегориях». Ярким примером такого рода исследователь считает «озорную книгу» А. Лазарчука и М. Успенского «Посмотри в глаза чудовищ»:

«Этот роман называли образцом „криптоистории“, но, видно, он в большей степени публицистика, слегка обряженная в одежды гуманитарной НФ. Мировой исторический процесс представлен как результат деятельности эзотерических сообществ темных и светлых оттенков. Получилось нечто среднее между „Маятником ФукоУмберто Эко и традиционалистскими сочинениями Александра Дугина. Сакральная политология, геополитическое религиоведение…».

В книге «история и фантастика придавлены авторскими концепциями. Они исправно тянут пехотную лямку, а мимо них проходят блестящие гвардейские колонны авторских тезисов» [66, 237].

Таким образом, можно сделать некоторые предварительные выводы. В начале 90-х годов XX века в российской исторической фантастике вновь появились произведения, относящиеся к известному и прежде, но несколько подзабытому типу — «криптоистории». Отличие его от прочих разновидностей исторической фантастики заключалось в верности описания прошлого, однако причины и особенности давно или недавно минувших событий излагались не в общепринято-историческом, а в фантастическом духе. Основным объектом изучения и описания для «криптоисториков» явилась история России XX века. Общей в подходе писателей к её истолкованию стала идея так называемого «прогрессорства», т. е. постороннего (инопланетного или иного) вмешательства в дела Земли и человечества.

2

Несомненно, самым грандиозным «криптоисторическим» произведением является девятитомный цикл Андрея Валентинова «Око Силы» (написан в 1992–1993 годах, опубликован в 1996–1997).

«Око Силы» стало дебютом Валентинова в качестве фантаста и романиста. Как указывает сам писатель в одном из своих интернетовских интервью, писать он начал

«достаточно рано, еще в средней школе. Где-то в восьмом классе умудрился изваять повесть, которую можно с известной натяжкой отнести к фантастике: приключения современных школьников в робингудовской Англии. В дальнейшем писал что попало — от стихов до иронического детектива и той же фантастики. Впрочем, до недавнего времени подобное „чистописание“ воспринималось в качестве одного из хобби, причем не самого главного.

Некоторый перелом обозначился в начале 90-х, когда появилось желание писать „большие тексты“. Третьей попыткой оказался роман „Преступившие“, который привлек некоторое внимание одного из самопальных издательств. С четвертой попытки (в 1995 году) роман был издан в сборнике „Книга Небытия“, после чего писатель Андрей Валентинов был явлен миру. С тех пор и пошло».

Замысел эпопеи сложился из четырех отдельных сюжетов: история хроноинститута, сотрудники которого направляются в командировки в другое время; история о том, как наши современники начали помогать белогвардейцам, устроив в прошлом геноцид; история некой всемирной тайной организации, которая пытается направлять развитие мира по своему усмотрению; римейк «Мастера и Маргариты» Булгакова. К моменту начала работы над «Оком Силы», говорит фантаст, у него «лежало довольно много заготовок, которые могли стать самостоятельными произведениями. Но так вышло, что они удачно нанизались на общий стержень» [154, 4]. Первоначально история главных героев первой трилогии Косухина и Арцеулова должна была происходить в древних Микенах. Из этого сюжета вырос впоследствии замысел другого валентиновского романа, «Серый коршун».

Структурно цикл разбит на три трилогии. Первая («Волонтеры Челкеля», «Страж раны», «Несущий свет») повествует о событиях 1920–1921 годов; вторая («Ты, уставший ненавидеть», «Мне не больно», «Орфей и Ника») рассказывает о 1937–1938 годах; третья («Преступившие», «Вызов», «Когорта») посвящена 1991–1992 годам. Каждая трилогия сознательно стилизована с использованием соответствующих жанровых особенностей: 1-я — под Майн Рида и Жюля Верна — приключения и путешествия; 2-я — под романы Домбровского и иные книги «культовской» тематики; 3-я — под русскую сказку.

Интересно, что создавались части цикла не в той последовательности, в которой они выстроены хронологически. Первой была написана заключительная трилогия, где все сюжетные линии получают свое завершение. И лишь потом писатель приступил к работе над началом. На порядок написания частей указывает и особый приём: в названиях книг 3-й трилогии, писавшейся первой, присутствует одно слово, в названиях книг 1-й трилогии, создававшейся второй, мы видим два слова и, наконец, названия книг 2-й трилогии, написанной последней, состоят из трёх слов.

Этой «зеркальностью» в порядке появления романов во многом объясняются те шероховатости и недоработки, которые обнаруживал читатель первого издания эпопеи, упрекавший Валентинова в том, что к концу работы он якобы «выдохся», исписался. Ведь наиболее сильные и зрелые тома, с которых начиналось вхождение читательской аудитории в мир «Ока Силы», написаны уже совсем не фантастом-дебютантом, выпустившим «Преступивших», «Вызов» и «Когорту». Романист очень быстро совершенствовал своё мастерство. Первая и вторая трилогии написаны уже не на злобу дня, без спешки. В них появились глубина, философичность, точность в отделке характеров и эпизодов.

Профессиональный историк, романист очень тщательно готовился к написанию цикла. «Я не считаю себя обязанным описывать каждый мост, — говорит он о своей „авторской кухне“. — Работал, как всякий нормальный историк. В мемуарах отыскивал названия улиц, где что находилось. Когда мне надо было составить маршрут следования героев, я брал хорошие, крупного масштаба карты» [154, 5]. Из основных источников, которые использовал фантаст при написании эпопеи, следует, в первую очередь, назвать следующие. К первой трилогии: протоколы допросов адмирала Колчака в Иркутске, «Допрос в Иркутске» Ю. Кларова, «Огненный крест» Ю. Власова, мемуары генералов Слащева и Врангеля, книгу белогвардейского генерала А. В. Туркула «Дроздовцы в огне», словарь «Мифы народов мира», книги Е. Парнова по Тибету (в первую очередь, «Третий глаз Шивы»), «Смерть Артура» Т. Мэллори, «Падение Парижа» И. Эренбурга, стихи М. Волошина о крымской «чистке», биографию Белы Куна, написанную его дочерью. Использовались и собственные наблюдения и впечатления от раскопок генуэзского замка братьев ди Гуаско, а также рассказы коллег-археологов. Ко второй трилогии: дилогию Ю. Домбровского «Факультет ненужных вещей» и «Хранитель древностей», труд А. И. Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», роман М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита», а также его пьесы («Дни Турбиных», «Батум»), книги В. Суворова «Ледокол», «День М», сочинения Мао Цзэдуна и сборник его стихов, документальные сочинения В. Владимирова «Особый район Китая» и О. Брауна «Китайские записки», фильмы об Индиане Джонсе. К третьей трилогии: публикации в «перестроечной» прессе, рассказы участников обороны «Белого Дома» в августе 1991 г., житие святого Сергия Радонежского, написанное Епифанием Премудрым, а также статью П. Флоренского о Сергии, записки П. Макарова «В двух схватках», сочинение Д. Багалея и П. Миллера «История города Харькова», двухтомник «История гражданской войны», личные впечатления от Крыма начала 90-х годов XX века и от Головинского кладбища. Исходя уже хотя бы из одного этого списка, можно судить о серьезности и фундаментальности цикла.

На наш взгляд, ни в одном из русских историко-фантастических романов (за исключением, пожалуй, цикла А. Мартьянова «Вестники времен») нет такого бережного и тактичного отношения к истории, как в «Оке Силы».

«По своему восприятию истории, — справедливо указывает В. Владимирский, — писатель Андрей Валентинов… наиболее близок к такому молодому, но уже успевшему себя неплохо зарекомендовать литературному течению, как техноромантизм. Во всяком случае, так обстоит дело с лучшими его произведениями. Точное и яркое описание реально существующей техники, создающее своеобразную атмосферу, сюжет, вращающийся во многом именно вокруг устройств, изменяющих мир — или картину мира, — надежды и планы, чувства и мысли героев, напрямую связанные с работоспособностью приборов, при помощи которых творится история… Все это в совокупности и есть техноромантизм. Удивительные, но почти всегда реализуемые на практике проекты героев Валентинова не только способны изменить взгляд читателя на, казалось бы, хорошо знакомые исторические эпизоды, но и создать специфическое настроение, тонкий аромат чуда — близкого, почти ощутимого, лишь протяни руку».

[61, 567–568]

Романист по-разному подходит к тому или иному источнику в зависимости от характера использования исторического, мемуарного или литературного памятника. Некоторые из указанных выше материалов послужили не столько источником фактических данных, сколько проводником для проникновения в дух эпохи, в настроения людей, живших тогда. Это относится, например, к стихам М. Волошина. Кинотрилогия об Индиане Джонсе помогла Валентинову создать тип американского археолога-одиночки, молодого охотника за артефактами Тэда Валюженича. Из других книг (таких как мемуары участников Белого движения или сочинения Мао Цзэдуна) писателем был взят основной событийный ряд для исторического фона, описания взаимоотношений, царивших среди белогвардейцев или в революционной армии Китая. Чтение сочинений Мао Цзэдуна позволило романисту создать убедительный образ этого исторического деятеля. В диалогах Мао с Иваном Косухиным, полностью вымышленных Валентиновым, автор имитирует манеру построения фраз, образность речи китайского лидера, почерпнутые им из трудов Председателя КНР. Или вводит в ткань повествования стихотворение Мао, соответствующее моменту и настроению и служащее для дополнительной характеристики персонажа:

Там, за бледными облаками,
Гусь на юг улетает с криком.
Двадцать тысяч ли пройдено нами,
Но лишь тех назовут смельчаками,
Кто дойдет до Стены Великой!
Пик вознесся над Люпаншанем,
Ветер западный треплет знамена…
Мы с веревкой в руках решаем,
Как скрутить нам седого дракона…

[43, 456]

Стихотворение это не только создает ощущение правдоподобия происходящего, что было бы слишком просто. Оно как бы связывает две книги второй трилогии: «Мне не больно» и «Орфей и Ника». Ключевой для Валентинова становится строчка: «Ветер западный треплет знамена». Именно так называется последняя глава романа «Мне не больно». Писатель показывает, как сталкиваются два типа мышления, две психологии: восточная и западная. Подобный прием был использован и в первой трилогии (второй роман «Страж раны») при описании приключений главных героев в Индии. Тогда один из персонажей цитирует знаменитое стихотворение Р. Киплинга «Запад есть Запад, Восток есть Восток». Записанное Мао Цзэдуном на клочке бумаги и подаренное Ивану Косухину, стихотворение «Люпаньшань» словно оживает, превращаясь в артефакт необыкновенной силы, равный рогу Гэсэра из первой трилогии. Чтение Иваном вслух этого произведения своим солдатам-китайцам вливает в тех заряд бодрости и оптимизма, помогает победить врага, выстоять в неравной борьбе. Это действительно трудно понять человеку западного образа мыслей, каковым является Косухин-младший.

В целом же использование Валентиновым в своих текстах «чужого» слова, литературных реминисценций является принципиальным для поэтики «Ока Силы». Например, вся вторая трилогия построена на принципиальной полемике писателя с романом М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита». Она ведется по двум пунктам. Во-первых, в связи с образом Мастера, ибо у Булгакова почти нет предыстории этого образа, не показано становление и развитие личности и характера писателя-творца, настоящего, еще не сломленного НКВД и психиатрической лечебницей. Второе и главное — Валентинов полагает, что никаких компромиссов с нечистью не может быть — даже ради спасения любимого. Маргарита лишь до последнего решающего момента ни о чем не просит Воланда. Когда ей это позволили, героиня все-таки обращается с просьбой к злому духу. Виктории, или Нике глава злых сил предлагает взаимовыгодное соглашение. Однако героиня Валентинова понимает, что подобный шаг будет предательством по отношению к людям и силам добра, поверившим и помогавшим ей. Отсюда ответ Ники: «Я никогда и ни о чем вас не попрошу!».

Впрочем, произведения М. А. Булгакова служат не только материалом для полемики. Созданные в сложный для страны исторический период, они зафиксировали определенные бытовые и психологические особенности времени. К тому же Булгаков выведен в качестве одного из персонажей второй трилогии, названный в ней Афанасием Михайловичем Бертяевым. Важным для становления характеров главных героев становится эпизод посещения ими пьесы Бертяева-Булгакова «Батум», посвященной юности Иосифа Сталина. Валентинов дает оригинальную трактовку-пересказ этой революционной драмы, говоря о том, что «Батум» — это отнюдь не раболепное пресмыкательство перед вождем, а попытка психологического анализа его характера. Одновременно у героя, Сергея Пустельги, открываются глаза на произвол органов НКВД, замаскированно, под личиной жандармов обличаемых в пьесе Бертяевым.

Глубоко были усвоены и творчески переосмыслены фантастом и материалы, связанные с преподобным Сергием Радонежским, величественный образ которого появляется во второй и третьей трилогии. Основным источником было житие, написанное древнерусским книжником Епифанием Премудрым. Однако оттуда был взят, прежде всего, фактаж. Валентинову более близка трактовка образа средневекового святого, данная русским мыслителем начала XX в. П. Флоренским. Он приблизил к нам основателя Троице-Сергиевой лавры, сделал его более доступным пониманию современного человека. Так и у Валентинова Варфоломей Кириллович (мирское имя Радонежского чудотворца) не совсем тождественен святому Сергию. Он вынужден вершить свою миссию в совершенно иных условиях, чем шесть веков назад. Это время всеобщего безверия. И помогает он людям, исходя из его критериев, «нецерковным», далеким от религии. Однако люди эти, сами того не осознавая, служат святому делу. Потому и благословение Сергия на них. Глубоко символичной в этой связи становится картина явления одному из героев эпопеи чудотворной иконы Сергия с учениками, на которой Николай Лунин видит всех тех, кто уже погиб за правое дело или продолжает бороться с силами зла.

«Да, это был Сергий, — описывает икону Валентинов, — но композиция сразу же удивила. Святой был не один. Его окружало множество фигур, мужских и женских: монахи и миряне, люди в сверкающих доспехах и мужицких рубахах. Николай никогда не видел прежде подобной композиции и теперь, не имея другого занятия, принялся с интересом ее изучать.

Неведомый мастер разделил пространство иконы надвое. В верхнем ряду стояли луди в светлых одеждах, их лики были суровы и просветленны, словно они уже вознеслись над этим миром. Ниже стояли другие, их было значительно больше, весь вид их говорил о решимости и непреклонности, словно им предстоял тяжелый бой. Высокая фигура Святого в темном монашеском плаще поверх светлой рубахи, со свитком в левой руке и с благословляющей правой, как бы соединяла воедино оба ряда. Лунин понял, что был прав в своей догадке. Сергий изображен среди своих друзей и учеников. Те, кто был наверху, уже выполнили свой земной долг, но стоящие внизу шли им на смену…».

[42, 431]

Каково идейно-тематическое пространство «Ока Силы»? Каждый из романов эпопеи открывается одним и тем же специальным авторским предуведомлением, в котором декларируется сверхзадача, идея цикла:

«Историко-фантастическая эпопея „Око Силы“ родилась, прежде всего, из протеста. Автор не принял и не признал того, что случилось с его страной в XX веке — ни в 1917-м, ни в 1991-м. Протест вызывает не только чудовищный эксперимент, десятилетиями ставившийся над сотнями миллионов людей, но и то, что истинные виновники случившегося до сих пор остаются неизвестными, имея все шансы навсегда скрыться за умело выстроенными декорациями. Автор — историк по профессии — признает свое бессилие дать правдивый ответ на вопросы, которые ставит „век-волкодав“, но оставляет за собой право на фантастическую реконструкцию некоторых ключевых событий, основанную на вполне реальных и достоверных фактах. Вместе с тем автор уверен, что подлинная история страны, стань она известной, показалась бы еще более невероятной».

[154, 6]

Эта последняя фраза является писательским кредо, декларируемым Валентиновым устно и письменно, и определяет суть того направления, в котором работает романист — «криптоистории». Как уже отмечалось выше, отправной точкой здесь становится какое-то реальное историческое событие. Однако автор дает ему свою трактовку, свое видение, зачастую противореча тому, что изложено в официальных учебниках и научных трудах по истории.

Основными мотивами эпопеи стали фантастические гипотезы романиста о том, что освоение космоса началось в России еще до Октябрьской революции, а сама революция и гражданская война, репрессии 30-х годов XX века, развал СССР были инспирированы существами нечеловеческого происхождения. Вспомним, что сходные идеи высказывали и писатели XIX века. Выше мы упоминали роман М. Н. Загоскина «Искуситель», в котором выведен образ барона Брокена — сатаны, инспирировавшего кровавую вакханалию Великой французской буржуазной революции и приехавшего в Россию, чтобы перенести и туда пожар мятежа.

Валентинов оговаривается, что, показывая своего Агасфера — Вечного, стоящего во главе ужасных и кровожадных выходцев с того света, он не имел в виду «классического сатану» или инопланетян:

«У меня действуют силы разумные, но нечеловеческие. Как ученый, я допускаю участие их в истории, хотя в обозримом прошлом не вижу реальных следов. Но почему не предположить существования в очень далеком прошлом иных, нечеловеческих цивилизаций? Это вполне возможно, в том же Коране об этом подробно рассказывается. Что получилось реально в семнадцатом году? Несколько десятков озверевших от теории интеллигентов взялись спасать человечество. Я просто решил, что эти интеллигенты могут быть и нечеловеческого происхождения».

[154, 6]

Подобные идеи достаточно распространены в современной российской фантастике. Так, в романе Лазарчука и Успенского «Посмотри в глаза чудовищ» представителями параллельной, нечеловеческой цивилизации являются мыслящие ящеры, а в цикле «Запрещенная реальность» В. Головачева идет речь о разумных насекомых. Всё это, как нам представляется, следствие увлечения некоторых фантастов эзотерическими учениями, мода на которые вернулась на рубеже XX и XXI веков.

Эта идея является стержневой, ведущей для организации сюжета эпопеи. Пытаясь объяснить причины трагедии русского народа, автор выдвигает фантастическую гипотезу об использовании некими силами психотропного оружия, оставшегося на Земле после визита инопланетян. В нескольких точках нашей планеты (Тибет, Крым и пр.) есть источники таинственного голубого света. Пропущенные через специальную установку, они способны изменять психику людей, делать их безвольными, покорными властям, готовыми безмолвно идти на заклание. И эти «колодцы» оказались в руках именно российских большевиков.

«Но Шекар-Гомп (тибетский монастырь. — Е. П., И. Ч.) — Страж Раны — не вымер. Над башнями бесшумно вращались решетчатые уши локаторов, ввысь вздымались гигантские антенны, а где-то в глубине, укрытые камнем и металлом, их хозяева чутко следили за подвластной им страной. Невидимые лучи могучего излучения неслись на северо-запад, подавляя непокорных и укрепляя волю послушных слуг. Око Силы застыло в покое, но покой был лишь кажущимся. В любую секунду невидимая мощь готова была всколыхнуться и смертельной тяжестью обрушиться на мятежников».

[42, 440]

И вновь мысли, имеющие немало сторонников как среди обычного населения, так и в кругах писателей и ученых. Почти то же мы видим у В. Рыбакова в романе «Гравилет „Цесаревич“». Об экспериментах по созданию психотропного оружия говорит А. Маринина в романе «Смерть ради смерти».

Вплотную к этой примыкает еще одна гипотеза, уже чисто из области мистики, положенная в основу другого сквозного сюжета. Автор полагает, что большевики в своих преступных экспериментах над собственным народом пошли еще дальше. Себе на службу они взяли всяческую нежить, в первую очередь, вампиров. Упыри также являются продуктом «научных» исследований. Русским ученым удалось изобрести особую вакцину ВРТ, с помощью которой можно оживлять мертвецов. Мыслительные процессы у «вернувшихся» замедлялись. Зато они приобретали невиданную выносливость и неуязвимость. Из таковых получались бойцы спецотрядов во времена гражданской войны, каратели НКВД в 30-е годы, работники спецслужб периода застоя. Эти «краснолицые» и составляют основную свиту тех таинственных сил, которые противостоят главным героям каждой трилогии.

Кроме оживших мертвецов, в «Оке Силы» присутствуют и иные потусторонние «злые» персонажи. Это и почти классические черти, и восточные демоны, и оборотни. Введение в текст демонологических мотивов, эпизодов общения героев с миром духов — один из излюбленных литературных приемов Валентинова. Почти во всех его крупных произведениях можно найти что-нибудь в этом роде. Наиболее удачным в образом такого плана в «Оке Силы» является, по мнению большинства критиков, Всеслав Волков. Это цельный, психологически убедительный характер, персонаж, известный читателю еще по «Слову о полку Игореве».

По преданию, князь Всеслав Брячиславич Полоцкий умел превращаться в волка и волхвовать. Изгнанный из родного города, погубивший свою душу ворожбой и чародейством, Всеслав-волхв никак не может успокоиться. Неприкаянной тенью мечется князь, ожидая окончания своих мук. Волков действует в эпопее сам по себе. Он лишь временный союзник Агасфера. Порою способствующий противникам Вечного избежать той или иной западни. Всеслав — само олицетворение языческой Древней Руси — неизвестной и загадочной. Интересно, что и способ его уничтожения также идет от фольклорно-сказочной, дохристианской традиции, согласно которой для победы над злым духом нужно узнать его «истинное» имя и обратиться к нему.

Есть в эпопее и добрые силы, помогающие положительным героям в их ратоборстве с неприятелем: хан Гэсэр, тибетские монахи, братья ди Гуаско, запорожцы-призраки, Сергий Радонежский. Примечательно, что эпизоды, в которых появляется каждая из вышеупомянутых персон, стилизованы под соответствующий её «национальности» фольклорный или литературный жанр. Например, величественная фигура русской истории, основатель Троице-Сергиевой лавры, показан в лучших традициях древнерусского жития. Несомненно и тяготение писателя к живописности, иллюстративно-образному материалу. Так, при знакомстве с Гэсэром вспоминаются картины Рериха. Впрочем, по ходу сюжета затем появляется и сам великий художник, создающий полотно, посвященное герою тибетской мифологии. А при встречах с преподобным Сергием (в эпопее Варфоломеем Кирилловичем) перед глазами читателя возникают иконы Андрея Рублева и полотна Нестерова. Читая «Око Силы», порою трудно определить, сторонником какой религии является сам автор. Его представления о взаимодействии разноплеменных богов и духов близки к античным. Если человек хороший, то вне зависимости от его личных религиозных убеждений все силы добра оказываются к нему благосклонными.

Всеслав Волков, братья ди Гуаско, хан Гэсэр, отчасти Сергий Радонежский, относятся к группе полуисторических-полулегендарных образов эпопеи. Кроме них, пространство «Ока Силы» населяет множество персонажей новой и новейшей истории России. Как же подходит Валентинов к воссозданию подлинных исторических характеров?

Наиболее сложным здесь является прояснение так называемой «тайны великих мертвецов», связанной с образом Агасфера-Вечного-Иванова. Валентинов намекает, что в XX веке Советским Союзом управляла одна и та же личность, выступавшая под разными масками. По мере биологического старения «прототипов», те заменялись новыми. Настоящие же Ленин, Сталин, Брежнев, Андропов и Черненко похоронены тихо, без помпы на провинциальных кладбищах. Отсюда и термин «великие мертвецы».

Маски главы «нелюдей» можно идентифицировать, но сделать это нелегко. Так, в 1-й трилогии лишь в самом конце её начинаешь догадываться, что Агасфер скрывается под личиной Председателя СНК В. И. Ульянова-Ленина. Во 2-й части эпопеи понятно, что Вечный надел новую маску, и «товарищ Иванов» — это ни кто иной, как Иосиф Виссарионович Сталин.

Парадоксальность ситуации усиливается, когда читатель знакомится с «подпольным Политбюро», возглавляемым «товарищем Чижиковым» (также один из партийных псевдонимов И. В. Джугашвили). Получается, что в одно и то же время, в одном и том же месте (а не в параллельном мире) существуют два Сталина. Один настоящий, старый большевик, помогающий будущим жертвам скрываться от репрессий. И другой — нелюдь, в духе Фантомаса скрывающийся за известной всем маской, эти репрессии организующий. Что это? Еще одна вариация на тему известного советского мифа о «добром товарище Сталине», не ведавшем, что его именем в Советском Союзе освящался разгул террора? Вряд ли. А. Валентинов слишком умен и тонок, чтобы опускаться до подобного рода мифотворчества. Он просто уважает своего читателя, оставляя за ним право на домысел, на сотворчество. Это становится очевидным, когда, знакомясь с 3-й трилогией, пытаешься ассоциировать Агасфера с реальными лицами новейшей истории России. Ужели Вечного следует называть теперь Борисом Николаевичем Ельциным? Напрашиваются аналогии с попытками Пьера Безухова «просчитать» с помощью каббалистики нечеловеческое происхождение Наполеона Бонапарта. И вновь романист виртуозно уходит от прямого ответа, предоставляя право выбора самому читателю.

Исходя из этих посылок, нелегко говорить о какой-либо историчности образа Сталина, поскольку во второй трилогии одновременно действуют три вождя: подпольщик товарищ Чижиков (он эпизодически появляется и в третьей части эпопеи в качестве сапожника, охраняющего вход в Убежище), Иванов — «псевдоним товарища Сталина» и сам генсек ЦК ВКП(б). Во всех этих персонажах есть черты, аутентичные сталинским. То это внешний вид, то манера выражаться, строить фразы. Ключевым в этом плане является разговор между Николаем Луниным (Флавием) и Александром Бенкендорфом в финале романа «Орфей и Ника»:

«— Далее. Вам придется встречаться с неким товарищем Чижиковым. Предупреждаю, это очень сложный человек…

— Оу, тот, что без усов! — Бен тут же вспомнил рассказ Чифа. Флавий невозмутимо кивнул:

— Тот, что без усов…

Стало интересно. Загадка безусого не давала покоя все эти месяцы.

— Господин Флавий, кто из них настоящий — с усами или без?

— Оба липовые. — Николай Андреевич недобро рассмеялся. — Один мнит себя героем-мучеником, другой — великим продолжателем дела Ленина. Тот, что с усами, опаснее, но, если их поменять местами, ничего не изменится. Больше, товарищ Бен, ничего не скажу: партийная тайна».

[49, 435–436]

Помимо Ленина и Сталина в книгах есть и более разработанные исторические персонажи: белогвардейские вожди Колчак, Врангель, Туркул, лидер китайских коммунистов Мао Цзэдун, художник Рерих, писатели Булгаков, Сергей Михалков, первый и последний российский вице-президент генерал Александр Руцкой, нарком НКВД Николай Ежов, его заместитель Фриновский и т. п.

Некоторые из них эпизодически проходят в том или ином романе, другие являются сквозными. Особенности их изображения, как и у авторов романов «альтернативной истории», зависят от личных симпатий и антипатий Валентинова. Порой исторический персонаж появляется лишь в одной-единственной сцене. Однако портретная зарисовка получается яркой и убедительной. Такова, например, уже упоминавшаяся выше финальная сцена из романа «Мне не больно», где появляется Мао Цзэдун. Автор относится к нему с явной симпатией, пытаясь преодолеть тот отрицательный стереотип, который выработался в нашем обществе по отношению к этой фигуре. Валентинов показывает его отнюдь не догматиком, твердолобым коммунистом, а человеком трезвомыслящим, любящим поэзию и искренне желающим счастья своему многомиллионному народу.

«Мы — странное государство, — говорит Мао Косухину-младшему. — Странное — и старое. У нас революция начинается прежде всего в литературе, аграрный вопрос решается во вторую очередь. Товарищу Сталину этого, наверное, не понять. … Товарищ Сталин уверен, что понимает все, в том числе проблемы революции в нашей стране… Он хочет, чтобы мы строили его социализм — с лагерями и продразверсткой. Я давно хотел написать об этом — не для того, чтобы издать собственное собрание сочинений… Нашей революции нужна программа — своя, а не выдумки Коминтерна. Нам не нужна их диктатура — нам нужна социалистическая, новая демократия».

[43, 452, 453–454]

Уже в этих словах проявляется стремление Мао к самостоятельности мышления. Он не желает подчиняться чьим бы то ни было указкам. Романист указывает на истоки будущих разногласий между Председателем КПК и руководством КПСС. Разногласий, которые приведут к осложнениям межгосударственных отношений и многолетнему идеологическому противостоянию.

Несколько бледными вышли у писателя явно положительные персонажи — руководители белогвардейского движения. Как ни старается Валентинов убедить читателя в их исключительной порядочности, в нравственном превосходстве над вождями Красной Армии, это у него выходит слабо. Ни Колчак, ни Врангель, ни Туркул не вызывают сочувствия. Даже последний, любимый герой романиста, появляющийся во всех трех частях цикла. Вероятно, произошло так потому, что и над самим автором тяготели определенные стереотипы, разрушить которые было нелегко. Белогвардейцы «Ока Силы» слишком картинны, слишком напоминают кинематографических героев, ностальгически вздыхающих по утраченному отечеству.

Намного более сильными получились образы отрицательных или нейтральных персонажей российской истории. Кровавый карлик, железный нарком Николай Ежов показан в духе разоблачительных публикаций перестроечного времени и хроникально-документальных книг В. Суворова. Почти фотографичен образ Сергея Владимировича Михалкова, «джентльмена в очках, немного напоминающего богомола» [43, 279]. Поэт дарит одному из героев романа «Мне не больно» свою новую книжку «Про дядю Петю — милиционера» — «рассказ об очень хорошем и добром милиционере, который охотно помогает старушкам и журит излишне обнаглевших хулиганов. Такие книги должны с детства воспитывать у будущих граждан СССР любовь к родной милиции» [43, 280]. Портрет Александра Руцкого написан по личным впечатлениям Валентинова, встречавшегося с вице-президентом России. Чуть грубоватый вспыльчивый генерал показан человеком, отнюдь не счастливым на вершине власти. Его, второе лицо в государстве, не посвящают во многие тайны. По сути, он всего лишь марионетка в руках Агасфера-Вечного. Шахматная фигура, которую в любой момент можно убрать с поля. Генерал словно бы предчувствует грядущие события страшной для судеб российской демократии осени 1993, когда Президент буквально расстреляет парламент, повторив августовский 1991 г. штурм Белого Дома.

Наряду с реальными лицами прошлого в «Оке Силы», как и в обычных исторических романах, действуют вымышленные герои. В первой трилогии, как это верно подметил В. Владимирский, романист

«главным предметом исследования сделал эволюцию взглядов двух человек (белогвардейского капитана Вячеслава Арцеулова и красного комиссара Степана Косухина. — Е. П., И. Ч.), изначально принадлежащих к противостоящим лагерям, но постепенно постигающих природу сил, приведших страну к хаосу гражданской войны, и понимающих всю нелепость вооруженного противостояния сторонников различных идей».

[60, 246]

Героями трилогии о 1937–1938 годах стали сотрудники НКВД (Сергей Пустельга, Михаил Ахилло) и их жертвы (Юрий Орловский и его возлюбленная Ника, писатель Бертяев, прототипом которого был М. А. Булгаков). Хотя разделение на «жертв» и «палачей» здесь чисто условно. Жизнь вовлекла всех их в такой водоворот, что разобраться, кто прав, кто виноват, нелегко.

«Автор сумел удержаться на некой невидимой грани, — справедливо пишет В. Владимирский, — не сдавая все карты в руки одной из сторон (как поступил, скажем, Василий Звягинцев во втором томе романа „Одиссей покидает Итаку“). Сотрудники карательных органов, встречающиеся среди центральных героев романов, выглядят едва ли не более неприкаянными и несчастными, чем вчерашние — или завтрашние — жертвы НКВД. Последние порой даже оказываются в более выгодной с точки зрения морали позиции, так как перед ними не встаёт дилемма о том, что дороже: честь офицера или чистая совесть? А ведь для её разрешения существует только один проверенный способ. Несмотря на вполне законное искушение выставить палачами и подонками всех „бойцов невидимого фронта“, герои Валентинова остаются в равной степени реалистичными, а их поступки — вполне психологически достоверными».

[60, 247]

По сути, все они субъективно честные люди, по-своему борющиеся за торжество истины и справедливости. То же можно сказать и о героях третьей трилогии: Николае Лунине, Фроле Соломатине, Михаиле Корфе.

Центральные персонажи «Ока Силы» очень симпатичны. Вероятно, потому, что это обыкновенные люди, а не супермены из популярных фантастических боевиков. У них есть свои слабости. Их даже слишком много, чтобы выстоять в беспощадной борьбе с силами Зла. Поэтому зачастую герои Валентинова гибнут или сходят с дистанции, не выдержав бешеного темпа сражений.

Некоторые критики, впрочем, полагают, что первая и вторая части эпопеи перенасыщены «средствами спасения» героев. Их столько, высказывает в одной из интернетовских эхоконференций свое мнение С. Бережной,

«что герои в принципе могут выбирать, чем именно уконтрапупить ворога. Рог Гэсэра. Ножны Эскалибура. Перстень Духов. Подпоручик-чех. Дух Ксении. Крестное знамение. Это, с одной стороны, вселяет в читателя уверенность, что уж до конца трилогии (речь идет о второй части эпопеи. — Е. П., И. Ч.) герои дотянут при любом раскладе, а с другой — производит это впечатление некоторой избыточности. Например, многажды для спасения от неизбежной смерти оказывается достаточным лишь вспомнить о роге Гэсэра, и это приелось».

Хотя, признает критик, соображения, которыми руководствовался Валентинов, ясны.

«Его герои, единожды коснувшись „теневой стороны“, в отличие от зримой реальности, обречены сталкиваться с нею вновь и вновь. Но эта „теневая сторона“, в отличие от зримой реальности, этически сбалансирована — ибо в ней действуют персонифицированные этические начала (братья Лха, Силы Света, Силы Тьмы). Следовательно, столкновение с этой „второй“ реальностью влечет за собой не только вражду Темных, но и помощь Светлых. И эта „гонка вооружений“ неизбежно приведет к эскалации вокруг героев магических сил и событий, что, собственно, и происходит».

В этой связи справедливы сопоставления сюжетов романов Валентинова с компьютерными играми и фильмами об Индиане Джонсе.

«Совпадения налицо, — утверждает И. Феоктистов, — тут и там герои, чтобы спасти свои жизни и само мироздание, должны искать чудесные предметы, реликвии седой старины, обладающие магическими свойствами. Разница лишь в названиях этих предметов: у Джонса — ковчег Завета, у героев Валентинова — ножны Эскалибура, у Джонса — чаша Грааля. У героев Валентинова — рог хана Гэсэра. В обоих циклах присутствует восточная линия (ну, разумеется, куда же Европа без Востока?); авантюрные сюжеты обильно приправлены политикой — герои Валентинова являются классовыми врагами, Индиана Джонс всюду натыкается на нацистов, которых привычно ловко одурачивает. Могут сказать, что книги заведомо серьезнее фильмов, но насчет этого можно поспорить: в конце концов, цикл о похождениях Индианы Джонса, на мой взгляд, ничуть не легковеснее „Трех мушкетеров“, а вряд ли кто-то станет утверждать, что „Три мушкетера“ — книга несерьезная».

[190, 265]

Вспомним, что и сам романист указывает на фильмы об Индиане Джонсе, как на один из дополнительных источников первой трилогии.

Эпопея «Око Силы» поражает своей цельностью, законченностью всех сюжетных линий, динамизмом повествования, размахом и широтой охвата событий. Уже здесь появляются мотивы, становящиеся сквозными для многих произведений Валентинова: дхары, Овернский клирик, ожившие мертвецы. В творческих планах автора было намерение написать четвертую, заключительную трилогию, которая должна завершиться «концом света». Правда, после выхода в свет романа «Нам здесь жить» писатель, намекнувший, что Армагеддон уже произошел и доведший до конца историю дхарского народа, полагает, что уже частично реализовал свой замысел.

3

Роман В. Звягинцева «Бои местного значения» входит в многотомную эпопею писателя «Одиссей покидает Итаку». О ней говорилось выше, в главе, посвященной романам «альтернативной истории». Данная же книга стоит несколько в стороне от всего цикла, представляя собой ответвление основного сюжета. Вернее, расширение и дополнение одного из эпизодов, фигурировавших в романе «Бульдоги под ковром». Там сознание одного из главных героев (Александра Шульгина) на некоторое время помещают в оболочку сталинского наркома Григория Петровича Шестакова. Шульгин почти сразу был «освобожден», но какая-то часть его личности осталась внутри «носителя». Главным героем «Боев местного значения» и становится нарком Шестаков со слегка раздвоенным сознанием.

Для придания подобному сюжетному ходу достоверности Звягинцев разрабатывает некую «научную» теорию подмены сознания человека матрицей.

«В определенных, как правило, — исключительных случаях, — описывает романист этот изобретенный инопланетянами процесс, — возможен попросту говоря, обмен личностями между двумя человеческими особями, замена одной личности на другую с безвозвратным аннулированием первой или же совмещение двух личностей в одном мозге. Такие операции могут производиться, когда, например, необходимо спасти человека с необратимо разрушенным телом путем переноса его разума в новый организм. Но практическое значение имел третий вариант — чтобы заставить достаточно важную персону совершить некие действия, не прибегая к перевербовке, шантажу или подкупу».

[93, 145–146]

Именно такой способ и был применен инопланетянами к Александру Шульгину при попытке завербовать его.

Какое же значение имела данная операция для наркома Шестакова?

«Матрица, — уточняет автор „Боев местного значения“, — накладывается на личность реципиента так, что отключает у него высшие уровни сознания и получает в свое распоряжение его память, моторные навыки, инстинкты, добавляя к ним все характеристики „драйвера“. Еще одна немаловажная деталь — само по себе информационно-энергетическое поле матрицы влияет на подчиненное ей тело так, что восстанавливает все функции до абсолютной генетической нормы и позволяет почти на 100 процентов использовать заложенные в него возможности. То есть если „драйвер“ не сожжет организм реципиента непосильными физическими и умственными нагрузками, тот получит премию в виде избавления от всех болезней, несокрушимого здоровья и возможности реализовать все заложенные в него судьбой таланты».

[93, 146]

Данная теория очень важна для понимания сюжета романа и психологии его главного героя.

История в романе является не «альтернативной», а «обычной», неизмененной земной историей.

«Необычайные приключения наркома Шестакова, — пишет в этой связи А. Валентинов, — никак не меняют реальную историю, являясь ее скрытой составляющей. Более того, все эти драматические события, начавшиеся в январе незабываемого 1938-го, приводят к реальному результату — смещению „кровавого карлика“ наркома Ежова».

[35, 24]

По признакам, которые были описаны в начале настоящей главы, «Бои местного значения» можно квалифицировать как роман «криптоистории».

Вместе с тем в книге имеются и элементы альтернативности. В конце ее И. В. Сталин по рекомендации инопланетянина Лихарева, работающего секретарем вождя, принимает решение о снятии Ежова с поста наркома внутренних дел и переводе его в наркомат водного транспорта. Все это произошло и в действительности. Но не зимой, а осенью 1938 г. И на место Ежова возглавлять НКВД был назначен Лаврентий Павлович Берия, а не Заковский, как у Звягинцева.

На наш взгляд, прав А. Валентинов, так прокомментировавший данную ситуацию: в книге

«лишь сказано, что Сталин упомянул об этих „альтернативных“ кадровых изменениях в разговоре все с тем же инопланетным шпионом Лихаревым. На этом роман обрывается. Вполне можно допустить, что вождь всех народов, играя свои, по выражению Радзинского, „длинные“ шахматные партии, поступил совсем наоборот: усыпил бдительность ставшего весьма подозрительным ему Лихарева, напугал для пущей острастки Ежова, выведал все ему нужное у явившегося с повинной Шестакова и… И наша история пошла своим обычным путем. На следующий день Ежов был прощен — до поры до времени, а Лихарев с Шестаковым отправились куда следует для быстрого и эффективного стирания в лагерную пыль. Почему бы и нет? Логика романа и логика истории вполне это допускают».

[35, 25]

О точках соприкосновения книг Валентинова и Звягинцева мы уже говорили. Однако есть между этими произведениями и принципиальные отличия. Главные герои В. Звягинцева — супермены, причем настолько, что читатель быстро начинает понимать их «обреченность» на победу. Герои умны, талантливы, красивы, сильны. Порой доходит до абсурда: один из героев — Шульгин — учит искусство нинзя по самоучителю, что практически невозможно. Это древнее искусство изучается лишь под руководством наставника и в течение многих лет.

Каждое приключение в цикле «Одиссей покидает Итаку» заканчивается совместной пирушкой героев, причем изысканной, похожей на костюмированный бал-маскарад. У героев Звягинцева — полное техническое обеспечение инопланетного происхождения, что дополнительно гарантирует успех. В общем, они борются со Злом в максимально комфортных условиях, испытывая от этого немалое удовольствие. Герои «Ока Силы» чувствуют совсем иное. Для них все происходящее с ними и вокруг них — не приключение, а жизнь, причем чаще всего страшная. И победа стоит столь дорого, что никакой особенной радости они не испытывают.

Еще один показательный пример. И у Звягинцева, и в «Оке Силы» описывается некая таинственная квартира — Убежище, отделенная от остального мира временным барьером. Но у Валентинова (третья трилогия) — это заброшенный пыльный подъезд. А вот у Звягинцева, хотя в этой квартире не бывают годами, все здесь блестит, холодильник полон консервов. Кроме того, каждый раз подчеркивается и детально описывается, насколько в убежище хорошо, просторно и приятно.

Об источниках, которыми пользовался Звягинцев при написании цикла «Одиссей покидает Итаку», и принципах работы писателя с ними, а также об особенностях воссоздания фантастом местного колорита и реконструкции исторических характеров говорилось во второй главе. «Бои местного значения» написаны в том же ключе, что и все остальные романы цикла. Обратим внимание лишь на некоторые наиболее интересные находки Звягинцева, отличающие этот его «криптоисторический» роман от романов «альтернативной истории», которыми являются все прочие части «Одиссея…».

Если пять из шести написанных Звягинцевым до сего времени романов цикла решены в духе фантастического боевика, то «Бои местного значения» по форме, по типу организации сюжета можно назвать историко-фантастическим детективом. «Преступником» здесь является нарком Шестаков, вышедший за рамки общепринятого социального поведения. Романист реализует на практике идею многих исследователей и писателей, занимавшихся сталинской эпохой. Те часто задавались вопросом: почему многотысячные жертвы репрессий не оказывали сопротивления, добровольно идя на заклание? Звягинцев и показывает такого взбунтовавшегося человека, не пожелавшего быть безропотно раздавленным жерновами Великого Террора. И одна-единственная личность едва не становится причиной сбоя хорошо отлаженной машины, ориентированной на уничтожение людей.

Звягинцев глубоко проникает в устройство этого механизма, показывая многие из его составляющих. Писатель проделал тщательный анализ психологии людей, стоявших за кулисами террора. Перед читателем предстают и рядовые исполнители (следователь Чмуров, старший майор Шадрин), и руководители среднего звена (заместитель наркома внутренних дел Леонид Заковский), и непосредственные организаторы массовых репрессий (кровавый нарком Николай Ежов, Вождь всех народов И. В. Сталин). Ответственными за все, происходившее в СССР в те годы, Звягинцев называет инопланетян-аггров. Вернее, одного человека — инопланетянина Лихарева, втершегося в доверие к Сталину.

Позиция весьма удобная и достаточно распространенная в современной русской литературе, как фантастической, так и в не фантастической. Вспомним, например, роман А. Успенского «Тайный советник вождя». Причем, во многих из этих книг, как и у Звягинцева, доказывается мысль, что эти тайные силы, в принципе, хотели добра России, расшатывая своими действиями власть большевиков. Так и Лихарев.

«По его расчетам, — комментирует деятельность своего персонажа автор, — происходящее в стране, то, что позже получит ярлык „ежовщина“, следовало прекращать. Оно себя исчерпало. Основная цель спланированной им еще пять лет назад широкомасштабной операции была достигнута. С неожиданными издержками в виде сотен тысяч пострадавших ни за что „простых людей“, но достигнута. Успешно ликвидирована вся так называемая „ленинская гвардия“, состоявшая из пламенных адептов „мировой революции“, уничтожена созданная Дзержинским, Менжинским, Ягодой ВЧК-ГПУ, ориентированная на ту же цель».

[93, 204]

Главная интрига, затеянная теперь Лихаревым, имеет целью свержение уже ставшего ненужным и одиозным Ежова.

В романе выведены Сталин, Ежов, Заковский, Поскребышев, другие персонажи истории СССР первой половины XX века. Какими их видит и показывает Звягинцев, как они соотносятся с вымышленными героями, с окружающим их вещным миром, историческими реалиями?

Следует отметить, что исторический фон книги гораздо значительнее, чем реконструированные писателем деятели прошлого. «Бои местного значения» посвящены одной эпохе — 30-м годам XX века. Поэтому и панорама охвата здесь гораздо шире, чем, например, в первой книге цикла, где описываются и период «застоя», и начало Великой Отечественной войны, и события войны гражданской. Звягинцев предпринимает попытку дать срез всего советского общества 1937–1938 годов. Для этого он показывает жизнь столицы, провинциальных городов и глубинки. Им приводится множество документальных фактов, свидетельств, статистики, даже анекдотов той поры. С обстоятельным знанием вопроса романист говорит о ценах на основные продукты и услуги в столице и провинции, о меню общепитовских столовых и ресторанов, о процедурах поселения в гостиницу, ареста, допросов.

«Чтобы, значит, людишки из колхозов не разбегались, — говорится, например, о специфике передвижения людей железнодорожным транспортом, — у них паспортов вообще не имеется. Разве если справку в сельсовете или у председателя вымолит, тогда можно в поезд сесть, да и то если маршрут и цель поездки совпадают. Для того и специальные войска НКПС созданы, — на вокзалах перроны охранять и документы проверять, по вагонам и под вагонами зайцев и бродяг беспаспортных вылавливать».

[93, 222–223]

Для того, чтобы сообщение подобных сведений не превратило фантастическую книгу в публицистический трактат, Звягинцев использует несколько интересных приемов подачи материала. Во-первых, часть информации излагается писателем при характеристике того или иного персонажа. Так, вводя в сюжет Леонида Заковского и Николая Ежова, романист делает экскурс в историю органов ВЧК-ОГПУ-НКВД, рассказывает о методике и специфике их работы.

Еще один прием связан непосредственно с фигурой главного героя. В наркоме Шестакове живут сразу две личности — сам нарком и матрица человека из будущего Александра Шульгина. Создается ситуация «чужака в чужом краю». Шульгин отчасти знает о реалиях прошлого из книг по истории СССР. Но далеко не все. Вспомним, что он выходец из 1984 года, когда еще не началась «перестройка» с ее разоблачительными публикациями, посвященными сталинскому времени. Каждая подробность, увиденная героем в его путешествии в прошлое, представляет для Шульгина большой интерес.

Казалось бы, он может почерпнуть всю необходимую информацию из памяти «реципиента». Однако и Шестаков в некотором роде «чужак». За время пребывания на высокой должности нарком сильно оторвался от реалий советской повседневной жизни.

«Вы, Григорий Петрович, — говорит Шестакову Власьев, — похоже, о настоящей жизни вообще представления не имеете. Да и когда бы получить его? Наверное, с нэповских еще времен от народа окончательно оторвались. Вон даже и деньгам цены не знаете… Хорошо о вас Советская власть заботилась. В поезде, в вагоне бесплацкартном, давно ездить приходилось, в кассе билет брать, а потом со всей толпой на перрон продавливаться? Вот то-то».

[93, 222]

Герой и сам осознает свою «чужеродность»:

«В своем деле он был специалист, знающий, решительный, волевой руководитель отрасли, а когда представил себя на улице, на вокзале, в толпе непонятных, сумрачных людей, так не похожих на персонажей бодрых кинохроник и оптимистических комедий, ему стало очень не по себе. Выходит, даже просто так оказаться среди собственного народа, теоретически самого свободного и счастливого на земле, — и то страшно, а уж когда тебя наверняка разыскивают всеми силами соответствующих органов».

[93, 223–224]

Теперь, оказавшись в ситуации отверженного, Шестаков проникает в жизнь своего народа изнутри и узнает много нового об истинном положении вещей в СССР.

Проецирование Звягинцевым той же ситуации на Сталина выглядит искусственным и неубедительным. Когда, подавая вождю компромат на Ежова, Лихарев открывает ему глаза на перегибы, творимые НКВД в осуществлении массовых репрессий, Сталин поражен. Он не знает действительного размаха террора. Или просто хорошо притворяется, ведя искусную игру. Из дальнейшего текста романа это неясно. И в целом образ Сталина в «Боях местного значения» традиционен для литературы перестроечного времени. Вождь картинно прохаживается по кабинету, пыхтя своей знаменитой трубкой, лукаво или пронзительно смотрит на подчиненных, говорит с легким грузинским акцентом. Попыток проникновения в его психологию, в подсознание, как это делается писателем в первом романе цикла, в «Боях…» нет. Вероятно, Звягинцев исчерпал этот материал еще в книге «Одиссей покидает Итаку». Образ Сталина перестал быть для писателя интересным. Гораздо больше его привлекают фигуры из сталинского окружения: Ежов, Заковский, Молотов, Поскребышев.

Николай Иванович Ежов показан в иронической, даже слегка карикатурной манере, что делалось и Валентиновым в «Оке Силы», и Анатолием Рыбаковым в «Детях Арбата». Как и Сталин, это плакатный, лубочный образ. Дело в том, что о Ежове нет ни глубоких исторических исследований, ни документальных материалов. Ближайшее окружение наркома НКВД было уничтожено вместе с ним в конце 30-х годов XX в. Фигура Ежова при всей своей одиозности продолжает оставаться во многом таинственной.

При реконструкции личности Ежова Звягинцев основывается, прежде всего, на слухах и расхожих сплетнях. Уже задолго до непосредственного появления сталинского наркома на страницах романа писатель начинает формировать отрицательный имидж своего персонажа. «Истеричный Ежов непредсказуем» [93, 79],—размышляет о своем начальнике замнаркома Заковский. «Ну, на то он и нарком, хотя ничего, кроме брезгливости, у любого нормального мужчины вызвать не может. Рост метр с кепкой, алкоголик, да еще и педераст» [93, 165].

Неблагоприятное впечатление на читателя, по мнению автора, должна произвести уже сама внешность Ежова. Маленького роста, бледный, непредставительный. Когда Сталин высказал ему нарекания по поводу инцидента с арестом Шестакова, «Ежов мгновенно позеленел. Выглядело это именно так. Обычная бледность выглядит более эстетично, а лицо Ежова приобрело оттенок, свойственный не каждому даже покойнику, причем еще и покрылось мелкой липкой испариной от края волос до воротника кителя» [93, 207]. Невысок интеллектуальный уровень наркома. «Хитер был Николай Иванович, но образование-то имел минимальное, а умных книжек не читал вообще. Никаких, а не то чтобы Макиавелли там или, упаси Бог, Конфуция» [93, 208].

Одновременно писатель признает, что Ежов был «интересной» и «по-своему феноменальной» личностью.

«Совершенно необразованный, почти что малограмотный, он в течение десяти послереволюционных лет делал медленную, незначительную по тогдашним меркам карьеру. И вдруг начался стремительный, ничем разумным не объяснимый взлет. За каких-то три года из завотделом провинциального обкома партии он превратился в секретаря ЦК ВКП(б), а потом так же внезапно занял вдобавок место дотоле всесильного Ягоды. … Щуплый карлик с незначительным лицом, привинтив к петлицам маршальские звезды Генерального комиссара, развернулся на славу. Что бы там ни говорили, а всего лишь за год практически уничтожить годами складывавшуюся систему госбезопасности и создать на развалинах абсолютно новую, не менее эффективную тайную полицию, пусть и иначе ориентированную — это надо уметь».

[93, 293–294]

И вместе с тем подчеркивается, что Ежов не был самостоятелен в своей деятельности. Он был полностью подконтролен и подотчетен Сталину, панически боялся вождя. Характерны в этом отношении мысли, роящиеся в голове наркома во время «высочайшей аудиенции» в Кремле.

«Но сейчас Ежову хотелось только одного — исчезнуть из этого кабинета, оказаться в своем, уютном, обжитом и безопасном. … Запереться на ключ в „комнате отдыха“ и выпить без закуски полный стакан водки. Или два… А потом… Потом он что-нибудь придумает. Да какая разница, лишь бы сейчас не видеть больше этих жутких рыже-зеленых глаз и не слышать вкрадчивого сталинского голоса».

[93, 210]

Таким образом, Звягинцев сам разрушает миф о ничего не ведавшем вожде. И Ягода, и Ежов, и Молотов были всего лишь бездумными исполнителями воли всесильного властителя.

Создавая образ Леонида Михайловича Заковского, Звягинцев допустил фактическую ошибку, ассоциируя замнаркома НКВД с другой фигурой истории СССР первой трети XX века. Романист пишет, что именно Заковского изобразил Алексей Толстой в «Хождениях по мукам» под именем Левы Задова.

«Нарочито карикатурно, ну а как же еще можно было в то время писать начальника махновской контрразведки, не раскрывая его истинной сущности? А Заковский тогда работал у Махно по заданию ВЧК. Впрочем, возможно, все было наоборот, начальник контрразведки — сначала, а переход на службу в ВЧК — уже потом».

[93, 77]

Между тем в романе Толстого выведен иной человек — Лев Заньковский, уничтоженный в том же 1938 г., но работавший не в центральном аппарате НКВД, а в Одесском областном управлении. Поэтому образ Заковского в некоторой мере следует считать собирательным и не совсем историческим. Все, что пишет Звягинцев об этом по-настоящему умном и профессиональном контрразведчике, вполне можно отнести к любой фигуре такого плана.

Заковский умен и талантлив. Но таланты его поставлены на службу злой силе, направлены на истребление собственного народа. В большой игре, где замнаркома играет роль пешки, нет никаких раз и навсегда установленных правил. Каждый раз они меняются по прихоти главного игрока. Оттого и над Заковским, как и над его непосредственным начальником, довлеет главное чувство — страх. Атмосферу всеобщей растерянности, страха перед завтрашним днем, а больше перед ночью, когда и происходили аресты, хорошо удалось воссоздать Звягинцеву в своем романе.

«Бои местного значения» В. Звягинцева — крупное достижение, как для творчества самого писателя, так и для русского историко-фантастического романа 90-х годов XX в. в целом. При всей относительной условности изображения, фантастичности сюжета книги, в ней всесторонне реконструирована эпоха с ее характерами и бытом. Присутствие же здесь некоего элемента публицистичности отчасти оправдывается временем создания произведения (писалось оно в средине 80-х годов и перерабатывалось в конце 90-х), а также непримиримостью авторской позиции по отношению к сталинизму.

4

Роман А. Лазарчука и М. Успенского «Посмотри в глаза чудовищ» (1996) стал одним из самых заметных явлений в русской фантастике последнего десятилетия XX века.

«Нет никаких сомнений, — отмечал А. Столяров, — роман написан блистательно. У авторов великолепный язык… В романе потрясающий антураж, своей роскошью выгодно отличающийся от худосочных творений большинства фантастов. Фактура произведения близка к запредельной: кажется невозможным втиснуть что-либо еще в плотно набитый текст. И все это профессионально сплавлено в единый сюжет. У романа есть все, чтобы просиять на небосклоне литературы. Достижения российских фантастов последних лет блекнут в зареве этого фейерверка».

[185, 252]

Книга сразу же была удостоена ряда престижных премий в области фантастики, несколько раз переиздавалась.

Вместе с тем роман вызвал и множество нареканий, связанных, в первую очередь, с образом главного героя. Им здесь является русский поэт начала XX века Николай Степанович Гумилев. Однако не расстрелянный в 1921 г. большевиками, а благополучно спасшийся, примкнувший к некому таинственному ордену и обретший вечную молодость и почти бессмертие. По мнению О. Леонтьевой, соавторы «превратились в глумливо хихикающих молодцев, устроивших Мастеру Слова в припадке острой и упорной к нему любви жизнь после смерти, выпотрошив, распяв, измолотив и размазав поэта на более чем 600 страницах своего непристойного бреда, написанного явно уже не за столом, а под ним». Критик полагает, что «большевики, расстрелявшие поэта, были бы в восторге от красноярских фантастов — так изуродовать Гумилева им и в кровавом сне не приснилось бы. Не творческое было тогда время — пулю в лоб и вся любовь. Другое дело сейчас, когда убивать, любя, можно невыносимо медленно и смачно, прихлебывая между делом водочку и обсуждая с приятелем, что бы еще придумать позаковыристее для своего собственного удовольствия и для большего количества страниц» [118, 8].

Менее резко выразился в этой связи А. Столяров:

«Гений — это не намерение, гений — это результат. Мало взять героем произведения знаменитого поэта Серебряного века, не расстрелянного, оказывается, Петроградской ЧК, а за мощные деньги выкупленного у нее некоей таинственной организацией, поэта, который обрел бессмертие и на протяжении уже восьмидесяти лет борется со злом, надвигающимся на человечество. Мало запустить на орбиты вокруг него Маяковского, Ахматову, Булгакова, Якова Брюса (сподвижника Петра I), рейхсфюрера Гиммлера, таинственного фон Зеботтендорфа, Марлен Дитрих, Агату Кристи, Каббалу, общество Туле и прочее. Мало прогарцевать от Иерусалима до Антарктиды, где в секретных убежищах прячутся жаждущие реванша нацисты, — завернув по пути на Мадагаскар, в Соединенные Штаты и демократическую Россию. Мало процитировать Лао Цзы, Плутарха, Василия Аксенова, Джеймса Бонда, Конана Киммерийского и прочих мудрецов. Потому что рано или поздно возникнет убийственный в своей простоте вопрос: зачем все это?»

[185, 252–253]

Формально роман «Посмотри в глаза чудовищ» нельзя назвать историко-фантастическим произведением в полном смысле того, что мы подразумеваем под этим понятием. События центральной сюжетной линии разворачиваются в наше время, в средине 90-х годов XX века. И лишь многочисленные отступления, своего рода путешествие по волнам памяти героя, отчасти позволяют отнести книгу к историческому жанру. Специфика здесь такова, что Лазарчук и Успенский говорят не о конкретных временных отрезках, как это делают Валентинов или Звягинцев. Соавторы впервые дают целостную «криптоисторическую» концепцию развития всей земной истории в целом.

Как и их коллеги, Лазарчук с Успенским исходят из того, что на ход истории Земли влияет некая посторонняя сверхъестественная сила. В данном случае это цивилизация разумных ящеров, появившаяся задолго до рождения человечества. Вспомним, что почти такая же концепция развития истории нашей планеты была предложена и Гарри Гаррисоном в его «Эдемской» трилогии, о которой шла речь в первой главе. Однако американский фантаст шел по пути создания «альтернативной истории». Его разумные ящеры и первобытные люди существуют одновременно. Их цивилизации конкурируют, противоборствуют.

У российских писателей дело обстоит по-иному. Несколько миллиардов лет назад появилось четыре или пять рас драконов, распределивших между собой всю территорию Земли. Затем они вывели специальных существ для обслуживания и охраны — мангасов, а сами погрузились в спячку.

«Подходил к концу ледниковый период, мангасы — кто-то в образе змей, кто-то — обезьян — несли службу… и вдруг удар: Создатели мертвы. Умом мангасы все могли понять, но — инстинкт, но — программа… Это было сильнее. И мангасы, зная о том, что жизнь их отныне бесцельна, продолжали вести себя так, как будто Создатели живы и лишь по каким-то высшим причинам медлят с выходом».

[114, 456]

Мангасы в свою очередь создали людей — разумных помощников, «мясной резерв», «игрушки». Человечество же получило от них множество тайных эзотерических знаний. Мангасы исподтишка направляли ход истории своих «игрушек».

«Это не экзистенциальное зло, — справедливо замечает Андрей Столяров, — художественно персонифицированное в гротеске, и не карнавал, являющийся, в интерпретации Бахтина, изнанкой трагедии, не арлекинада призраков-масок, вытанцовывающих судьбу в театре Вселенной. Это то, хуже чего, по-моему, быть не может, — это просто фантастика. В романе отсутствует смысл: откровение, вносимое автором в мир, им создаваемый. Тухлые ящеры на откровение явно не тянут».

[185, 253]

На наш взгляд, авторы и не претендовали на какое-то особое откровение. Они просто хотели дать мотивировку тех «странностей», которые имели место в истории XX века. Странностей, которые не поддаются объяснению с точки зрения человеческой логики. Тут на помощь Лазарчуку и Успенскому пришли эзотерика и оккультизм. В романе «Посмотри в глаза чудовищ» чувствуется знакомство писателей с сочинениями Елены Блаватской «Тайная Доктрина» и «Разоблаченная Изида», Брюсовым календарем, «Центуриями» Нострадамуса, много реминисценций из «Откровения» апостола Иоанна. Представляется, что вся тема спящих чудовищ и их слуг мангасов подсказана отрывком из Апокалипсиса: «И стал я на песке морском и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадим, а на головах его имена богохульные» (Отк. 13, 1). Кроме того, авторы ознакомились со стенографическим отчетом 1-го Съезда писателей, публикациями, посвященными фашистским оккультным обществам Туле и «Анненэрбе» и исследованиям в этой же области, проводившимся в 30-е годы НКВД.

Сюжет книги и строится на противоборстве тайных организаций «Союз Девяти» и его русского филиала «Пятый Рим» с теми людьми и ведомствами, которые пытаются овладеть сокровенными знаниями мангасов и применить их на практике. Подобные эксперименты привели бы к катастрофе нашей цивилизации, к ее самоуничтожению.

«Заслуги Союза в прошлом были огромны: именно благодаря их деятельности китайцы, придумавшие порох и державшие неисчислимый флот, не сумели ни завоевать Европу, ни открыть Америку, ни даже отлить парочку пушек. Удалось Союзу весьма и весьма отсрочить появление парового двигателя и боевых ядовитых газов. А секрет „греческого огня“ (простой, как рецепт гречишных блинов) так и не был разгадан… Когда же Михайла Васильевич Ломоносов своим несокрушимым крестьянским умом вплотную подобрался к Мировому Эфиру и готов был вытрясти из него все тайны, Девятеро Неизвестных просто-напросто упразднили в природе само понятие флогистона, и разочарованный Ломоносов ворвался в Академию де Сиянс с криком: „Нет газу теплороду!“».

[114, 176–177]

«Пятый Рим» контролировал ход российской истории, начиная с XIII века. Это и события накануне Куликовской битвы, и Смутное время, и Раскол, и бурная политика века Просвещения, и наполеоновские войны. Специфическое толкование получает у фантастов деятельность Григория Распутина и академика Т. Д. Лысенко.

«Незаменимый был столп, — говорит Яков Брюс о Распутине, — да смел слишком. Он ведь, надо вам знать, еще с Аввакумом Петровым начинал, постарше меня был летами — а не уберегся малости самой, пустяка… жаль. Прошляпили, проглядели, да ведь и отвлекающий маневр окаянные масонишки недурно продумали. И вот вам, пожалуйста: где Россия? В три дни не стало».

[114, 97]

Таким образом, события февральской и Октябрьской революций 1917 г. произошли из-за гибели Распутина. Конечно, в этом предположении видна насмешка соавторов над различными новомодными историческими исследованиями в духе академика Фоменко и его школы. Еще более откровенно звучит ирония во вставном рассказе «Подвиг академика Лысенко».

Лазарчук и Успенский показывают этого «костистого человека с лицом индусского йога», совершившего немало преступлений против науки, в ореоле мученика. Судьба Лысенко «была трагична. Единственному из всех (членов „Пятого Рима“. — Е. П., И. Ч.), ему пришлось пожертвовать не только близкими, творчеством, в конце концов, жизнью… но и добрым именем» [114, 410]. Оказывается, истребление советской генетики также входило в планы членов ордена, чтобы воспрепятствовать появлению ужасного биологического оружия накануне второй мировой войны.

В романе действует множество реальных исторических лиц: древнеиндийский царь Ашока, известный средневековый каббалист Лёв Бен-Бецалель, алхимик Николя Фламель, воевода Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, сподвижник Петра Великого Яков Вилимович Брюс, один из руководителей НКВД Я. С. Агранов, секретарь ЦК ВКП(б) Андрей Жданов, основатель общества «Туле» Рудольф фон Зеботтендорф, киноактриса Марлен Дитрих, американские писатели-фантасты Роберт Э. Говард и Говард Ф. Лавкрафт, немецкий поэт и историк Отто Ран, английский разведчик и писатель Ян Флеминг, Агата Кристи. Но больше всего здесь русских писателей и поэтов: Владимир Маяковский, Михаил Булгаков, Виктор Некрасов, Максим Горький, Ольга Форш. В большинстве своем эти образы не разработаны. Они служат соавторам в качестве неких маяков-ориентиров, указывая на время разворачивающихся в эпизоде событий или на литературный фон.

Появление на страницах романа деятелей литературы не случайно. Именно Мастеру Слова, по сверхидее Лазарчука и Успенского, дана высшая власть над миром. «Поэзия, — утверждают они, — подбор звуков и смыслов в резонанс колебаниям мировых линий» [114, 459]. «При определенном стечении обстоятельств словом действительно можно остановить солнце» [114, 469]. Целая стройная теория использования Слова в магических целях изложена в «секретном докладе» Якова Агранова «на чрезвычайной коллегии официально упраздненного Рабкрина», стенограмма которого случайно попала к Гумилеву. «До сих пор мы смотрели на поэтов, товарищи, — утверждает Агранов, — как на безобидных чудаков и малоопасных маньяков. Но исследования товарища Брюсова доказали, что в так называемых стихах может содержаться сильнейший заряд психической энергии, и все дело лишь в том, против кого или за кого этот заряд направлен» [114, 87–88]. В качестве примеров работник НКВД приводит библейскую историю с разрушением Иерихона и творчество Сергея Есенина, который «помог» властям в конфискации церковных ценностей.

«Мы опасались мятежей на почве мракобесия — но стоило Есенину написать и опубликовать строчку про то, как он выплевывает изо рта тело несуществующего боженьки, как бунты относительно легко были подавлены» [114, 88].

«Матерщинная частушка, сложенная царицынским грузчиком Кузьмой Лукиным и, по сути, представлявшая собою так называемый некростих, явилась причиной болезни, а впоследствии и смерти» В. И. Ленина [114, 89].

Не удивительно, что «Пятый Рим» внимательно отслеживал все случаи, когда появлялся по настоящему сильный Поэт. Главный герой, Николай Степанович Гумилев, и был спасен членом Ордена Брюсом накануне расстрела потому, что он вплотную, хотя и бессознательно, приблизился к тайне построения магических формул и заклинаний.

«Мог ты быть таким поэтом, — признается Гумилеву сподвижник Петра I, — что Бог бы заслушался и по-твоему стал бы миром править. Силы в тебе были — страшные… Оттого, может, и произошло все тогда. Чтобы — не дать, не допустить… Вот — не допустили. Не таской, так лаской» [114, 397].

Другим деятелям литературы «повезло» меньше, чем Гумилеву. Некоторые из них даже были уничтожены физически. Парадоксально, что активным участником подобных акций «Пятого Рима» становится Николай Гумилев.

Вообще, тайная роль, играемая по прихоти Лазарчука и Успенского русским поэтом в мировом литературном процессе XX века, чрезвычайна. Он ни в чем не уступает своим противникам мангасам. Гумилев наталкивает Агату Кристи на мысль начать писать детективы. Приняв случайно выдуманный псевдоним «Бонд», Николай Степанович становится для Яна Флеминга прототипом знаменитого агента 007. В трудное время он поддерживает писателя-эмигранта Виктора Некрасова. Находясь в августе 1928 г. в Москве в командировке по приглашению НКВД под именем Фридриха-Марии фон Виланда, Гумилев встречается с М. А. Булгаковым на Патриарших прудах. Вся эта сцена построена на литературных реминисценциях из «Мастера и Маргариты». Гумилев-Виланд натолкнул романиста на создание образа Воланда.

Гораздо более неприглядную роль играет главный герой романа «Посмотри в глаза чудовищ» в трех эпизодах. Он оказывается непосредственным виновником гибели Маяковского, которого спровоцировал на роковой выстрел, прозвучавший 11 апреля 1930 г. Летом того же года, уже в Америке по просьбе местных членов Ордена Гумилев проводит «разъяснительную беседу» с известным писателем-фантастом Говардом Филисом Лавкрафтом, который вплотную подошел к разгадке тайн Союза Девяти и, в частности, секретов мага Аль-Хазреда. После этой беседы Лавкрафт оставляет литературное поприще. Наконец, в июне 1936 г. в Техасе по рекомендации Лавкрафта герой знакомится с Робертом Эрвином Говардом. Создатель Конана также интуитивно приблизился к секретам магии Слова и «легкомысленно делал их достоянием гласности». Гумилев желает спасти и его, однако становится невольным соучастником гибели молодого писателя в автокатастрофе.

Подобные «подвиги» героя Лазарчука и Успенского вызвали справедливые упреки со стороны критики. «Кому как не самому нетерпимому, с экзотическими вывертами поэту Серебряного века вложить в руки наган и отправить к ненавистному Маяковскому, уговорив того на самоубийство» [118, 9],—возмущенно пишет О. Леонтьева. «Еще можно было бы понять призвание Великой Тени на Армагеддон, — отмечает и А. Столяров, — метафорический или реальный, но тревожить прах, рассеянный в красной тьме, чтобы поэт, как зомби, в угоду любителям острого сюжета шмалял бы из пистоля по недодинозавренным аксолотлям? — как хотите, в этом что-то не то» [185, 253].

Ничего исторически конкретного, воссоздающего индивидуальный облик именно Николая Степановича Гумилева, а не какого-нибудь иного абстрактного поэта, в образе главного героя нет. Несколько раз упоминаются обстоятельства его жизни до 1921 г. Интересны и попытки реконструировать события детства поэта, показать истоки формирования его личности, мировоззрения и мировосприятия. Однако впоследствии эти факты мало вяжутся с тем обликом героя-супермена, который приобретает Гумилев под пером Лазарчука и Успенского. Он, как и все прочие исторические персонажи «Посмотри в глаза чудовищ», служит в качестве все того же маяка-указателя. Гумилев для авторов романа — некий символ таинственных и экзотических стран и невероятных приключений. Поэтическое наследие Мастера Слова, как нам представляется, было усвоено фантастами поверхностно.

Все же роман А. Лазарчука и М. Успенского «Посмотри в глаза чудовищ» является интересным экспериментом в области русской исторической фантастики. Он по-своему уникален, так как ни в одном фантастическом произведении этой разновидности мы не видели столь широкого охвата исторических событий. Авторы не ограничиваются каким-то одним отдельным периодом в истории, пусть даже и целым XX веком, как, например, в циклах А. Валентинова и В. Звягинцева. Объектом их взгляда и осмысления становится вся история Земли, начиная почти от самого зарождения жизни на нашей планете и заканчивая рубежом второго и третьего тысячелетий после рождества Христова. Подобный эксперимент не решился повторить ни один из современных русских фантастов, работающих в данном направлении.

5

Рассматривая современные русские фантастические романы, зачастую бывает трудно отнести тот или иной текст к какой-то определенной разновидности жанра. То ли это фэнтези, то ли научная фантастика, то ли боевик. В одном и том же произведении можно найти элементы различных разновидностей фантастики. Так, в романе молодого харьковского фантаста Алексея Бессонова «Алые крылья огня» отчетливо прослеживается смешение космического боевика с «криптоисторией».

Формально и весь роман в целом можно было бы считать «криптоисторическим», если бы не отправная точка сюжета и не некоторые особенности основного конфликта. Действие книги происходит в 1940 году, в самом начале второй мировой войны. Автор переносит нас на средиземноморское побережье Африки, затем в Италию и Францию. Практически это малоизвестные нашему читателю страницы истории XX века, поскольку его 40-е годы ассоциируются для нас, прежде всего, с Великой Отечественной войной.

Бессонов очень обстоятельно воссоздает местный колорит.

«А вот что в книге хорошо, — замечает в этой связи А. Валентинов в своей интернетовской статье „Алые крылья Штурмфогеля“, — так это великолепное знание предмета. Точнее — артефактов далеких сороковых. Ежели самолет — то не просто самолет, а „Харрикейн“, „Веллингтон“, „Капрони“ или „Бф-109“ (для тех, кто не знает, это и есть „Мессершмитт“, и нечего его обзывать „Ме-109“). Ежели автомобиль, то „Бентли 4, 5L“ или „Адлер“. Ежели мотоцикл… А ежели эсминец… Да с описаниями, да с боевыми характеристиками… Для любителей технического ретро — райский уголок. Заповедник всего, что заводилось, ревело, летало, плавало».

Прежде чем приступить к работе над романом, писатель проделал серьезную подготовительную работу. Им были проработаны десятки источников: документы, мемуарная и исследовательская литература. Среди них следует, в первую очередь, назвать книги М. Е. Попова «Основы самолетоведения», Р. С. Толивера и Т. Дж. Констебля «Белокурый рыцарь рейха», У. Черчилля «Вторая мировая война», один из томов «Энциклопедии военного искусства» — «Военные летчики. Вторая мировая». Будучи заядлым моделистом-стендовиком, специально для работы над романом Бессонов приобрел модель самолета «Мессершмитт Бф 109 Е». Неоценимым подспорьем являлась для романиста и его коллекция фотографий, позволившая визуально представить участников исторических событий полувековой давности, их одежду, военное снаряжение, предметы окружавшего их интерьера.

Благодаря всему этому до определенного момента «Алые крылья огня» воспринимаются как исторический, а не фантастический роман. Автор воссоздает психологически достоверные исторические типы. Например, оберст-лейтенанта Торна.

«Медведь не менялся, — говорит о нем романист, — кайзеровский Железный крест все так же демонстративно висел на кармане его пыльного кителя. Торн был асом Первой мировой, пьяницей и убежденным монархистом, — если бы не дружба с всесильным Удетом и с самим Толстым Германом, Медведя вообще спровадили бы из рядов Люфтваффе: он прилюдно отказался вступить в партию, прилюдно хохотал над трибунными истериками нацистских бонз и считал новую войну форменным идиотизмом. Он присягал своему кумиру Вильгельму, дрался над пылающей Европой в шестнадцатом году, не без труда пережил кошмар Версальского позора и честно заработал свое право на мудрую и ироничную улыбку».

[14, 13]

Очень реалистично выглядят и картины воздушных боев, которые занимают в книге значительное место в силу того, что главные герои являются военными летчиками. Например:

«Мотор его самолета взвыл рассерженным шмелем, выдергивая легкую металлическую птицу вверх. Высоченный киль англичанина мелькнул в прицельном визире — Дирк успел рассмотреть сидящего в хвостовой башне стрелка, который судорожно пытался развернуть вслед за ним тяжеленную крупнокалиберную спарку. Он отдал газ, позволяя Больту зайти в мертвую для стрелков „Веллингтона“ зону и не попасть под его собственный огонь, но гауптман то ли не понял его предупреждения, то ли слишком возбудился, его машина проскочила сектор атаки, бесцельно полосуя небо трассами пулеметных очередей, и зависла перед самым хвостом бомбардировщика, подставляясь под выстрелы спрятанной под килем башни».

[14, 22]

Лишь когда раскрывается тайна главного героя, оказавшегося не немецким летчиком-истребителем Дирком Винкельхоком, а инопланетным космическим охотником Каем Харкааном, начинается собственно фантастический сюжет. Это также вполне вписывается в схему романа «криптоистории». Достаточно вспомнить наиболее значительные произведения в том же роде: эпопею «Око Силы» А. Валентинова, цикл «Одиссей покидает Итаку» В. Звягинцева, роман А. Лазарчука и М. Успенского «Посмотри в глаза чудовищ». В них силами, которые скрываются за кулисами Клио и являются действительными вершителями земной истории, также выступают существа нечеловеческого происхождения: инопланетяне, разумные ящеры или злобные духи.

Те или иные повороты в истории, малообъяснимые с точки зрения ученого, получают у криптоисториков фантастическую мотивацию. Так, Октябрьский переворот 1917 года, сталинские репрессии, события начала 90-х годов XX века объясняются вмешательством инопланетян или иных нелюдей. В «Алых крыльях огня» происходит нечто похожее. Некое внеземное существо пытается помочь гитлеровцам создать в Африке ядерный полигон, чтобы в конечном результате уничтожить нашу планету. Такой сюжетный ход не выходит за рамки наших знаний о второй мировой войне. Общеизвестно, что нацисты пытались овладеть секретами ядерного оружия. Многие разработки германских ученых были затем успешно использованы американскими физиками при создании атомной бомбы.

«Что было бы, если бы Германия уже в 1941 году имела супермощное оружие?» — задается вопросом Бессонов. При положительном разрешении данной проблемы «Алые крылья огня» превратились бы в другую разновидность исторической фантастики — «альтернативную историю». Однако благодаря усилиям главного героя и его друзей вселенский кризис удается предотвратить.

Если бы романист сосредоточился лишь на этой сюжетной линии, не углубляясь в космическую тематику, то в случае с «Алыми крыльями огня» мы имели бы типичный пример романа «криптоистории». Однако Бессонов и здесь оказался верен центральной теме своего творчества. Большая часть его произведений относится к такой разновидности фантастического романа, как «космическая опера» с характерным уклоном в «звездные войны». Молодой писатель пытается создать образцы психологического боевика, делая акцент не на батальных сценах, а на переживаниях героев, их сомнениях в правильности избранного пути. «Более всего, — говорит он, — меня интересует тот нравственный выбор, который встает перед человеком, носящим оружие. Я упрямо провожу одну и ту же мысль, что главная задача воина — есть спасение жизни, а не ее пресечение» [187, 4].

И все же рамки избранного жанра диктуют свои законы. Так и в «Алых крыльях огня» в условно реалистический сюжет, разворачивающийся на фоне конкретных исторических событий, врывается поэтика романа «звездных войн» с ее неизменными реалиями и аксессуарами: галактической Империей, ужасным монстром, порожденным глубинами Космоса, борьбой имперских спецслужб, звездолетами и бластерами. Все это разрушает иллюзию достоверности происходящих событий, имевшую место в первой части произведения.

Таким образом, в случае с романом Алексея Бессонова «Алые крылья огня» мы имеем дело с явлением пограничного характера. Здесь смешались элементы поэтики исторической фантастики (конкретная эпоха, реальные персонажи прошлого, воссоздание местного колорита и исторических типов) и космического боевика.

В 1999 г. в русской литературе появилось новое направление, получившее название «сакральная фантастика» (виднейшими представителями являются Д. Володихин, он же и теоретик направления, О. Елисеева, Е. Хаецкая, П. Копылова). Это что-то близкое к фэнтези, но не тождественное ей. Вероятно, данный род литературы можно было бы охарактеризовать как постижение действительности с помощью божественного откровения. Особый интерес проявляют «сакральщики» к истории, которая видится им как поле бесконечной битвы между Добром и Злом. Не удивительно, если принять во внимание, что большинство писателей этого направления по образованию профессиональные историки. К предмету нашего рассмотрения так или иначе относятся романы Д. Володихина и Н. Мазовой «Золотое солнце», Е. Хаецкой «Бертран из Лангедока», большинство из сочинений О. Елисеевой.

В романе «Золотое солнце» используется «параллельная реальность», в значительной степени построенная на аллюзиях древнеримской цивилизации. Можно сказать точнее: это времена Римской империи, переходящей от цветущего периода Антонинов к затяжному кризису (вторая половина II в. — первая половина III в.). Один из авторов, Д. Володихин — преподаватель исторического факультета МГУ, поэтому вполне естественна скрупулезность в отделке нюансов материальной культуры. Чувствуется также знакомство с соответствующей историографией.

Два центральных персонажа (принцесса без престола и бывший вожак пиратской шайки) — варвары, выполняющие на землях империи своего рода миссию, которую им дало некое сверхъестественное начало, что-то вроде Бога в христианском понимании. Собственно, сами они постепенно осознают свою роль и функцию. К концу книги становится ясно, что лишь продолжение может привести их к выполнению этой миссии. Она заключается в основании новой цивилизации, где сможет утвердиться их вера — подобие раннего христианства.

Главный материал для строительства фантастического допущения в романе — мистика, мотивы борьбы между языческими божествами и христианским Богом. Поэтому книга может быть отнесена к направлению «сакральной фантастики», развивающемуся с конца 90-х. Собственно, «сакральная фантастика» — это и есть мистическая проза за вычетом, быть может, жанрового хоррора.

К добротной исторической начинке примешивается элемент боевика и любовного романа, однако это не вредит книге, поскольку основная идея при этом не профанируется.

Наиболее значительными произведениями Ольги Елисеевой являются романы «Сокол на запястье» и «Дерианур — море света». «Сокол на запястье», посвященный античным временам, по своему замыслу и воплощению относится не только к сакральной фантастике, но и к тому, что в науке получило название роман-гипотеза, или роман-исследование. Елисеева здесь выступает в качестве смелого экспериментатора, по крупице восстанавливая картину мира, о котором мы практически ничего не знаем. Она пользуется данными и науки, и собственным воображением. Порою интуитивным, порою же полученным откуда-то свыше, через мистическое озарение и божественное откровение. Если проводить параллели, то наиболее близкими по поэтике к книге Елисеевой являются историко-мифологические романы Г. Л. Олди. Однако у харьковского дуэта несколько иные отношения с богами. Олди стоят выше богов. Они сами демиурги. Боги в их руках — такие же пешки, как и подвластные им люди. Боги Елисеевой не подвластны авторской воле. Они действуют сами по себе. Старая распря Гекаты и Аполлона становится причиной геополитических изменений.

Скифы, греки, таинственные амазонки, кентавры и сатиры населяют пространство «Сокола на запястье». Клубок человеческих драм, обнаженных до самых нервов и сухожилий. Практически, во всем романе нет ни одного по настоящему счастливого человека или существа. И боренье чувств. Любовных, патриотических, религиозных. Соотношение чувств, людей и мыслей в романе вполне соответствует идеальной формуле идеального романа.

Наконец, «Дерианур — море света», посвященный любимому времени Елисеевой-исследователя. XVIII век — «столетье безумно и мудро». Один из самых таинственных и еще не оцененных до конца периодов в истории земной цивилизации. Век великих открытий и великих социальных потрясений, гениальных ученых-просветителей и не менее талантливых и гениальных авантюристов. О некоторых из них и повествует писательница. Предметом ее художественного исследования стали такие титанические характеры и личности как граф Сен-Жермен, великая княгиня Екатерина Алексеевна (будущая императрица Екатерина II) и два Григория — Орлов и Потемкин. И шире: судьба России, перед которой открылись великие перспективы. Естественно, Елисеева и здесь верна сакральному направлению в фантастике. Сен-Жермен таинственным образом извлекает из Голубого алмаза, принадлежащего Людовику XV, живую душу и помещает ее в «Великого Могола», или Дерианур. Таким образом, удача покидает Францию и переселяется в Россию. Ибо Дерианур попадает в руки Екатерины, а затем в виде знаменитого алмаза «Орлов» станет украшением скипетра всероссийских самодержцев. Если прибавить сюда таинственно-мистический антураж в виде посещения графом Шуваловым старого чернокнижника Якова Брюса, сцен черной мессы, описания заседаний масонской ложи, то книга вполне вписывается в романтико-авантюрную традицию, начатую еще Дюма и Жорж Санд. Снова, как и в «Соколе на запястье», Елисеева идет по пути экспериментов с историей. В данном произведении она соединила сакральную фантастику с таким типом исторической фантастики как «криптоистория» (тайная, скрытая история). Она пытается понять, кто стоял за кулисами переворота 1762 г.

* * *

В 90-е годы XX века в русской исторической фантастике вновь появился такой тип романа, как «криптоистория», то есть скрытая, тайная история. По своей поэтике он максимально приближен к классическому историческому роману в его авантюрно-приключенческой разновидности (та жанровая модель, которая была предложена А. Дюма и его последователями). Редкие образцы этой разновидности историко-фантастического жанра можно видеть в творчестве русских писателей-романтиков 1-й трети XIX в. (Вельтман, Загоскин), в русской фантастике 60-70-х годов XX в. (книги Войскунского и Лукодьянова, Казанцева). Однако широкого распространения «криптоистория» прежде не получила.

Суть «криптоистории» заключается в том, что она в отличие от «альтернативной истории» показывает события прошлого так, как это было на самом деле, а не так, как при определенных условиях быть могло. Фантастичными являются объяснения тех или иных поворотов истории. Как правило, они мотивируются посторонним вмешательством каких-то вторых сил в дела людей. Это либо инопланетяне, проводящие многолетние наблюдения за человечеством и активно корректирующие развитие нашей цивилизации (Звягинцев). Либо существующая на Земле параллельно с человеческой негуманоидная раса: мыслящие ящеры (у Лазарчука и Успенского), демоны (у Валентинова).

Объектом пристального внимания и исследования фантастов-«криптоисториков» становится история СССР XX века. Это вполне объяснимо, если учесть, что все авторы относятся к одной и той же возрастной группе. Причиной их обращения к новейшей политической истории страны, как и у некоторых авторов «альтернативной истории», была неудовлетворенность результатами «перестройки» и событий начала 90-х годов XX века. Понадобилось осмыслить весь путь, пройденный СССР, заглянуть за кулисы истории, чтобы найти истинных «виновников» трагедии наших народов. Отсюда и преобладание во многих произведениях данного типа публицистического элемента.

Кроме виновников, фантасты ищут «орудия» и «средства» террора, его глубинные причины. Так, Звягинцев считает, что террор был инспирирован инопланетянами с благими намерениями, чтобы очистить Россию от большевизма. А массовость репрессий, вовлечение в их жернова миллионов ни в чем не повинных людей объясняется «издержками производства». Покорность советских людей палачам, уничтожавшим население СССР, Валентинов объясняет тем, что репрессивный аппарат использовал специальное психотропное излучение, а также привлекал на свою сторону всевозможную нечисть: вампиров, демонов. Лазарчук с Успенским видят причины этого же в использовании власть имущими неких оккультных, эзотерических знаний. Особое значение они придают силе Слова, которое в соответствующих обстоятельствах может превратиться в мощное оружие.

Авторы «криптоисторических» романов по-разному подходят к воссозданию в своих произведениях местного колорита и реконструкции характеров подлинных деятелей прошлого. Большое значение придают coleur locale Валентинов и Звягинцев. Валентинов — профессиональный историк — перед написанием цикла «Око Силы» проделал большую подготовительную работу. В его эпопее дан широкий исторический, географический, этнографический и мифологический фон. Большое значение придается литературным реминисценциям (полемика с Михаилом Булгаковым, переосмысление и интерпретация «Жития Сергия Радонежского» и т. п.). Сведения, относящиеся к воспроизведению местного колорита, сообщаются Валентиновым ненавязчиво, в виде отдельных упоминаний в авторском повествовании или в речи персонажей. Звягинцев, роман которого «Бои местного значения» начал писаться еще в середине 80-х годов XX века, т. е. еще до того, как стали появляться разоблачительные публикации о сталинском времени, перенасыщает текст сведениями исторического характера. Для того, чтобы сообщение таковых без насилия входило в раму художественного произведения, фантаст использует особый прием «чужак в чужом краю». Пришелец из иного времени знакомится с реалиями, которые для него являются неизвестными, и критически осмысливает их.

По-иному организован роман Лазарчука и Успенского «Посмотри в глаза чудовищ». Для соавторов не важны отдельные признаки конкретного исторического времени. Они выстраивают концепцию развития всей земной истории в целом. Исторические события в романе намечены лишь пунктиром. О различных этапах противостояния разумных ящеров и тайного общества Союз Девяти, а также о том, что случилось с главным героем в ту или иную эпоху, упоминается в особых авторских отступлениях. При этом широкой панорамы времени и места в произведении нет.

Во всех «криптоисторических» романах действует множество реальных персонажей прошлого. Некоторые из них показаны более глубоко и разносторонне. Характеры иных, появляющихся эпизодически, схематичны. В отличие от романов «альтернативной истории», здесь нет принижения роли исторической личности. Наоборот, по настоящему крупный и значительный деятель прошлого изображен чуть ли не создателем-демиургом. Подоплеку его поведения, поступков и пытаются, в первую очередь, вскрыть писатели-фантасты. Таковы Ленин, Сталин, Мао Цзэдун. Некоторые исторические личности даны в намеренно карикатурном, шаржированном плане, в чем сказались политические антипатии автора. Это, главным образом, представители репрессивного аппарата, руководящие работники НКВД (Ежов, Агранов, Фриновский). Хотя в ряде случаев встречаются попытки если не оправдать, то, по крайней мере, понять и объяснить, и их деятельность (Григорий Распутин, Т. Д. Лысенко, Берия в романе «Посмотри в глаза чудовищ»). В произведении Лазарчука и Успенского, несмотря на обилие исторических имен, сами полнокровные художественные образы отсутствуют. Громкое имя служит в качестве некоего маяка-ориентира, указывающего на эпоху или какое-либо явление, олицетворяемое данным человеком.

Наряду с произведениями, по своим художественным особенностям четко относящимися к типу «криптоистория», в последнее время появились и явления пограничного характера. Здесь при несомненной отнесенности книги к историко-фантастическому жанру (изображение конкретной исторической эпохи в ее различных проявлениях, показ реальных деятелей прошлого и т. п.) есть и элементы других типов фантастики (фэнтези, космической оперы, боевика).

Заключение

В 90-е годы XX века в русской фантастике резко возрастает удельный вес романов, написанных на историческом материале. Интерес к истории, к прошлому своего и других народов вообще присущ русской литературе, начиная с XVIII в. Уже с самого своего зарождения в российской словесности 1-й трети XIX в. фантастика становится в этом плане соперницей исторического романа. Писатели-романтики (Вельтман, Загоскин, Сенковский) пытались объяснить исторические загадки посредством всевозможных фантастических гипотез. То ли это проблема принятия Русью христианства, то ли «зазеркалье» Великой французской буржуазной революции. Предпринимались и попытки написать альтернативную историю человеческой цивилизации. Во второй половине XIX в. историческая тема почти уходит из русской фантастики, что было связано, прежде всего, с ростом технического прогресса. Фантастика становится научной, устремляясь преимущественно в грядущее, а не в прошлое, интересуясь всевозможными невероятными научными открытиями и гипотезами.

В XX веке историческая тема время от времени возникала в русской фантастике. Как правило, происходило это в важные для судеб страны и народа периоды. В 20-е годы в связи с необходимостью осмыслить итоги Октябрьской революции и слома старого мира, провести параллели между тем, что было прежде, и строящимся первым в мире социалистическим государством рабочих и крестьян. В 60-80-е годы нужно было оглянуться на пройденный путь, проанализировать горькие уроки сталинской эпохи Большого Террора. Затем, в эпоху «застоя» история становилась той областью, которая предоставляла возможность с помощью скрытых аллюзий косвенно откликаться на животрепещущие и больные проблемы современности.

В 90-е годы наше общество стало свидетелем грандиозных геополитических изменений на карте мира и, в первую очередь, Европы. Перестали существовать целые государства. ГДР объединилась с ФРГ, разделились Чехия и Словакия, рассыпалась Югославия. После денонсации в Беловежской пуще в декабре 1991 г. союзного договора распался Советский Союз. Деятели культуры и литературы оказались в растерянности. Объяснить происходящее можно было только вмешательством каких-то сверхъестественных, потусторонних сил. Фантастика, наряду с детективом и женским романом вырвавшаяся на лидирующие позиции в литературе, вынужденная приспосабливаться к современным рыночным условиям, включилась в осмысление всего пройденного советским обществом пути, в поиск ответов на вопросы, поставленные временем.

В связи с этим в русском историко-фантастическом романе возникают два основных типа, каждый из которых по-своему строит отношения с историей: «альтернативная история» и «криптоистория». В то же время в русской исторической фантастике рассматриваемого периода имеются и явления пограничного характера, которые не вписываются однозначно в ту или иную схему.

В основе романов «альтернативной истории» лежит принцип так называемого контрфактического моделирования. Описываются события, которые могли произойти в прошлом, при условии, что то или иное историческое событие (рождение какого-либо героя, битва, революция и т. п.) не свершилось бы. Другой разновидностью «альтернативной истории» являются книги о настоящем, ставшим возможным после изменения привычного хода истории. Романы «криптоистории», наоборот, повествуют об исторических событиях в полном соответствии с источниками. Однако объяснения им даются фантастические. Причины действий выдающихся людей прошлого или важных политических событий усматриваются во внешнем вмешательстве каких-либо сил (инопланетян, представителей негуманоидных рас) в человеческие дела. В произведениях пограничного характера исторический фон имеет либо условный характер (историко-мифологические романы Г. Л. Олди), либо исторический жанр смешивается с другими разновидностями фантастики (боевиком, научной фантастикой у А. Бессонова, фэнтези у А. Зорича).

Почти все авторы исторической фантастики обращаются к источникам: летописям, подлинным документам воссоздаваемой эпохи, мемуарам, научным исследованиям, иконографии. Часто незаменимым источником для писателя служат литературные произведения, из которых берутся те или иные исторические реалии. Порой же художественный текст становится объектом для полемики, когда писателю-фантасту кажется, что автор используемого им произведения не сумел по ряду причин отразить какие-либо стороны своего времени. Характер использования фантастами источников различен и определяется уровнем мастерства, писательской зрелости романиста. Многие авторы идут по пути прямого включения отрывков из первоисточников, подвергая их некоторой обработке. Более опытные писатели отталкиваются от источника. Почерпнутые оттуда сведения ненавязчиво рассыпаны по тексту, так что даже бывает трудно выделить какой-то определенный первоисточник, с которым работал романист.

Одним из существенных компонентов поэтики произведения, написанного на историческом материале, является воспроизведение в нем местного колорита. Все авторы историко-фантастических романов (за исключением книг «альтернативной истории», в которых речь идет об измененном настоящем) так или иначе воссоздают coleur locale. Примечательно, что даже в романах «альтернативной истории» писатели описывают обычные, а не придуманные реалии жизни и быта людей прошлого. По типу исторических описаний все русские фантастические романы последнего десятилетия XX века можно условно разделить на тяготеющие к вальтерскоттовской манере и манере Дюма. В первых даются пространные отступления на исторические темы, говорится об особенностях политики, нравов, обычаев того или иного народа в конкретное время его бытования, о еде, одежде, манерах и т. п. (прежде всего, романы Звягинцева, Валентинова, Булычева, Мартьянова, Бессонова). Во вторых исторические события служат лишь фоном для головоломных приключений героев. Поэтому бытописание отходит на второй план и относящиеся к этой области данные вводятся в минимальном объеме (романы Свержина, Лазарчука и М. Успенского).

Важнейшим элементом поэтики исторического произведения является показ в нем реальных персонажей истории. Анализ русского историко-фантастического романа 90-х годов XX века показал, что за редкими исключениями авторы стараются быть максимально точными в реконструкции характеров подлинных исторических лиц. Правда и здесь не обходится без сильного воздействия субъективного фактора — политических и исторических симпатий и антипатий романиста. Особенно это относится к писателям старшего поколения. Ряд персонажей (Ленин, Сталин, Гитлер, Ежов, Берия) описывается с явно негативным уклоном. Молодые писатели, менее политизированные, пытаются по возможности беспристрастно относиться к своим героям, не взирая на их сложившуюся репутацию.

При решении проблемы соотношения в историко-фантастических романах реальных и вымышленных лиц многое определяют авторская сверхзадача, установка, а также тип организации повествования. В «вальтерскоттовских» романах соотношение исторических и вымышленных лиц уравновешено. И те и другие играют важную роль в развитии сюжета (у Звягинцева, Валентинова, Мартьянова, Булычева). В авантюрно-приключенческих книгах в духе Дюма вымышленные герои оказываются более значимыми для исторического прогресса и для развития сюжета, чем реальные деятели прошлого. Зачастую последние унижаются, выставляются в неприглядном свете лишь для того, чтобы подчеркнуть ловкость и находчивость героев (книги Свержина, Лазарчука и Успенского, некоторые романы Звягинцева).

Таким образом, следует признать, что историко-фантастические произведения, занимающие значительное место в современной русской фантастике, — это достаточно интересное для литературоведения явление. С каждым годом появляются все новые и новые произведения, авторы которых пытаются переосмыслить те или иные страницы прошлого России и других стран и народов или дать свое фантастическое объяснение некоторых загадок и тайн Клио. Материал это новый, обширный, неструктурированный и мало систематизированный. «Серьезная» наука вообще неоправданно мало внимания уделяла проблемам фантастики. На наш взгляд, литературоведение перед фантастикой в долгу. Особенно если учесть то место, которое стал занимать этот вид литературы в современных условиях. В настоящей работе мы попытались рассмотреть некоторые, наиболее общие и первоочередные проблемы, связанные с русской исторической фантастикой. Думается, что в ближайшем будущем появятся и новые исследования по данному вопросу.

Библиография

1. Амнуэль П. Звездные корабли воображения. — М.: Знание, 1988.—64 с.

2. Амнуэль П. Время сломанных велосипедов: (Полемические заметки о современной российской НФ) // Если. — 2000.—№ 11. — С. 245–250.

3. Андерсон П. Патрульный Времени. — Ангарск: Амбер Лтд., 1995.—576 с.

4. Андерсон П. Щит Времен. — М.: ЭКСМО, 1999.—544 с.

5. Арбатов Д. Предисловие // Звягинцев В. Одиссей покидает Итаку. — М.: ЭКСМО, 1997. — С. 5–9.

6. Арбитман Р. Э. Фантастика и читатель // Уральский следопыт. — 1986.—№ 7. — С. 55–57.

7. Арбитман Р. Э. Участь Кассандры: Ст. о фантастике и не только о ней. — Саратов: МП «Литера-II», 1992.—151 с.

8. Арбитман Р. Э. Изысканный бродит жираф // Книжное обозрение. — 1997.—3 июня. — С. 16.

9. Байкалов Д., Синицын А. Ровесники фантастики // Фантастика 2000. — М.: АСТ, 2000. — С. 499–520.

10. Балабуха А. Д. Полет сквозь миражи, или Витязь на распутье // Рыбаков В. Сочинения: В 2 т. — М.: ТЕРРА, 1997. — Т. 2. — С. 496–510.

11. Бережной С. Пятая ступень // Если. — 1996.—№ 9. — С. 246–254.

12. Бережной С. На грани реальности и действительности // Лазарчук А. Штурмфогель: Фантастические романы. — СПБ.: «Стихия оЗон», Terra Fantastica, 2000. — С. 374–381.

13. Бережной С. Прекрасный нечестный мир // Валентинов А., Дяченко М., Дяченко С., Олди Г. Л. Рубеж. — СПб.: «Стихия оЗон», Terra Fantastica, 1999. — С. 560–563.

14. Бессонов А. И. Алые крылья огня. — М.: ЭКСМО, 1999.—400 с.

15. Биленкин Д. Раздумье о фантастике // В мире книг. — 1967.—№ 11. — С. 18–19.

16. Богданов А. П. Александр Вельтман — писатель-историк // Вельтман А. Ф. Романы. — М.: Современник, 1985. — С. 458–481.

17. Брандис Е. П. Гарри Гаррисон, каким мы его знаем // Гаррисон Г. Тренировочный полет. — М., 1967. — С. 5–21.

18. Брандис Е. П., Дмитревский В. И. Зеркало тревог и сомнений. О современном состоянии и путях развития англо-американской научной фантастики. — М.: Знание, 1967.—64 с.

19. Брандис Е. П., Дмитревский В. И. Через горы времени: Очерк творчества И. Ефремова. — Л.: Советский писатель, 1963.—220 с.

20. Бритиков А. Ф. Русский советский научно-фантастический роман. — Л.: Наука, 1970.—448 с.

21. Бритиков А. Ф. Отечественная научно-фантастическая литература: Некоторые проблемы истории и теории жанра. — СПб.: Борей-Арт, 2000.—400 с.

22. Бугров В. И. В поисках завтрашнего дня. О фантастике всерьез и с улыбкой. Очерки и этюды. — Свердловск.: Средне-Уральское кн. изд-во, 1981.—224 с.

23. Бугров В. И. 1000 ликов мечты. — Свердловск.: Средне-Уральское кн. изд-во, 1988.—288 с.

24. Бугров В., Халымбаджа И. Довоенная советская фантастика: Материалы к библиографии // Поиск-86. — Свердловск: Сред. — Урал. кн. изд-во, 1986. — С. 311–335.

25. Бугров В., Халымбаджа И. Фантастика в дореволюционной русской литературе: Опыт библиографии // Поиск-83. — Свердловск: Сред. — Урал. кн. изд-во, 1983. — С. 328–352.

26. Булгарин Ф. В. Предок и потомки // Булгарин Ф. В. Полн. собр. соч. — СПб., 1843. — Т. VII. — С. 74–85.

27. Булгарин Ф. В. Искуситель (Рецензия) // Северная пчела. — 1838.—№ 242.

28. Булычев К. Наследник (Река Хронос. 1914). — М.: АСТ, 1999.—432 с.

29. Булычев К. Штурм Дюльбера (Река Хронос. 1917). — М.: АСТ, 2000.—448 с.

30. Булычев К. Возвращение из Трапезунда (Река Хронос. 1917). — М.: АСТ, 2000.—464 с.

31. Булычев К. Как стать фантастом // Фантастика 2000. — М.: АСТ, 2000. — С. 413–496.

32. Буровский А. Феномен по имени Бушков // Наша фантастика: Альманах. — ЗАО Изд-во Центрполиграф, 2000. — Вып. 1. — С. 320–343.

33. Былинский В. Время выбирать богов, или Черный Баламут как зеркало эволюции // Олди Г. Л. Сеть для миродержцев. — М.: ЭКСМО, 2000. — С. 499–503.

34. В мире фантастики: Сб. ст. и очерков о фантастике / Сост. А. Кузнецов. — М.: Мол. гвардия, 1989.—238 с.

35. Валентинов А. Нечто о сущности «криптоистории», или Незабываемый 1938-й // Анизотропное шоссе. — 1999.—№ 7. — С. 21–26.

36. Валентинов А., Громов Д., Ладыженский О. Заметки об украинской фантастике // Порог. — 1998.—№ 4.

37. Валентинов А. В. Волонтеры Челкеля. — М. — СПб.: АСТ — Terra Fantastica, 1996.—464 с.

38. Валентинов А. В. Вызов. — М. — СПб.: АСТ — Terra Fantastica, 1997.—448 с.

39. Валентинов А. В. Дезертир. — М.: ЭКСМО, 2000.—400 с.

40. Валентинов А. В. Диомед, сын Тидея. Книга 1. Я не вернусь. — М.: ЭКСМО, 2000.—384 с.

41. Валентинов А. В. Диомед, сын Тидея. Книга 1. Вернусь не я. — М.: ЭКСМО, 2001.—384 с.

42. Валентинов А. В. Когорта. — М. — СПб.: АСТ — Terra Fantastica, 1997.—448 с.

43. Валентинов А. В. Мне не больно. — М. — СПб.: АСТ — Terra Fantastica, 1997.—464 с.

44. Валентинов А. В. Небеса ликуют. — М.: ЭКСМО, 2000.—400 с.

45. Валентинов А. В. Несущий свет. — М. — СПб.: АСТ — Terra Fantastica, 1996.—464 с.

46. Валентинов А. В. Овернский клирик. — М.: ЭКСМО, 2000.—384 с.

47. Валентинов А. В. Ола. — М.: ЭКСМО, 2001.—448 с.

48. Валентинов А. В. Ория. — М.: ЭКСМО, 2000.—544 с.

49. Валентинов А. В. Орфей и Ника. — М. — СПб.: АСТ — Terra Fantastica, 1997.—464 с.

50. Валентинов А. В. Печать на сердце твоем. — М.: ЭКСМО, 2000.—512 с.

51. Валентинов А. В. Преступившие. — М. — СПб.: АСТ — Terra Fantastica, 1997.—448 с.

52. Валентинов А. В. Серый коршун. — Харьков: Фолио, 1997.—384 с.

53. Валентинов А. В. Страж раны. — М. — СПб.: АСТ — Terra Fantastica, 1996.—448 с.

54. Валентинов А. В. Ты, уставший ненавидеть. — М. — СПб.: АСТ — Terra Fantastica, 1997.—464 с.

55. Валентинов А. В., Олди Г. Л. Армагеддон был вчера. — М.: ЭКСМО, 1999.—448 с.

56. Валентинов А. В., Олди Г. Л. Кровь пьют руками. — М.: ЭКСМО, 1999.—448 с.

57. Валентинов А., Дяченко М., Дяченко С., Олди Г. Л. Рубеж. — СПб.: «Стихия оЗон», Terra Fantastica, 1999.—576 с.

58. Вельтман А. Ф. Светославич, вражий питомец. Диво времен Владимира Красное Солнце // Вельтман А. Ф. Романы. — М.: Современник, 1989. — С. 234–369.

59. Владимирский В. Дезертир (Рецензия) // Если. — 1997.—№ 1. — С. 262–265.

60. Владимирский В. История и фантастика // Если. — 1996.—№ 10. — С. 245–249.

61. Владимирский В. Историческое время Андрея Валентинова // Валентинов А., Дяченко М., Дяченко С., Олди Г. Л. Рубеж. — СПб.: «Стихия оЗон», Terra Fantastica, 1999. — С. 565–568.

62. Войскунский Е. Л., Лукодьянов И. Б. Экипаж «Меконга». — М.: Дет. лит., 1967.—528 с.

63. Войскунский Е. Л., Лукодьянов И. Б. Очень далекий Тартесс. — М.: Мол. гвардия, 1968.—265 с.

64. Войскунский Е. Л., Лукодьянов И. Б. Ур, сын Шама. — М.: Дет. лит., 1975.—424 с.

65. Володихин Д. Потанцуем?. (Об элитарной и массовой фантастике) // Если. — 2000.—№ 7. — С. 235–245.

66. Володихин Д. Призывая Клио // Если. — 2000.—№ 10. — С. 231–238.

67. Гаков В. Виток спирали: Зарубежная фантастика 60-70-х гг. — М.: Знание, 1980.—64 с.

68. Гаков В. Четыре путешествия на машине времени. (Научная фантастика и её предвидения). — М.: Знание, 1983.—192 с.

69. Гаков В. Патрульный времени // Андерсон П. Сломанный меч. — Ангарск: Амбер Лтд., 1994. — С. 508–521.

70. Гаррисон Г. Возвращение в Эдем. — М.: ЭКСМО, 1999.—464 с.

71. Гаррисон Г. Время для мятежника. — М.: ЭКСМО, 1999.—464 с.

72. Гаррисон Г. Запад Эдема. — Екатеринбург: МП «Виктория», 1992.—420 с.

73. Гаррисон Г. Зима в Эдеме. — М.: ЭКСМО, 1998.—464 с.

74. Гаррисон Г. Фантастическая сага. — М.: ЭКСМО, 1998.—420 с.

75. Гиршгорн В. В., Келлер И. И., Липатов Б. С. Бесцеремонный Роман. — М.: Круг, 1928.—204 с.

76. Гончаров В. Л. История: Есть варианты? // Если. — 1998.—№ 3. — С. 261–266.

77. Гопман В. Л. Создатель чудес // Гаррисон Г. Крыса из нержавеющей стали. — Одесса: Хайтех, 1990. — С. 119–123.

78. Гопман В. Л. «Любовь к фантастике, морю, к книгам…»: (О творчестве Е. Войскунского и И. Лукодьянова) // Войскунский Е., Лукодьянов И. Экипаж «Меконга». — М.: РИФ, 1992. — С. 5–9.

79. Гулыга А. В. Эстетика истории. — М.: Наука, 1974.—128 с.

80. Гуминский В. М. О русской фантастике (Послесловие) // Взгляд сквозь столетия. — М.: Мол. гвардия, 1976. — С. 320–334.

81. Гуревич Г. И. Беседы о научной фантастике. — М.: Просвещение, 1983.—112 с.

82. Гуревич Г. Лоция будущих открытий. — М.: Наука, 1990.—207 с.

83. Гусев А. Между мифом и легендой // Валентинов А., Дяченко М., Дяченко С., Олди Г. Л. Рубеж. — СПб.: «Стихия оЗон», Terra Fantastica, 1999. — С. 570–573.

84. Дудко Д. М. Эпоха буржуазной реакции в зеркале фантастики // Империя. — 1998.—№ 1. — С. 17.

85. Епанчин А. Четыре «есть» и четыре «нет» Александра Зорича // Наша фантастика: Альманах. — ЗАО Изд-во Центрполиграф, 2000. — Вып. 1. — С. 351–360.

86. Етоев А. И швец, и жнец // Лазарчук А. Штурмфогель: Фантастические романы. — СПБ.: «Стихия оЗон», Terra Fantastica, 2000. — С. 5–8.

87. Загоскин М. Н. Искуситель // Загоскин М. Н. Полн. собр. соч. — М. — СПБ., 1898. — Т. VI. — С. 1–257.

88. Загоскин М. Н. Письмо А. Н. Загоскину от 11 января 1839 г. // Домашняя беседа для народного чтения. — 1860. — Вып. 25. — С. 326.

89. Звягинцев В. Д. Одиссей покидает Итаку. — М.: ЭКСМО, 1999.—592 с.

90. Звягинцев В. Д. Бульдоги под ковром. — М.: ЭКСМО, 1999.—400 с.

91. Звягинцев В. Д. Вихри Валгаллы. — М.: ЭКСМО, 1997.—544 с.

92. Звягинцев В. Д. Разведка боем. — М.: ЭКСМО, 1999.—400 с.

93. Звягинцев В. Д. Бои местного значения. — М.: ЭКСМО, 1999.—528 с.

94. Звягинцев В. Д. Андреевское братство. — М.: ЭКСМО, 1999.—640 с.

95. Звягинцев В. Д. Открытое письмо Роману Арбитману // Двести. — 1995. — В. — С. 78–79.

96. Зислис М. Генри Лайон Олди как Черный Баламут Великой Бхараты // Олди Г. Л. Гроза в Безначалье. — М.: ЭКСМО, 2000. — С. 467–473.

97. Злотников Р. В. Русские сказки. — М.: АРМАДА, «Издательство Альфа-книга», 2000.—480 с.

98. Зорич А. Пути Отраженных. — М.: ЭКСМО, 1998.—448 с.

99. Искуситель. Соч. М. Загоскина (Рецензия) // Библиотека для чтения. — 1838. — Т. 31. — Отд. VI. — С. 14.

100. Искуситель. Соч. М. Загоскина (Рецензия) // Московский наблюдатель. — 1839. — Ч. 1. — Отд. V. — С. 1–2.

101. Искуситель. Соч. М. Загоскина (Рецензия) // Отечественные записки. — 1854. — Т. XCIV. — Отд. IV. — С. 143.

102. Кагарлицкий Ю. А. Что такое фантастика? — М.: Худож. лит., 1974.—352 с.

103. Казанцев А. П. Клокочущая пустота. — М.: Мол. гвардия, 1985.—637 с.

104. Калугин В. И. Романы Александра Вельтмана // Вельтман А. Ф. Романы. — М.: Современник, 1985. — С. 3–21.

105. Каплан В. Ория (Рецензия) // Если. — 1998.—№ 7. — С. 265–266.

106. Караваев А. На пути к лету // Семечки. — 1998.—№ 5. — С. 15–18.

107. Кац Р. С. История советской фантастики. — Саратов: Изд-во Сарат. Ун-та, 1993.—216 с.

108. Книга небытия (Рецензия) // Двести. — 1995. — Е. — С. 59–60.

109. Кошелев В. А., Новиков А. Е. «…Закусившая удила насмешка…» // Сенковский О. И. Сочинения Барона Брамбеуса. — М.: Сов. Россия, 1989. — С. 3–22.

110. Лавкрафт Г. Ф. Памяти Роберта Эрвина Говарда // Говард Р. Собр. соч. — Минск: Эридан, 1992. — Т. 3. — С. 395–398.

111. Лазарчук А. Интервью токийскому журналу «SF magazin» // Семечки. — 1998.—№ 5. — С. 13–14.

112. Лазарчук А. Иное небо // Лазарчук А. Штурмфогель: Фантастические романы. — СПБ.: «Стихия оЗон», Terra Fantastica, 2000. — С. 195–368.

113. Лазарчук А. Штурмфогель // Лазарчук А. Штурмфогель: Фантастические романы. — СПБ.: «Стихия оЗон», Terra Fantastica, 2000. — С. 9–194.

114. Лазарчук А., Успенский М. Посмотри в глаза чудовищ. — СПб.: Азбука, 1999.—576 с.

115. Лазарчук А., Успенский М. Гиперборейская чума. — СПб.: Азбука, 1999.—416 с.

116. Латынина Ю. Россия, которую мы не теряли // Новый мир. — 1994.—№ 5. — С. 229–232.

117. Лебединский И. Ищущий битву (Рецензия) // Если. — 1997.—№ 12. — С. 252–253.

118. Леонтьева О. «Храни нас, Господи, от тех учеников…» // Семечки. — 1999.—№ 6. — С. 8–9.

119. Литературно-критические работы декабристов. — М.: Худож. лит., 1978.—381 с.

120. Лихонин М. Вельтман и его сочинения // Московский наблюдатель. — 1836. — Ч. VII. — С. 223–237.

121. Логинов С. Занудливое предисловие для въедливых читателей // Валентинов А., Дяченко М., Дяченко С., Олди Г. Л. Рубеж. — СПб.: «Стихия оЗон», Terra Fantastica, 1999. — С. 5–6.

122. Лукьяненко С. В. Холодные берега. — М.: АСТ, 1999.—496 с.

123. Лукьяненко С. В. Близится утро. — М.: АСТ, 2000.—384 с.

124. Ляпунов Б. В. В мире мечты. — М.: Книга, 1969.—213 с.

125. Ляпунов Б. В. В мире фантастики. — М.: Книга, 1975.—208 с.

126. Мартьянов А. Вестники времен. — М.: АСТ, 1999.—528 с.

127. Мартьянов А. Творцы апокрифов. — М.: АСТ, 1999.—480 с.

128. Мартьянов А. Низвергатели легенд. — М.: АСТ, 2000.—416 с.

129. Медведев Ю. М. «На границе грядущего с беспредельным…»: (О фантастике в русской литературе XIX — начала XX вв.) // Русская фантастическая проза XIX — начала XX века. — М.: Правда, 1986. — С. 680–693.

130. Медведев Ю. М.«…И гений парадоксов друг»: (О фантастической прозе Осипа Сенковского) // Сенковский О. И. Записки домового. — М.: Правда, 1990. — С. 400–405.

131. Мир глазами фантастов: Рек. библиогр. справочник. — М.: Книга, 1986.—175 с.

132. Можейко И. В. 1185 год: Запад. — М.: Хронос, 1996.—368 с.

133. Назаренко М. На том последнем рубеже // Валентинов А., Дяченко М., Дяченко С., Олди Г. Л. Рубеж. Книга вторая. Время нарушать запреты. — М.: ЭКСМО, 1999. — С. 411–415.

134. Неёлов Е. М. Волшебно-сказочные корни научной фантастики. — Л.: Изд-во ЛГУ, 1986.—200 с.

135. Нижник В. Апокалипсис сегодня // Наша фантастика: Альманах. — ЗАО Изд-во Центрполиграф, 2000. — Вып. 1. — С. 291–293.

136. Олди Г. Л. Герой должен быть один. — М.: ЭКСМО, 2000.—544 с.

137. Олди Г. Л. Гроза в Безначалье. — М.: ЭКСМО, 2000.—480 с.

138. Олди Г. Л. Иди куда хочешь. — М.: ЭКСМО, 2000.—464 с.

139. Олди Г. Л. Мессия очищает диск. — М.: ЭКСМО, 1999.—480 с.

140. Олди Г. Л. Нопэрапон, или По образу и подобию. — М.: ЭКСМО, 1999.—432 с.

141. Олди Г. Л. Сеть для миродержцев. — М.: ЭКСМО, 2000.—512 с.

142. Олди Г. Л. Я возьму сам. — М.: ЭКСМО, 2000.—480 с.

143. Олди Г. Л. Маг в законе. — М.: ЭКСМО, 2000. — Тт. 1–2.

144. Осипов А. Н. Основы фантастоведения. — М.: ВНМЦ, 1989.—126 с.

145. Осипов А. Н. Фантастика от «А» до «Я» (Основные понятия и термины): Краткий энциклопедический справочник. — М.: Дограф, 1999.—352 с.

146. Оскоцкий В. Д. Роман и история. (Традиции и новаторство советского исторического романа). — М.: Худож. лит., 1980.—384 с.

147. Парнов Е. И. Фантастика в век НТР. — М.: Знание, 1974.—192 с.

148. Парнов Е. И. Зеркало Урании. — М.: Советская Россия, 1982.—224 с.

149. Пауэрс Т. Врата Анубиса. — М.: АСТ, 1997.—544 с.

150. Пелевин В. О. Чапаев и Пустота // Пелевин В. О. Чапаев и Пустота. Желтая стрела. — М.: Вагриус, 1999. — С. 5–360.

151. Переслегин С. Око тайфуна: Последнее десятилетие советской фантастики. — СПб.: Terra Fantastica, 1994.—256 с.

152. Песков А. М. Комментарии // Загоскин М. Н. Юрий Милославский, или Русские в 1612 году. — М.: Худож. лит., 1983. — С. 284–310.

153. Петров С. М. Русский исторический роман XIX века. — М.: Худож. лит., 1984.—374 с.

154. Петрова В. Его герой — интеллигент нечеловеческого происхождения // Книжный клуб. — 1997.—№ 23. — С. 4–6.

155. Пикуль В. С. Нечистая сила. — М.: Вече, АСТ, 1997.—656 с.

156. Поддубная Р. Н. Идейно-художественные функции фантастики и развитие творческих принципов реализма в русской литературе XIX века: Автореф. диссертации д-ра филол. наук. — Киев: Ин-т лит. им. Т. Г. Шевченко, 1990.—30 с.

157. Ревич В. А. Не быль, но и не выдумка: Фантастика в русской дореволюционной литературе. — М.: Знание, 1980.—64 с.

158. Розанова А. А. Социальная и научная фантастика в классической французской литературе XVI–XIX вв. — К.: Вища школа, 1974.—152 с.

159. Ройфе А. М. Булычев, Кир: Библиогр. // Книжное обозрение. — 1994.—№ 47. — С. 16.

160. Ройфе А. М. В тупике // Если. — 1999.—№ 8. — С. 228–233.

161. Ройфе А. М. Из тупика, или Империя наносит ответный удар // Если. — 2000.—№ 3. — С. 244–251.

162. Русская повесть XIX века. История и проблематика жанра / Под ред. Б. С. Мейлаха. — Л.: Наука, 1973.—640 с.

163. Русская фантастика XX века в именах и лицах: Справочник / Под ред. М. И. Мещеряковой. — М.: Мегатрон, 1998.—136 с.

164. Рыбаков В. Гравилет «Цесаревич» // Сочинения: В 2 т. — М.: ТЕРРА, 1997. — Т. 1. — С. 5–206.

165. Рыбаков В. Дерни за веревочку // Сочинения: В 2 т. — М.: ТЕРРА, 1997. — Т. 1. — С. 309–462.

166. Рыбаков В. Фантаст в России больше чем поэт // Сочинения: В 2 т. — М.: ТЕРРА, 1997. — Т. 1. — С. 482–499.

167. Рыбаков В. Научная фантастика как зеркало русской революции // Сочинения: В 2 т. — М.: ТЕРРА, 1997. — Т. 1. — С. 500–526.

168. Рыбаков В. Грядет карагандинское царство // Лазарчук А. Штурмфогель: Фантастические романы. — СПБ.: «Стихия оЗон», Terra Fantastica, 2000. — С. 370–373.

169. Рюриков Ю. Через 100 и 1000 лет. Человек будущего и советская художественная фантастика. — М.: Искусство, 1961.—112 с.

170. Свержин В. Закон Единорога. — М.: ЭКСМО, 1997.—424 с.

171. Свержин В. Ищущий битву. — М.: ЭКСМО, 1997.—407 с.

172. Свержин В. Колесничие Фортуны. — М.: ЭКСМО, 1997.—407 с.

173. Североморцев И. Право на смерть (Рецензия) // Если. — 1999.—№ 1–2. — С. 248–249.

174. Семибратова И. В. К истории вопроса о русской фантастической прозе 30-х годов XIX века // Вестн. Моск. ун-та, сер. Филология. — 1972.—№ 4. — С. 18–28.

175. Семибратова И. В. Типология фантастики в русской прозе 30-40-х годов XIX века: Автореф. диссертации канд. филол. наук. — М.: МГУ, 1973.—20 с.

176. Семибратова И. В. О типах фантастики в русской прозе 30-40-х годов XIX века // Филология: Сборник. — М.: Изд-во МГУ, 1973. — С. 46–58.

177. Семибратова И. В. Писатель-фантаст Александр Петрович Казанцев. К 80-летию со дня рождения: Метод. рекоменд. — М.: ГБЛ, 1986.—24 с.

178. Семибратова И. В. Фантастика ума и грез // Казанцев А. П. Клокочущая пустота. — М.: Мол. гвардия, 1986. — С. 435–444.

179. Семибратова И. В. Бой без шпаги (О трилогии А. Казанцева) // Казанцев А. П. Клокочущая пустота. — М.: Мол. гвардия, 1988. — С. 635–638.

180. Семибратова И. В. Ключи мечты (О творчестве А. П. Казанцева) // Казанцев А. П. Собр. соч.: В 3 т. — М.: Мол. гвардия, 1989. — Т. 1. — С. 5–17.

181. Семибратова И. В. Из истории отечественной фантастики 17-го — начала 20-го века: Метод. рек. — М.: ГБЛ, 1990.—24 с.

182. Семибратова И. В. Между жизнью и мечтой. О русской фантастической прозе 30-40-х годов XIX века // Сокол. — 1991.—№ 3. — С. 278–287.

183. Сенковский О. И. Фантастические путешествия Барона Брамбеуса // Сенковский О. И. Сочинения Барона Брамбеуса. — М.: Сов. Россия, 1989. — С. 23–186.

184. Сорокин В. Г. Голубое сало. — М.: Ad Marginem, 1999.—352 с.

185. Столяров А. Посмотри в глаза чудовищ (Рецензия) // Если. — 1997.—№ 7. — С. 252–253.

186. Урбан А. Фантастика и наш мир. Л.: Советский писатель, 1972.—356 с.

187. Фантаст Алексей Бессонов: «Я верю в человека…» // Время. — 2000.—16 марта. — С. 4.

188. Фантасты современной Украины: Справочник. — Харьков: Мир детства, 2000.—144 с.

189. Фейг К., Джоши С. Г. Ф. Лавкрафт: жизнь и творчество // Лавкрафт Г. Полн. собр. соч. — М.: МП «Форум», 1993. — Т. 2. — С. 5–30.

190. Феоктистов И. Темные силы нас злобно гнетут? // Если. — 1997.—№ 1. — С. 262–265.

191. Халымбаджа И. Г. Стать русским Жюль Верном (О творчестве М. К. Первухина) // Первухин М. К. Пугачев-победитель. — Екатеринбург: КРОК-Центр, 1994. — С. 490–492.

192. Харитонов Е. В. Чужак в чужом времени, или Кое-что об ожившей мумии помпейца // Книжное обозрение. — 1994.—5 апреля. — С. 15.

193. Харитонов Е. В. В мирах Бездны Голодных Глаз // Двести. — 1996.—№ Ж. — С. 56–63.

194. Харитонов Е. В. Главнейший из всех вопросов…// Если. — 2000.—№ 10. — С. 239–241.

195. Харитонов Е. В. Наука о фантастическом: Биобиблиографический справочник. — М.: Мануфактура, 2001.—240 с.

196. Черная Н. И. В мире мечты и предвидения. Научная фантастика, её проблемы и художественные возможности. — К.: Наукова думка, 1972.—228 с.

197. Хромушин Г. Дороги мечты. — М.: Мол. гвардия, 1982.—320 с.

198. Черный И. В. История или фантастика? // Вологодский комсомолец. — 1987.—15 февраля. — С. 3.

199. Черный И. В. Творчество А. Валентинова: Критический очерк. — Харьков: Университет внутренних дел, 1999.—16 с.

200. Черный И. В. «Философский боевик» Г. Л. Олди // Олди Г. Л. Пасынки Восьмой Заповеди. — М.: ЭКСМО, 2000. — С. 302–330.

201. Черный И. В., Шмалько А. В. Заметки на полях, или Диалог о непростом мире непростого романа // Олди Г. Л. Маг в законе: Часть вторая. — М.: ЭКСМО, 2000. — С. 372–394.

202. Черный И. В. Mater et magistra (Размышления о фантастике вообще и современной фантастике Украины в частности) // Фантастика 2001: Повести, рассказы, критика, публицистика. — М.: АСТ, 2001. — С. 484–491.

203. Чернышева Т. Природа фантастики. — Иркутск: Изд-во ИГУ, 1985.—336 с.

204. Чертков А., Рыбаков В. Беседы при свечах // Двести. — 1995. — В. — С. 71–77.

205. Шерстюгов М. Нарком-ниндзя и его война // Книжный клуб. — 1999.—№ 32. — С. 17.

206. Шмалько А. В. «Стамбул гяуры нынче славят…» // Анизотропное шоссе. — 2000.—№ 9. — С. 19–21.

207. Шмалько А. В. Кто в гетто живет? (Писатели-фантасты в джунглях современной словесности) // Фантастика 2001: Повести, рассказы, критика, публицистика. — М.: АСТ, 2001. — С. 437–449.

208. Щеблыкин И. П. Русский исторический роман 30-х годов XIX века // Проблемы жанрового развития в русской литературе XIX века. — Рязань, 1972. — С. 3–233.

209. Энциклопедия фантастики / Под ред. Вл. Гакова. — Минск: ИКО «Галаксиас», 1995.—694 с.

210. Ютен С. Люди и фантастические цивилизации. — М.: КРОН-Пресс, 1998.—143 с.

211. Янковский Д. Фэнтези глазами профессионального историка // Наша фантастика: Альманах. — ЗАО Изд-во Центрполиграф, 2000. — Вып. 1. — С. 304–306.


Оглавление

  • Глава 1 Истоки современного русского историко-фантастического романа
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  • Глава 2 Романы «альтернативной истории»
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  • Глава 3 Романы «криптоистории»
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  • Заключение
  • Библиография



  • «Призрачные миры» - интернет-магазин современной литературы в жанре любовного романа, фэнтези, мистики