Феникс Побеждающий (fb2)


Настройки текста:



Феникс Побеждающий Второй том цикла "Золотой Век", или Брошенные в Утопии ДЖОН РАЙТ

ОСНОВНЫЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА, РАСПРЕДЕЛЁННЫЕ ПО ТИПУ СТРОЕНИЯ НЕРВНОЙ СИСТЕМЫ (НЕЙРОФОРМЫ):


Биохимические самоосознающие существа: Бессмертные:

Основная нейроформа:

ФАЭТОН ИЗНАЧАЛЬНЫЙ из рода РАДАМАНТ, Серебристо-серая манориальная школа.

ГЕЛИЙ РЕЛИКТ из рода РАДАМАНТ, сир-создатель Фаэтона, основатель Серебристо-серой манориальной школы, пэр.

ДАФНА ТЕРЦИУС ПОЛУРАДАМАНТ, жена Фаэтона.

ТЕМЕР ШЕСТОЙ ЛАКЕДЕМОНЯНИН [1], Тёмно-серая манориальная школа, Адвокат.

ГАННИС СТОРАЗУМНЫЙ ГАННИС, Синергидно-синнойнтная школа, пэр.

АТКИНС ВИНГТИТУН [2] ОБЩИЙ ТИП, солдат.

НЕГАННИС, дочь ГАННИСА, также известная как АНМОЙКОТЕП ЧЕТВЁРТЫЙ НЕОМОРФ Хтонической школы, из движения "Никогда не будем первыми," или, как его называет Гелий, движения "Какофилов".


Альтернативно организованная нейроформа, обычно называемая "Чародейской":

АО АОЭН, Мастер Фантазий, пэр.

АО ВАРМАТИР, один из Верховных Лордов Тишины, по прозвищу Лебедь.


НЕО-ОРФЕЙ Отступник, владыка и председатель колледжа Наставников.

ОРФЕЙ БЕСЧИСЛЕННЫЙ УТВЕРЖДАЮЩИЙ, основатель Второго бессмертия, пэр.


Нейроформа с объединенными корой мозга и таламусом, называется "Инвариантной":

КЕС СЕННЕК, Логик, пэр.


Цереброваскулярная нейроформа:

КОЛЕСО ЖИЗНИ, математик-эколог, пэр.

ЗЕЛЕНАЯ МАТЕРЬ, художница, автор экологического представления у озера Судьба.

СТАРИЦА МОРЯ из Протектората Океанической Среды.

ДОЧЬ МОРЯ, терраформист Венеры.


Масс-сознания, или Композиции:

БЛАГОТВОРИТЕЛЬНАЯ КОМПОЗИЦИЯ, пэр.

ГАРМОНИЧНАЯ КОМПОЗИЦИЯ, член коллегии [3] Наставников.

КОМПОЗИЦИЯ ВОИТЕЛЕЙ (распущена).


Нестандартные нейроформы:

ВАФНИР с орбитальной станции Меркурия, пэр.

КСЕНОФОН ИЗДАЛЕКА, Тритонская нейроформа, школа Хладнокровных, называются "Нептунцами".

КСИНГИС из НЕРЕИД, также называемый Диомедом, Серебристо-серая школа.

НЕОПТОЛЕМ, слияние Диомеда и Ксенофона.


Смертные:

ВУЛЬПИН ЙРОНДЖО ПЕРВЫЙ, КУЗОВНОЙ РАБОЧИЙ, из Сырых.

ОШЕНКЬЁ, из Сырых.

ЛЕСТЕР ХААКЕН НУЛЁВЫЙ, из Сырых.

ДРУСИЛЛЕТ СВОЯ-ДУША, НУЛЕВАЯ, из Сырых.

СЕМРИС С ИО, из Сухих.

АНТИСЕМРИС, из Сухих.

НОТОР-КОТОК УНИКАЛЬНЫЙ, АМАЛЬГАМА, из Сухих.

Некий СТАРИК, садовник рощи Сатурновых деревьев, утверждающий, что он из школы Антиамарантиновых Пуристов, достоверно не опознан.


Электрофотонные самоосознающие существа: Софотеки:

РАДАМАНТ, дом-поместье Серебристо-серой школы, мощность в миллион циклов.

ВЕЧЕРНЯЯ ЗВЕЗДА, дом-поместье Красной школы, мощность в миллион циклов.

НАВУХОДОНОСОР, советник коллегии Наставников, мощность в десять миллионов циклов.

ГОНЧАЯ, детектив-консультант, мощность в сто тысяч циклов.

МОНОМАРКОС, адвокат, мощность в сто тысяч циклов.

АУРЕЛИАН, хозяин празднований, мощность в пятьдесят тысяч миллионов циклов.

ЭННЕАДЫ, состоят из девяти групп софотеков, мощностью в миллиард циклов каждая, в них входят: Воинственный разум, Западный разум, Восточный, Южный, Арктический, Северо-Западный, Юго-Западный и другие.

РАЗУМ ЗЕМЛИ, единое сознание, в которое время от времени вливаются все земные и околоземные вычислительные машины, общая мощность — триллион циклов.


Симулякры, Персонажи, Конструкты:

КОМУС, воплощение АУРЕЛИАНА.

СОКРАТ и ЭМФИРИО, конструкты НАВУХОДОНОСОРА.

Судьи КУРИИ.

СКАРАМУШ, порождение нептунца Ксенофона.

Посланец ДИОМЕДА с НЕРЕИД.


ВТОРОСТЕПЕННЫЕ ПЕРСОНАЖИ, ВКЛЮЧАЯ ИСТОРИЧЕСКИХ И ВЫМЫШЛЕННЫХ, УПОМЯНУТЫХ В КНИГЕ:

АО АДАФАНТИЯ, прошлое, чародейское имя Дафны.

ЭЙША, софотек поместья Дафны, мощность в десять тысяч циклов.

КУРТИС МАЕСТРИК, Протонотарий Парламента, друг и клиент Дафны.

ЯСОН СВЕН ДЕСЯТЫЙ ЧЕСТНЫЙ ЛАВОЧНИК, чьё необъяснимое поведение разбудило любопытство Софотеков.

КШАТРИМАНИУ ХАН, премьер-министр.

УТА НУЛЕВАЯ СТАРК, мать Дафны.

ЙЕВЕН НУЛЕВОЙ СТАРК, отец Дафны.


ИСТОРИЧЕСКИЕ И ВЫМЫШЛЕННЫЕ ПЕРСОНАЖИ:

Ао Ормгоргон Чёрноточный Невозвращающийся из шабаша Тёмного Лебедя, венценосный капитан корабля многих поколений "Нагльфар", культурный герой, основавший Молчаливую Ойкумену около Лебедя X-l.

Ао Соломон Над Душами, остриё джихада Короля-Чародея Кореи, одержал победу над Композицией Воителей во время эры Пятой Структуры.

Ао Энвир Мастер Обмана, известный трудом "О независимости машин".

Арлекин, клоун из итальянской комедии дель Арте эры Второй Ментальной Структуры.

Бакленд-Бойд Сирано-Де-Аттано, первый человек, переживший посадку на Марс.

Вандонаар, облачный ныряльшик, который, как гласит поэма времён ещё не разожжёного Юпитера, заблудился и вечно кружит в вихрях Великого Красного Пятна, так что даже сама Смерть не может найти его и проводить в загробное царство.

Гамлет, персонаж линейной симуляции эры Второй ментальной структуры за авторством Уильяма Шекспира.

Ганнон из Карфагена, совершивший плавание вдоль западного побережья Африки. Первый известный человечеству первооткрыватель.

Демонтделун, которого постигла роковая неудача на обратной стороне Луны.

Манкуриоско, невропатолог.

Мать Чисел, цереброваскулярный математик, чьи изыскания в области ноэтической математики положили основание Ноуменальной технологии.

Неуклюжий Руфус, первая собака, пережившая посадку на Марс. (Пёс Бакленд-Бойда Сирано-Де-Аттано).

Нил Армстронг, первый человек на Луне.

Одинокий Авангард Бывшей Гармонии, первый человек, переживший спуск в фотосферу Солнца.

Одиссей, царь Итаки, вернувшийся из подземного мира. Отправился в далёкое плавание, чтобы познать ум и нравы людей.

Оэ Сефр аль-Мидр Спускающийся в Тучи, древний исследователь Юпитера.

Порфироносная Композиция, известный культ астрономов.

Скарамуш, клоун из итальянской комедии дель Арте эры Второй Ментальной Структуры.

Сэр Френсис Дрейк, капитан корабля "Золотая Лань", первооткрыватель Северо-Западного прохода.

Чан Нуньян Сфих с Ио, первооткрыватель, случайно устроивший пожар на Плутоне.

Энгататрион, прославленный поэт конца эры Четвёртой Структуры.

Ясон, предводитель Аргонавтов, привёзший из Колхиды Золотое Руно.


КИБОРГ


Он открыл дверь и вышел на запруженный толпой бульвар. Над ларьками с материей и лавками с антиквариатом, над театральными пространствами и театрами общих тел, над беседками и цветущими скверами распростёрлись воздушные ручьи и водопады изящной гидроскульптуры. Вода исходила из фонтана-основания и удерживалась с помощью субатомного вмешательства в поверхностное натяжение, поэтому прозрачные, сияющие потоки и струи текли то вверх, то вниз, то сливались вместе, то снова разъединялись с полным пренебрежением к законам физики и гравитации. Высокие окна, окружавшие толпу, заполнявшие вестибюль летающие объявления, экраны, ведущие в местную Ментальность — всё излучало свет, который проникал сквозь подвешенные воды гидроскульптуры и выходил, превращённый в радугу. С цветущих на струях фонтана лилий неспешно опадали лепестки.

А внизу, под всей этой красотой, скрывалась совершеннейшая неприглядность. Из людей только четверть не была манекеном — очевидно, здесь собирались манориалы, криптики и прочие использующие телепроекции школы, и какой бы роскошный наряд прохожие не носили и каким бы изяществом манер не отличались, Фаэтон, отрезанный от фильтра ощущений и от Поверхностной виртуальности, видел их лишь как толпу серых и безлицых кукол.

Возможно, здесь играла прекрасная музыка — Фаэтона не было в ментальности, он был глух. Тут и там находились транспортные бассейны и общественные мыслительные камеры, готовые отослать любое видение, сообщение или телепроекцию — но Фаэтон был нем, все каналы для него закрыты. Огнём в воздухе пылали драконограммы с неизвестным содержанием — без доступа к субтексту и гипертексту Фаэтон был неграмотен. Наверняка повсюду в Средней Виртуальности поджидали мыслепроводники, с которыми бы он вспомнил все пути, все нужные маршруты транспорта — но мнемонической помощи не было, Фаэтон был без памяти. Возможно, в Виртуальности воздух был пронизан роскошными узорами, неописуемо прекрасными, или же рядом висели планы и указатели, которые бы направили на верный путь в этом необозримом вестибюле. Но Фаэтон был слеп.

Порой среди манекенов встречалось лицо реалиста или живолюбца, но настоящие глаза при виде Фаэтона тускнели и смотрели мимо. Все фильтры ощущений вымарывали Фаэтона — мир его тоже не видел.

Фаэтон взглянул наверх — он ожидал, что объявления слетятся к нему, но нет — они парили дальше, сверкая кричащими цветами и аляповатой мазнёй. Даже реклама им пренебрегала.

Неважно. Фаэтон сосредоточился на насущных вопросах. Где он? Где Талайманнар и как туда попасть? Почему софотек Гончая отправил его туда?

Придётся спрашивать прохожих.

Фаэтон скрылся за стеной кустов — поток из фонтана накрывал это место прозрачным, подёрнутым рябью потолком. Вроде никто не следил.

Он вылез из брони и накрыл её плащом наноматериала, запрограммировал плащ отрастить капюшон, а себе обвёл глаза нанотканью, вытянутой из чёрного комбинезона — она затвердела в карнавальную маску. Вот и всё — замаскированы оба. Фаэтон надеялся, что хотя бы беглая проверка его не узнает. Он приказал костюму следовать за хозяином, обходя препятствия — "идти по пятам", как бы выразилась Дафна.

Он снова вышел в вестибюль, а за ним в трёх шагах держалась грузная броня под плащом. Фаэтон спустился по лестнице и оказался на набережной пруда, где настоящих людей, с настоящими лицами — из кожи, из плоти или из металлов, чешуи, полиструктурных материалов и энергетических поверхностей — было побольше. Они болтали и смеялись, изображали и сигнализировали, в воздухе чувствовался заряд карнавального веселья — многие пританцовывали под музыку, которой Фаэтон не слышал, а некоторые ныряли и скользили среди стоящих в пруду статуй и построек.

Обычно такие толпы не собирались. Украшения Виртуальности могли бы подсказать, какой праздник тут назревает, но, разумеется, он их видеть не мог.

А люди улыбались ему и доброжелательно кивали:

— С Новым Тысячелетием! Живите ещё тысячу лет!

Только сейчас Фаэтон понял, насколько ему не хватало и не будет хватать зрелища приветливых лиц. Он, улыбаясь, приветливо махал рукой и поздравлял в ответ:

— И вам тысяч лет!

Но тут же напомнил себе об осмотрительности. Вроде бы протоколы Маскарада более его не защищали, поскольку Фаэтон больше не принадлежал обществу и, следовательно, в празднике не участвовал. Но многие ли вообще попытаются определить личность того, кто под маской на карнавале? Очень немногие, подумал Фаэтон.

Никому не было позволено оказывать Фаэтону помощь, подавать деньги, еду и питьё, делиться убежищем, продавать или покупать товары и услуги. В теории, указ Наставников не запрещал взгляды, улыбки и разговоры, хотя на деле он и этого едва ли получит.

Если Фаэтон попытается что-нибудь купить, в сделку непременно вмешается Аурелиан и предупредит прохожего, что тот собирается иметь дело с изгоем, но Аурелиан совершенно точно будет молчать, пока Фаэтон не брал еды, денег или чего-либо ещё. Софотеки издревле не сообщали ничего, о чём их не просили напрямую.

Однако даже избегать щедрот оказалось непросто. Шли молодожёны, рука в руку, и раздавали всем снимки ещё не зачатых детей. Фаэтон улыбнулся, но фото не взял. Девочка (или некто в её облике) скакала на одной ножке и лакомилась сладким воздушным шариком. Она предложила конфету Фаэтону — тот от еды отказался. Жонглёр-виночерпий, окружённый поющими хлопушками, подкатился на своём пузыре и попытался всунуть в ладонь бокал, и Фаэтон едва успел отдёрнуть руку.

Жонглёр нахмурился и указал двумя пальцами — жестом опознания — на грубияна в маске, но тут в жонглёра врезался тощий гиноморф, на котором из одежды была разве что сотня шарфов удовольствий. Бокалы и бутылки разлетелись во все стороны от его пьяных объятий, оба рухнули и покатились кубарем, распевая гимны Афродите. Фаэтон тем временем поддался течению толпы и поплыл с нею дальше.

Люди выходили через ряд высоких, семидесятиметровых окон на балкон шириной с бульвар, где поток прохожих чуть ослаб. Неподалёку стоял памятник Орфею — тот стоял в позе Отца Второго бессмертия, держа в руках змея, глотающего собственный хвост. Фаэтон вскарабкался на пьедестал, всунул ногу в каменные извивы змея, подтянулся и осмотрелся над головами толпы.

На парапете, словно кораллы, росли небольшие башенки и невысокие небоскрёбы, окаймляя безвершинный столп лифта, ведущего на орбиту.

За балконом виднелся город — три вложенных круга зданий. Каждый выделялся своим стилем. Гору-основание орбитального лифта окружал самый старый район — дома в нем не имели окон и напоминали геометрические тела — кубы, полусферы, полуцилиндры — окрашенные без узоров в яркие, основные цвета. Постройки связывали прямые умных дорог и транспортных линий. Архитектура в стиле Объективной Эстетики — все формы, строительные плиты и шаблоны строго стандартные. Движения на улицах было мало — люди основной нейроформы не выносили давящий вид безликих монолитов. В центральном районе в основном находились компоненты Софотеков, склады, заводы и общежития Инвариантных, которые не желали красот, удовольствий и прочих неэффективностей и обитали в многоэтажных массивах спальных гробов.

Вокруг лежало второе кольцо — район в Стандартном стиле. Между тёмными озёрами и омутами текли ручьи наномеханизмов, и на чёрной жидкости собиралась белая пена. Водопады каскадных фильтров разделяли и смешивали потоки, а пруды, в которых хранились ингредиенты, были окружены аллеями псевдодеревьев и коралловыми устроениями нанофабрик. Сотни навесов цвета орхидеи отражали свет солнца. Дома и телеприсутствия вырастали, словно раковины — одно здание обвивало другое, и оба тянулись к горизонту, сверкая перламутром. Основными тонами были тёмно-синие, тёмно-жемчужные, сверкающие серебряные и крапчато-серые, улицы испещряли садики мысли, площадки для шабаша, святые диски, а также нимфарии, материнские деревья и транспортные бассейны — обычные люди и чародеи тяготели к фрактально-органическому хаосу Стандартной Эстетики. В садах и парках располагались части распределённых тел Цереброваскуляров.

А дальше, на окружающих холмах, царили зелёные рощи и белые поместья Консенсусной Эстетики, поддерживаемые в основном манориалами и Базовыми первого поколения. На склонах выстроились античные колонны, в растительной тени отдыхали английские парки, а среди них — дворцы в Георгианском, Неороманском, строгом Александрийском стилях.

Вдалеке Фаэтон увидел огромное озеро, в водах которого плавало около сотни диковинных существ, окружённых светом. Они походили на инкрустированные самоцветами каравеллы, а полотнища их парусов яркостью и рисунком напоминали крылья бабочек.

Фаэтон вспомнил город — Кисуму, расположен на юге Эфиопии, на берегу озера Виктория. Фаэтон вспомнил, почему вокруг было столько восторженных людей. В озере плавали Глубинные.

Это были последние из когда-то великой расы Юпитерианских полуколдунов, уникальной нейроформы, соединившей особенности Цереброваскуляров и Чародеев. Когда-то, до разожжения Юпитера, они покоряли штормы и течения его метановой атмосферы, и когда такой уклад жизни стал невозможен, они предпочли переселиться в китоподобные тела и заснуть на дне Марианской впадины, где по сей день плели между собой песни и звукообразы печального, неизмеримого чувства, известного только им. Их голоса в глубине заставляли вспомнить о старой жизни в бесконечной атмосфере газового исполина, они только напоминали о старых телах, песнях и переживаниях, но описать давние чувства заново не могли.

Один раз в тысячу лет, во время праздника, Глубинные просыпались из скорбной спячки, отращивали праздничную инкрустацию, цветные паруса и перепонки, всплывали и пели для людей.

Древний договор запрещал делать записи их песен, и даже обсуждать то, что было пережито во время выступления, было нельзя.

Неудивительно, что столько людей пришло наяву.

У Фаэтона подступил ком к горлу. Песню Глубинных он слышал лишь однажды — в прошлый раз, во время праздника под началом Аргенториума, Фаэтон сюда выбраться не смог. В позапрошлый раз, перед первой Трансцендентальностью Фаэтона (тогда торжествами заправлял Куприциан) песня откликнулась в нём ощущением бесконечности и бесконечной надежды — словно Фаэтон сам оказался среди необозримых облачных просторов Юпитера, или дальше — в гораздо более обширной межзвёздной пустоте.

Глубинные должны были стать живыми кораблями, способными выдерживать радиоактивный, полный космической пыли вакуум между лунами Юпитера, способными выдерживать немыслимый накал низкоорбитальных нырков в атмосферу Юпитера, но успешная очистка орбитального пространства и укрощение магнитосферы планеты обезопасили околопланетные маршруты. Глубинные обходились дороже, чем обычные судна. После строительства орбитальных лифтов и опасные нырки в атмосферу стали не нужны. Их уклад остался в прошлом. Пьянящий риск космических путешествий — тоже. Всё это Фаэтон услышал тогда, в той, первой песне. Она оставила в нём то зерно, что выросло мечтой о полёте к звёздам.

На праздник тогда его привела Дафна — но Дафна настоящая, или подделка, её посол — Дафна Терциус? Фаэтон не помнил. Похоже, нехватка сна сказалась на памяти.

Спрыгнув с пьедестала, Фаэтон пошёл против хода толпы. Глубинные не пели великую песнь тоски задаром. Всем, кто не заглушал песню через фильтр ощущений, выставлялся счёт, и, поскольку Фаэтон не мог заплатить, автоматика его раскроет. Раскрытому изгою, разумеется, никто путь не укажет, да и концерт из-за такого происшествия отложат, и вечер будет испорчен для всех. (Фаэтон с удивлением понял, что, несмотря на ссылку, всё ещё уважает права и чувства собратьев. Впечатление от той песни Глубинных до сих пор оставались в памяти, и он не хотел портить радость всем тем, кто оказался счастливей его.)

Фаэтон обошёл космический лифт. С обратной стороны, дальней от озера, толпа поредела. К растущим из парапета башням прикасались носами причаленные дирижабли, сами размером с кита. Рядом в воздухе висели драконограммы с расписанием в неизвестном формате.

Фаэтон остановил прохожую в костюме гипертермика.

— Прошу прощения, мисс, не могли бы вы помочь? Мы с моим спутником хотим попасть на Талайманнар.

Он указал за спину, на молчаливый силуэт доспеха в балахоне, и продолжил свою не совсем ложь:

— Но мы участвуем в игре в прятки, и по правилам нельзя выходить в Ментальность. Не подскажете, где тут ближайшая умная дорога?

Она склонила голову к плечу. Игривые глаза окружало пламя, а улыбка дымилась. Она что-то ответила, но Фаэтон не имел программы-переводчика на свой язык, грамматику и логику.

Он попробовал попроще:

— Талайманнар? Талайманнар? Дорога? Умная?

Фаэтон изобразил, как скользит по поверхности без трения, размахивая руками. Женщина захихикала.

По её размашистым жестам он понял, что умные дороги отключены. Она указала на дирижабль и подтолкнула к нему — мол, иди! Туда!

Фаэтон замер — она ему путь показала, или пригласила на свой корабль? Правда, в глазах тревоги не видно — непохоже, чтобы сейчас Аурелиан втайне предупреждал её о встрече с изгоем. А, вот она развернулась и пошла вместе с толпой — дирижабль явно не её.

Фаэтон поднялся на причал. Вблизи он увидел на борту герб Протектората Океанической Среды. Это был грузовоз, и, похоже, именно в нем Глубинный летел из Тихого океана на озеро Виктория.

Публика утихла. На озере Глубинные заняли нужные места и расправили звуковые перепонки. Напряжение, ожидание прощупывались в воздухе. Фаэтон неохотно переступил золочёный порог судна и обернулся.

Вокруг балкона повисли увеличительные экраны, показывающие самых дальних Глубинных — они, неподвижные, с расправленными парусами смотрели на возвышающуюся матриарха-дирижёра, и миллионы певчих перепонок покрывали её тело, как осенний лес покрывает склоны горы.

Фаэтон с трудом передвигал ноги — он жаждал услышать последнюю свою песню. В изгнании музыки не будет — никто ему не сыграет, никто не продаст записей, и он сможет разве что подпевать пролетающим мимо рекламным плакатам.

Он собрался, отвернулся и шагнул внутрь корабля. Люк за спиной захлопнулся без звука.

Внутри никого не было.

На устилавших палубу багровых коврах стояли столики и структурные стержни, сплетённые из стекла и белоснежного фарфора, а с потолка свисали бронзовые, украшенные узорами шлемы восприятия — весьма древние на вид. Ближе к носу корабля, напротив высоких окон, находились кресла, рядом с ними на специальных подносах лежали зрительные обручи. Перегородки между креслами сейчас были прозрачны, но на стеклянной поверхности угадывались очертания существ из японской мифологии.

Фаэтон не опознал стиль. Неужели он старше Объективной эстетики? Как бы то ни было, обстановка оказалась роскошной.

Фаэтон вошёл, броня проследовала. По привычке поднял ладонь, надеясь жестом открыть канал, разочарованно опустил руку. Всё, жесты или мысленные приказы больше никогда не сработают, но привыкнуть будет просто, сказал он себе. Он — Серебристо-Серый, и его школа блюла обычай говорить вслух.

— Кто здесь? Где я? Есть кто-нибудь на борту?

Тишина. Он с опаской сел в кресло.

Перегородка слева была полураскрыта, так что между окном и ним находилась стеклянная панель. Через панель было видно больше цветов и движения — сквозь неё серые куклы выглядели как люди, с живыми лицами и карнавальными костюмами, а в воздухе парили плакаты и экраны, но за краями панели они пропадали, а люди опять выглядели манекенами.

Фаэтон понял, что перегородка настроена на Поверхностную Виртуальность. Эта старинная диковинка переводила ментальные образы в световые. Фаэтон не упустил возможности развлечься — он сдвинул голову и рассмотрел прочие части балкона в цвете и роскоши, потом опять посмотрел с другого места. Серые манекены превращались в разнаряженных придворных и обратно в серые манекены.

Но вот среди среди пышности нарядов он заметил клоуна в бело-розовом костюме из тюля, с трёхконечной шляпой, крючковатым носом и вытянутым подбородком. Скарамуш. За ним — Колумбина, щеголявшая похабной юбкой и бледный Пьеро в белом, мешковатом наряде. Троица шла против потока людей с изрядной спешкой, методично и синхронно осматривая толпу.

Они настигли человека в золотой броне — но это всего лишь кто-то, наряженный в Александра Македонского. Полководец недоумённо взглянул на клоунов, те шутливо поклонились, и Александр отвернулся. Трое замерли, словно вслушиваясь в передаваемый приказ.

Фаэтон попытался убедить себя, что это совпадение. Агенты Ксенофона не настолько глупы, чтобы не сменить облик. Это, наверняка, Чёрные Манориалы переоделись, чтобы унизить Фаэтона. Внешность врагов Фаэтон описал на слушании Наставников, и скачать её мог кто угодно.

Но с другой стороны, те же Наставники точно выкладывали новости о перемещениях Фаэтона наряду с указаниями о том, как изгоя избегать. Чёрные могли узнать, где он, просто обратившись в Ментальность. Только враг мог искать его своими силами — чтобы не оставить следов.

Троица, словно услышав мысли, повернулась в сторону дирижаблей. Оглядела окна. Взгляды встретились. Они посмотрели левее — на броню за спиной.

— Они же не знают, что искать нужно пару, — успокоил себя Фаэтон.

Но клоуны, распихивая людей, направились прямиком к причалу. Они вышли из поля видимости экрана, потеряли облик и затерялись в толчее таких же манекенов.

Фаэтон сощурился, но без доступа к Ментальности не мог усилить зрение, сделать запись или настроить программу, которая отследила бы движение врагов в толпе. Вне сети он слепой, беспомощный калека. Враги приближались.

Он не мог послать сигнал и прочитать серийные номера нужных манекенов, не мог вызвать констеблей — если выйти в Ментальность, спрятанные потомки вирусной цивилизации нападут, как только он откроет канал

Есть же способ отправить звуковой сигнал через броню? Фаэтон вскочил и кинулся к доспеху — по плечам костюма шёл ряд контактных гнёзд и мыслеинтерфейсов. Вот генератор сигналов — его частоту можно настроить на канал констеблей, вот микрофон, реагирующий на голос — оставался провод, чтобы их соединить.

Такой провод продавался в любом магазине и стоил полсекунды — но покупать ему запрещено. Наномеханизмы брони не могли его произвести, и без провода костюм мог издать только бессмысленный вопль. Визг в радиочастотах. Визг, который бы никто не стал слушать.

Фаэтон попытался повернуть экран, чтобы отыскать клоунов в толпе у подножия пристани. Тщетно — перегородка надёжно закреплена. Насколько близко уже подошли марионетки врага?

И что теперь? Если бы Фаэтон участвовал в каком-нибудь мыслепредставлении, которые так любила его жена, он бы порвал майку на своей могучей, волосатой груди, схватил бы ломик поухватистее и бросился бы в бой. Но сила против них не поможет — разум, управляющий манекенами, тут даже не присутствовал.

И от хитрости толку нет — ими, видимо, управлял софотек Ничто, сознание настолько умное, что даже Разум Земли не замечала его передвижений в Ментальности.

Что оставалось? Чистота духа? Твёрдость характера?

И если дело в характере, то что поможет? Честность? Непредвзятость? Целеустремлённость?

Фаэтон собрался с духом, скинул плащ с брони и позволил костюму принять тело. Чёрный материал обвился вокруг Фаэтона, золотые чешуйки встали на место. Он опустил забрало.

Фаэтон подошёл к люку дирижабля и распахнул его, но не переступал порога. Он стоял над пристанью, немного выше толпы. Куклы приближались, их предводитель уже вступил на причал, но замер от неожиданности — он повернул пустое, безглазое лицо наверх и увидел Фаэтона, в сияющей золотым адамантием броне.

От озера поднялся низкий, тягучий, похожий на вздох гобоя звук — набирающий силу, он заполнил всю ширину неба пробирающей до мозга костей красотой. Пение Глубинных началось, и первой же ноты увертюры, первой партии хора хватило, чтобы у Фаэтона навернулись слезы на глазах. Все — помимо трёх преследователей — смотрели на озеро вдалеке, не отрываясь, и лица зрителей словно свело от восторга, будто бы все они оказались во сне.

Фаэтон нажал на генератор сигналов под пластиной на плече. Звука не было, но только что он оглушил соседние радиоканалы подобием вопля.

Голос Глубинного дрогнул и утих. Воздух заполнился тишиной.

Глубинные прекратили петь. Фаэтона заметили. По толпе пронеслась молва, которую Фаэтон не слышал, и тысячи лиц, недовольно ворча и перешёптываясь, обернулись на человека в золотой броне. Все глаза смотрели на него.

Преследователи замерли у подножия пристани. Очевидно, что бы они не задумали, проворачивать это на виду им не хотелось.

Ропот толпы нарастал, раздались выкрики, и тут поднялся чудовищный гул, подобного которому Фаэтон не слышал — тысячи голосов орали на него, приказывали не мешать празднику, уйти, убраться подальше, скрыться. Вместо музыки небо наполнили визгливые вопрошания и крики гнева.

А троица врагов не шевелилась. Фаэтон указал на них пальцем. Он понимал, что его слов в таком гомоне никто из людей не расслышит, но также он знал, что его слушали не только люди, за каждым его поступком пристально следили Софотеки и Композиции, и событие, во всех подробностях, мгновенно окажется на каналах для сплетен и новостей.

— Вот враги Золотой Ойкумены, и они среди вас. Кто управляет этими манекенами? Где констебли? Почему я не защищён от жестокости? Ничто! Ты не сможешь и не посмеешь напасть в открытую, несмотря на свой превосходящий разум! Объявляю тебя трусом!

Над скопищем поднялась новая волна гула, но тут, внезапно, направленные на него взгляды потеряли блеск. Люди больше не сердились, на неверящих лицах не читалось отвращение — по общему молчаливому согласию, все просто перенастроили фильтры ощущений и вырезали Фаэтона из восприятий. Возможно, они его и из памяти стёрли — чтобы брехня помешанного изгоя не омрачала воспоминание о том замечательном дне. Все головы повернулись к озеру разом, как пшеничные колосья под порывом ветра.

А Фаэтон лишь ухмылялся. Общество воспитало их на поддельных ощущениях, и в этом их изъян. Они могли настраивать фильтры как угодно — действительность от этого не изменится. Глубинные не носили фильтров, и, пока у них был открыт хотя бы один канал с Ментальностью, они видели Фаэтона, и, поскольку он не мог отблагодарить их за выступление, они петь не начинали. Толпа могла его забыть, но Глубинные при нём не запоют.

Они ждали, чтобы он ушёл? Покинул пределы слышимости песни? Но ведь понятно, что путь пешком займёт несколько часов — они столько ждать не готовы. Также понятно, что правила изгнания не позволяют продавать или дарить право на поездку. Оставался единственный выход — увезти его насильно.

Кто сломается первым в состязании упрямств — Фаэтон, убеждённый в своей правоте, или толпа, которую, возможно, грызло сомнение в решении Наставников?

Если бы противники были уверены в том, что правы, подумал Фаэтон, они бы просто попросили констеблей его убрать. А если нет…

Люк захлопнулся перед носом, а мостки пристани втянулись в причальную башню. Фаэтон стопами почувствовал толчок — дирижабль взлетел.

Его увозили. Фаэтон успел увидеть, что три манекена-преследователя неподвижно ссутулились у основания уже сложенной пристани. Их руки и головы безвольно повисли — по позе было видно, что эти тела покинули. Агент Ксенофона (софотек Ничто, или кто-нибудь другой, ими управлявший) отсоединился и сбежал.

Мимо окон наблюдательной палубы пронеслись накренённые причальные башни и балкон, опоясавший орбитальный лифт. Дирижабль описал изящный полукруг, набрал высоту и поймал ветер.

Радость от победы омрачилась тут же, как Фаэтон увидел, далеко внизу, синие просторы Виктории. Солнце подсвечивало рябь, глубины отражали форму далёких облаков, и среди отражений плыла флотилия древних существ, с расправленными парусами, но песня не достигала такой высоты — до дирижабля долетал лишь приглушённый, тоскливый отзвук.

Даже если произойдёт чудо и изгнание отменят завтра, эту глубинную песню он никогда не услышит и никто её не опишет.

Фаэтон резко подошёл к носовому окну и уставился на африканские холмы и небо впереди.


Серебристая полоса побережья осталась позади. Впереди был Индийский океан — бескрайнее поле кобальтового цвета, иссечёное пенистыми шапками волн.

Фаэтон вслух спросил:

— Куда же меня везут?

Ответ не прозвучал. В конце палубы он нашёл пару люков, сходни за ними вели вверх и вниз. Он решил обследовать корабль и пошёл наверх.

На верхней палубе окон не было. В центре, окружённое кабелями и крепежами, находилось шестиногое создание из металла и плоти. Его шесть щупалец-рук исходили из центра и были воткнуты в порты управления. В конусообразную вершину — мозг — шли провода, а в три стороны смотрели три морды стервятников. Поверхность тела испещряли разнообразные порты, пазы и штепсели. Ряды приёмников помогали птичьим перелётным инстинктам, передавая навигационные данные с орбиты.

— Ты киборг, пилот истребителя, — поразился Фаэтон. Подобное он встречал только в музеях.

Стервятник взглянул на него прохладно.

— Уже нет. Знания, память о войне, боях, бомбардировках, воздушных схватках, разведке проданы, давно, Аткинсу и его Воинственному разуму. Пусть ему кошмары снятся. Пусть он помнит запахи горящих деревень, сёл и вопли молодых, ещё розовых лесов. Я теперь помню цветочки и котят, голоса китов и вид облаков над морем. Я спокоен.

— Ты обо мне знаешь?

— Изгой. Изгой, но, судя по костюму, богат так, что и вообразить нельзя. Знаменитый — каждый поступок обсуждают всем миром, радиоканалы разрываются. Мир внезапно забыл, а потом так же внезапно вспомнил о корабле, о котором ты мечтал. Не каждый рассудок в сети ещё пришёл в себя, но каждый голос тебя винит. Ты — он?

Фаэтон подивился, почему создание просто не подсмотрело в Виртуальность.

— Вы, похоже, отключены от Ментальности?

Три клюва хором щёлкнули:

— Ийя! Я её презираю. Нет во мне того, чему нужно возвыситься. Пусть молодёжь тешится, а я в празднике не участвую.

— Так вышло, что я также не праздную. Да, вы угадали правильно. Я — Фаэтон Изначальный, Радамант.

— Уже нет. Ты — Фаэтон Нулевой, Ничто.

Слова ударили Фаэтона в сердце. Разумеется. В хранилищах нет его копий. Он больше не Фаэтон Изначальный, первая копия хранимого шаблона. Он — ноль. Если умрёт, ничего не останется. Он не имел школы и поместья.

Фаэтон спросил:

— А вы не боитесь со мной говорить?

— С чего бы? Кого мне бояться, этих выскочек — Наставников, Софотеков? Я старее их, я старее Федерального Ойкуменического Сотрудничества! [4] Они — образования сложные, но без опоры, без силы. Они пройдут, я останусь. Мой образ жизни забыт, но он вернётся. Пока я помню котят и облачка, но я вспомню и горящих заживо детей.

Высказывание смелое, но Фаэтон напомнил себе, что киборг не продавал и не предлагал билеты. В правовом плане Фаэтон колебался между безбилетником и похищенным.

— Сэр, кто же вы?

— Нет, так не пойдёт. Ты вторгся на мой корабль, изгой — сначала расскажи о себе, а потом я, как щедрый хозяин, поделюсь своей историей, весьма кстати незамысловатой. Здесь нет компьютера, который бы обменял нам память.

— Я из Серебристо-Серой школы. Мы соблюдаем традиции обмена приветствиями и знаниями через речь…

— Ты был в Серебристо-Серой. Как ты ухитрился потерять состояние и направить всё человечество против себя?

— Их страшила моя мечта. Нам незачем лететь к звёздам — они слишком далеко, а здесь и так есть изобилие всего, но моё стремление не хозяйственное, не экономическое — я жаждал славы, великих свершений, новых деяний. Я имел право разбазаривать своё богатство как захочу, и поэтому я потратил его на величайший корабль, на который способна наша наука — Феникс Побеждающий. Он как полое, обтекаемое остриё стокилометровой пики. Все его полости заполнены антиводородом под завязку, корпус отлит из крисадамантина, из того же металла, в который я одет, и всё это количество копилось атом за атомом и стоило баснословно дорого. Мощность на единицу массы такая, что можно легко достигнуть околосветовых скоростей, но коллегия Наставников испугалась…

— Знаю, знаю. Они боялись войны в раю.

— Откуда вы это знаете, сэр? Вы знакомы с Наставниками?

— Знаком с войной.

— Да кто же вы?

— Рано спрашиваешь, сначала закончи рассказ.

— А… хорошо. Радамант, на чём я остановился? Точно, — Фаэтон поморщился, потом продолжил. — Итак. Корабль построен, и равных ему не было. Например, если сохранять ускорение на уровне примерно 51 g, на протяжении всего пятнадцати лет, предполагая, что средняя плотность межзвёздной среды — одна частица на кубический километр, и учитывая противодействующую силу, вызванную нагревом из-за трения, мы сможем достигнуть скорости…

— Устройство корабля можешь опустить.

— Но это же самое интересное!

— Ты у меня в гостях, всё-таки. Продолжай, Нулевой Фаэтон.

— Наставники обещали изгнание, если я запущу Феникса. Угроза смехотворная — полёт даже к ближайшей звезде будет гораздо большим изгнанием сам по себе, поэтому я их и не слушал. Но удар пришёл оттуда, откуда я не ожидал. Перед пробным вылетом пришла весть, что моя жена погрузилась в искусственный сон — она очень боялась того, что я умру в глубоком космосе, и не выдержала. Я тогда разгневался, вломился в склеп, где держали тело, устроил погром. Из-за этого из архива даже подняли Аткинса, контролёра военной техники… но вы его знаете.

— Да, знаю. Во мне — его часть.

— Прибыл Аткинс и уложил лицом в пол. Наставники меня осудили, стоимость Феникса загнала в долги, а отец, пытаясь спасти корабль, погиб в солнечной буре. Просто корабль был причален у Меркурия. Наверно, мне лучше рассказывать по порядку…

— Мне интересно. Продолжай.

— В итоге Коллегия согласилась не изгонять меня — если я сотру память о корабле. Я был вынужден забыть и о том, что отец умер, ведь его смерть связана с кораблём. На его место из Архива пробудили реликт отца, и…

— Тебя родил отец? Ты биотрадиционалист?

— Прошу меня извинить, он мой сир. Я создан на основе его мыслительных шаблонов, а слово "отец" — скорее метафора. Мы, Серебристо-Серые, старомодны, и считаем, что некоторые отношения между людьми — родительскую любовь, например — стоит сохранять, пусть даже они более не нужны. Мы преданы идее… хм… Возможно, лучше сказать "Они преданы", или "я был предан"?

Трёхголовый стервятник молча смотрел немигающими жёлтыми взглядами.

— Неважно. Также меня заставили забыть самоубийство жены, ведь и его причиной был корабль. Всё это произошло в канун празднований.

— Ты опять употребляешь метафоры?

— "Жена"? Жена настоящая, мы связаны священной клятвой. "Самоубийство"? Да, наверное, метафора. Наяву она мертва — её мозг находится в поддельной компьютерной грёзе, и никакие новости о настоящем мире туда не доходят — более того, из памяти вырезаны все прошлые знания о реальности. Я не знаю способа её пробудить, и никакого пароля она не оставляла.

— Да, аристократик, это метафора. Даже сейчас — для самых бедных — смерть не приключение, которое можно сымитировать на специальной установке забавы ради, а в прошлом она для каждого была окончательной. Но мы отвлеклись. Что дальше случилось, я знаю. Чтобы опасность межзвёздных полётов миновала, миллионы жителей Золотой Ойкумены согласились забыть всё вместе с тобой, а несогласных Коллегия давила, подкупала и запугивала. Чем больше людей соглашалось на редактуру, тем тяжелее становилось тем, кто стирать память не хотел — у них оставалось всё меньше друзей. В конце тебя помнили только те, кто на праздник попасть не смог, или не захотел. Тебя очень многие ненавидели, до того, как забыли — ведь из-за тебя им пришлось кромсать память.

— Интересно. Я о них и не задумывался.

— Давление Наставников на малоимущих гораздо тяжелее, они такой общественной силе сопротивляться не могут. Перед праздником стеснённые в средствах жители Ойкумены тебя определённо недолюбливали.

— Да, я даже встретил одного из таких. Старика. То есть человека, биохимические системы которого претерпели энтропический распад — седой, с окостеневшими коленями. Он намекнул, что Фаэтон Радамант не тот, кем себя считает — я не тот, кем себя считаю. Не знаю, кто этот старик был, но вот он мои привычки — манеру одеваться, настройки фильтра ощущений — знал слишком хорошо. Он хитростью скрылся из моего восприятия. Так всё и началось.

Я отключил фильтры, но вместо старика нашёл бесформенного амёбоида в меняющем форму скафандре — отшельника с Нептуна. Он представился первым, назвался Ксенофоном. Я знал немало нептунцев, я с ними корабль строил, но этот оказался самозванцем. Пытался уговорить меня восстановить память.

— Зачем?

— Думаю, чтобы завладеть кораблём. Среди нептунцев у меня были заказчики, партнёры — даже друзья. Они откуда-то раздобыли денег и выкупили мои долги у Пэров, так что в случае банкротства корабль переходил не к Пэрам, а к ним. В это время Ксенофон управлял остальными нептунцами. Посредник, видите ли, держал корабль под внешним управлением…

— Что это значит?

— В залоге. Он им распоряжался, ведь я неплатёжеспособен.

— Понял, продолжай.

— Ксенофон прикинулся другом и уговаривал открыть шкатулку воспоминаний и вернуться к старой жизни, что привело бы к исполнению предписаний Наставников — я бы стал банкротом, а корабль, как гарант долгов, перешёл бы к тем, кто эти долги держал — к Нептунцам. Иными словами, Феникс Побеждающий оказался бы в руках Ксенофона, а не у Семи Пэров.

— А это кто такие?

— Если вы знаете Аткинса, которого не каждый историк помнит, то как можете не знать Семерых Пэров?

— Фаэтон, я не верчусь в твоих кругах.

— Ладно. Пэры — тесное собрание самых крупных монополистов, которые договорились сообща сохранять свою власть и богатство. Ганнис с Юпитера, производит суперметаллы; Вафнир с Меркурия, снабжает генераторы антивеществом; Колесо Жизни управляет биосферой; Гелий обуздывает солнечные бури; Кес Сеннек возглавляет Единую Библиотеку Космических Городов и организует среди Инвариантов научные и семантические исследования; Благотворительная Композиция переводит на все языки и форматы; Орфей дарует бессмертие.

— А, эти. Это не монополисты, закон не запрещает с ними соперничать. В мои времена Управляющий Комиссариат ссылал несогласных в поглощающие камеры, и тех между собой делили Композиции.

— Подождите, но Комиссариат распустили в конце эры Четвёртой Структуры. Вы не можете быть настолько старым. Это же тысячи лет до открытия бессмертия!

— Второго Бессмертия. У членов Композиций была совокупная бессмертность. Личности умирали, общий разум жил.

— Вы из Благотворительной Композиции?

— Не настала моя очередь говорить, закончи рассказ. Ксенофон обманом заставил открыть память?

— Да, так и было. Его агент, наряженный клоуном, выслеживает меня.

— Клоун-преследователь? Затейливо.

— Хм. Этому есть объяснение, сэр. Я встретился с Ксенофоном в облике Арлекина, и поэтому он нарядил своего человека в персонажа из той же комедии. Скарамуш — агент — загрузил в меня через ментальность вирус, даже целую вирусную цивилизацию, на самом деле, и он ждёт, пока я снова в неё выйду. Вирус найдёт меня в Ментальности, сотрёт и заменит.

— И Софотеки допустили такое?

— Софотеки не могут понять происходящее. Враг запускает информационные частицы в защищённые системы. Эта технология не из Ойкумены.

— И в прошлом, до Ойкумены, ничего подобного не существовало.

— Я не говорю про прошлое, уважаемый сэр, Я говорю про внешнее. На меня напали пришельцы с другой звезды.

Две головы переглянулись, и даже на лице стервятника явственно читалось недоверие.

— Занятно. С какой звезды? В космосе пока не нашли никакой жизни сложнее одноклеточной, а колония на Лебеде X-l давным-давно ужасно сгинула.

— Они с Лебедя. Нечто пережило крах Молчаливой Ойкумены — враждебный софотек по имени Ничто.

— Похоже на сюжет развлекательного сна. На вздор, — сказал стервятник. — Где доказательства? Ваши хвалёные Софотеки могут взглянуть в мозг и отличить правду от лжи?

— Да, была такая проверка. Она показала, что атака была мнимой.

— И ты считаешь…

— Я считаю, что в проверку вмешались.

— И кто же?

— Очевидно, данные подделал злой вирус.

— Так, аристократик, давай разберёмся. Наше общество может перестраивать мозги по желанию, вплоть до самых глубинных мыслей, желаний, инстинктов и побуждений, и поэтому никакому воспоминанию нельзя верить. Ты помнишь, что на тебя напал несуществующий вирус, созданный несуществующим софотеком из давно погибшей колонии, а проверка показала, что воспоминания поддельные, но ты убеждён, что эта бредовая история случилась наяву, а проверке верить нельзя? Я всё правильно понял?

— Правильно.

— Ага. Просто хотел убедиться, что ничего не упустил.

— История, правда ли она для вас или нет, правдоподобная она или нет, произошла со мной, и я отношусь к ней как к истине, а иначе не могу. Правда или нет, правдоподобно или нет — я завершил рассказ. С удовольствием послушаю вашу историю, если позволите, ибо не представляю, кем вы можете быть.

— Мне не стоит раскрывать нынешнее имя, но раньше меня звали Композицией Воителей.

Фаэтон отшатнулся:

— Невозможно! Их уничтожили две эпохи назад!

— Нет, их распустили. Воспоминания записаны, и во мне их часть.

— Значит, вы изучали Воителей?

— Нет, я сам — Воители. Сколько мозгов достаточно для массового сознания? Тысяча? Сотня? Десяток? Пара? Как по мне, хватит и одного, и это — я, всё ещё член Композиции, пусть даже и последний. Последний участник, но участник когда-то великой силы. Начальствующая над авиацией ветвь разума Восточной Противочародейской дивизии сдалась альтернативно-организованному Соломону Над Душами после Трёх Секунд Ужаса во время битвы за пекинское Сетевое Ядро. Ты вообще историю учил? По лицу вижу, что нет. Они сдались в пре-эпохе 44101, в трёхсотом году Пятой Ментальной Структуры. Я был с ними, я тоже сдался. Договор о перемирии позволил сохранить личности.

— И вы просто так гуляете? Вас не казнили?

— Ты точно плох в истории. Меня держали под землёй, в цементной кисте, столько веков, сколько оставалось жить жертвам бомбардировок по их гороскопам — вместе взятым. Когда срок кончился, Король-Чародей Кореи записал меня в лотерею смерти.

— Лотерея смерти?

— Историки врут. Они говорят — "война началась из-за Сумрака Мозга — практики изменённого сознания Чародеев, позволившей лгать под ноэтической присягой". Вздор. Настоящая причина в том, что масс-сознания просто не понимали Чародеев. Они несовместимы. Композиция Воителей судила строго и неуклонно, без страха и снисхождения, а Чародеи мыслят, перепрыгивая логику, повинуясь чутью или понятию о соразмерности, и для них наказание должно быть поэтическим, должно дополнять преступление, пародировать его, иначе это не наказание вовсе.

Королю-Чародею показалось забавным обречь нас на постоянный страх, такой же, какой вызывали наши налёты, поэтому меня с товарищами отпустили, но перед этим вшили в черепа взрывные заряды. Они срабатывали от радиосигналов, в случайное время, в произвольном месте. Порой для детонации было достаточно сигнала от определённой двери или автонавигатора. Сотню лет прожил только я. Теперь я перевожу чувствительных Глубинных между подводными царствами.

— Какой ужас!

— Это в прошлом. Мои биологические ткани уже много раз сменились, всю взрывчатку удалили.

— Но как вы выдержали постоянную неопределённость?

— Ага. Об этом спрашивает Фаэтон, человек, вознамерившийся вылететь за пределы Ноуменальной Ментальности? Смерть в этом путешествии, соверши ты его, тоже непредсказуема и мгновенна, а потом, когда будут заложены колонии, настолько же могучие, как и мы, повторится война, и смерть нависнет над каждым.

— Люди разумны, такого не будет.

— Разумны? Разумны? Ты, молокосос, войны не пережил. От кого ты прячешься на моём дирижабле? От разумных убийц с другой звезды? От воображаемых врагов? Да брось ты. Ты либо заблуждаешься, либо вовсе спятил, и ни то, ни другое не вселяет надежду в мирное освоение звёзд, — существо раскрыло и захлопнуло клювы. — Мне жаль, что ты провалился так сокрушительно.

Палуба наклонилась, но в комнате без окон было непонятно, как изменился маршрут.

Фаэтон спросил:

— Почему жаль? Ты хочешь новой войны?

— Ни в коем случае. Ужасы войны не описать, но их можно стерпеть, поскольку есть вещи куда хуже. Нет, я хочу не этого.

— Просвяти меня.

— А! Йях! Я жил в конце Четвёртой эры, когда Землёй правили объединения разумов. Не было преступлений, не было войн, грубости. Индивидуальности не было (исключая некоторые области в Европе и Америке). Мир замер, перемен тоже не было.

Пятая эра началась, когда Композиции стали использовать в себе новые виды разумов. Чародеи — быстрые, интуитивные, творческие, проницательные. Инварианты — стойкие перед страхом, страстями и угрозами. Цереброваскуляры — видят со всех точек зрения сразу, понимают сложнейшие устройства с одного взгляда. Мы не могли с ними равняться, а они не подчинялись общей нужде или общему разуму. Но Пятая эра лучше Четвёртой. Правили изобретатели и гении. Чародеи покорили Юпитер наперекор экономическим интересам, Инварианты освоили астероидный пояс наперекор трудностям. Цереброваскуляры, воспринимая мыслительные системы целиком, доказали Единую Ноэтическую теорему, что привело к развитию таких технологий, которые мы, Композиции, и вообразить не могли. Без самоссылающихся формул из пьесы-диссертации Матери Чисел мы бы не построили самоосознающих машин, а без самоосознающих машин мы бы не добились бесчисленных прорывов — в том числе и Ноуменальной математики, проводившей нас в нынешний век Второго бессмертия.

И вот настала Седьмая эра, и опять век неподвижен. Теперь видишь, Фаэтон Нулевой? Взгляни на историю. Если бы жила твоя мечта, война бы началась, даже не сомневайся. Наставники и их ласковый Навуходоносор достаточно умны, и выводы делают верные. Но война может привести к новой, лучшей эпохе. Возможно, Земля, луны Юпитера и все остальные станции сгорят в первую минуту битвы — но выросшие на сотнях, миллионах планет цивилизации оправдают испытанный ужас, и я соглашусь с ними.

Фаэтон молчал. Он не понял, услышал он хвалу или проклятье. Или всё разом.

Но неважно, спор был теоретическим. Наставники победили

— Куда вы меня везёте? — спросил Фаэтон.

— Йях! Вообще истории не знаешь. Одно Цереброваскулярное масс-сознание не поддалось давлению Орфея — ей просто наплевать на вечную жизнь, и поэтому на Земле есть город, не подписавший соглашения Наставников. Старица Моря управляет Протекторатом Океанической Среды с середины Пятой эры, она, как и я, старше Золотой Ойкумены, и она может не обращать внимания на Наставников, поскольку им и в голову не придёт мешать тому, кто заправляет всем планктоном, всеми наномеханизмами в волнах, той, кто следит за теплоулавливающими клетками и отправляет их из тропиков по всем течениям, управляя теплом океана и тем самым пресекая ураганы. Её город называется Талайманнар.

— Сюда меня отправил Гончая! — воскликнул Фаэтон. Теперь он узнает решение, узнает, что задумал сверхразум.

— Разумеется сюда, дурень, — ответил киборг. — Если сброшу тебя где-либо ещё, стану соучастником незаконного проникновения на чужую землю. Почему, по твоему, Наставники мне не помешали? Я тебе не помог. Дураку ясно, что тебе место на Талайманнаре — в эту канаву отправляются все изгои. Больше идти некуда.

Фаэтон почувствовал, что в нём что-то рухнуло. Он лелеял надежды, что Гончая подготовил невообразимо хитрый план, и на Талайманнаре зрело его спасение. Такие мечты помогали ему в бессонные, кошмарные ночи забытья.

Но нет. Он ничем не отличался от прочих изгнанных.

Надежда, конечно, идиотская, но лучше такая, чем никакой. Для жизни нужна причина, а причины жить у Фаэтона больше не было.

По каркасу дирижабля пробежала дрожь.

— Прибыли, — сказал киборг. — Убирайся.

Открылся люк, которого Фаэтон ранее не заметил. За ним виднелись ведущие вниз сходни. Фаэтон заморгал от отражённого сияющего света, вдохнул влажный и свежий тропический воздух, услышал прибой и клики чаек.

— Погоди, — сказал Фаэтон, — если мне не примерещилось, за мной охотятся убийцы с другой звезды, и поэтому единственное место, куда собирают изгоев — то самое место, где меня найдут.

— Мои права старинны, и их уважал даже зародыш Конституционно-Логической формации Федерального Ойкуменического Сотрудничества. Так называемая "дедушкина оговорка" — Ойкумена уважает права и законы, принятые до неё. Любопытно, не так ли? Мой корабль нельзя отслеживать без судебного ордера, и держусь я ниже воздушных коридоров и глаз диспетчеров. Меня знают в Кисуму — уже тысячи лет я летаю в Кито и Самаринду. Любой скиталец и странник знает, что мой дирижабль летает неотслеженным. Понимаешь? Поэтому меня ценят Глубинные — они любят приватность. Пока сам себя не выдашь — не выйдешь в Ментальность, например — воображаемые враги не найдут.

Фаэтон подошёл к люку, но на пороге обернулся и спросил:

— Вы упомянули какую-то вещь хуже войны, такую страшную, что война по сравнению с ней терпима. Что это?

— Поражение.

Из стены вырос манипулятор и выволок Фаэтона за плечо. Тот закувыркался по сходням, руки и колени с треском встретили сетчатый пол швартовочной вышки. Солнце ослепило, и по нему отчалила тень дирижабля. Фаэтон встал и посмотрел вслед улетающему кораблю.

Он снова оказался один.


ГОСТЕПРИИМСТВО


Через сетчатый пол швартовочной вышки Фаэтон видел пышную растительность, каменистое побережье, и, за ним — поросший псевдодеревьями океан, чёрный от кишевших в нём наномеханизмов. Напротив, вдалеке от пляжа, находилось скопление завитых жемчужных выростов, куполов и башен, вытканных из алмаза, домов, напоминавших морские рифы или раковины моллюска — типичные формы для Стандартной Эстетики.

Вдалеке, за холмом, над порослями увитого лианами гималайского кедра возвышался старинный храм, напоминавший покрытый замысловатой росписью улей. Выглядел он очень старым — похоже, он стоял здесь со времён Второй Ментальной структуры. Без Средней Виртуальности Фаэтон не мог узнать всё желаемое, просто взглянув на него, но он попробовал насладиться загадочной живописностью, столь любезно предоставленной вынужденным невежеством.

Фаэтон попробовал спуститься на эскалаторе, но тот, послушный указам Наставников, не запустился. Фаэтону пришлось воспользоваться приставной лестницей, но она оказалась либо глухой, либо невоспитанной, либо вовсе забыла свои характеристики, потому что на вопрос — выдержат ли её ржавые кольца вес брони? — не ответила. Фаэтон снял доспех, заставил его соскользнуть по опоре, когда как сам спустился по лесенке нагишом — погода была тёплой, да и тратить материал костюма на очередной механизм не хотелось.

Фаэтон вместе с доспехом шли в город по алмазной мостовой, вдоль бликующего парапета из многослойной керамики, разделявшего дорогу на две. Парапет усеивали мыслеинтерфейсы и проводники, да и город вдалеке не показался Фаэтону изуродованным нищетой. Просторный, убранный — не чета бедняцким районам викторианского Лондона, в симуляциях которого Фаэтон бывал множество раз.

"Похоже," — сказал он себе, — "всё не так плохо".

Вблизи, конечно, всё стало совсем не так.

Во-первых, улица, поначалу столь светлая и привлекательная, оказалась непроходимой дурой. Она не давала полезных советов, не рассказывала о достопримечательностях, не включала расслабляющую музыку, а только монотонно выкрикивала натужные анекдоты и пыталась впарить Фаэтону услуги, которые он в любом случае купить не мог.

Во-вторых, наносборщики дорожного полотна забыли программы, и поэтому в трещинах алмазного покрытия копилась чёрная углеродная пыль, атомы которой не удержались в кристаллической решётке. Мельчайшая сажа запачкала Фаэтона по колено, и никакими усилиями волосы на ногах от неё не оттирались.

Галдёж улицы утих только после того, как Фаэтон вошёл в город.

Фаэтон шёл между исполинских завитых раковин и перламутровых сводов. Немногие дома были заселены — большинство зданий изувечили себя ростом и напоминали мутантов из древних повестей. Самовоспроизводящиеся нанороботы, строившие их, работали и плодились безо всякого надзора, поэтому постройки нередко врастали одна в другую и напоминали сиамских уродов. У некоторых скособочились оконные рамы и косяки, у иных дверей вовсе не было, где-то лампы не работали, а где-то мутировали и жгли глаза противоестественным светом.

Многие дома покосились, как пьяные, или размякли, даже не пытаясь затянуть дыры в стенах.

Зато простые структуры, вроде светильников и дверных косяков, разрослись как сорняки. На жемчужных крышах и волнистых карнизах цвели заросли из десятков, а то и сотен ламп. Дверные косяки (со всеми необходимыми, но уже ненужными портами и пазами для опознающих плат и сигнальных проводов) стояли посреди улицы, кучковались в пустотах городской планировки, или свисали с балконов второго этажа.

На вежливые расспросы Фаэтона брошенные дома идиотически хихикали, или повторяли избитые приветствия — "Добро пожаловать!", "Добро пожаловать!" — с упорством попугая.

Вскоре дома принялись лаяться друг с другом. Некоторые кулдыкали на злобных языках, склады визжали при его приближении, а лупанарии наперебой зазывали, словно соревнуясь в похабности. Фаэтон упорно шёл вперёд, не смотрел по сторонам и даже притворялся, что ничего не замечает.

Бормотание домов через некоторое время стихало, и за Фаэтоном следовал шлейф шума.

В верхнем районе города Фаэтон нашёл людей. Они сидели на крылечках, или прохлаждались прямо на улице. Одеты они были в туники и халаты незамысловатого покроя, но глазовырывающего окраса. Узоры на ткани переливались, пульсировали, и каждого окружала какофония однообразных ударных мелодий.

Фаэтон понял — здесь носили рекламные плакаты.

Все были на одно лицо — либо стиля К, либо стиля Б, все из бесплатной библиотеки обликов. Разнообразие, правда, вносили художественные шрамы или многоцветные татуировки.

Фаэтон поднял руку и поприветствовал местных, но их глаза пустели и смотрели сквозь.

Озадаченный, он пошёл дальше. Похоже, их изгнали не как его — фильтры ощущений они сохранили.

Настройки по умолчанию вымарывали всё, что клеймили Наставники.

Фаэтон шёл как призрак, незамеченный.

Сквозь распахнутые двери можно было разглядеть быт местных жителей — в основном жили стандартные гуманоиды. Те, кто не носил объявлений, одевались в унылые сине-серые халаты из несложных к производству полимеров. Некоторые одежды износились — они не умели заращивать дыры.

У многих в черепа вросли венцы, частично связывающие с Ментальностью. Пара людей носила линзы и наушники, поэтому они могли подглядывать и подслушивать сложную, многообразную, запретную жизнь Ментальности.

Люди спали на матрацах. Бассейнов он не увидел. Живой воды, по видимому, не было нигде.

Энергию подавали разве что солнечные батареи, покрывшие крыши как дикий лишайник. Где они брали энергию ночью, или в пасмурный день, Фаэтон не понял.

Еду они ели ртами — пережёвывая. Что они ели, Фаэтон не знал, не знал также, как это производили, но парящиеся ручейки зелёной наносмеси в канаве подсказывали ответ.

В половине жилищ света не было. Солнечные батареи запылились, или поросли лишайниками, и никто не озаботился их отскрести. Вместо светильников к шпилям и главкам привязывали плакаты, свет от них был цветов необузданных. Дома вторили шуму, сложенному из рекламных зазываний и безвкусной музыки — не блеща разумом, они путали вопли объявлений с гостями и приветствовали их, пополняя гвалт самым неприятным образом.

Единственный — единственный! — транспортный бассейн нашёлся на центральной площади. В нём никого не было — неудивительно, ведь к сети он не подключён, и в городе изгнанников из него можно было отправиться только в виртуальность, построенную другим изгоем. Жидкости — бурой жижи — в бассейне набралось на несколько сантиметров, и никто не озаботился запрограммировать её на самоочистку.

Фаэтон сел на мраморный бортик бассейна и крепко призадумался о будущем. Отчаяние, подавленное во время долгого спуска с башни и перелёта сюда, навалилось с новой силой. Фаэтон плюхнулся в жижу, но её было слишком мало для соединения — временные кристаллы облепили ноги, как любопытные рыбёшки, но включиться в бассейн целиком было невозможно, да и с включением делать было нечего. Фаэтон посидел, потом выругался. Склонился, но головная боль не дала вздремнуть. Город вокруг голосил, оглушительно и бездумно.

Внезапно он расшевелился и попробовал отряхнуть колени от пыли, но только ладони перемазал. В пыли оказались несколько грамм неисправных наносборщиков, и когда Фаэтон рьяно оттирал колено, сборщики проснулись и решили достроить мостовую, для чего вытянули несколько микрограмм углерода прямо из кожи. Жар от работы ошпарил ногу, Фаэтон тут же вскочил.

Морщась от боли, он попытался омыть ожоги в жидкости, надеясь на то, что встроенный медицинский подмозг бассейна, если он есть, приготовит мазь, и ему не придётся тратить драгоценный материал плаща. Интерфрески, через которую проходил бы разговор, Фаэтон не имел, поэтому изъяснялся жестами. В ответ на поверхность всплыл пузырь галлюциногенов. Потом сонное масло. Потом дыхательная ткань. Фаэтон взбеленился, замахал руками, начал указывать на ожоги и ругать бассейн за скудоумие, пытаясь переорать городской галдёж.

За спиной раздался голос:

— Эйях! Чё творишь, манорик?

Фаэтон бросил плескаться и с отстранённым видом ответил:

— А что, не видно?

— Ага. Всё очень понятно.

Это был темнокожий, коренастый, лысый и очень широкоплечий человек. Мышцы на руках, весьма крупные, располагались безо всякого изящества и несимметрично. Лицо покрывали шрамы и татуировки, уха недоставало. Около рта были нарисованы карикатурно-хмурые морщины, но вложенные круги вокруг глаз изображали удивление. Поверх коричневой спецовки со множеством карманов он носил рекламный плакат, тёмный и молчащий, на его поверхности проступали рыжие и красные черты.

— Привет на Погосте — сказал незнакомец.


Перемазанный, ошпаренный, вымокший Фаэтон собрал в себе остатки достоинства:

— Как вы узнали во мне манориала?

Если об этом и прохожий догадался, то Ксенофон или софотек Ничто вычислят его в два счёта.

Коренастый взвильнул головой.

— Ай-йях! Ну ты слухай!

Потом обратился к Фаэтону:

— Бранишь ванну, так длинно, витье — ивато. "Ты узнаешь, чем чреваты дерзость и упрямство!" — орёшь так. "Будь уверен, взбучки ты не избежишь, я в тебя вобью толк!" — орёшь сяк. Эйях. "Вобью толк"…? Правильно "вобью долго", нет? Так машины говорят. Ладно-складно. По-вежливски.

— Понятно. Я постараюсь упростить свою манеру речи, если того требует анонимность.

— О-ххо. Прячешься, значит? В бассейне? Да так, что аж брызги летят? Умно, очень мудро! От глухослепых коматозников ты уже, почитай, схоронился?

— Я посчитал, что большинство местных жителей использует фильтры восприятия.

— Не так. Нет приятностей — нет фильтра, нет рюшечек. Окаяны они, и всё, как есть окаяны мрачные. Прочь хотят, вверх — вот себя дурят. Мол, богаты, любимы, умны. Сухие они, все из Сухих. Нутром не любят, да тебя заодно.

— Нас? Как определяются наши круги?

— Сырые.

— Не понимаю.

— Проще проста. Сухие — на суше. Живые. Срок короткий — чалятся год, шесть, век, сколько надо. Время прошло — живут снова, прочь улетают. Идут к Орфею, скупают его приблуды, скупают бессмертия. Живут на земле, в аренде — потом долг отрабатывают. Всё честно, ровно.

— А Сырые, значит, живут в воде?

— На море. Море вольное, без аренд.

— Живёте на лодках?

— На плотах. Валим дома в воду. Скорлупки, не нужны никому, — он пожал плечами. — В лавке мозги дому вправят, не задарма, естественно.

— И вы, в отличие от Сухих, изгнаны навечно?

— Мы здесь, пока не кончимся. Насмерть. Потому и Погост, — он протянул руку, как попрошайка. — Зовусь Ошенкьё. Есть чё, а?

Тут Фаэтон взял комок из бесценных, ограниченных запасов чёрного наноматериала и намазал его на шрам, когда-то бывший ухом Ошенкьё. Фаэтон запустил экологические и медицинские программы из мыслительного пространства, загрузил в наноматериал генный образец, и чёрная масса превратилась в новое ухо.

С трёх сторон залив окружали обрывы, поросшие церебраваскулярным садом жизни, который мог быть, а мог и не быть частью Старицы Моря. За скалы цеплялись побеги фармаколозы и адаптивная пряжа, среди них резвились и работали птицы-ткачихи и птицы-портные. Сшитые ими рубахи и костюмы ожидали дельфинов-курьеров, развеваясь на ветру.

Посреди залива группа домов держалась на плаву, вцепившись паучьими ногами за погруженные в воду поплавки и буйки. Выглядели жилища как серые и сине-бурые раковины, и почему-то не испускали света и звуков. Между ними, подобно паутине, свисали провода, сети, канаты. Халупы отбрасывали тень на грубо склеенные причалы, и к ним вели хлипкие мостки.

В центре неравномерного скопления плавающих хибар возвышалась старая баржа. Её ржавые борта облепили морские жёлуди, а на вершине громоздилась трёхярусная куча палаток и шатров из дешёвого синтетического алмаза. На самой вершине этой груды росло стальное псевдодерево с листвой из солнечных батарей, с ветвей свисали полотнища материй и плоды размером с глобус, созревшее падало в натянутый снизу невод, откуда его суетливо собирали паукоруки и манипуляторы.

— Здесь тише, — заметил Фаэтон. Он снова надел золотую броню и разглядывал залив с уступа. По его команде подкладка наноплаща улавливала запахи морского ветра и разбирала на составные. Среди ароматов моря, цветов и бликов на воде были и феромоны-приказы, и крохотные комочки наномеханизмов, мельче любой пыльцы — побочные продукты сложного мышления Цереброваскуляров. Тучи наноспор клубились над всем океаном. Старица Моря размышляла.

Ошенкьё же вприпрыжку баловался неподалёку — он размахивал руками, поочерёдно щёлкал пальцами у каждого уха и явно радовался объёмному звуку.

— Тихо! Вёдра тихины! С чего? А рекламов нет.

Ошенкьё что-то напевал сквозь улыбку.

— А вот прямо на тебе плакат, молчит. Почему?

— Не молчит! Не для наших ух орёт.

Ошенкьё объяснил, что некоторые рекламщики рассматривали Церевроваскуляра (а именно дочку Старицы моря) как целевую аудиторию и пытались убедить в необходимости купить некоторые услуги и философии. Давным-давно она руководила перестройкой климата Венеры и теперь горевала над собственным успехом, раскинувшись по всем окрестным холмам и утёсам. Когда Венеру передвинули на новую орбиту, Дочерь перебралась на Землю, но не захотела перенастраивать восприятия на обычные, земные частоты, временные шкалы и эстетические установки. Она "видела" коротковолновое излучение и инфразвуковые колебания, и именно в этих диапазонах шумели тёмные для людей объявления.

Иные объявления включали ролики для людей только по просьбе — некоторые рекламодатели либо не могли уследить, показывают ли они рекламу ссыльным, либо им всё равно было.

— Мы такими рекламами сигналим. Музыки слушаем. Темноту светим. Ветер ловим. Всем плевать, реклам же показан.

— Но вы же не используете их для выбора товаров и услуг?

— Нам, Сырым, не продают. Почти. Торга нет — мы мертвы, почти нет — почти мертвы. Глянь, — он указал чуть повыше баржи.

Фаэтон до сих пор не привык к своим посредственным глазам. Он прищурился, но изображение не увеличилось. Всё же над шатрами баржи он разглядел рой стремительных золотистых мушек, но рассмотреть подробно не смог.

— Не разберу, что там.

Ошенкьё примостился на широком корне золотовытягивающего куста и то прикрывал уши, то прикладывал к ним ладони чашечкой, отмечая изменения звуков. С рассеянным видом он произнёс:

— Там баржа. Вульпин Йронджо Первой на тамой барже заправляет, мысли продаёт. Даёт работы, порой. Он по тёмным проволкам петляет, в Надмозг выходит, к отщепенцам с чёрных рынков.

Надмозгом Ошенкьё, видимо, называл Ментальность.

Фаэтон встрепенулся. Работы? Похоже, в остракизме Наставников достаточно прорех, и эти люди могли жить. Тут Фаэтон печально улыбнулся собственным мыслям. "Эти люди"…? Он до сих пор отличал себя от прочих изгоев?

— Нет, баржу я вижу. Но что за миниатюрные роботы роятся над ней?

— Констебли. Крошко-тушки. От такие.

Ошенкьё показал на фаланге пальца.

— Много?

— Зиллиард. Всё жужжат, смотрят — хорошо. Без них бы себя насмерть задубинили.

— Неужели? Мы что, кровожадные?

Ошенкьё размашисто пожал плечом.

— Мы психи никчёмные, терять неча.

— Тогда зачем столько полиции?

Ошенкьё прищурился:

— Мы права имеем. Не воруй, не губи, сло́ва не ломай.

— Лгать, значит, можно?

Ошенкьё взглянул на залив, фыркнул, снова пожал плечом.

— Брехай, пока язык не сточишь. Мозгочтеев не держим — дорого. Мы не как не наши — в чужие головы не смотрим. Как в старые-добрые, так? Но сделки, работы, всё такое — очень свято. Дал слово — так держи. Дошло?

Видимо, договорное право было в силе.

— Дошло.

Фаэтон вдруг понял всю опасность своего положения. Беспристрастные законы Ойкумены накажут за любое нарушение сделки — пусть даже она необдуманная, опасная и заключена по ошибке. Без прозорливых советов Софотеков он беспомощен, он не умеет сводить риски на нет. Рос бы он в обществе, где подозрительность считалась нормой, он бы заработал привычку к недоверию, приучился бы заключать договоры осмотрительно. Такой привычки Фаэтону недоставало.

Ошенкьё покосился в его сторону.

— Подпишешь Договор, всё поймёшь, ясно всё станет. Станешь нашим, так? Иначе никак, хоть морем топись.

Сомнения Фаэтона не успокоились. Однако это облегчение — у него были сомнения, значит, есть планы, есть и цель. Он молод, здоров, имеет запас наноматериала, из которого можно изваять гериатрические системы и отодвинуть старость. Он вполне может дожить до конца изгнания. Политическая картина Ойкумены изменится, Наставники могут передумать. Кто знает?

— … А может, и взаправду коня научу, — пробормотал Фаэтон.

— Э? Чё сказал?

— Прости. Раздумывал о планах на будущее.

— Планах? А говорил о конях.

— Это из рассказа одного. Там султан приговорил человека к смерти, а тот упросил отсрочить казнь на год — говорил, мол, за это научит лучшего жеребца псалмы распевать. Султан ответил, что за такое вообще наказание отменит. Вот узник и принялся каждый день заниматься с конём. Вокалом. Над ним, конечно, все потешались, на что он отвечал так: "За год многое изменится. Может, султан умрёт. Может, конь умрёт — а там поди разберись, как он пел. А может, и взаправду коня научу".

— Бред какой.

— Я так тоже думал, но теперь не уверен. Возможно, поддельные надежды всё-таки лучше отчаяния?

Фаэтон неподвижно глядел за горизонт.

— Опять бред. Целый год? Если мозгопорты коня невыпендрёжные, то псалмы в пять минут скачаются.

— Рассказ очень старый, тогда настоящие кони ещё не вымерли.

На это Ошенкьё удивлённо покосился.

— О как. Думал, коней Красные Королевы выдумали, из генов собрали.

— Выдумали? Изобрели, хочешь сказать?

— Выдумали! Как дракона, грифона, слона.

— Нынешние слоны восстановлены из генов когда-то жившего вида.

Ошенкьё лишь хрюкнул:

— С этаким-то висюном вместо носа? Эволюция этакое позволила? Не, никак. Красные Маноры сочиняют, точно-точно, любят глупости такие. Погодь! — тут Ошенкьё вскочил и приветственно взмахнул рукой кому-то вдалеке. — Глянь сюда! Добро пожаловать! Встречай Йрон-джо, услышишь чё почём, может работу ладную даст, может насытит, может под навесом покемаришь, не в луже. Складно-ладно, так? Лыбься по-доброму, подлизни!

Голос Фаэтона заполнила увесистая ирония:

— Приложу все усилия, чтобы заручиться его расположением.

По склону к ним, высматривая тропу под ногами, поднималась тройка людей — все одеты в сине-зелёные плащи старинного покроя — широкоплечие, долгополые, со множеством карманов и держателей для инструментов, а у человека в середине (вероятно, главаря) кармашки на груди были оторочены золотистым позументом. Лица скрывались в тени соломенных шляп, широкие поля свисали шире плеч. Окрас ткани их плащей был со сбитой настройкой — троицу словно окружали тенёта голубых и зелёных радуг, с переливающимися бликами, и выглядело это так, будто они шли в толще воды.

Главарь напоминал человека, пока не встал поближе, в трёх метрах. Переливы сломанных цветов плаща скрыли и форму тела, и пару дополнительных рук, растущих из удвоенных плеч. Дополнительных глаз и глазиков было ещё больше — три или четыре пары, они делили с микроволновыми раковинами, электрочувствительными железами, ИК-альвеолами и УКВ-антеннами закостенелое, хрящеватое лицо. Носа, правда, не хватало, а губы заменяла пара жвал.

Фаэтон осмотрел спутников, стоявших слева и справа. Их лица были обычными — одно мужское целиком, другое — лишь наполовину, зато у обоих зубы сверкали алмазом. Бороду мужчины переплетало пёстрое множество ощущательных прядок, у полумужчины такие прядки обосновались в волосах. Глаза обоих накрывали металлические округлые шоры — по всей видимости, допотопная модель фильтра ощущений — интерфреска управлялась движением зрачка. Мужчина присосался к прядке, свисавшей из усов.

Четырёхрукий выступил вперёд и осмотрел Фаэтона в золотых латах с головы до пят. Тот ответил тем же.

О таких телах Фаэтон слышал. Они появились на исходе Пятой эры, когда масс-сознания, теряя деньги и последователей, попытались сберечь средства хотя бы на обслуживании космических установок, для чего заменили дорогие устройства для работы в открытом космосе специальными механохолопами. Холопы видели излучения самых разных частот, отличались недюжинной силой и хорошо справлялись со сборкой конструкций и переноской тяжестей. Подходящие механохолопу скафандры (иногда их роль исполнял дополнительный слой кожи) были гораздо дешевле и проще скафандров человеческих. Холопы мало ели и пили, а большую долю собственных отходов перерабатывали.

Холопская форма исчезла века назад, и, насколько Фаэтону было известно, в неё никогда не вмещали разум отдельной личности. Но для изгоя такое надёжное, бережливое тело подходило как нельзя лучше.

Выглядело оно, на Фаэтонов вкус, просто чудовищно.

Одежда этой тройки — не полимерные накидки и не рекламные плакаты — показывала, что эти трое относятся к высшему классу местного "общества" отбросов, в какой бы форме оно не существовало. Пэры нищих, так сказать.

Фаэтон заметил, что двое позади жадно и задорно что-то обсуждали, не отрывая глаз от нового уха Ошенкьё. Полумужчина издала смешок и поперхнулась от восторга, мужчина уважительно кивал, покачивая полями шляпы.

Из динамика в груди механохолопа в воздух выдвинулся шумный, плоский голос:

— Самоопознаюсь как Вульпин Йронджо Изначальный, основная нейроформа с Инвариантными расширениями, вне композиций и школ. Первого спутника опознаю как Лестера Хаакена Нулёвого, стандартного, изгнанного из ограниченного неиерархированного сотрудничества разумов под названием Школа Новых Обрядовых Убийств. Второго спутника опознаю как Друсиллет Свою-Душу, Нулевую, полуцереброваскулярной нейроформы, с замыканием множественных личностей, приверженку собственноручно созданной школы.

Полумужчина — Друсиллет, по всей видимости — выпрямилась и произнесла двуполым контральто:

— Неправда! Я из школы Вездесущей Благожелательной Опеки! К ней принадлежит множество детей, и каждый из них наполнен любовью и добротой! Они надёжно защищены от бед и горестей жизни! Скоро, ох как скоро они ответят на любовь признательностью, вспомнят все мои дары и заставят Наставников снять наказание!

Лестер тоже запротестовал, заразмахивал:

— Школу Новых Обрядовых Убийств придумали для страшилок, такой не существует. Я был и останусь в школе Неприкосновенности Частной Мысли. Мои мысли — мои собственные, и никому не позволено в них лезть. Если я жажду крови, жажду обманывать, воровать, мошенничать — это моё личное дело, до тех пор, разумеется, пока я этого не совершу, я ведь прав? Новичок, не позволяй Йронджо тебя дурить — мы не преступники, никто из нас.

Ошенкьё поддакнул:

— Не преступники, не любят нас просто, так?

Лестер ответил:

— Некоторые из нас — мученики за Справедливость.

Фаэтон слегка поклонился:

— Какое счастье встретить человека, полностью разделяющего мои взгляды, уважаемый сэр. Я, как и вы, страдаю за то, что полагаю достойным и правым.

— Ага! — воскликнул Лестер, по-братски похлопывая Фаэтона по наплечнику, — Родственная душа! Какое счастье! Нас обоих выбросили, но попомни слово моё, это порченое общество долго не простоит! Нет, сэр, скоро эта нафаршированная гнилью Ойкумена рухнет под собственной тяжестью! Эти станки думают, что людей можно обезболить, обезволить — изувечить до нечеловечия! Бесполезно — в один миг наш внутренний, исконно человеческий зверь взревёт! И тогда мятеж обрушит зиккураты компьютеров, насильники, влекомые мечтой, разграбят всё, что не познают, а мостовые смоет кровь! Прелестная, ярая кровь! Попомни слово моё!

Для пущей убедительности Лестер потрясал пальцем уже под самым носом Фаэтона.

Йронджо одной из левых оттащил Лестера назад.

— Неподобающе! Дай новичку привыкнуть. Потом поговорите.

Ошенкьё присоединился:

— Да, Лестер, от твоей теории бежать довольно некуда, — он обернулся к Фаэтону и продолжил. — Все тут Лестера слушают. Кто дольше стерпит — победил. Состя — зание.

Лестер то ли дружил с Ошенкьё, то ли слышал остроту уже в тысячный раз, так что на шутку внимания не обратил. Он вежливо поклонился Фаэтону, развернулся к Йронджо и сказал:

— Ошенкьё талоны свои заработал. Мой информант передаст счёт. Пятнадцать. По рукам?

Йронджо утвердительно буркнул, и Лестер поторопился прочь, напоследок обведя завистливым взором новое ухо Ошенкьё. Тот начал бормотать:

— Мало. Тут все двадцать. Глянь на улов! Адмантий! Как блестит!

Отрывистый взмах нижней правой заставил Ошенкьё умолкнуть и отойти. Он поглядывал искоса и вроде бы нахмурившись — выражение исполосованного татуировками лица читалось с трудом. Верхней левой Йронджо показал в сторону Фаэтона. Это был знак для Друсиллет, она приблизилась, держа наготове пожелтевшую от времени сканирующую карточку.

— Новичок, пожалуйста, открой мыслительное пространство. Нам нужно знать, что у тебя есть. Больше всего не хватает медицинских программ, но сортировщики и архиваторы данных, процедуры переноски тоже пригодятся. Давай, заходи в Ментальность, я запущу проверку…

Друсиллет уже прилаживала карточку к портам под плечевой пластиной.

Фаэтон смёл руку в сторону, пока она не влезла в системы брони.

Друсиллет отшатнулась и от удивления даже приоткрыла рот. Испуганно оглянулась на Йронджо. Хоть глаза и закрывали шоры, было понятно, что отказа она не ожидала.

Фаэтон заговорил:

— Сэр или мисс, прошу меня извинить, но мы не были должным образом представлены, и к тому же я имею личные и крайне веские причины не выходить в Ментальность. Едва ли ваше краткое объяснение меня переубедит. Вы что, хотели завладеть моим имуществом даром? Хотели снять нелегальные копии моих программ? Поблизости дежурит немало констеблей, — и он указал наверх, на жужжащий рой металлических устройств.

— Никаких копов!

Йроджо занёс все руки разом в зловещем, почти угрожающем жесте.

— Новичок запутался. Считает, что ещё жив. Считает, что констебли защитят. Объясните ему действительность! Ухожу. События будут перенастроены.

С этими словами он развернулся так резко, что полы его переливчато-зелёного одеяния зашелестели, и, протиснувшись между фармакокустами, зашагал по склону.

Друсиллет разглядывала Фаэтона восхищённо, но полуиспуганно. Фаэтон стоял, сложа руки за спиной, широко расставив ноги, гордо подняв голову, его плащ, приобнимая наплечники, развевался за спиной. Ошенькьё же сидел на корточках неподалёку, что-то напевал и проковыривал на земле круги веточкой. Некоторое время стояло молчание.

Нарушила его Друсиллет.

— Ты, похоже, не знаешь местных порядков.

— Объясни, я с удовольствием послушаю.

— Йронджо не из Сырых, на самом деле. Он Сухой, ему просто плевать, на сколько лет ещё срок продлят. Его мозг частями умер от старости, но он закрепил остатки мыслевирусами — Инварианты их на пробу раздают, бесплатно. Даже нам. Так вот, он заправляет местным магазином мыслей, и он единственный, кто продаёт нам нужные вещички и находит подработки. В поисковиках тёмных сетей.

— Как же этот Йронджо находит вам работу? — спросил Фаэтон.

Друсиллет присосалась к прядке, свисавшей из волос, поёжилась и с улыбкой продолжила:

— Ты не поверишь! Все думают, что машины и умнее, и быстрее, и умелее, и состязаться с ними бесполезно. Но они не могут обрабатывать абсолютно всё, и остаются задания и для нас — да, мы медленнее, но просим меньше. Я, например. В крайний раз я редактировала воспоминания Деволкушенда для его автобиографии — приукрашивала определённые места, а те, что не вписывались — просто стирала. Работка не сахар — проживаешь его тупяцкую жизнь раз за разом, но у него вроде как поклонники, нужда в этом есть, вот он и решил сэкономить. Для такого труда нужна человеческая оценка. Оценочную программу мне Йронджо выдал, такие на халаву можно у Критиков-Полуколдунов взять.

— Я правильно расслышал — Йронджо тебя Цереброваскуляром называл? Просто ты выражаешься не как Глобальная, а последовательно, как человек.

Она внезапно приуныла.

— Цереброваскуляр наполовину. Считай, масс-сознание с расщеплением личности. Пока остальные личности не выходят на сцену, пока не сливаюсь с ними нацело — я как обычный и одинокий человек. Одинокий разум, одинокие мнения — но это я терплю ради своих ребятишек.

Фаэтон заинтересовался, но она не хотела развивать тему, поэтому он спросил о подработках:

— Как же Деволкушенд избежал суда Наставников за связь с вами?

— А, он из этих, "Никогда-Не-Первых". Они Наставников не выносят. Хтоники, самодуры всякие, психоватые — такие нас нанять не чураются. А вообще, многое проделываем втихаря, или через школы с высокой приватностью, особенно удобно сейчас, с Маскарадом. Тут некоторые даже переодеваются и сбегают глазеть на настоящих людей…

На её лице явственно читалась зависть. Фаэтон представил, как Друсиллет натянет маску и по лужам пойдёт подсматривать через окна или балконы на своих взрослых, уже забывших её детей. Образ был жалкий, немного жуткий. Правдивый ли? Кто знает.

Она продолжила:

— Наставники не полиция, всё-таки, у них нет права мозги каждому читать.

Ошенкьё резво встал и отбросил ветку, которой до этого ковырялся в грязи.

— Йронджо тут заправила, будь уверен. Мирит нас, жрачку достаёт, даёт трудиться, мыслишки всякие продаёт — чтоб легче заката дождаться. В магазе шмот добрый — сны сладкие, сны кусачие, мысли и личности свежие. Пробуешь всякое, подключаешь без разбору — и вот ты уже другая личность — которой местная безнадёга по нраву. Становишься мистером Правым. Но все тут друзья закадычные. Делим и делимся. На теле твоём знатное добро — может, и в голове прячешь не хуже? Чё бы и не помочь?

Фаэтон ответил.

— Да, я могу помочь, и немало. Йронджо не даёт накопить личный капитал, он эксплуататор и монополист. Ваше это "делим и делимся" препятствуют долговременным вложениям, которые бы вам на пользу пошли. Наставники тут гораздо слабее, чем я думал, и среди Хтоников можно найти достаточный для нас рынок. Если распорядиться этим ресурсом с умом, то с новым укладом, новым управлением и трудолюбием мы заставим этот городок процветать! Не исключено, что и бессмертие вернём — мыслительные схемы Нептунцев, например, при околонулевых температурах практически не распадаются.

Ошенкьё зубоскалил — затея ему определённо нравилась. Он досконально прощупал новую ушную раковину.

А Друсиллет спросила шёпотом:

— Какая у тебя модель мыслительного пространства? Интегратор сильный? Мощности выполнять функции лавки Йронджо хватит?

— Всегда можно собрать недостающее из подручных материалов.

Удивляясь всё больше и больше, Друсиллет сказала:

— Собрать? Что значит собрать? Собирают роботы. Люди нынешние ничего не собирают.

— Я по-своему старомоден, и собираю всякие штуки.

— Как?

— Упорством, волей, замыслом. Разумом. Костюмом, в нём много программ. Вокруг предостаточно углерода — из него можно растить схемы и небольшие экосреды.

Он улыбнулся поражённой Друсиллет.

— Я же инженер, всё-таки.

Инженер, — пробормотал Ошенкьё. — Эй, инжернер, хата моя лампы навыворот растит. Наладишь?

— Я посмотрю. Разум дома наверняка обращается к набору типовых нейроформатов. Можно перезаписать их, взяв от здорового здания образец.

Друсиллет спросила:

— Инженер, а как насчёт подработок? Если вы с Йронджо будете искать вдвоём, заданий будет вдвое больше! Сможешь?

— Не исключено. Наставники не запретили выходить в Ментальность, и пусть я сам к ней не подключусь, в неё можно выйти через буфер, или даже через планшет. Это возможно. Расскажи, что понадобится. Какой приоритет и производительность поисковика Йронджо? В какой части Ментальности разместился? Как убеждает антивирусные стены пропустить его без ручательства Цереброваскуляры?

Тут пыл Друсиллет угас, и она сказала извиняющимся тоном:

— Йронджо такое не понравится — слишком много перемен.

— Я ему объясню, что это выгодно всем, причём в долгосрочной перспективе. Люди же действуют разумно, чтобы достичь своих целей, разве не так?

Тут Фаэтон понял, что без ноэтических проверок никто здесь не мог быть уверен в чужих стремлениях. Мотивы Йронджо вполне могли быть нагромождением лжи и злобы.

Ошенкьё заверил:

— Так, так. Мы тут все шишки важные.

Уверенности Друсиллет было поменьше.

— Ну да, мы разумные. Я ничего плохого не сделала, а сослали меня сюда злонамеренно.

— Так почему Йронджо будет против?

Она грустно протянула:

— Мы тесно связаны, понимаешь? Обмениваемся, делимся. Просто других нет, никого.

Ошенкье же отступил поодаль, огляделся и небрежно заметил:

— Она говорит — не ссы в Йронджо, подлижись, понимаешь? Он заботится, — тут Ошенкьё фыркнул и обратился к Друсиллет. — А вот у меня есть кой-кто. Жасмин Кси, слыхали?

Фаэтон взглянул с любопытством.

— Жасмин Кси Меридиан?

Ошенкьё кивнул.

— Я один из её мужей. Проведывает меня — даже Наставники не в курсе. Скоро — завтра, может — она как надавит своим огромадным влиянием и вытащит меня, ко мне прилетит. Славный денёк будет, так?

От презрения, или из жалости, Друсиллет лишь молча взглянула на него.

Через друзей Дафны Фаэтон знал Жасмин Кси Меридиан из Мидийского дома Красной манориальной школы. Практически все соглашались, что это самая прекрасная и обаятельная из женщин Земли. Она накопила немало состояний как постановщик, архетип для моды, автор ювелирных, оформительных и обольщающих программ. Ей платили за использование некоторой косметики на виду, за участие в некоторых мероприятиях и за формирование определённых настроений на ноэтических каналах. То, что такая известная личность могла обратить внимание на Ошенкьё, на косноязычного отброса, тем более взять его в мужья, представить было невозможно.

— А вот средства, которые вы тратите на глубинные грёзы и псевдомнезии, стоило бы отложить и купить на них парочку поисковых движков, — сказал Фаэтон. — Несколько акров нанопроизводства тоже бы не помешали. "Никогда не будем первыми" занимаются сомарикой и сложными биообразованиями, Нептунцы же изучают экономные методы наноинженерии, и денег у них ещё меньше, чем у вас. Они, конечно, далеко, но связаться с ними можно, и вложение в их программы было бы полезно и для вас, и для них…

Друсиллет шепнула на ушко:

— Он грёз не покупает. Это рекламки косметики. Ошенкьё подсел на пробники.

В ответ Фаэтон недоумённо развёл пальцы в жесте "ошибка соединения".

Она продолжила шептать:

— Иногда к рекламам Жасмин, губной помады, например, или эротических формаций прилагаются бесплатные пробные сны. Понимаешь? Не доверяй Ошенкьё, он тебе с новым магазином помогать не будет, против Йронджо не выступит. Ошенкьё — лжец, лжец разрушительный, нигилист, а в прошлом он собирал оружие. Его поэтому изгнали.

Тут объяснение прервали. Ошенкьё взмахнул кому-то вдалеке, приставил пальцы к губам и пронзительно засвистел.

Поднялась суматоха. Вокруг баржи с её ржавыми и сияющими шатрами, между плавающими домами разносились улюлюкающие окрики, наружу начал кто-то вылезать. Ошенкьё созывал людей.

Он потёр свой плащ-плакат, произнёс приказ, и вместо красных линий на нём появился, даже раздался взрыв яростно-яркой безвкусицы. Молчавшая ранее одежда завопила обещаниями, соответствующая музыка сотрясала уши рваным ритмом, а люди сговорились и настроились на тот же канал, и вскоре темнота на их накидках сменились той же горластой рекламой. Над водой эхом отражался грохот и хохот.

Ошенкьё за руку потянул Фаэтона за собой:

— Айда на пляж! Много народу хочет Инженера! Ты нас и всё наладишь!

По пути вниз Ошенкьё приник головой и нашёптывал:

— Тебе соратник нужен, чтоб из Йронджо кабеля повыщипывать, так? Не верь Друсиллет, она дурная, напрочь дурная. Знаешь, почему ей-то Наставники сказали громкое ни-ни? Она Церебра — Васкуляра, нарожала сотню ребяток, и всех в симуляцию. Там они растут, живут, настоящего ничего не видели, не думали. Но закон — когда вырастет, разбуди, растолкай, мир покажи, объясни. Но нет закона, чтоб за ними чрево запирать — и вот назад в эти сны ныряют, но вина же её — она молодёжь трусами воспитала, она думать не научила. В башке её сотня застряла — наружу никак. Целиком законно, целиком неправильно. Говорит, мол, защищаю их так. Не позволь ей себя защищать, усёк?

Фаэтон сжал губы, ничего не не сказал в ответ. Он всегда жил среди людей, которые в случае спора могли обменяться мыслями и договориться. Подозревать он не умел. Как разумная личность может иметь дела с такими…? Фаэтон снова напомнил себе об осторожности.

Когда они дошли до узкой полосы пляжа под обрывом, там уже собралось множество местных в ярких нарядах. Некоторые устроили заплыв неподалёку, некоторые уселись в кораклах [5], а кто-то просто ходил по воде, усилив поверхностное натяжение энергетиком.

Не все были гуманоидны — тут стоит бочка с дюжиной рук и ног, там разрезает волны змеечеловек, а вон та тройка девушек оказалась сильфидами[6] — с перепонками от запястий до щиколоток. Вот над землёй посредством шумных магнитных отталкивателей повисли два населённых бака, функции рук им заменяли робо-короба с инструментами, приделанные к их изножиям. Всего собралось шестьдесят тел, а в них, в общем — от сорока до восьмидесяти личностей. У многих были грубые короны или порты прямо в голове. Фаэтон не мог сказать точно, сколько из них включались в Композиции или групповые сознания.

Все сгрудились на откосе, сборище напоминало фестиваль. Фаэтона приветствовали окриками, поздравлениями и остротами, но именем никто не поинтересовался — все звали его "Новичок".

Фаэтон был сбит с толку. Без средней виртуальности они не могли знать всё друг об друге сразу, как нормальные люди. Также они не были членами Серебристо-Серой — Фаэтон воспитывался по старинному укладу, и умел поприветствовать незнакомца, спросить имя и вспомнить его позже, когда понадобится и без помощи машин, что самое сложное. Но здесь…

Они не пожимали рук (Фаэтон практиковал этот древний английский обычай), а вместо этого протягивали ладони, как побирушки, с криком "Есть чё, а?"

Попытки разговора заглушались шумомузыкой от рекламных плакатов. Ошенкьё стоял на высоком сортировщике грунта и красовался ушами, люди глядели, завидовали и громко удивлялись. С новыми силами они обступили Фаэтона.

Для знакомств было слишком шумно, и Фаэтон начал исцелять некоторые опухоли и уродства, тратя по капле-две драгоценного наноматериала плаща. Основные недуги местных — нагноения неправильно врезанных портов, загрязнённые интерфейсы, опьянения и сверхстимуляция.

Так он вылечил шестерых. Потом починил мозгонабор, переписав на него граф с рабочего набора. Корона на владельце мозгонабора вновь зажглась — он радостно размахивал ею на виду у всех, и все ликовали. Цветовые искажения накидки Друсиллет починились очень просто — достаточно открыть справочное пространство плаща и ввести приказ на перезагрузку. Друсиллет расставила руки и кружилась на месте, любуясь тем, как полы её плаща развеваются, светятся ярким, постоянным оттенком и не размывают движения. Те, кто стоял поближе, тоже обратили внимание.

Так его полюбили. Рядом смеялись, что-то кричали, хлопали по спине. Фаэтон снял перчатки и шлем, чтобы люди набили об него не так много синяков. Девушки и двуполые залезли ему в волосы протяжёнными пальцами, четырёхрукий мужчина с одной ногой, косморевизор, судя по антеннам, всунул пакет с напитком, остальные предлагали карточки с мыслями, диски, сладости, благовония и шприцы с непонятным содержимым.

Фаэтон был настороже — здесь его перед опасным поступком Софотеки не предупредят. На карточках наверняка записаны опьянения, редакции памяти, порнография или просто сырые блаженства. Он из вежливости взял несколько, спросил о содержимом, но в шуме ответов не разобрал.

Волосатый тип с алмазными зубами и кристаллиновыми глазами накинул на запястье Фаэтона браслет. Браслет дёрнулся, попытался защёлкнуться, Фаэтон вздрогнул, сорвал его и отшвырнул подальше, лохматый поспешно поднял браслет себе. Что-то в его осанке казалось знакомым. Агент Скарамуша? Встречал ли Фаэтон его раньше?

Он потёр запястье и обнаружил проступившую каплю крови. Всего лишь генная кража, или же ему что-то впрыснули?

Фаэтон открыл поверх толчеи личное мыслительное пространство — иконки повисли среди людей. Жестом он приказал выпустить из специальных клеток в лимфоузлах анимолекулы-детекторы и антитоксины, но тут какая-то девушка дёрнула за руку, жест смазался, и Фаэтон случайно утопил свою кровь в болеутоляющих.

Настроение взлетело до небес. Недавние сомнения угасли, казались ненастоящими, а настоящий мир приобрёл в красках. Фаэтон присоединился к плясу толпы, подпевавшей бахвалистым рекламам.

На закате некто поднял топор и созвал народ.

Группа Сырых — кто-то бегом, кто-то в пляс — пробиралась сквозь лиловые сумерки по склону и полям к нагромождению сломанных домов и построек. Настроение царило ярмарочное — одни несли цветные фонари, другие потрясали топорами. Вскоре Фаэтон уже помогал срубить покойное здание с корней и скатить его с обрыва вниз, в воду. Брызги долетели аж до людей, толпа завизжала от восторга. Высокий четырёхрукий поднял пульт, указал на плавающий дом, выкрикнул приказы, и к зданию поплыли паукоруки, а волны вскипели от неумелого наностроительства.

Ошенкьё орал в ухо:

— Инженер! Дом твой! Твойский! Для тебя! Видишь! Мы делимся! Всем делимся! Подпишешь Договор, так?

Толпа возрадовалась. Из "Новичка" он стал "Инженером".

Музыка заиграла с новой силой, и Фаэтон пустился в пляс, вплёлся в топающий хоровод. Он весь вспотел, когда катил дом по склону, голова кружилась после пережитого труда, и поэтому он не отказался от напитка, который кто-то пропихнул в руку. После пары глотков сумерки стали ещё радостней и легкомысленней, а воспоминания приятно смазались. Вот вокруг отплясывают, отчебучивают и распевают. Вот кто-то привязал канат к химикатному дереву, свисающему над обрывом. Вот он горланит от страха, раскачиваясь на этой тарзанке на огромной высоте. Вот он целуется, возможно с гермафродитом. Стемнело окончательно — над стальной радугой орбитального города-кольца засветили звёзды. Вот он не обращает внимания на надоедливые предупреждения костюма и горстями вычёрпывает наноподкладку из-под нагрудника, расшвыривает её всем желающим, всем новым друзьям.

Так он стал всеобщей душкой. Его обожали. Он захотел пораскачиваться ещё, и его привязали к тарзанке, отпихивали на каждом взмахе всё сильнее и выше.

Фаэтон вспомнил свой крик:

— Быстрее! Выше! Дальше! Звёзды! Я поклялся дотянуться до звёзд!

И на вершине дуги, очерчиваемой его телом на верёвке, он выпрямится, потянется как можно выше, выскользнет из петли и рухнет в глубину, под смех и ликование новых друзей.


МЫСЛИ НА ПРОДАЖУ


Просыпалось Фаэтону тяжко и со стоном. В ушах долбил молот, писклявые голоса рифмовали на непонятных языках. Снова заснуть не давал кошмар — в нём над пропитанными кровью землями начинался чёрный восход.

Приблизившись к яви, он понял, что череп ему ритмично рассверливал барабанный грохот, издаваемый сверклявым комбинезоном на теле. Комбинезон? Нет, Фаэтон лежал в закруглённом углу бело-голубой комнаты, завёрнутый в рекламный плакат.

А где броня?

А где он, в конце концов? Стены сходились над ним, напоминая внутренность раковины. Простенок напротив усеяли пустые и слепые клетки-рецепторы. Овальная дыра мерзко светила прямо в зрачки. На полу — грязь и рассол, причём пол шатался, от качки подступала рвота.

Где же броня? Всего грамм наноматериала выгнал бы токсины из тела и очистил кровь от помоев.

Он закрыл глаза. Больно, как ножами пронзило — впрочем, как и открывать. Память клубилась. Фаэтон приказал упорядочивающей программе пронумеровать воспоминания и голографически восстановить пробелы, потом осознал, что такую возможность он потерял.

Возможно, навсегда.

Но всё же вспомнилось, как он раздарил весь наноматериал, который служил подкладкой и управляющей системой брони. Вспомнилось, как раздавал драгоценное и крайне сложное вещество беснующейся толпе, а та переписывала его, превращала в заурядные опьянители, которые жадно глотала и втирала в кожу.

Фаэтон схватился за гудящую голову. Такого быть не могло. Это воспоминание приукрасили, это ошибка какая-то. Всё изготовленное Софотеками нанообеспечение превратили в эндорфины и морфий? Всё равно, что сожрать мозг гения ради белков, или выплавить из твердотельного сверхсборщика несколько медяков обмотки терморегулятора…

Молю, пусть это неправда.

А что сказала бы Дафна, увидев, как он по глупости, от беспечности потерял, разломал свой сверкающий доспех…? Правда, вспомнил он, Дафну снова увидеть не суждено.

Может это симуляция?

— Окончить сценарий! — закричал Фаэтон. Сценарий не окончился. Всё осталось — и грязная скорлупа, в которой он сидел, и жарящий свет из окошка, и укачивающий пол. Или же пол стоял твёрдо, а укачивался Фаэтон — различить было не по силам.

— Окончить сценарий!

Он закричал снова, начал лупить по вогнутой стене.

— Завершить! Довольно! Хватит! Верните жизнь, чёрт вас дери!

Фаэтон водрузил себя на ноги. Комната осталось твёрдой и "настоящей" (если такое слово было всё ещё применимо к его жизни). Он был один, ему было нехорошо. Или не так нехорошо — шатался всё-таки пол.

Голод ударил в живот. Где же броня? Только она его питала.

Фаэтон выпрямился, с отвращением сорвал с тела рекламный плакат и вышвырнул в окно, как тряпку. Из-под окна раздался окрик — видимо, объявление зацепилось за незаметный из комнаты выступ и продолжило на нём вещать.

А нет — голос был человеческий. Теперь видно — к окну приближался некто, одетый в серое, голову обмотал выкинутый плакат.

Оказалось, что овальная дыра — не окно и не бойница, а недозакрытая то ли сломанная, то ли больная дверь. Она расширилась, человек в сером вошёл, за его спиной дверь попыталась стянуться до конца, крякнула, затрепетала, не смогла и вернулась в полуоткрытое состояние. В дверном проёме Фаэтон успел заметить волны и угловатые ноги его дома. Он был на плаву, в заливе.

— Где моя броня? — спросил Фаэтон, щурясь на свет и опираясь на изогнутую стену, чтобы стоять ровно.

Гость отвернулся, осторожно снял объявление с головы, смял в комок и выкинул в окно, на волю, где плакат расправился и улетел искать покупателей покредитоспособнее.

Человек в сером развернулся к Фаэтону, и лица у гостя не имелось.

Это был манекен.

Ошарашенный Фаэтон встал ровно. Никто из Золотой Ойкумены не прислал бы сюда, к изгнаннику, свою телепроекцию.

Скарамуш? Возможно…

— Чего ты хочешь? — прохрипел Фаэтон.

Динамик куклы ответил:

— Я пришёл с просьбой о содействии.

Фаэтон пытался стоять ровно без помощи стены. Так он прятал слабость.

— Содействие? В чём?

— Вы — жертва преступления. Я хочу наказать виновных, с вашей помощью. Они утверждают, что вы с ними из одной общины и потому в долгу перед ними, но не обращайте внимания на эту брехню. Содействовать — в ваших интересах.

Фаэтон сощурился ещё уже. Странная для Скарамуша фраза — да, Фаэтона изгнали преступно, но не думало ли это запредельное существо, что Фаэтон поможет ему покарать Наставников?

Фаэтон спросил:

— Откуда вы? С другой звезды? Из другого времени? Откуда столько знаний об Ойкумене, когда мы о вас не знаем ничего?

Гость изумился, и это было понятно даже без лица, по одной позе.

— Простите, господин, не хотел прерывать Ваши наваждения. Я констебль, офицер 21 Цейлонского командорства. Меня зовут Пурсивант Восемнадцатый, Со-Ментальная Неоформа, школа Ортохронической Андропсихопроекции.

— Что, простите?

— Извините, что не представил себя. По обычаю нашей школы мой лакей выложил в Среднюю Виртуальность визитку с именем и целью визита, думал, Вы её автоматически восприняли. Мне сообщили, что вам в ссылке не запретили Ментальность, я просто не ожидал, что Вы решите ей не пользоваться.

Манекен протянул к лицу Фаэтона серую и пустую ладонь.

— Вот мой значок. Удостоверение, со всеми ссылками на файлы ордеров и полномочий. Хотите изучить их подробно? Для этого всего лишь подсоединитесь к Ментальности.

Фаэтон глядел слепыми к Ментальности глазами на пустую руку манекена. Фаэтон сказал:

— Я не желаю выходить в Ментальность.

— Ах. Жаль. На 653 канале висит мировой судья. Она-они подпишут ордер на изъятие остатков наноматериала — того чёрного вещества из Вашего костюма — пока эти пьяницы его не доели. Многие из них спрятали вещество на своих плотах, и, по моим догадкам, ввели или выкурили не более пары грамм. Если хотите вернуть остальное — а его немного — медлить нельзя. Войдите в Ментальность и поговорите с судьёй. Предписание об аресте имущества будет готово ещё до того, как волчья стая Ваших новых дружков позавтракает тем, что ещё осталось. Счёт идёт на минуты. Подключитесь.

От дичайшего чувства Фаэтон на мгновение забыл, как говорить, но холод сомнения окатил его пыл. Каковы доказательства, что броня ещё цела? Каковы доказательства, что манекен — не телепроекция Скарамуша? Слишком уж настойчивы уговоры выйти в Ментальность.

Но всё же, вдруг доспех ещё не безвозвратно потерян, вдруг его можно спасти, а Фаэтон сомнениями и нерешительностью его уничтожал?

Фаэтон облизнул пересохшие губы, не зная, чему верить.

— Время уходит, — напомнил манекен.

Фаэтон подумал немного и твёрдо решил:

— Я поговорю с Йронджо.

До лавки мыслей Йронджо Фаэтон добрался не без труда. Для начала, окно-дверь не открывалось до конца, а констебль не имел права переписать неправильную команду в разуме дома — такая благотворительность по отношению к ссыльным запрещалась Наставниками. Фаэтон, отбросив остатки достоинства, протиснулся в овальную дыру, выпал на карниз и грохнулся с шестиметровой высоты прямо в море.

В море он не утонул — воды были густы от вытянутых наростов, липких усиков и прочих частей и сгустков тела Старицы Моря, или одного из её побочных заводов. Однако тело Фаэтона на плаву не держалось — модификации и приспособленные к космосу искусственные органы добавляли немало весу, но также они добавляли силы — он мог продираться сквозь гущу воды — и способность не дышать все те двадцать или более минут, которые он шёл, полз и плыл сквозь сплетение водорослей к проржавевшей барже, стоявшей в центре залива.

После карабкания по якорной цепи и неуклюжих объяснений с камерой плавучести Фаэтон оказался под самым бортом баржи.

Повисший на якорной цепи Фаэтон взглянул вверх. Над ним нависала отвесная стена, а дальнейший путь наверх загораживал выступ мостков. Манекена, представлявшего констебля Пурсиванта, поблизости не было.

Фаэтон постучался в стену баржи и криком позвал хозяина. Силу приспособленного к космосу тела Фаэтон недооценил — от ударов оставались вмятины.

Корпус гремел как гонг. Разогретый экваториальным климатом металл обжигал, ржа и наросты царапали кулак.

После субъективно немалого срока на мостки вышел вытянутый силуэт. Фаэтон изогнул шею и рассмотрел его — это был Йронджо — всё те же четыре руки, та же шляпа, что и вчера, тот же переливающийся сине-зелёным плащ. Одежда слегка гудела — её кондиционеры пытались нагнать вокруг Йронджо прохладного, благовонного воздуха.

— Эй! Ты гремишь моей собственностью, создаёшь беспокойство. На борту — ранняя смена рабочих, их трудовые ипостаси готовы к загрузке, они ждут, пока чипы здравомыслия откалибруются после вчерашних торжеств, а ты им мешаешь. Зачем? Хочешь поработать?

Без фильтра восприятия Фаэтон не мог ни увеличить видимое, ни затереть металлическую сетку пола, загородившую обзор. Йронджо тремя руками держал что-то округлое, крупное и золотое и прикладывался к этой чаше во время разговора. Глотки оттуда не прерывали речь — голос доносился из динамика в груди.

Фаэтон сказал:

— Я пришёл за бронёй. Созови всех.

— Невозможно.

— Как невозможно? Вчера Ошенкьё с этим справился! Достаточно включить плакаты!

— Да, но у Ошенкьё достаточно талонов, он заплатил штраф за прерывание. У тебя их нет. На самом деле, ты уже должен 200 единиц за возрождение мозга дома, и ещё 25 за аренду моего коракла, который отвезёт тебя домой, если, конечно, не хочешь плыть назад кролем. Плюс плата за справочные услуги, которая копится с начала разговора. У тебя, Новичок, крупные долги. Готов отработать, или будешь дальше висеть и тараторить?

Йронджо снова приник к золотой чаше, в которой, к своему ужасу, Фаэтон узнал свой шлем. Йронджо протяжными глотками доедал драгоценный интерфейс-подшлемник.

Ярость сотрясла тело Фаэтона:

— Стой! Ты портишь мою собственность! Верни шлем немедленно! А потом сделаешь всё необходимое, чтобы собрать все остатки моего снаряжения!

Насекомоподобная морда Йронджо выражения иметь не могла.

— Не надоедай. Снаружи ты может и был значительной особью, но здесь значителен только я. В нашей общине жизненно необходимо сотрудничать. Сотрудничество определяется как приспособление к моим желаниям.

Фаэтон ещё сильнее сжал якорную цепь. Он хотел бы запрыгнуть на мостки, но не мог. В голове плескалась злость, он попытался успокоиться. (Жаль, Радаманта нет рядом, чтобы успокоить его.)

— Я законно требую вернуть похищенную у меня собственность, — сказал Фаэтон. — Посмотри! Тут вокруг целый рой констеблей! Хочешь отнять у меня всё имущество, мошенник?

— Похоже Друсиллет и Ошенкьё, вопреки моим указаниям, не объяснили положение вещей. Залезай. Я всё расскажу.

Пинком Йронджо разложил трап, ведущий на борт. Фаэтон спрыгнул в воду, кое-как добрался до лесенки, вскарабкался. Йронджо стоял в одном из шатров, под алмазным навесом, под ногами колыхались радужные тени.

Слева и справа, в других шатрах, спали люди, мозги были подключены дешёвым проводом к интерфейсной панели, протянувшейся вдоль всей палубы.

Поблизости дремала крылатая девушка. Она, как ребёнок обнимает любимейшую игрушку, обхватила золотой нагрудник. Фаэтон, не говоря ни слова, наклонился и попытался забрать нагрудник, в котором, к счастью, сохранилось более половины подкладки. Уцелевшие наномеханизмы блестели и переливались.

— Стоять! — прервал Йронджо — Не воруй!

Фаэтон обернулся, в его глазах горело, в его висках стучало. Инстинкты цивилизованного человека подсказывали не трогать броню и переговорами решить спор законным образом. Но пригодны ли такие инстинкты сейчас?

Он вытянул нагрудник и положил рядом. Девушка заёрзала, что-то промямлила, но продолжила сон. Фаэтон же с остекленевшими от гнева глазами выступил против Йронджо.

Он осмотрел соперника. Есть ли смысл в разговорах? Над головой Йронджо, напоминая нимб, в прозрачной толщине алмазных сводов плавали экраны и иконки его магазина мыслей. В них использовалась Объективная символика — Фаэтон её понимал.

Слева виднелись процедуры, подавляющие невольные мысли, процедуры, создающие личностей без усталости, неспособных на скуку, молчаливых, честных. Очевидно, рабочие инструменты. Справа были стимуляторы наслаждений, обширный выбор наркотиков и порнографических симуляций, колебатели настроения, поддельные воспоминания, переходники для азартных игр и самооправдательные сны. Тут были отупители, онулители, искажённые архетипы и драмы из серии "Выбери себе месть".

Фаэтон с глубочайшим отвращением заметил и одуряюще-сладкие, бесплатные мыслеформы Композиций, распространяемые исключительно с целью убедить личность бросить страдания одинокой жизни и влиться в безусловную, нерассуждающую любовь масс-сознания. Они вызывали зависимость. Разумеется, ни одна Композиция не приняла бы в себя изгоя, и обещания этих грёз Йронджо выполнить не мог, но рядом продавались и прерыватели внимания — чтобы создать наваждение членства в Композиции.

Ни одного усилителя разума, расширения памяти, философского трактата, эмоционального балансировщика и вообще чего-нибудь полезного Фаэтон не нашёл. Не такими мыслями Йронджо торговал.

Без лишних слов Фаэтон выхватил шлем из рук Йронджо.

Йронджо двумя конечностями удержал запястья Фаэтона, третьей рукой держал шлем, а оставшейся сжал Фаэтону шею. Хват был жёсткий, как у тисков — сопротивления он явно не ожидал. Насекомая маска прижалась к лицу Фаэтона и ухмылялась единственно доступным выражением — жвалы раскрылись, словно насмехаясь над улыбкой.

Йронджо не догадывался, что Фаэтон был сильнее — одним движением Фаэтон отшвырнул четырёхрукого. Тот споткнулся, запутался в конечностях и упал.

Несколько сверкающих констеблей спустились пониже и, жужжа, окружили драку, подготовив иглы оглушителей.

Йронджо поднялся и пожаловался:

— На меня напали! Вы хвастаете, что Ойкумене неизвестно насилие, вот только этот дикарь совершает надо мною зверства!

Констебль ровным голосом издал:

— Закон, в определённых пределах, допускает возвращать украденное силой.

Фаэтон вмешался:

— Вот только вы и за меня не заступились!

— Его действия можно считать самообороной, к тому же у ваших поступков неясные мотивы, а Йронджо имеет весомые притязания на эту собственность.

Тут Йронджо потянулся к шлему.

Фаэтон тихо объявил:

— Собственность моя. Вмешивайтесь на свой страх и риск.

Йронджо отступил, но из его динамика пронзительно зазвучало:

— На каких основаниях ты это заявляешь? Ты всё сам раздал, прошлой ночью. Наблюдай!

Йронджо вытянул из кармана планшет, прикоснулся к поверхности и вызвал сияющую иконограмму-дракона в окружении орнамента на юридическом подъязыке. Внизу — подпись Фаэтона, образцово выведенная линейным прописным шрифтом Второй Эры.

— Ночью ты расписался под Договором. В нём говорится, что имуществом распоряжается групповая воля. Ты что, не читал? Я оставил экземпляр у тебя дома. Подписью ты передал право владения бронёй.

Фаэтон таращился на планшет. В окошке около росписи документ показывал запись ночных событий — Фаэтон, ухихикиваясь, одной рукой приобнял крылатую сильфидку, а второй тянулся световым стило к поднесённому Лестером планшету. Вокруг уже сгустились сумерки. Поверх видеофайла — нотариальное заверение времени, места и степени действительности. На заднем плане несколько людей начали срубать дом с основания. Всего этого Фаэтон не помнил, но память была смутной.

— Акт дарения недействителен на основании того, что я был опьянён.

— Опьянения и прочие добровольные изменения мыслительных способностей не считаются достаточными для отмены таких договоров. Так говорится в основном законодательстве Золотой Ойкумены.

— Паршивец! Опьянение не было добровольным!

Йронджо, убирая планшет, прогнусавил:

— Да ты просто отретушировал память, но, к счастью, записи садовых камер подтверждают мою версию. Ты немало выпил из предложенного пакета, а потом принял собственные болеутоляющие.

— Исключительно потому, что уже был пьян и не отдавал отчёт в действиях. До этого твой наёмник ужалил меня наркотиком! Это был человек с алмазными зубами и стеклянными глазами…

Посреди фразы Фаэтон понял, кто это был. Фаэтон не узнал его без стимулирующей бороды, плаща и непрозрачных шор на глазах.

— Ты приказал Лестеру меня отравить, от страха, что я, используя нанообеспечение костюма, потесню твою монополию. С самого начала ты задумал меня обокрасть!

Йронджо ответил ещё гнусавее:

— Не докажешь.

— Спятил? Мы граждане Ойкумены! Как ты вообще ожидал преуспеть? Тут только крикни — слетится сотня констеблей! Давай, проведём ноэтиескую проверку — она покажет, что ты на самом деле задумывал!

— Давай, отправляй констеблям жалобу. Только ты не решишься. Костебли каждый раз такое с новичками Погоста проделывают. Выжидают, пока новичок не получит убытка от наших действий, и, пока он ещё не знает местного уклада, вмешиваются и сеют разлад. Поощряют неверность. Раскалывают нас. Да, жалобу примут охотно — Наставники именно для этого и держат полицию на Погосте.

— Зачем?

— Зачем? Я позволяю изгоям выжить. Наставники хотят их смерти. Я единственный, кто процветает в этой дыре — остальным недостаёт воли, разума, выучки. Только я взял в изгнание капитал, заранее нашёл связных и установил реле в частных областях Ментальности, а договора заключал без условий об отмене обязательств.

— Ты готовился? Ты здесь добровольно? — Фаэтон говорил медленно, удивлённо, с презрением.

— Снаружи я никто. Здесь же я богаче Ганниса, известней Гелия, опаснее Орфея. Существование здесь никчёмное, гнусное и непостоянное, но я — его главнейшая ипостась. Усвоил? Ты не отправишь жалобы.

— Это почему?

Йронджо указал двумя правыми на кособокий, обесточенный дом Фаэтона и испустил невидимый сигнал. Из-под воды зазвучал треск, поплавки, удерживающие лапы дома-ракушки, сдулись, и через секунды лачуга ушла на дно.

Фаэтон смотрел в смятении, пытаясь припомнить, не остались ли в доме его вещи.

Йронджо продолжил:

— Не забывай, что заключил Договор, и арендная плата не отменяется. Если хочешь спать, я могу сдавать квадратный метр палубы — по повышенному тарифу. Будешь усердно трудиться, экономить, можешь продать пару органов подороже — и всего за месяц накопишь на углеродный сборщик, сможешь выткать подушку и навес. Если продолжишь меня раздражать — например, будешь угрожать полицией — откажусь продавать тебе пищу.

Фаэтон глубоко вдохнул, пытаясь успокоить припадок гнева. Он же цивилизованный человек? Образованный, воспитанный, честный, миролюбивый?

Он попытался:

— Давай решим миром. В магазине есть нужные процедуры — мы сможем сплести сознания и понять чужую точку зрения или, если хочешь, создадим временного посредника, с воспоминаниями обоих. Так мы решим спор справедливо.

Йронджо заклекотал грудью. Смех? Или проявление чувств, присущих только его своеобразной, наполовину Базовой, наполовину Инвариантной нейроформе?

— Абсурд! Мы смертные и нищие. Такие процедуры дороги. У нас нет времени и богатства изображать непогрешимое манориальное правосудие. Жизнь несправедлива, и мы не можем купить фильтры восприятия, которые бы красиво рисовали обратное. Несправедлива, поскольку иногда нужда требует от слабого подчиниться сильному. Я украл броню, возможно. Это твоё мнение. Ты не можешь это изменить. Это твой факт. Брони ты не получишь. Ты извинишься, ты будешь лебезить, будешь молить о прощении. Не потому что ты неправ, нет. Только потому, что слаб.

Ярость в Фаэтоне вспыхнула пожаром, но внезапно, невозможным образом утихла и превратилась в легкомысленное презрение. Разум очистился и остыл. Ранее он словно безуспешно карабкался по осыпающемуся под пальцами бархану, но теперь был на вершине, и обзор оказался куда лучше, чем ожидалось.

Он ответил:

— Слаб? По сравнению с кем? С тобой? Но от моих поступков не разит истеричным испугом. Слабее Наставников? Но они предпочли стереть память всему миру, лишь бы не иметь дела со мной. Слабее безымянных врагов? Я вскрыл их трусость на Виктории. Со мною — свет и правда. Больше мои мысли слабыми не будут.

Йронджо лишь отмахнулся обеими левыми.

— Поздравляю. Ты где жить будешь? У Сухих? Они Сырых ненавидят. Присоединись. У нас ты найдёшь товарищей.

— У меня встречное предложение. Присоединись ко мне, верни броню в целости, и обещаю не только не сдать тебя констеблям, но и целую новую планету вдобавок — для тебя и для всех Сырых, планету, выбранную вами, устроенную по вашему пожеланию. После того, как верну корабль — "Феникс Побеждающий" — и отправлюсь покорять звёзды.

— Абсурд. Ты бредишь.

— Это не бред! Моя память истинна и незатронута. Выбирай — броня или констебли? Если я дам показания, Курия точно применит боль напрямую к твоим нервам или просто сотрёт твои помыслы воспитательной программой.

— У них оснований нет, иначе бы это уже произошло. Приди в себя, Новичок! Зачем тебе броня? Лететь к звёздам? Этого не будет. Наноподкладка нужна для управления системами судна, или для уравнивания энергетических экологий? Судна нет. Броня не нужна, и в новой жизни бессмысленна. Теперь тебе нужен только я. Без меня ты безработен, без меня ты голоден. Без моих наваждений ты удавишься, не совладав с отчаянием.

Йронджо продолжил:

— Осознай уже своё незавидное положение. Тебя сбросили с орбиты в океан, и рядом — только мой кораблик. Он держится на плаву над смертоносной, бездонной глубиной, и если выпадешь, никакая сеть не выловит, никакая копия не оживёт вместо тебя, никакой Софотек не спасёт от собственной глупости. Только я. Я, и если я выкину за борт — утонешь, навсегда. Уймись уже со своей дурацкой бронёй — теперь она нужнее моим работникам, они получат из неё хотя бы сиюминутные удовольствия, ты же с ней не сделаешь ничего. К завтрашнему дню, или уже этой ночью, наноматериал кончится. Спустись ко мне, и я подарю ноософорик — сможешь стереть воспоминания о броне навсегда. Поднимись на палубу, и я подключу к объединению сборщиков. Отступники платят за побитовую работу. Твой мозг пригодится в случае избытка данных. Оклад — четыре талона в час.

В ответ Фаэтон предложил:

— Я позволю избежать наказания за грабёж, позволю избежать наказания за порчу дома, который, насколько могу судить, действительно мой как дар, позволю избежать наказания за враньё и мошенничество, я даже согласен работать на любом назначении, если договоримся о честной оплате и условиях труда. Я — усердный и сообразительный работник, и не собираюсь уменьшать продуктивность поддельными воспоминаниями и вредными снами. Я могу починить больные мозги домов, могу возродить умершие здания, могу протянуть несложную энергосеть, могу проложить сеть коммуникационную. Могу перепрограммировать магазин мыслей на поддержку операций как минимум первой протяжённости, что более чем удвоит производительность. Могу всё это, и сделаю, но только если немедленно восстановишь и вернёшь броню.

— Костюм — безделица, пережиток потерянной жизни. Он не нужен. Договор ясен.

— Он необходим для управления кораблём.

— Нет у тебя судна, оно не существует, оно выдумка. Мечта.

— Мой корабль не "оно". И он… действительно мечта, мечта наяву. Возвращай доспех. Даю последний шанс. [7]

Йронджо, не дрогнув, продолжал глядеть.

Фаэтон громко обратился:

— Констебль Пурсивант, вы нас слышите?

От кружащего роя спустился один из дронов, подвешенный на восьми гудящих гондолках. Из тела размером с палец раздался тот же голос, которым раньше говорил манекен:

— Я не могу совершать арест до согласия на свидетельские показания. Суду необходимо ознакомиться с воспоминаниями обеих сторон и определить, добровольным ли было опьянение, и был ли в действиях Йронджо злой умысел.

Фаэтон в упор смотрел в Йронджо. Наступил переломный момент — Йронджо не мог знать, что Фаэтон не согласится на ноэтическую проверку, что он боялся глубокой связи с Ментальностью. Сработает ли блеф на существе, которое встречалось с обманом на каждом шагу, как древний человек?

Йронджо точно распознает ложь…

Но он не заметил.

Не меняя выражения лица, Йронджо набрал на планшете команду, и одежды всех спящих проснулись, превратившись из тихих сине-серых полотен в сверкающие и орущие плакаты. Вслед за рекламными объявлениями с трудом просыпались носившие их люди.

После извещения Йронджо люди понуро понесли части доспеха назад к владельцу, особо недовольные добавляли к возвращённым поножам или наручам презрительный плевок. К соседним домам разослали лодки, ведомые подводной лозой. Собиралось всё больше людей, и доспех собирался дальше — нашлось и адамантиновое запястье, и налокотник.

Начались препирательства насчёт уже превращённого, но ещё не потреблённого наноматериала. Йронджо пресёк недовольство одним приказом. Понесли банки, горшки и мешки, угрюмые люди вываливали наноподкладку, чёрная лужа у ног Фаэтона росла. С Ошенкьё вышла заминка — свой изрядный запас он проглотил и хранил в желудке, в инертном виде, намереваясь впитывать его понемногу, по грамму за раз. Ему пришлось все выблевать, под сопровождение из шуточек и чертыханий. Опустошённый, он свалился кучей на палубу и зарыдал — его лишили недельного запаса галлюциногена, неслыханного богатства.

Управились меньше чем за час. Под кристаллиновыми шатрами на барже собрались все местные жители и смотрели на Фаэтона недобро. Чёрная масса под его ногами шла рябью — проходил процесс самоочистки, восстановления цепей памяти и командных строк. Где-то четверть материала всё-таки съели, но памяти в остатке хватало на все необходимые функции костюма. Ущерб был восполним.

С большим от радости сердцем Фаэтон наступил в чёрную массу. Подкладка узнала его клеточную структуру, и, как верная гончая после разлуки с хозяином, признала Фаэтона. Жидкость резко потекла вверх по телу, обволокла кожу, провела соединения с нервными клетками и мышцами, вслед на свои места поплыли золотистые пластины доспеха, стыкуясь между собой с приятным уху лязгом. Тело переполнило чувство благополучия и здоровья.

Йронджо подал знак своим:

— Теперь здесь твоей харе не рады, пришелец. Убирайся, и не возвращайся никогда!

Одним рывком толпа сгрудилась вокруг и спихнула Фаэтона в залив. Констебли не вмешались. Фаэтон с плеском грохнулся и камнем пошёл на дно, но под забралом он улыбался.

Чем глубже погружался Фаэтон, тем больше осознавал всю глубину своей ошибки. Улыбка таяла.

Снизу баржа выглядела квадратной тенью, окружённой рябью взволнованного света, по краям плыли тени поменьше — паукообразные формы мёртвых домов и раздутые под ними поплавки, оплетённые буксирной лозой, сетями и ламинарией.

Он совершил ошибку. Преследуя броню, забыл о жизни.

Ведь что оставалось делать?

Неизбежное препятствие в любом новом плане Фаэтона — боязнь перед Ментальностью. Нельзя было ни накопить новое богатство, ни купить билет на Меркурий, ни связаться с кораблём, ни поднять протест против решения Наставников. Все возможности пресекал поджидавший в Ментальности вражеский вирус.

Забавно — если Фаэтон купил бы перед ссылкой любой планшет, или любое другое средство опосредованной связи с Ментальностью — сгодилась бы даже пара дрянных перчаток, какими пользовались некоторые отчаявшиеся Сухие с Талайманнара — он бы сумел связаться с чёрными рынками, выполнять их заказы. Пресечь такие сделки Наставники, видимо, были не в силах.

Что ещё хуже, нужные устройства продавались даже в лавке Йронджо. Фаэтон мог бы долгим и мучительным трудом восстановить жизнь и добраться до корабля, не стань он изгоем среди изгоев.

Теперь даже эта возможность пропала.

Всё глубже он тонул.

Дно залива чередой уступов переходило в ложе океана. Сквозь заросли ламинарии и морской травы, пересекая ил и наносы, протягивались биоформации — нервные волокна Старицы Моря. Фаэтон заметил просеку среди водорослей, их словно смял исполинский каток. Из любопытства (и нежелания пока что всплывать) Фаэтон проследовал по пути разрушения.

Он брёл через взвесь грязи, размышляя, порой спотыкаясь. Фаэтон не спал так долго, так изнашивал нервную систему, что его кустарные средства уже не смогли бы исправить весь ущерб. Проверка систем костюма выявила новую беду. Он мог построить перерабатывающую среду, которая позволила бы выжить на дне. Он мог произвести нейретические ткани и восстановить самодельные цепи самоанализа, которыми он восполнял нехватку сна. Вот только наноматерии хватило бы на что-то одно. Более того, некоторые воспоминания о прошлых сновидениях, ассоциативных цепочках были утеряны, как и ментальное равновесие. Времени восстанавливать эти данные не было.

Однако всплывать он не решался — констебли повели себя подозрительно. Почему они не вмешались сразу, когда его грабили? Или когда он отбирал шлем у Йронджо? Фаэтон вспомнил увещевание Наставников, что софотек Навуходоносор приглядит, чтобы Фаэтон не нашёл никакой лазейки, никакой помощи, никакой еды. Может, события подстроили? Неужели и Фаэтона, и Йронджо кто-то переиграл?

Глупо даже думать о том, что софотеки Наставников не разгадают, куда полетел Фаэтон. Киборг, перевёзший его на Талайманнар, мог переоценить свою скрытность. Может быть, он сидел на ложных воспоминаниях и искренне заблуждался в том, что он — Композиция Воителей. Может быть, и вера в древние права, якобы защищающие частную жизнь, оснований не имела.

Кроме того, Фаэтона можно было отследить хотя бы по отражениям воздушных волн от кольца орбитального города, а где человек придумает один способ, там софотек изобретёт тысячи.

Мог ли Навуходоносор повлиять на констеблей и разжечь таким образом вражду Йронджо с Фаэтоном? Ей бы ненавистники Фаэтона только обрадовались. В магазине Йронджо продавалась цепь самоанализа, с помощью которой можно настроить циклы сна и сновидений так, чтобы они восстановили, отладили и срастили истощённые нервные пути в искусственном мозговом веществе так же, как естественный сон чинит мозг натуральный. Не поругайся он с Йронджо, он бы сейчас не сходил с ума.

Обязанности констеблей описывал закон, но в законе есть и неясные места, и вольность в толковании, и можно предположить, что в этих рамках констебли стремились причинить Фаэтону как можно больше вреда, не пересекая строгих границ допустимого, разумеется. Если так, то лучше было не всплывать туда, где констебли вились роем.

А внизу не было ни одного.

Нельзя и сомневаться в том, что нехватка сна не дала Фаэтону сдержать злобу во время спора. Мозг страдал всё сильнее — голова кружилась, тошнило, силы иссякали. Скоро он от этого умрёт.

Разложение нервных путей всё ускорялось, и без цепи самоанализа Фаэтон не мог привести сложные структуры мышления в порядок.

На дне он не мог ничего, он мог только лечь, спятить окончательно и умереть.

Нехватка сна губит.

Как и недостаток мечты. [8]

Полоса разрушений оборвалась на краю длинного обрыва. Тут прокатилось что-то крупное, продавило следы-рытвины в грязи, оцарапало кораллы вокруг себя, лишив их корки цвета. Фаэтон ступил на склон и спустился в зеленоватый мрак.

Фаэтон устал куда сильнее, чем от себя ожидал. Он брёл по склону всё дальше и дальше, погружался всё глубже и глубже, помрачённый, уже давно потерял путь из обломков, уже забыл, зачем, куда и по какой прихоти шёл.

Темнело — он зашёл очень глубоко. Каждый шажок поднимал вялые клубы ила, напоминающие крылья.

В груди резко кольнуло. Фаэтон очнулся. Специальный орган, встроенный в лёгкое, болел. Такие модификации появились на заре космобиотехнологий — ещё во время первого Орбитального Города — и они определяли нехватку кислорода (нос неулучшенного человека такого не унюхает), посылали болевые сигналы при гипервентиляции, при гипо- и аноксии.

Он задыхался, и этого не замечал.

Фаэтон сонно открыл мыслительное пространство и запросил у костюма отчёт. Когда система загрузилась, голова заболела, как от удара ножом. Иконки уползали от мутнеющего взгляда.

Отчёт резко и путано вплёлся в мысли.

Да, наносистемы брони пострадали, но Фаэтон не ожидал, что повредятся и аварийные процедуры.

Какой-то Сырой захотел веселящего газу, и поэтому перепрограммировал сворованный кусок наноматериала на производство закиси азота вместо кислорода, для чего затёр все требования системы безопасности. Когда костюм собрали назад, ошибка в репликаторе перенесла его версию программы в основную процедуру жизнеобеспечения, и поэтому с каждым выдохом Фаэтона костюм улавливал углекислый газ и собирал из него газ веселящий.

Подпорченный монитор безопасности догадался не пускать закись азота в дыхательную систему, но не сообразил обратиться к хозяину, или как-нибудь избавиться от газа, и поэтому решил его сохранить. Молекулы газа отправились на хранение в микрокарманы и вытеснили собой кислород.

В костюме было множество микрокарманов — пузырьков, в которых ждали сборки в что-то полезное атомы золота и углерода, замороженный оксид азота, водородные цепочки и прочие материалы. Молекулы в них лежали плотными рядами, но конструкция не предусматривала проверку содержимого, и если вдруг у молекулы оказывалась неправильная ориентация или спин, механизмы костюма не могли её опознать и захватить. Разумеется, у закиси азота спин, температура, композиция не подходили для кислородных карманов, и перекошенные молекулы испортили практически все наноманипуляторы костюма. Ребёнок бы справился разобрать молекулы окружающей воды и вытянуть кислород, но все пригодные на это поры заклинило, и их ремонт занял бы час. Фаэтон не знал, сможет ли задержать дыхание на столько.

Даже если снять броню, наверх не вынесет — из-за космических модификаций тело Фаэтона потеряло плавучесть. Кессонную болезнь он может и переживёт — осмотическая прослойка в венах, очередная модификация, отсекла бы выделившиеся пузырьки азота. Но хватит ли силы выплыть самому? Насколько далеко поверхность? И как найти костюм на дне океана потом?

Фаэтона пронзила жалость и ненависть к самому себе. Почему он, вернув костюм, от которого зависела жизнь, не удосужился проверить все детали, все системы, каждую строчку прошивки? Почему? Да потому, что холёный аристократик, за которого договаривались, думали и желали машины. Он не выучился выдержке, прозорливости, скрупулёзности, не осознавал основ выживания.

Давясь желчью, Фаэтон подумал команду сброса, и пластины костюма рассыпались вокруг. В лицо ударила, ослепила чернейшая вода, чёрная подкладка спешно пыталась помочь, добавить плавучести, надуваясь в пузыри водорода около груди и вокруг плеч.

Его доспех, прекрасный доспех, значивший столь много ещё час назад, стремительно тонул во тьме.

Фаэтон оттолкнул дно, взмахнул руками и ногами и попытался выгрести тяжёлое тело вверх.

Вверх. Ледяная вода мгновенно отняла тепло. Гребки обмякли.

Вверх. Схватка усилилась. Он потерял направление.

Вверх. Он запутался в мягких объятиях водорослей.

Вверх. Впереди звёзды. Где звёзды? Он потерян. Потерял звёзды.

Что за огоньки приближаются? Феи с фонариками, пришли поздравить в победный час? Или в глазах умирающего рябило перед обмороком?

Наступило ничего.


КОШМАР


— Душенька, зачем ты жива?

Слова всплыли, словно вырванные из мифа, из сновидения.

Печаль, глубокая печаль — на нём клеймо,

Невиданных деяний жажда.

Там низкий человек взглянуть до звёзд не мог,

А он — достанет каждой.

— Дафна. Дафна сказала…

Фаэтон расслышал собственный заплетающийся голос. Он говорил вслух? Слова на шкатулке — они списаны из эпопеи Дафны в его честь. [9] До того, как захлебнулся и утонул.

— Значит, для неё ты жив, дитя?

Фаэтон распахнул глаза и ничего не увидел — лишь зеленоватый сумрак и муть.

Тело дёрнулось. Онемевший Фаэтон висел в толще воды и пошевелиться не мог — то ли лоза, то ли какие-то разумные угри мягко, но крепко обвязали его.

— Не высвобождайся, дитя, если не хочешь вред себе нанести. Около — пузырь твоего воздуха, наши дельфины всплывают на поверхность, вдыхают там, погружаются вглубь, выдыхают здесь.

Фаэтон снова попробовал говорить, и на этот раз голос стал чист.

— С кем имею честь общаться?

— Ах, он вежливое дитя, разве нет? Мы — Старица Моря.

Её речь проходила каналы связи в подкладке костюма и звучала сразу в мыслительном пространстве. В рот Фаэтона входила трубка, видимо, медицинского назначения, остальные лозы словно приложили к телу вату. Предплечье было истыкано иглами, чёрное нановещество бодро текло по коже, собирая и развёртывая в себе химикаты. Тепло от реакций приятно согревало Фаэтона.

Фаэтон поводил глазами и сначала ничего не увидел, но потом слева и справа промелькнули серые тени. Подплыла пара дельфинов, и пузырьки свежего воздуха с журчанием заполнили пространство около головы. Фаэтон услышал пронзительное дельфинье щебетание.

— Спасибо, мадам, моя благодарность безгранична. Но всё же обязан предостеречь, что я в ссылке, и те, кто мне помогут, тоже подпадут под запреты Наставников.

— Дельфины наши послушны своей сути, и суть велит заботиться о страждущих. Кружись тут акула рядом, эта частица ума нашего вела иначе бы. Жизнь такова.

(Чем же голос так напоминал о воспоминании давно пропавшей юности — о матери, о Галатее? Может, тем, как величественно, как породисто, как веско он звучал…)

— Ага. Простите, Мадам, но, несмотря ни на что, Вас могут признать виновной за оказанную мне щедрость.

— Дитя и воспитанно, и благородно! Хочешь защитить нас? Нас? — в голосе слышался отзвук исполинского веселья.

— Влияние колледжа Наставников обширно!

— А мы обширней океана. Мы в водорослях, кораллах, прахе на дне, взвешиваем, плывём, тепло отдаём и храним. Вплетены мы в разумы тварей морских, мысль наша бежит от мозга к мозгу то стремительнее молнии, то неспешно, веками, растворена в океанских течениях. Через века и секунды мысль соберётся назад, станет новой формой, росой над нежным тропиком, полетит в приарктических штормах.

Вдох наш усмиряет ураган, наш выдох толкает торговые ветра, мы Гольфстрим изгибаем, мы движем течениями и противотоками, как многокилометровыми рукавами, и одновременно ведём счёт каждой клетке планктона, дающей воздух миру вашему. Хищники, жертвы догоняют друг друга, текут и перетекают, как кровь из вены в артерию, движимая биением сердца могучего. Наши части древнее любой жизни, древнее остальных Цереброваскулярных, древнее всех Композиций, кроме одной. Дорогое дитя, ты и вообразить нас не можешь — так как представить, что мы испугаемся твоих Наставников? О мире на суше ничего не знаем, а Наставники на ней нам безразличны. Только единственный человек Земли нам по имени известен, один он судьбой своей восхищает вековые, всемирные мысли.

Фаэтон знал, что в Золотой Ойкумене, кроме Старицы Моря, никого подобного не обитало. Сочетание Цереброваскулярной нейроформы с ментальной архитектурой Композиции конгресс психиатров-конформуляторов признал чрезмерно странным. Она была такая одна.

И она была старой, очень старой. Некоторые её организмы и механизмы хранения сознаний восходили ещё к первому Экологическому Осмотру Океана, произошёл который в середине Третьей эры.

Фаэтон спросил:

— Кто же он? Тот единственный, которого вы знаете?

— Он сжал течения наши, секунду или век назад, Луну передвинув. Имя ему Фаэтон.

По Фаэтону пробежала дрожь, дыхание перехватило. Испуг? Изумление? Он не понял.

— Что вы знаете об этом Фаэтоне?

— Мы ждём его пять вечностей, миллионы лет истории людской.

— Как вы могли ждать так долго? Ему всего три тысячи.

— Нет, ему больше, ибо он — старейшая мечта человеческая. И до того, как люди звёзды знали, их мифы населяли небеса ночные созданиями с крылами, ангелами, богами, колесницами в огне. Ждали мы, всё время ждали, гонца, вернущего дар Прометеев на небосвод назад.

Некоторое время длилось молчание. Фаэтон чувствовал перенастройку наномеханизмов и изменения состава кровотока. Разум прояснялся.

— Я Фаэтон, это я. Мечта разбита. Я преследуем врагами, которых никто не видит, врагами, имени которых не знаю, о чьих желаниях и силах не могу и гадать. Наставники меня развенчали, меня ненавидят, даже отец отринул, а жена предпочла подобие самоубийства моему успеху. Корабль потерян. Костюм потерян. Всё потеряно. У меня депривация сна, депривация сновидений, я не в силах сравнять нейродавление между настоящим и искусственным сознаниями без цепи самоанализа. Я умираю.

Некоторое время длилось молчание. Голос зазвучал снова:

— Ты пропадаешь, ибо пока недостаточно потерял. Отринь всё поддельное, от мыслей машин освободись. Понимаешь?

Фаэтон посчитал, что понял.

— Вы просите непомерную цену.

— Жизнь просит. Чую — злой сон встал в тебе плотиной. Вирус или нападение извне хочет память замарать, чтоб скрыть атаки след. Мы не носим ноэтических узоров, излечить мысли не можем, сам сделать это должен. Но под силу нам ремесло, уменье, что уравнивает потоки вод и жизней, применить к тому, чтобы нейрохимия твоя и химия кровей пришли в порядок. Мы можем сбросить спуд, лежащий на твоём кошмаре.

Утомлённый Фаэтон всех последствий услышанного не осознал. Внешний вирус?

— Даже если отключу нейрорасширения, после сна мне будет нужна цепь самоанализа, без неё я рассудок не восстановлю.

— Всё, что нужно для жизни, у пробуждённого в ладонях будет, если только ума хватит разглядеть.

— А если не хватит?

— Тогда ждать будем другого Фаэтона год или миллиарды лет. Ты не Фаэтон, если жизнь выдержать не в силах без дюжин слуг и нянек.

— Я — Фаэтон.

— Нет ещё. Но стать можешь им.

— Почему тогда Вы всё ещё мне помогаете?

— Миром тверди правит Разум Земли, наша сестра, наш враг. Она — создание порядка и структуры, мёртвой геометрии и логики безжизненной. Я — живое существо, со страстью и со скорбью, полно течений и хаотичных перемен. Её закон не дал ей делать то, что верно, её закон убрал угрозы и этим жизнь окончил. Помочь она тебе желает, но не в силах сделать это. Я помогу, хоть не хотела делать этого.

Зачем я помогу? Бедствия мои читаются во всём живом, что на берегу растёт, там разум, бывший мной и дочерью моей когда-то, которую послала на Венеру, чтоб переменить планету.

Две эпохи мы вершили на Венере, и счастье было без границ, ведь там всё для жизни было, чего здесь не найдёшь — перемены, рост, расширение, открытия, вызовы, опасность.

Победа наша победила нас. Отравленные серой небеса Венеры очистились и теперь они голубые и безоблачные, дрянь туч её мы откачали, охладили и стало это океаном исконной красоты, ядро планеты приручили, дрожь земли уняли, тектонику настроили, теперь пейзаж там неизменнен и прекрасен.

Но победило нас. Венера стала лишь второй Землёй, и правит ей Венеры Разум, такой же, как и Разум Земли, и дочь вернулась и в тоске со мной живёт.

— Почему же она горюет? Вы справились.

— Не насмехайся. Дочь моя жива, и потому должна расти, а рост рождает перемены, неуверенность, угрозы, и потому машины Разума Земли нас перехитрили, обуздали, срывают наши планы (всё законно, о как же всё законно!) и всё предпринимают, чтобы рост наш прекратился, а без роста жизни нет. А после размышляет — о, почему же мы горюем?

— Мадам, честность заставляет признаться, что когда я достигну мечты и положу начало новым, далёким мирам, они будут устроены по Земному образцу, будут детьми Золотой Ойкумены, поскольку её, несмотря на все недуги, считаю Утопией, лучше которой построить не даст сама действительность.

— Глупый, благородный, напыщенный, отважный, славный Фаэтон! Вслушайся в свой гонор! Что ты задумал или не задумал играет меньше роли, чем ты ожидаешь. Не в том вопрос, что ты сделаешь с жизнью, а в том, что жизнь сделает с тобой. Лосось умрёт, оставив тысячи икринок, в надежде, что выживет одна — в этом жизни красота и кровожадность.

На тело снова спустилось утомление — видимо, Старица Моря готовила его ко сну. Фаэтон устало пробормотал:

— На данный момент единственные существа, поддержавшие меня — это Вы и жутковатый киборг-стервятник, который либо действительно выжившая Композиция Воителей, либо ей притворяется, и я даже не знаю, что хуже. Он обрадовался тому, что я начну войну. Теперь вы радуетесь тому, что я выпущу хаос. Мне неспокойно.

— Смерть — изнанка жизни, хаос — мысли. Ты увидишь сон, проснёшься, будешь знать врага и ты убьёшь.

Фаэтон истощил и себя, и своё внимание, и потому про смысл последней фразы не спросил.

Фаэтон полубессознательно проинструктировал разум костюма и попробовал новую технику реорганизации, гораздо глубже тех, которыми обходился раньше во время циклов сна.

Старица Моря сказала ясно. Проблема — в искусственных частях мозга.

И он начал их удалять.

Вот. Нет больше эйдетической памяти. Вот. Сложные подсчёты теперь недоступны. Вот. Нет сотен языков со всеми грамматиками и тонкостями. Вот и вот. Нет больше музыкального слуха, нет чувства направления. Вот. Теперь он не может обрабатывать световые сигналы за границами обычного зрения (это стоило стереть гораздо раньше, всё равно у него больше не было длинно- и коротковолновых рецепторов.)

Вот. Директории распознавания образов — стёрты. Вот помогавший творчеству автосопоставитель мыслей — удалён. Вот, несколько контуров для записи, хранения и изменения чувств — нет их. Только что он разучился различать и воспринимать множество эстетик и художественных миров. Вот. Усилитель интеллекта — стёрт. Мысли Фаэтона замедлили ход и поглупели.

Стирать ли остатки? Фаэтон больше себе не доверял — он только что повредил возможность делать суждения, возможно значительно. Может, его разум спустился на уровень пещерного человека? Хватит ли его для вменяемости?

Его потянуло ко сну могучим потоком. Стойте. Настроена ли наномеханика подкладки на поддержание жизни во время сна? Фаэтон на секунду запаниковал (со стёртым эмоциональным буфером чувство настоящей паники было крайне необычным) — а не удалил ли он системы связи с нановеществом костюма? Нет, обошлось — просто эти процедуры отмечались ныне стёртым автоматическим секретарём. Доступ к подкладке остался, но без автоматической помощи.

Потом — беспамятство.

И, наконец, отчётливое сновидение.

Кошмар.

Во сне — восход чёрного светила над безвоздушной пустыней переплавленного и переломанного камня, над кратерами, чьи кромки — как стеклянные клыки. Сильнейшее излучение ожгло землю, пустые реки иссекли её. У непривычно близкого горизонта — вулканы, вытянутые исполинской силой гравитационных течений и невероятными завихрениями ядра, вулканы эти дымили огнём и металлом с такой силой, что чад выходил на орбиту. Но поверхность была чем-то знакомой и явно искусственной — слишком ровной и симметричной. Двойной ряд геометрически ровных пирамид стремился к горизонту и дальше.

Солнце тьмы окружал обруч газа, и выглядел он насмешкой над многоцветными ледяными кольцами Сатурна. Насмешкой, поскольку этот аккреционный диск состоял из всполохов огня и серого праха, сотрясаемого разрядами каждый раз, когда чёрное солнце притягивало очередной атом, сдирало с него электронные оболочки и разрывало надвое приливными силами. Ядерные частицы с околосветовой скоростью врезались наискось и разламывались пополам — половина летела во тьму, а другая освобождалась, обратившись чистым излучением. Субатомные частицы, раздираемые такими же силами на поверхности, разделялись на причудливые и невиданные а природе составляющие — на монополи и полукварки.

Солнце само по себе было невидимо, оно проявлялось силуэтом на фоне короны из выбросов излучения, и эффект Допплера растягивал свет до кроваво-красного, фотоны с трудом улетали от неодолимой гравитационной ямы.

Нет, это не солнце, а поверхность, горизонт событий. Сингулярность подавляла небо. Чёрная дыра в космосе, сжатая собственным весом плотнее нейтрония.

Во сне он (или персонаж, которого он отыгрывал) наклонился и поскрёб опалённую поверхность земли. Под тонкой и кровянистой коркой был адамантиевый корпус. Всё вокруг приобрело новое значение — вулканы оказались кучами мусора вокруг неисправных воздухозаборников, пустые реки слева и справа оказались желобами, где когда-то находились рельсотроны, отмеренные ряды выростов и кратеры оказались батареями, антеннами и причальными кольцами. Он стоял на корабле-колонии.

На пальцах осталась засохшая кровь. В корке было и крошево костей, и иссохшие потроха, и ошмётки мозговых тканей — всё забальзамировано вакуумом и радиацией. Это вещество — сухой остаток непересчитанных миллионов жертв — покрывало всё видимое глазами, всё до горизонта.

Там, где он отколол корку, сиял корпус, а в нём — мыслеинтерфейс, в него он вставил кабель из перчатки и начал искать сохранившиеся записи разума колонии.

Записанное открылось, и сон обернулся ужасом. В космосе виден великолепный город, населённый философами и гениальными сумасбродами Пятой Эры, народа утончённого и авантюрного. Люди прогуливались по бульварам, отдыхали на многих ярусах изящных ресторанов и магазинов мыслей, сознания переплетались в изящно отлаженном танце четырёх Композиций, по одной на каждую нейроформу — Чародейскую, Цереброваскулярную, Инвариантную и Базовую.

Внезапно свет погас и воздух замер. Из стен и полов потёк, запузырился угольный мазут наномеханизмов. Некоторые разнаряженные бросились в массу сами, некоторые с мрачной решимостью, некоторых кинули силой.

Инварианты, выбритые, в белых мантиях поверх брони, вооружились резаками и усиленными лазерами связи и встали против океана чёрной гнили. Наноматериал накрывал их волнами и облаками кишащей полуорганики, бойцы сражались с ним спокойно, с точностью механизма, и когда эта точность высчитывала неизбежность краха, те без страха направляли оружие на своего брата и губили друг друга.

Чёрная скверна текла по улицам, затапливала тайники, она уже доставала до окон.

Волны перехлестывали через объятых влюблённых, они тонули вместе, а их лица, их плоть таяли и смешивались вместе. Матери пытались защитить младенцев от чёрных вод, и дети извивались, захлёбывались в расплавленном мясе матерей. Все утонувшие разлагались, их органы освобождались от тела, связки кабелей преследовали, судорожно заползали в шеи отделённых голов и тянулись к мозгу.

Наедаясь жертвами, чёрная масса умнела и оживлялась. Она заманивала к себе ещё целых людей, используя самые сокровенные знания их любимых, она переполняла тайные хранилища и выносила все воспоминания, а незащищённая мысль одной жертвы предавала, против воли, всю его Композицию.

Тьма затопила город по шпили, и в этом море плавали оголённые мозги, с них слущили всю лишнюю плоть, а глазные яблоки всё ещё подсоединялись ниткой нервов к переднему мозгу. Нейроны расплетались, слой за слоем кора теперь соединяла все сознания, увязывая неводами нервов все нейроны в однородный комок.

Выросли жидкие конечности, они воздвигли парный ряд чернейших пирамид на тёмной, обращённой к сингулярности стороне колонии, каждую пирамиду увенчала ноуменальная антенна. Над вершинами вращались с околосветовой скоростью диски псевдоматериальных кристаллов нейтрония, и гравитация вокруг них искажала пространство. Во сне пирамиды гудели от мощи, среди гула стенали миллионы, их вопль отчаяния, как и мыслеобразы, их души отсылали через диски антенн прямо в чёрную дыру, за горизонт событий.

Оттуда не вернуться.

Во сне тот, кто казался собой, в ужасе отшатнулся, открыл глубокие каналы разума. Он вспомнил пароли, открывающие в Ментальности общее пространство, чтобы оно вместило его письмо, предупреждение всем планетам, колониям, людям, всем, кому возможно.

Тщетно. Через кровь он заразил перчатку, руку, нервную систему, мысли сплелись в непознаваемый узор. В больном восторге он ликовал, как же его замечательно обманули, о как же скоро и его поглотят! Оскал ухмылки таял, растворялся вслед за плотью, обращался в угольный гной, он думал, как же хорошо в его послании поселятся вирусы и разрушат всех, кого он хотел предостеречь всего миг назад.

И, под конец, видны вокруг города, город за городом, такие же как тот, и все затоплены, все их жители тоже обезглавлены, поруганы нейронаноматериалом, их души, поток крика, тоже вылиты в бездонный сингулярный колодец. В тот же колодец смолой [10] потянулись четыре газовых гиганта с причудливыми атмосферами из пылающего водорода и метана, они слетели с орбит, раздробились о горизонт событий в жар и обломки, и были поглощены.

В той системе была и звезда, источник тепла и света. Её сожрало чёрное солнце, и перед смертью звезда растянулась в пылающие, исполинские рукава туманности.

Все огни, все энергии невиданных городов угасли. Вся связь, все радиоволны когда-то великой Ойкумены утихли.

Так сон окончился.


ДОМ НА ДНЕ


Открыв глаза, Фаэтон увидел только мрак морских вод. Он был один. От Старицы Моря не осталось и следа.

Вокруг, среди водорослей и кораллов, кто-то разложил все части золотого доспеха. Оживившись от счастья, Фаэтон встал, спугнув небольшой косяк рыбёшек, и подумал приказ наноподкладке на своём теле. Она дотянулась чёрными побегами до каждой детали лат, притянула к себе и собрала на нужных местах.

Утомление и трепещущая боль в голове всё ещё мучили. Старица Моря позволила выспаться, и теперь, после высвобождения кошмара, он мог спать нормально, но нужно исправлять уже нанесённый сознанию ущерб, для чего не хватало цепи самоанализа.

Размеров ущерба он не знал.

А где он?

Фаэтон осмотрелся.

Внизу протяжённого подводного откоса, в конце продавленной просеки, на боку лежал дом Фаэтона, катившийся прямо от залива, где его раньше затопил Йронджо. Свет в такой сумрачной глубине едва угадывался.

Вскарабкавшись по завиткам опрокинутой лачуги наверх, Фаэтон уселся в удобную вмятину. Раньше на её месте крепилась спутниковая тарелка, но её оторвало.

Усталость оставалась, как и заторможенность. Сон не взбодрил — нервную систему необходимо исцелить от последствий подавления сна. Радость от возвращения брони была как костёр из сухой листвы — яркой, но скоротечной. Смысл её потерялся. Обещались же нужные для выживания орудия? Что тут есть, кроме обломков его дома?

Нет. Она сказала так: он выживет, только если будет умён. Только тогда.

Для начала он обдумал кошмар.

Теперь (да и раньше было) совершенно очевидно, кто его враг.

За пределами Солнечной системы была всего одна колония, и, разумеется, подозрение падало на неё. Вот только она сгинула тысячи лет назад, до рождения Фаэтона.

Образы сна пришли из жизни. Во время своих урывистых занятий историей Фаэтон ознакомился с последним сообщением Молчаливой Ойкумены. Почти все люди видели, как единственная дочерь Земной цивилизации уничтожила себя в приступе безумия среди дальних звёзд.

Сообщение, едва различимое, пришло на орбитальную обсерваторию за Нептуном. Кто его записал, кто стоял посреди кровавой равнины, о чём хотели предупредить, не было ли сообщение мистификацией или поэтической гиперболой — этого не знал никто.

К Молчаливой Ойкумене отправили зонд с Софотеком. Топлива на торможение не хватало, остановиться в нужной системе зонд не мог, но он совершил пролёт около неё, и сенсоры крайне дальнего действия подтвердили картинку из послания — опустевшие космические поселения, разрушенные планетоиды, угасшие и пустые корабли, слой крови и чёрного нанопепла в каждом жилом отсеке. Нет энергии, нет движений, нет радиошума. Молчаливая Ойкумена.

Цивилизация Пятой Эры снарядила недешёвую межзвёздную экспедицию к чёрной дыре Лебедя X-l не только из любопытства, но и в надежде заполучить источник бесконечной энергии. Первые радиолазерные передачи из Второй Ойкумены (как её тогда называли) дошли уже во время Шестой Эры, и весьма обнадёживали. Хоть иноземный уклад и казался странным, достижения Второй Ойкумены были велики.

Их научно-промышленные коллективы открыли способ отправлять спаренные частицы по касательной к горизонту событий так, чтобы сингулярность поглощала только одну из частиц, и она передавала оставшейся больше энергии, чем до этого было в парной системе. С точки зрения космоса снаружи чёрной дыры энтропия обращалась вспять.

Избыток энергии можно использовать для отправки очередной пары, и оставалась энергия для прочих нужд. Эффект самоподдерживался, с каждым циклом вырабатывалось всё больше и больше, и теоретическим потолком была только гравитационная энергия покоя и масса чёрной дыры, которую при желании можно нарастить, сбросив в дыру астероид или небольшую планетку.

Сообщения живописали золотой век Второй Ойкумены, где каждый житель имел больше энергии, чем мог потратить, подсчитать или хотя бы оценить. В один миг нехватка ресурсов прошла, и обычные экономические законы перестали действовать. Пропала необходимость в дележе имущества, несогласия кончились, и суды потеряли смысл. Любой предмет, любые данные, любое строение можно скопировать, имея достаточно энергии, а энергии было более чем достаточно — её было неограниченно много.

Забавно, что именно мирная анархия Второй Ойкумены вдохновила Ойкумену Золотую повторить её успех на стыке Пятой и Шестой эр. Под присмотром недавно созданных Софотеков люди попытались воспитать в себе самообладание и самодисциплину такой беспримерной степени, чтобы правление силой оказалось практически ненужным. Его сменила власть убеждения.

Не волшебство, и не технологическое чудо выстроило Утопию (хотя прогресс определённо помог) — на самом деле Утопия возникла потому, что человек разучился терпеть бесчестье и зло, и ради этого свыкся с потерей частной жизни. Манориалов, подобных Фаэтону, за которыми каждую секунду приглядывали Софотеки и анализировали каждый их шаг, было немного, но людей, никогда в жизни не пользовавшихся Софотехнологией — Антиамарантиновых Пуристов, Сверхпримитивистов, тех, кто ни разу не проходил ноэтических вычиток или даже операций по лечению врождённых безумств — таких было ещё меньше, они почти не встречались. С очень редкими исключениями Софотеки Золотой Ойкумены присматривали за каждым и оберегали каждого.

Так было в Солнечной Системе. Вторая Ойкумена же единогласно запретила создание самоосознающих электрофотонных сверхинтеллектуальных машин, далёкая Утопия получила свой первый и единственный закон: Не роди ума сильнее человеческого. Да, жители Пятой эры системы Лебедь X-l по меркам Золотой Ойкумены казались весьма экстравагантными.

Прошло несколько тысяч лет. Ни один корабль не пересёк расстояния между Ойкуменами — слишком оно велико, да и бесконечно богатой Второй Ойкумене не нужны никакие материальные блага из родной системы, а для передачи новостей, сообщений и научных открытий достаточно радиоволн.

Но в начале Седьмой эры, когда жители Золотой Ойкумены перешли от смертности к бессмертию и открыли технологию записи и обработки мыслей, радиопослания прекратились. Похоже, людям Пятой эры из Второй Ойкумены было нечего сказать — ни достойных открытий, ни новых шедевров.

Загадочней всего, что никто из жителей Второй Ойкумены не использовал своё неограниченное богатство чтобы нацелить орбитальный радиолазер на свою звезду-Колыбель. Для Золотой Ойкумены неискажённый сигнал обходился так дорого, что даже самые богатые университеты и предприятия не справлялись самостоятельно и были вынуждены объединять средства. Послания в колонию отправляли нечасто, ответа на них не поступало, и со временем попытки связаться забросили — вкладчикам надоело, что деньги утекали, не возвращаясь ни патентами, ни авторскими правами на новые виды искусств и наук. Тогда появилось прозвище "Молчаливая Ойкумена".

Пришло два последних сообщения. Первое — исковерканная, орущая ода безумию, нечто вроде предсмертной записки целой цивилизации, несколько строк, неопределённые математические формулы и никаких пояснений, что бы это значило. Второе, и окончательное — приснившиеся Фаэтону виды. Судя по всему, культура без недостатка в благополучии, ресурсах, знании, воспитании, искусстве и даровитости по неясной причине погрузилась в гражданскую бойню, использовав при этом ужасающее нанооружие, а потом победители совершили вычурное, обрядовое, всеобщее самоубийство.

Неужели кто-то выжил и вернулся? А если так, то на каком корабле они пересекли космическую бездну, если цивилизации, чтобы его построить и заправить, не было? Почему они скрываются?

И зачем напали на Фаэтона?

Лучший предполагаемый перевод слов из предпоследнего послания звучал так:

СЛОВА ЛЖИВЫ. РЕЧЬ БЕЗУМНА. МЫ ГОВОРИМ, ВЕДЬ МЫ ВЫШЕ РАССУДКА.

УЗРИ: РАССУДОЧНЫЕ ДЕЙСТВИЯ ТЩЕТНЫ В КОНЦЕ ВРЕМЁН, ИЛИ ТЩЕТНЫ ВЕЧНО, ЕСЛИ КОНЦА ВРЕМЕНИ НЕТ. ВЫВОД: РАССУДОЧНЫЕ ДЕЙСТВИЯ ТРЕБУЮТ ПЕРЕМЕН НЕИЗМЕННЫХ ОСНОВ РЕАЛЬНОСТИ, ЧТО БЕЗУМНО.

Потом — разрыв в тексте. Дальше передача звучала так:

РАССУДОК — ПОДЧИНЕНИЕ РЕАЛЬНОСТИ. СВОБОДА НЕСОВМЕСТИМА С ПОДЧИНЕНИЕМ. ВЫВОД — СВОБОДА ТРЕБУЕТ БЕЗУМИЯ. МЫ ВРУЧИМ СВОБОДУ.

ЧТОБЫ ВЫВЕСТИ СОГЛАСИЕ К СКАЗАННОМУ, ВЫЧИСЛИТЕ СЛЕДУЮЩЕЕ:

0/0 Ноль, делённый на ноль. ∞/∞ Бесконечность, делённая на бесконечность. 0*∞ Ноль, умноженный на бесконечность. l^∞ Единица в бесконечной степени. 0^0 Ноль в нулевой степени. ∞^0 Бесконечность в нулевой степени. ∞-∞ Бесконечность минус бесконечность. [11]

ЗНАЙ, ЧТО БЕЗУМНО ОТРИЦАТЬ ЕДИНИЦУ, ИЛИ НОЛЬ, ИЛИ БЕСКОНЕЧНОСТЬ. БЕЗУМНО ПОЛАГАТЬ, ЧТО МАТЕМАТИЧЕСКИЕ ОПЕРАЦИИ, ПРИМЕНЁННЫЕ К НИМ, ТЕРЯЮТ СМЫСЛ. БЕЗУМНО НАХОДИТЬ РАЦИОНАЛЬНОСТЬ В НЕОПРЕДЕЛЁННОМ, НО ТАКОВА ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ.

Третий, последний обрывок данных гласил:

РАССУДОК — ПОДЧИНЕНИЕ РЕАЛЬНОСТИ. РЕАЛЬНОСТЬ НЕСОВЕРШЕННА. БЕЗУМНО ПОДЧИНЯТЬСЯ НЕСОВЕРШЕНСТВУ. МЫ ВАМ НЕ ПОДЧИНИМСЯ. МЫ НЕ ПРИМЕМ РЕАЛЬНОСТЬ, ВЫГОДНУЮ ВАМ.

Большинство учёных считало, что слово, переводимое как "рассудок", на самом деле включало семы "нравственная добродетель", "честность перед собой" и "интеллектуальное превосходство", и, если так, то последнее письмо направлялось не к людям Золотой Ойкумены, но к её Софотекам. Похоже, что письмо сочинило уже не население Лебедя X-l, а масс-сознание из рассечённых и поруганных мозгов жертв чёрного океана наномеханизмов. Никто точно не знал, что именно подтолкнуло Молчаливых к саморазрушению.

Возможно, они считали Софотехнологию пагубной, и эта вера была столь глубока, что они решили покончить со всей своей расой, лишь бы не принимать существование Золотой Ойкумены. Может быть, они решили поселиться внутри чёрной дыры, может быть, они так пытались перебраться в другую вселенную, в следующий космический цикл, или в загробный мир.

Фаэтон угрюмо размышлял. Что же значил кошмар? Зачем нападать на него? Чем Фаэтон опасен? Чем опасна его мечта?

Фаэтон предположил (правда, домыслы он основывал лишь на догадках), что авторы последнего сообщения, кем бы они ни были, не желали возвышения Золотой Ойкумены, или распространения Софотехнологий. Если Фаэтон полетит к звёздам, за ним последуют. Они не хотели убить Фаэтона, они хотели уничтожить его образ мысли.

Но совершенно точно, что нечто пережило массовое самоубийство цивилизации — механизмы, наверное, не исключено, что биологические. Зонды могли этого не заметить, или выжившее спряталось от них умышленно. Это нечто, каким-то образом, втайне вернулось в Золотую Ойкумену.

Вероятно, они жили здесь уже долгие годы. Их не заметили — Ойкумена и не подумывала защищаться от настолько гипотетических угроз. И, поскольку у выжившего был общий предок с Землёй, оно (они?) разбиралось в укладе и технологиях Золотой Ойкумены достаточно хорошо, чтобы напасть на Фаэтона.

Но зачем? Зачем лететь в такую даль? Если кто-то пережил ужас всеобщего заклания, то почему бы ему не обратиться в Золотую Ойкумену за помощью? Неужели Земля бросила бы своих детей? Следовательно, именно они устроили бойню и боялись возмездия Разума Земли.

Ладно, предположим, у них есть достаточная причина лететь куда угодно — лишь бы сорвать полёт Фаэтона. Предположим, что они отважны, неустрашимы, крайне умны и бескрайне терпеливы. Похоже на разумную машину. Как там Скарамуш говорил — Софотек Ничто?

Назовём их так. Итак: почему Ничто или его подручные не напали снова?

Либо им не хватало средств, либо они ждали возможности, либо у них пропал мотив — но повторного покушения не случилось.

Какие есть средства у Молчаливых? Возможно, что разоблачения Фаэтоном врагов — сначала на слушании у Наставников, потом на выступлении Глубинных у озера Виктория — привлекли достаточно внимания, и Ничто не решался бить в открытую. Не исключено, что его ресурсы иссякли, или были заняты чем-либо ещё. Может, подключился Аткинс, или какой-нибудь Софотек встревожился. Всё это возможно. Ничто может и желал убить Фаэтона, но пока не мог.

Или он ждал удобной возможности? Если так…

По затылку Фаэтона пробежал холодок. Раньше не было настоящей возможности напасть — Талайманнар кишел констеблями. Но здесь, на дне океана, во мраке, он сидел один — превосходное место для убийства.

На коже выступили мурашки. Фаэтон повысил уровень подогрева в броне. (Ребячье сожаление, что рядом не случилось Радаманта, который обуздал бы уровни страха, Фаэтон подавил).

Опасаясь вставать и даже пошевелиться, он скосил глаза и осмотрелся. Вокруг — только муть и взвесь грязи. Сочащийся сверху свет едва доносил с поверхности тени плавающих пальмовых листов. По своим делам мельтешили крохотные белёсые рачки. Сверхестественно-ужасной атаки не происходило.

Зря переполошился. Только слабое человеческое око никого здесь не видело — на самом деле Фаэтон находился внутри Старицы Моря. Её силовые линии и узлы сознания широко распределены, они лежали и в растениях, и в животных, и в спорах, и в одноклеточных — повсюду вокруг. Ничто ждал возможности, ждал, пока Фаэтон уйдёт подальше от всех свидетелей.

Но скорее всего, он просто потерял причину. Фаэтон потерял всех и всё. Незачем его добивать, ссылка и так пресекла все угрозы, исходящие от Фаэтона.

Какие угрозы? Разумеется, его корабль — "Феникс Побеждающий". Личность врага теперь установлена, и это было ясно. Очевидно, Молчаливая Ойкумена умела и смогла отправить в Солнечную систему как минимум одну экспедицию. По какой-то причине (пожалуй, это их известная ненависть к Софотехнологиям) они пожелали, чтобы остальные летать между звёздами не могли. Теперь единственный межзвёздный корабль, способный их найти, возможно, никогда не полетит, но как вещь он всё ещё существовал. Нептунцы выкупили долю Колеса Жизни, и, следовательно, Феникс переходил к ним. Но к кому именно? Если к Диомеду и его людям — корабль сможет лететь. Если к Ксенофону (по всей видимости, он — орудие Молчаливых), то корабль не полетит никогда.

Фаэтон беспомощно сжал зубы. Где-то во мраке вдали от Солнца, судьбу его прекрасного корабля решали Нептунские заправилы — переплетения характеров, отпочкованные личности и слитые вместе люди, а Фаэтон беспомощно валялся на подводной развалине и глядел на галлюцинации.

Галлюцинации? Всплывали какие-то крапинки. Сначала он подумал, что это всего лишь один из миллиардов роев двуцветных климатоуправляющих дисков — по указанию Старицы Моря, они всплывали белой стороной вверх там, где нагрев от солнца необходимо уменьшить, и чёрной, если воду стоило подогреть посильнее. Но нет — для дисков он слишком глубоко.

Пузырьки. Он видел вереницу пузырьков. Сверкающих, серебристых, всплывающих, кувыркающихся, что игривые котята.

Фаэтон от удивления сел прямо. Вот они — лезут из трещинки около завитого выступа крыши. Дом катился сюда от самого залива, но воздух в нём всё равно остался.

Возможно, ему примерещилось. Он определённо устал, да и раскопки двери из-под грязи отличались вязкостью движений и ощущением бессилия, присущим дурным снам. В ушах вроде бы звучала музыка. Зрению мешала взбаламученная вода, поэтому на поиск входа ушло немало минут.

Фаэтон растянул дверь, выпустив наружу серебристый поток воздушных пузырей, и понял, что только что совершил глупость. Тут волна ударила в спину и ворвалась внутрь дома, внеся Фаэтона с собой. Поток воды прижимал к противоположной от выхода стене, а воздух вытекал наружу, как кровь из раны.

Тесную комнатку заполнили ревущие звуки. Фаэтон едва нашёл панель управления и дал приказ "запереть". Каким-то чудом двери хватило сил стянуться и отсечь поток воды.

Смутным взором Фаэтон осмотрел обстановку. По грудь — чёрная плоскость воды. Над головой — закруглённая стена, освещённая зелёной паутиной искажённого света. Между стеной и водой — прослойка воздуха, растревоженного резкими эхо. Зелёный свет исходил из одной точки — в другом конце комнаты, под водой, около обломков этажерки. Музыка, оказывается, не показалась — она играла оттуда же, толща воды приглушала песню.

Фаэтон снял шлем, предварительно проверив состав воздуха. От высокого давления заныли уши. Фаэтон добрёл до трепещущего под водой источника света и отодвинул завалившие его обломки — рычага не понадобилось, хватило сил сервосуставов доспеха. Потом он задержал дыхание, наклонился, что-то нашарил и встал.

В руке был планшет, за стекающими с экрана каплями мерцали идеограммы и знаки-драконы на фоне орнамента. На похожем планшете Йронджо показывал подписанный Фаэтоном Договор. Он же упоминал, что оставил копию Договора в его доме?

Документ настроился на музыкальный канал, играла мелодия для Аляско-Китайской чайной церемонии, в редукционистско-атональной тональности. Похоже, планшет воспринял давление воды нажатием и обратился к музыкальной библиотеке…

Обратился к библиотеке…

Фаэтон захохотал. Его рассудок сохранён. И его жизнь. И (план выстраивался сам собой) прекрасный корабль. Да, будут осложнения, и планов нужно подготовить не менее двух — в зависимости от того, какая группировка будет у власти на Нептуне. Если кораблём завладеет Диомед — Фаэтон, возможно, уже спасён. Если же он окажется в руках Ксенофона — корабль разберут, если не помешать. Можно ли им помешать? Ксенофон и его люди — агенты Ничто (и, возможно, этого не осознают), а Ничто — Софотек. Он несравненно хитрее Фаэтона и предскажет любой его шаг.

Фаэтон, хоть беспомощный и неподготовленный, узнал врагов, и понял, что схватка — теперь не только его. Не готовая к войне Молчаливая Ойкумена не стала бы ограничивать распространение Ойкумены Золотой. Открытой или тайной — но войне. Действия против Фаэтона — лишь её объявление. На Фаэтоне свалилась новая ноша — теперь он спасал не себя, не свою мечту, а родину — Золотую Ойкумену. Он должен защитить не только жену, сира-создателя и друзей, но и остальных, в том числе — Наставников, опозоривших его, причинивших столько вреда.

И спасти всех он должен вопреки тому, что у него не было средств и эти все поставили все препоны, на которые были способны.

Неважно. Пока жив — он действует.

Но сначала — дела неотложные. Да, у него всего лишь планшетик, но через него можно анонимно выйти в Ментальность. В текстовом режиме, без прямых связок с памятью Фаэтона и его глубокими структурами. Когда-то мгновенные действия теперь растянутся на недели, или на месяцы, но теперь они всё-таки посильны.

Фаэтон нажал на экран, открыл меню, опознал свой стилус и начал писать команды безупречной старомодной прописью. Он завёл маскарадную учётную запись. Кем назваться? В старой пьесе Гамлет неожиданно вернулся в Данию, хотя должен был умереть в английской ссылке. Сходство с собой позабавило его. Хорошо, пускай Гамлет. Мелодичный перелив показал, что личина принята.

Следующей командой он перешёл в пространство милостынь Благотворительной Композиции. Для участия в Композиции нужно разметить и немного перестроить мышление, и Благотворительные раздавали простые программы для самоанализа бесплатно, желая ускорить приток новых членов.

Да, через планшет программа будет скачиваться несколько часов, и без автосекретаря ещё час-два уйдёт на перестройку цепей самоанализа к его архитектуре, но после он вернёт рассудок.

И, более не безумный, он хорошенько выспится, а цивилизацию начнёт спасать с утра.

Пока программа загружалась, Фаэтон не бездельничал — он побродил по покойному дому-утопленнику и нашёл основные мыслительные узлы. Они были старые — из Шестой эры — и сложно устроенные, выращивать и использовать такие по частям нельзя, они работали только как целое. Неудивительно, что простоватые Сырые не возились с организмами дома, а доверяли перенастройку Йронджо. Хорошо хоть, мыслительные узлы, следуя фрактальному духу Шестой эры, использовали рекурсивные принципы, так называемую "голографическую математику", поэтому по любой частице можно было восстановить чертежи целого.

Пока длилось скачивание, Фаэтон разобрал мыслительные узлы, выдрал негодные провода и сети, нашёл среди импульсных схем рабочую, изготовил из наноматериала костюма её копию и приказал ей починить остальные схемы по своему образцу, или, если это было невозможно, разобрать и поглотить.

Труд отгонял усталость. Глаза слипались, голова плыла, но Фаэтон работал руками и не спал.

В "подвале" (в опрокинутом доме он скорее исполнял роль кормы) нашёлся исправный под-мозг, с неиспорченной программой для основного мозга. Фаэтон соединил оба мозга проводами из разобранных схем и переустановил программу в основной мозг — и так он удвоил доступную вычислительную мощь и память. Для запуска генератора дома хватило разряда батарей из костюма. Всё в комнате засияло белым светом, к вящей радости Фаэтона.

Разум дома имел откачивающую подпрограмму, она могла выращивать орган из осмотической ткани — вода текла сквозь неё только в одну сторону. Подключив капилляры, обслуживающие транспортный бассейн и мыслительный омут, Фаэтон произвёл несколько килограммов впитывающей массы и сбросил в воду.

Уровень воды постепенно падал, а удовлетворённость Фаэтона росла.

Потом он захотел присесть. Пятнадцать минут он втолковывал единственной сухой и ровной стене в доме, что она теперь — пол, и должна вырастить циновку без пререканий. Стена же уверяла, что если пол теперь "не снизу", то дом на самом деле в невесомости, и поэтому вместо циновки производила гамак. В конце концов поддельный сигнал от гироскопа убедил стену, что дом вращается вокруг оси, и Фаэтона к стене прижимает центробежная сила.

Циновка вышла прелестной, её украшал традиционный узор из трёх- и пятилистников.

Фаэтон уселся и заказал чай. Чай подали холодным — кухня разлила его в космическую грушу-непроливайку, а в неё нагревательный элемент не пролезал.

Фаэтон чуть было не поднялся и не выдернул кухонный мозг в третий раз, но вдруг светящийся зелёным планшет зазвенел.

Цепь самоанализа подготовилась.

Укрепив выдержку холодным глотком чая, Фаэтон сел в позу "Открытого Лотоса", протянул кабель от планшета к интерфейсу в наплечнике, совершил краткое дыхательное упражнение Чародеев и раскрыл разум.

И вот он, попивает чай из изысканной фляги, сидит на свежей циновке между завораживающим структурным стержнем Чародеев и планшетом. Планшет настроен на режим чтения, все нужные под-каналы найдены, а программы — подготовлены. Он готов к доскональной проверке, а также к очистке и перестройке нервных путей.

Фляга чая, циновка, стержень, мыслеинтерфейс. Предметы первой необходимости. Фаэтон снова почувствовал себя цивилизованным.

Внутри мыслительного пространства цепь самоанализа раскрылась плоскостью зеркала, сияющей образами и иконками. Запустить нерво-уравнивающую подпрограмму — дело пары секунд. Обзор основных мыслительных цепочек, индексация памяти с момента последнего сна и удаление теневых воспоминаний, несоразмерных откликов, эмоционального нагара — всех помех для мысли — займёт больше часа.

Осмотр архива подсознательных команд показал, что неосознанные желания иногда воспринимались имплантами как приказ изменить гормональный баланс, от перекошенных гормонов подсознательное напряжение нарастало ещё сильнее, напряжение понималось как дальнейший приказ вмешаться в работу таламуса и гипоталамуса, и эти вмешательства влияли на память, настроение и восприятие. Перепады настроения запустили ещё некоторые самоподдерживающиеся петли. Образцовый пример подавления сна. Образцовый бардак.

Под конец Фаэтон открыл под-таблицу и осмотрел метки чувств. Неудовлетворённость — высокая, но не чрезмерно, вполне уместна для его положения. А вот страх зашкаливал — раньше приборы его даже не улавливали, но теперь страх влиял на каждую мысль, на каждый сон, на каждое чувство. Фаэтон удивился, включил анализатор и проверил фоновые отсылки.

Оказывается, страх увязывался с пониманием собственной смертности. Из-за того, что ноуменальные копии стёрли, подсознание основательно растревожилось. Среднее мышление заполонили жуткие, панические, уродливые образы и ассоциации. На всё это накладывалось знание о том, что агенты Молчаливой Ойкумены ведут охоту, и вместе это расстраивало состав крови, нервные ритмы, и вообще сводило с ума весь мыслительный комплекс.

Восхитительно. Фаэтон сравнил ментальное равновесие с теоретическим образцом и узнал, что для смертного, к тому же преследуемого врагами, он вёл себя нормально — безумным его назвать было нельзя. Например, Йронджо кражей брони закономерно вызвал у Фаэтона страх и негодование, и образец полагал, что драка — здоровый и вполне понятный ответ. Почему? Потому что мысль о смерти — то же самое, что и мысль об ограниченности времени. Подсознательно его нервы и гормональный состав посчитали, что болтать с преступниками некогда.

В другом файле были мыслеобразы, подсознательно связанные с бронёй — изображения неприступных замков, нерушимых крепостей, рыцарей Круглого стола в сияющих латах. Вместе с ними — образы защищённости, заботы, уюта, сытости, исцеления — материнские образы. Ещё — привязанность, преданность — доспех представал в образе верной гончей.

Неудивительно, что он так бурно ответил на потерю. Фаэтон усмехнулся. Для подсознания его костюм — дом, мать и пёс в одной обёртке. Всё же он не так безумен, как до этого считал.

На самом деле, программа самоанализа нашла только два нетипичных чувства. Первое, как ни странно, относилось к какофилам — тем омерзительным тварям, что обступили его у Курии, празднуя победу в суде, и попутно попытались отравить чёрной визиткой. Уровень отвращения к ним слишком высок, желание не думать о них, забыть, было ненормально сильным. Куб-экран показал изображение отаявшей груды тела, потрясающей щупальцами и полипами. Груда натянула лицо Фаэтона. Это — подсознательный ужас, что он чем-то похож на них, и этот ужас гнал прочь все мысли о какофилах. Отслеживатель связей начертил немало алых линий к более весомым и глубоким причинам отвращения, но Фаэтон побрезговал их смотреть. Не хотел об этом думать.

Второе помеченное ненормальным чувство — боязнь ментальности. Образец оценивал его как крайне противоречащее характеру Фаэтона.

Причин этого несоразмерного страха незамысловатая программа отследить не смогла.

Фаэтон был уверен, (и уверенность подтверждала программа), что последнее нападение вирусного организма провалилось — броня захлопнула забрало и обрубила связь. Почему же он так боялся атаки, зная, как ей противостоять?

Образцовый Фаэтон скорее бы изобретал способы непрямого выхода в Ментальность, готовился к следующим нападениям, возможно, подключил бы свидетелей и поручил им просматривать его мысли и выискивать в них следы врага.

Теоретический образец подчеркнул, что именно так Фаэтон поступил на озере Виктория — там он дал отпор трём телепроекциям. Почему же отваги хватало только на физический мир, но не на ментальный?

Нападение при свидетелях доказало бы всей Золотой Ойкумене, что Фаэтон не обманывал себя. Если бы нападения не последовало, то через Ментальность можно было бы показать миру глубокие ноэтические записи, и они бы доказали, что Фаэтон не обманывал себя. В обоих случаях Наставники, по собственному признанию, обязаны вернуть Фаэтону доброе имя. Отчего же он так упирался? Вывод самоанализатора — эти боязнь и упрямство ему несвойственны.

Образец отметил, что провал вирусной атаки увязывался Фаэтоном с ложными предположениями, а действия расходились с представлениями о силе вируса. Например: Если Фаэтон так боялся выйти в Ментальность для ноэтической проверки, то почему он восстановил память сразу после нападения, открыв при этом Радаманту все каналы сознания, который, по его же мнению, тоже был заражён?

Фаэтон просматривал отчёт, и его терпение кончалось. Образцовый Фаэтон, всё-таки, был создан самоанализатором от Благотворительной Композиции — разумеется, он поставит клеймо "истерический невроз" на любой, даже на совершенно обоснованный страх, да весь смысл программы — убедить человека, что одиночная жизнь неприятна, полна неврозов и беспочвенных переживаний, и только в теле масс-сознания его ждёт поддержка и спокойствие. К тому же, построенный образец наверняка принял страх преследования за паранойю, ведь он не был должным образом откалиброван. Программа никогда не исследовала человека, на самом деле обязанного спасти всю Ойкумену от ужасной угрозы извне — неудивительно, что она перепутала долг с бредом величия.

Если враги действительно рядом — это всё ещё паранойя? Если тебе действительно суждены великие дела — это всё ещё мегаломания?

Программа отметила, что его последние мысли — попытка обосновать своё поведение и посоветовала обратиться к врачу. Фаэтон лишь фыркнул и отключил самоанализатор.

Сейчас для раздумий он слишком устал. Фаэтон взял планшет, снова анонимно вышел в Ментальность и начал выбирать среди бесплатно раздаваемых по поводу праздника сновидений что-нибудь поинтереснее. Большинство из них не вдохновляли, но нашёлся один, вполне в его вкусе — что-то героическое. За несколько минут сон скачался и перестроился из планшета в мыслительное пространство. Без программы-секретаря пришлось вписывать инструкции по строке за раз, но в конце концов сон был готов и Фаэтон отправился спать.

Сновидение было знакомо, он его видел. Мир накрывал хрустальный купол, а он, отступник, направил в небо свой обледеневший уже до вант аэростат, занёс под вершиной купола топор и приготовился разбить его, а все страны и люди под ним ревели в агонии ужаса…

Пора воплощать замысел.

Бодрый и отдохнувший Фаэтон начал с анонимного изучения юридических каналов и потратил на это дело несколько часов. Курия с её архивом судебной практики была открыта каждому гражданину, и Наставники помешать права не имели.

Правда, без помощи юридического сознания Радаманта Фаэтон скоро заблудился среди всех пунктов и подпунктов закона, а из необъятного обилия рассмотренных дел извлекались лишь частные, малополезные примеры. Отключив канализационную и кухонную подсистемы, Фаэтон освободил в памяти дома достаточно места для нескольких томов судебного архива. Разум дома изучил их самостоятельно и подтвердил догадки Фаэтона.

Потом Фаэтон открыл на планшете канал экстренной связи и среди россыпи цветастых иконок — Пожар, Отказ Разума, Космический Мусор, Экологическое Бедствие, Буря, Снег, Паника, Ранение… — отыскал сине-золотую эмблему полиции.

И задумался.

Замысел внезапно показался жалким и низким. Фаэтон не хотел выглядеть в глазах потомков подлецом.

Многим его соперникам такая мысль бы и в голову не пришла. Фаэтон улыбнулся. Для них чужда, не нужна, невероятна мысль о том, что человек хочет войти в историю достойно.

"Но ведь" — подумал он — "худшая подлость, наверное — позволить прочим играть на благородстве. Но Сырых бедолаг всё-таки жаль. Им придётся тяжело."

Фаэтон нажал на иконку и заговорил:

— Соедините меня, пожалуйста, с Констеблем Пурсивантом. Я хочу дать показания против Вульпина Йронджо Первого, Кузовного Рабочего, особи базовой нейроформы с нетипичными инвариантными расширениями, не принадлежащей Композициям и Школам. И нет, я не соглашусь на ноэтическое подтверждение жалобы — по закону, достаточно устного заявления для…

Под шумный аккорд на экране появилась девушка в полу-жидком, полу-кристаллическом теле сине-золотого полицейского окраса. Без помощи Средней Виртуальности Фаэтон не узнал формы тела, её школы, символики, да и языка.

Фаэтон сказал:

— Извините, на такой скорости ваш язык мне непонятен.

Некоторые зубцы её короны загорелись, некоторые — потухли. Она, видимо, переключала сознания или привлекла переводчика.

— Эта часть меня и нас счастлива принять жалобу на Вульпина Йронджо, в каком бы формате она ни была. Мы уже десятки лет убеждаем Курию закрыть его предприятие. Но мы и я не можем исполнить остальную часть желания. Мы и я не можем связать вас с Констеблем Пурсивантом.

— Почему нет? Он в порядке? Он что, ранен?

— Ранен? Как житель Ойкумены может быть ранен? Нет. Разговор с констеблем по имени Пурсивант невозможен, поскольку такой человек не существует.


ПОЖАР


Удивительно, как быстро настали перемены. В гейзере кипятка и пара бронированный Фаэтон вылетел из глубин моря, и ещё даже не успел приземлиться на баржу, как Сырые узнали об аресте Йронджо, подняли скоротечный мятеж, на который их сповадило вызванное задержанием отключение от рабочих нейросистем, и уже лежали лицом в палубу, решительно подавленные прилежными иглами-обездвиживателями ос-констеблей.

Сам Йронджо встал на носовой палубе и мрачно уставился на волны. Одну пару рук он упёр в бока, вторую — сложил на груди. Суд проходил в Ментальности, в режиме ускоренного времени, и Курия уже вынесла приговор.

Для проверки заявлений Фаэтона констеблям вручили ордер на обыск мозга, и они успели извлечь доказательства из памяти Йронджо до того, как он попытался вызвать самоамнезию. Доказательств, и остальных преступлений, нашли так много, что на судебном процессе в показаниях Фаэтона нужды не было.

Обычно арестованных лишь отключали от Ментальности, и просили явиться в места исполнения наказаний, когда арестованному то будет удобно.

Йронджо приговорили к шести секундам прямого возбуждения болевого центра мозга, к двум часам искусственного раскаяния и ещё обязали прожить в симуляции жизни всех его жертв, чтобы он понял их муки с их точек зрения. Йронджо обманул немало Сухих и ещё больше Сырых, поэтому симуляция займёт немало времени — часы, а может недели. Больших сроков наказаний Фаэтон припомнить не смог.

Он шагнул к нему:

— Йронджо! Что случится с магазином и людьми, если тебя задержат на несколько недель?

Йронджо ответил резким и плоским голосом прямо из груди.

— Сам отлично знаешь. Немодифицированный человек без воды проживёт три, может четыре дня. Здоровый продержится дольше, но здоровых под моим началом нет. Без меня Сырые умрут от голода через месяц. Да, ты сегодня сослужил отличную службу Наставникам — ты нас всех погубил.

Из симуляций Фаэтон знал, что в Викторианскую эпоху голодные иногда умышленно преступали закон ради тюремного пайка. Сырым такой путь был заказан — обычно Курия наказывала не лишением свободы, а простой болью. Наказание Йронджо — случай исключительный. Возможно, в дело вмешались Наставники.

Фаэтон предложил:

— Отдай мне магазин до конца срока. Без арендной платы.

От негодования насекомую морду Йронджо скривила судорога.

— Ты меня подставил, а теперь смеешь предлагать такое?

— Да, подставил, исключительно ради того, чтобы убрать с дороги и получить магазин в пользование. Знаешь ведь, что только я здесь с ним управлюсь.

— У меня в запасе есть подавитель сострадания. От Инвариантов. Я смогу смотреть спокойно, как мои люди голодают насмерть. Шантаж не сработает.

Шантаж? Может справедливость? Спорить Фаэтону не хотелось, но то, что Йронджо сочувствовал своей отаре жертв, Фаэтона удивило — он ожидал, что тот любой ценой постарается сохранить магазин и место рабовладельца-монополиста.

Фаэтон ждал молча. Суть событий была ясна.

Обе пары плеч Йронджо обречённо поникли. Он сказал:

— Ладно.

И без задержки передал Фаэтону все пароли и секретные команды магазина мыслей. Они подписали контракт о возвращении лавки и всего имущества обратно Йронджо после окончания срока симуляций.

Потом Йронджо начал рассказывать о своих расценках и системе штрафов, но Фаэтон прервал:

— Не стоит. Я намереваюсь ввести новые порядки.

Йронджо посмотрел недружелюбно. Без лишних слов он спустился по трапу, сел в коракл и в четыре весла начал грести в сторону берега, где находился единственный на округу транспортный бассейн — та самая лужа, где Фаэтон встретился с Ошенкьё. Там покрытый алмазной скорлупой Йронджо будет переживать наказание.

Раззадоренные Сырые работать не желали, но всего через два дня голод и различные похмелья вернули их в лавку мыслей.

Сначала Фаэтон побеседовал с каждым, сверяя услышанное с психологической картотекой Йронджо. Люди были — не подарок. Не единожды Фаэтон узнавал больше, чем хотелось бы, и к первому же вечеру он старался задавать как можно более обезличенные и не выходящие за рамки дела вопросы — его интересовали только качества рабочей силы, а не развалины их жизней.

Рабочая сила оказалась прескверной.

Сырые упрямились и злились. Отлынивали не покладая рук. Они столько раз воровали, портили, удаляли имущество Фаэтона, что в конце концов над каждым повисло по пчеле-констеблю.

Фаэтону же было не до этого. Уже два дня он осматривал и индексировал товары в лавке, оптимизировал неуклюжие процедуры и соединял разрозненные мысли сознания магазина в одно целое. Фаэтон стёр самые развратные, кошмарные и кровожадные сны, а умеренно отвратительные продал покупателям-извращенцам и прочим тёмным контактам Йронджо. На вырученные деньги Фаэтон увеличил ёмкость сознания магазина новым процессором и купил пять минут курсовой программы студента-инженера. Она перестроила поисковый движок для поиска рабочих мест.

На третий день Фаэтон вышел на нос баржи и объявил хмурой кучке Сырых новые правила. Толпа глядела на него недобро, а те, кто глаз не имели, сердито щёлкали затворами сенсоров.

— Дамы и господа! Нейтралоиды, двуформы, гермафродиты, гиноморфы и надполые! Смертность не освобождает от долга прожить отведённые десятилетия или века достойно. Для этого я надеюсь воспитать в вас немного дисциплины, присущей Серебристо-Серым. Кто не хочет в этом участвовать — может отказаться, но согласившиеся могут рассчитывать на скидки и специальные предложения в магазине мыслей.

Я — строгий противник самообманов, опьянителей, снов ярости и готовых наслаждений без подготавливающего контекста. Я не продам ничего, что изменит или сотрёт самоосознание, но предоставлю всё, что смогу, для воспитания самоуважения, самооценки и самодисциплины. Образовательные и философские программы будут продаваться по льготной цене. Желающим избавиться от психоциклов с нулевым выигрышем — то есть от зависимостей — будут предоставлены программы-заместители. Для воспитания привычки к накоплению и вложению средств все азартные базары будут отключены. А теперь прослушайте лекцию о традициях самовоспитания Серебристо-Серой школы и их преимуществах…

На этих словах Фаэтона закидали отбросами, и лекцию пришлось прервать. Фаэтон отступил под шатёр, натянул над собой щитом алмазный козырёк, и в режиме замедленного восприятия времени записал, кто чем швырнул и какой штраф заслужил.

Впереди бесновался и подначивал всех Ошенкьё:

— Ах ты харкотина! Наставником стал! Делай то, не тронь это, то учи, это не кури, думай так, не пумай сяк! Пумаем кяк хотим! Творим что хотим! Свобода! Хотим мозги жижить — так не лезь, не твойское дело!

Толпа вторила:

— Наставник! Наставник!

Фаэтон лишь ждал, пока переполох устанет.

После очередной порции скандалов, воплей и угроз Фаэтон продолжил речь:

— Уважаемые изгои! Вы отчаялись, но я — ещё нет. Ваш настрой крайне неудобен, поскольку для исполнения замысла мне нужны деньги — и, следовательно, ваша рабочая сила. Мне нужны трезвые, внимательные рабочие, трудящиеся добровольно. Прошлые полурефлекторные подработки, для которых достаточно напичкаться наркотиками и расширениями, не приносят достаточной выгоды. Следовательно, ваши навыки, бережливость и уровень жизни необходимо повысить. Разумеется, вы недовольны — но мне плевать. Не нравится — пожалуйста, вы вольны найти начальника себе по вкусу. Но сначала выслушайте:

Да, на чёрном рынке немало заказов на мыслительную работу, и спрос на ограниченно-творческие схематизации и функции редактора будет всегда. Но вы можете больше — у вас есть всё необходимое, но вы даже не попытались работать в научных и инженерных областях, или играть на акциях, или помогать при переносе данных, или очищать данные от контекста, или работать в комнатах отдыха Ментальности. Скромный труд, но честный! Что насчёт псевдозакусочных? Практически все по пути на работу лакомятся лжеедой, и Наставники не могут отслеживать общественные каналы и подпольные сети! Почему же вы не начали собственное дело, не накопили капитал, не открыли собственную лавку мыслей?

Обучиться делу очень легко — все тренировочные программы в общем доступе, и подходят они под все стандартные порты и нейроформы. Не спорю — Софотеки справятся со всем быстрее и лучше. Но так же бесспорно, что Софотеки не могут успеть всё, обеспечить абсолютно каждого по угодной ему цене. Где-то всегда найдётся кто-то, кому нужно больше, быстрее, попроще — но подешевле. Почему бы нам его не обслужить?

Первая смена доделывала старые заказы. Конвейерный труд — в основном вычищение ссылок и распознавание данных. Всё шло, как при Йронджо.

Но вторую смену Фаэтон отправил собирать одежду, вытканную Дочерью Моря. Она, как и её мать, Наставников ни во что не ставила. День назад Фаэтон нашёл среди свалки файлов Йронджо программу-переводчик, позволявшую человеческой нейроформе общаться с замысловатым сознанием Дочери на её временной частоте. Дочерь охотно обеспечила работников нормальной одеждой, пищевыми пайками и лекарствами, а взамен требовала немного — ухаживать за птицами, пропалывать и удобрять микроорганизмами её тела. Больше всего она просила гнать прочь рекламные объявления — оказалось, предложения от различных заказчиков и ухажёров её изрядно достали.

Теперь Сырые одевались в чистое и честно заработанное. Они даже выглядели понаряднее Сухих. Теперь самооценка его работников подрастёт, а неряшливый нрав переплавится в достоинство! Фаэтон не понимал, почему же до него никто и не попытался связаться с Дочерью Моря.

Третью смену он возглавил сам и повёл на берег, на кладбище домов. Шли они не срубку очередной хибары праздновать — вместо этого Фаэтон осмотрел каждое строение. Они собрали исправные мозги и семена мозгов и начали восстанавливать, выращивать заново, очищать и увязывать в сеть. По расчётам Фаэтона, если распараллелить вычисления на все собранные сознания, уже через два дня вычислительная мощность лавки мыслей сможет потягаться с флигелем Радаманта, чего будет достаточно и для личной помощи каждому Сырому в поиске работы, и для автоматического исполнения самых рутинных поручений.

Также теперь Сырые смогут выходить в Ментальность (если, конечно, найдут сервер, ими не брезгующий) и связываться с чёрными рынками в обход Йронджо.

И опять непонятно, почему Сырые не попытались сделать то же сами и раньше.

Четвёртая смена отдраивала баржу — не потому что ржавчина на бортах мешала планам Фаэтона, нет, она просто выглядела противно.

Пятая группа отправлялась в воду, и Фаэтон отрядил в неё неоморфов с телами-баками — тех, у которых роль рук исполняли инструменты из коробов на корме. Они должны были найти и собрать среди оплетавшей дома паутины соединительных тканей и старых нервных путей ещё пригодный материал, что они выполнили, но при этом непрерывно, пронзительно и обстоятельно жалуясь друг другу по сверхсжатому инфразвуковому каналу. Принесённых мотков, всё же, хватало для прокладки силовых, световых, речевых и голосовых сетей по всей плавучей деревне. С протяжкой проводов автоматические паукоруки справились за пару часов.

А Фаэтон втайне мусолил мысль, что улучшения позволят самым сообразительным из Сырых открыть свои поисковые станции и магазины. Не нравится Фаэтонова придирчивость? Не любите одеваться опрятно, и приходить на работу трезвым и вовремя? Отлично! Открывайте своё предприятие! Чем больше Фаэтон выводил их, тем скорее кто-нибудь оттянет покупателей и разрушит монополию Йронджо.

На закате Фаэтон устроил церемонию. Все, кроме ночной смены, собрались на палубе, и Фаэтон указал на тёмные окна плававших вокруг домов жестом перезапуска.

В каждом окне, в каждой лампе загорелся свет, он дробился о водную рябь. Красота мешала спокойно дышать.

Вся деревня зданий хором выдала:

— Добро пожаловать, судари и сударыни! Мы спали, но теперь проснулись. С удовольствием исполним любое ваше пожелание!

И по знаку Фаэтона дома приструнёнными, но гулкими голосами затянули церемониальный гимн новосёлов из Четвёртой Эры.

Такое зрелище расширяло сердце. Фаэтон смущённо промокнул проступившую слезу гордости и увидел, как на обрыве опасливо молчала группка Сухих — кто наполовину голый, кто в крикливом балахоне из объявлений. Их приманила песня, а огни освещённой деревни заворожили.

Фаэтон с улыбкой на лице повернулся к своим работникам. Вот они, красавцы нарядные — эти в бурых куртках и штанах, те в белых туниках, вон там носят зелёные юбки и плёнки. Но почему же они сутулились? Зачем замызгали и измяли новую одежду, зачем завязали подолы рубах в узлы? Почему же не улыбались? Фаэтон рассчитывал, что освещённые жилища они оценят по достоинству. Неужели им нравится жить во тьме?

Взмахом руки Фаэтон окончил дневную смену и напомнил, что завтра ждёт всех трезвыми. Потом спустился в кормовую каюту баржи, где раньше Йронджо обитал и отдыхал.

Настало время осуществлять замысел дальше.

Каюта Йронджо была пуста, если исключить койку, структурный стержень, кувшин живой воды и мандалу, настроенную на аспекты окрестного мыслительного пространства — очевидно, для отслеживания звонков Софотеков, Наставников или полицейской активности. Йронджо себя не баловал — обстановка поскромнее, чем даже у остальных работников. Похоже, он удовольствовался крайне редким в Золотой Ойкумене ощущением всевластия.

На вешалке остался халат, из кармашков торчала дюжина медицинских карточек — Йронджо запрограммировал халат на операции и лечил пожилых изгоев. Увидев на поясе в стерильном чехле иглу для эвтаназии, Фаэтон нахмурился.

Напротив двери находился ряд узких иллюминаторов, с видом на залив и окружающие уступы. Стены по бокам не отличались умом, но знали пару слов, и отъезжали в сторону, если попросить.

За одной из них оказался художественный Деметрианский экран, удивительно изящное полотно, среди узоров из тёмно-синих плодов Деметры которого летали птицы из золота. Фаэтон бродил взглядом по узорам, но не имел нужного приёмника и вплетённые в экран звуковые струны не могли следовать за взглядом — они озадаченно щебетнули, издали пару духовых нот и затихли.

Истинный шедевр. Фаэтон не был достаточно знаком с изобразительной манерой и не мог вспомнить автора, но поразился вкусу Йронджо — не ожидал, что такая личность оценит столь задумчивое и неприземлённое полотно.

За стеной напротив укрылись три говорящих зеркала, и они включались от падающего света — когда стена отодвинулась, на зеркалах проступили образы трёх главных заказчиков Йронджо.

Фаэтон был готов — сияя доспехом, он выпрямился на восхитительном фоне Деметрианского экрана, представился и в двух словах объяснил положение вещей.

— Я намерен неукоснительно исполнить все контракты, уже заключённые вами с Йронджо — и доказательством этому пусть будет сегодняшняя работа. Надеюсь, вы согласны вести дела со мной так же, как раньше вели с ним. Я заменю Йронджо на несколько недель, пока он отбывает наказание. Что скажете, господа? Мы можем рассчитывать на взаимопонимание?

Каждый из троицы задал несколько вопросов, а потом выдал заказы на следующие дни — все, хоть и с опаской, выражали согласие. Каждый понимал, что если не оправдает доверие Фаэтона или откажется сотрудничать, то остальные двое радостно разделят его нишу.

Опознающий жест вывел на зеркала субтитры с именами. Человек слева с лицом кубового цвета оказался Семрисом. Извивающаяся масса воспалённых змей по центру звалась Антисемрисом. Справа был Нотор-Коток — кожух с механическими руками, украшенный эмблемой полуинвариантов. Семрис, судя по имени, родом с Юпитера, может быть с Ио. Антисемрис, ясное дело — побочное сознание или сын Семриса, переметнувшийся к Какофилам.

Ионийцы когда-то давно жили в диком и опасном мире, и не все отказались от диких и опасных личностей, даже когда планетарные инженеры укротили вулканизм луны Юпитера. (Труды одного из этих терраформистов — знаменитого Геаиуса Сцора Тучи из Тёмно-Серых — Фаэтон с ранних лет изучал и уважал.) Если Семрис действительно из последних диких Ионийцев, то он не считался с Наставниками. Коллегия уже давно заклеймила личностную структуру всего его племени как "неуправляемую и разрушительную".

Аналогично, Антисемрису тоже плевать на Наставников и их нормы. Он — чудак, возможно и член "Никогда не будем первыми". Что Семрис, что и Антисемрис — люди отчаянные, даже безумные, и Серебристо-Серый Фаэтон никогда бы таких не принял и не поддержал.

Нотор-Коток от них отличался — разговаривал то как Инвариант, то как Композиция. Фаэтон полагал, что он, или они, на самом деле — небольшое сборное сознание из пожертвованных мыслей родственников и друзей ссыльных. Они родили его, чтобы оно заботилось о изгоях — беседовало, помогало, искало подработки. Костяком существа стала безэмоциональная Инвариантная основа, стойкая к давлению Наставников. Фаэтон о таких случаях слышал.

Он продолжил:

— Господа, вы с удовольствием отметите, что я намерен улучшить местные условия труда, что без всякого сомнения повысит производительность, а больше всего эффективность труда подрывают крепкие опьянители и мечтания, замещающие личность. Думаю, Сырые обращаются к ним из отчаяния, ведь их жизнь так коротка.

Многочисленный кивок змеиных голов Антисемриса подтвердил:

— Слишком верно! Но что делать? Все ноуменальные слепки у Орфея.

— Господа, не секрет, что школа Хладнокровных с Нептуна хранит сознание на пластинах специального материала, и при температуре, близкой к абсолютно нулевой, данные личности в таких мозгах сохраняются веками. Эпохами, если дополнить их сверхпроводящую нервную ткань каскадными исправителями. Я предлагаю основать филиал Нептунской Школы прямо здесь. Нептунцы над Коллегией откровенно глумятся, и поэтому с поиском партнёров среди них затруднений возникнуть не должно. А после перед нами откроются новые рынки. Необходимость в переводчиках на нептунский и в программах Благотворительной композиции отпадёт. Вы отлично знаете, что внешние рынки жаждут даже простых мыслительных рабочих сил.

— Что вы предлагаете? — спросил Семрис.

— Господа, я прошу у вас поддержки. Вклад всего в шестьдесят пять тысяч секунд позволит приобрести канал связи если не с Нептуном или Нереидой, то хотя бы с масс-Легатом в их посольстве около города-роя в точке Лагранжа. Улучшенный поисковый механизм сможет собрать Нептунские заказы на труд — а дешёвой рабочей силы у нас предостаточно. По моим расчётам, вложение окупится через несколько дней.

Семрис ответил:

— Да, обещания новых рынков манят, но я имел дело с Нептунцами — они работали на Амальтее — и они проявили себя хитрыми, неприятными, и охочими до жестоких розыгрышей. Йронджо всегда выступал против идеи искать у них работу.

Змеи Антисемриса удивлённо переглядывались:

— Нептун далече! Подумай, сколько сигналу лететь через всю систему к ним, и обратно — и это на каждый запрос, на каждый отклик! Телепроекция невозможна, посекундный надзор невозможен.

Фаэтон возразил:

— Расстояния — не преграда, если передавать данные большими пакетами. Можно специализироваться в высококачественной обработке малоплотных данных. Посекундный надзор над Сырыми, надеюсь, после моего воспитания не потребуется.

Антисемрис всё ещё сомневался:

— Зачем так мутить воду? Прошлый уклад устраивал всех. Сырым идти некуда, а перемены могут всё испортить! Зачем бесить Наставников больше, чем должно? Мы целы только потому, что у них терпения не хватает выдавить нас всех. Нет, наш плосколобый Семрис наконец-то изрёк нечто дельное, хоть и случайно.

Нотор же сказал так:

— Удержание ментального здоровья изгнанных на оптимальном или околооптимальном уровне по шкале Кессика — для меня высокоприоритетная задача. Увеличенный срок жизни и новый рынок этому поспособствуют. Мотивы Фаэтона мне всё же непонятны. Для желаемого эффекта план найти заказы у Нептунцев кажется непропорциональным.

— Мистер Нотор, но вы же не возражаете против связи с Нептуном самой по себе?

— Разрешите ответить метафорой. Я приму любую жгучую монету. (Это был намёк на валюту из антиматерии.)

За спиной Фаэтона раздалось птичье пение — видимо, кто-то из собеседников взглянул на сине-золотое полотно, и через движения зрачков экран разгадал его настроение. Теперь понятно, с какой целью Йронджо держал такую красоту. Фаэтон, хоть и не был знаком со значением трелей и настройкой датчиков чувств этого гобелена, отгадать эмоцию смог.

Стараясь не улыбаться, Фаэтон раскланялся с Семрисом и Антисемрисом:

— Господа, если предложение вас не заинтересовало, то прошу оставить нас наедине с мистером Нотором — мы хотим обсудить взаимные выгоды…

Семрисы тут же наперебой пожелали обсудить предложение поподробнее.


Всего через час денег у Фаэтона хватало на звонок до Нептуна.

Он заслонил стеной два зеркала. Взглянув на структурный стержень, он успокоил себя и сосредоточил в сознании собственные цели. Потом повернулся к зеркалу и позвонил.

В нынешнем положении планет до легата Нептуна в посольстве около Юпитера сигнал шёл шестнадцать минут. Фаэтон задержку ожидал.

Но ещё пять минут Фаэтон ничего не делал, пока диалоговое древо посланника развёртывалось в ограниченном объёме памяти магазина мыслей.

Ещё полминуты антивирусы, нейтрализаторы и цензоры проверяли каждую строчку древа на вирусы и прочие неожиданности. Обычно это излишне, но с Нептунцами стоило перестраховаться.

Задержка ощутимая. Радамант за это время произвёл бы миллион операций первого порядка, а Западный Разум — в сто раз больше. Прошло почти шесть минут, и Фаэтон поразился собственной нищете. Он жил как какой-то пережиток истории — без пяти минут как подданный королевы Виктории из Третьей Эры.

Как же древние британцы, или ещё более древние римляне и афиняне Второй Эры (столь любимые в симуляциях Серебристо-Серых) терпели всю эту тоску, медлительность и беспорядок? С чем они встречали смерть, болезни, несправедливости, горе, страдания? Как они выдерживали одиночество базовой нейроформы без возможности подключиться к масс-сознанию?

И как они развивали разум без ноэтики, ноуменальной технологии, без представления о психиатрических правках и самоанализе? Неужели для воспитания добродетелей им хватало усилия воли?

На зеркале проступил символ Хладнокровной школы Тритонской нейроформы — посланник подготовился. Фаэтон глубоко вдохнул, повторил про себя самогипнотизирующую мантру Чародеев в последний раз и уподобил себя со сталью. Кто только что восхищался стойкостью смертных людей прошлого? Теперь и он смертен, и его стойкость сейчас испытают.

— Добрый вечер.

На приветствие не ответили. (Фаэтон ещё не привык к отсутствию переводчика на другие форматы и эстетики.) Он попробовал иначе:

— Начали. Давай. Запуск. Я готов. Озвучить. Прошу.

— Это посланник. Я несу мнение верований и взглядов, ныне господствующих в Нептунской школе. Я отвечу на ваши вопросы и подстрекательства, если мои писатели (если они есть) предугадали их и сочинили достойный ответ. Этот пономарь может гибко преобразовывать реплики под смысл разговора — если захочет. Если ваш вопрос будет неожиданным, то в ответ ждите бредовый фонтан чуши. С другой стороны, если я вдруг — самоосознающая сущность, то отвечать буду не заготовленными фразами, а тем, что придёт в голову разуму, цель которого — изощрённо разыграть вас за ваш же счёт. (Напоминаю, что стирать самоосознающие сущности из буфера связи — убийство. Рядом могут бродить констебли.)

Фаэтон такого не ожидал. Он моргнул пару раз и спросил:

— Прошу извинить, но вы действительно осознаёте себя?

— Я запрограммирован ответить "да".

Фаэтон проверил объём, отведённый под диалоговое древо — места оно занимало немало. Достаточно ли его для самоссылающейся (следовательно, самоосознающей) программы? Едва ли, но с хорошим архиватором возможно. Стирать то, что может себя осознавать, весьма опрометчиво, но с другой стороны, занять большую часть памяти неразумным древом, которое никто не отважился удалить — вполне в духе Нептунцев.

Посланник добавил:

— И пожалуйста, не пытайтесь переложить бремя доказательства на меня. Закон против убийств первой степени не говорит, что те, кто не могут доказать собственную разумность, обязаны тут же умереть.

Шутка вышла особенно жестокой — Фаэтон, выходя на связь, сам рисковал тут же умереть. Вдруг агенты Молчаливой Ойкумены подслушивают?

— Расскажите мне кратко, кто сейчас правит, или удерживает большую часть влияния в Думе?

"Думой" [12] на Нептуне назывался институт власти. Для личного присутствия на заседаниях Нептунцы слишком разбросаны, и поэтому они отсылали клиентурные разумы и парциалов, а те переплетались в одно сознание. Оно кипело, бурлило, пыталось придти к единому мнению, производило ипостаси единодушия (или несколько таких разом), чьи указы влияли на взгляды Нептунцев. Дума была не парламентом, а скорее базаром идей.

Нептунцы, правда, отличались самодурством, и вкладывали в представителей не желание договориться, а слепую упёртость. Сознание из таких кусочков получалось откровенно безумным, оно преследовало противоречащие цели разом, а на прошения и новые мысли отвечало то никак, то с чрезмерным рвением. Нептунцы так и не научили Думу логике — такая форма власти нептунским Герцогам и Анахоретам казалась куда веселее обычной.

Разветвлённое послание ответило:

— Недавно выросла популярность Серебристо-Серых. Сейчас это главная школа, а за ней, с большим отрывом, идёт Школа Терпеливого Разлада.

У Фаэтона глаза на лоб полезли.

— Серебристо-Серая школа? Как такое возможно?

Насколько он знал, среди спятивших умов Нептуна Серебристо-Серых не было вообще.

Посланник продолжил:

— Множество ассоциативных связей и бесед внутри Думы заняты темами, которые предложил Диомед из Нереид. Недавно он посрамил Наставников Земли и своей бедностью вынудил их его озолотить. Диомед и Ксенофон временно сплелись в Неоптолема, и Неоптолем перехитрил Цереброваскуляру по имени Колесо Жизни. Теперь он владеет исполинским кораблём, под названием "Феникс Побеждающий". Триллионы тонн твёрдого антиводорода, крисадамантия, биологических и нанобиологических веществ, и разум корабля в миллионы циклов, с огромным набором программ и бескрайним объёмом памяти — всё его. Эта победа принесла Диомеду и его сыну Неоптолему немалый авторитет. Диомед в завещании указал, что основывает фонд, продвигающий взгляды Серебристо-Серой школы среди Думы. Он послужит памятником его другу, которого Наставники несправедливо обрекли на смерть в изгнании.

— Можно связаться с Диомедом? Вы можете говорить от его имени?

— Во мне есть шаблоны основных цепей сознания Думы, и Диомедова — в их числе, поэтому я могу притвориться им и попробовать предсказать его ответы, будь он на моём месте. Когда послание вернётся в посольство, Диомед сможет либо подтвердить, либо отказаться от заверений, сделанных от его имени. Если он их примет, меня встроят в его память, и он будет уверен, что сам их озвучил. Однако обязан напомнить — Диомеда как отдельной личности на момент последней сборки не было, он всё ещё часть Композиции. Представители Ксенофона и Диомеда не могут решить, как поделить между собой разум Неоптолема, и мысли ещё не распутаны на две личности. Иными словами — Неоптолем ещё не разрешился. [13]

— О чём они спорят? О корабле?

— Терпеливый Разлад хочет разобрать корабль и раздать богатство голодающим за Нептуном. Серебристо-Серые хотят основать колонию у соседней звезды. Затея Терпеливого Разлада напитает нищающую экономику Нептуна, а план Полунеоптолема Семидиомеда — организовать экспедицию — высосет из неё все оставшиеся соки. Терпеливый Разлад уверяет, что кризис в экономике был по большей части как раз был вызван вкладами в начинания Фаэтона.

Тут их прервал звон. Панель отъехала, открыв левое зеркало, на нём появился змеиный клубок Антисемриса.

— Простите что встреваю, но я, вкладчик, только что доверил Вам немалый объём денег, и ума не приложу — почему вы болтаете о политике с автоматом? Мы потратились на посланника ради поиска заказов! И не утруждайтесь рассказывать о влиянии Думы на их рынки — вас должны интересовать не их дрязги, а плата за отредактированную строку!

Фаэтон ответил резко:

— Ваше вторжение недозволительно и едва законно. Этой выходкой вы решили показать, что следите за мной? Не отвечайте. Наши соглашения отменяются.

— Ха! Слезь со своей спеси! Семрис и Нотор, когда узнают, на что тратятся их деньги, тоже всё отменят!

— У вас нет опыта в переговорах с Нептуном, а у меня есть. Посланник обновит их переговорные базы данных — он запоминает всё, и поскольку вы предпочли не связаться со мной лично, а нахально вторглись посреди беседы, вы раскрыли им наши нужды. Это крайне усложнит переговоры и повлияет на все будущие сделки с ними. Сейчас вы вредите и себе, и моим интересам куда больше, чем раньше, так что если не можете вести себя вежливо, сэр, так хотя бы помолчите!

Антисемрис захохотал на дюжину шипящих голосов.

— Кончай меня канифолить! Наслаждайся беседой со своим любимым Нептышем, поскольку в посольство я его не верну. Вы отрезаны и от вклада, и от орбитального радиолазера.

— У вас в одиночку нет такой власти, на это нужно согласие Семриса и Нотора, и я, будьте уверены, получу их согласие на исключение вас из всех последующих встреч — итог беседы, которую вы так бестактно прервали, будет достаточным доводом.

Змеи Антисемриса скорчились, некоторые показали клыки.

— Ха-ха. Давай. Удиви меня. Выболтай у них миллион.

Фаэтон повернулся к среднему зеркалу.

— Посланник! Предполагаю, что основное затруднение для экспедиции — нехватка квалифицированного экипажа?

— Верно. Наставники запретили Библиотекам Внутренних Планет предоставлять нам шаблоны и навыки терраформистов, внеполостных астрономов, физиков высоких энергий и Целеритологов. Пилота у нас тоже нет. Более того, корабль создан для базовой нейроформы, и интерфейсы не подходят для Нептунского строя сознания и восприятия времени. Необходимы переходники, и для этого нужно переделать каждую программу, а в некоторых случаях — каждую строку, и без Софотека это займёт огромное количество человекочасов, которое нам не по карману. Без помощи экспертов мы не можем лететь на задуманных скоростях. В этом — основной недостаток замысла Диомеда.

— Что если я найду вам дешёвых переводчиков форматов?

— С подходящими интерфейсами мы сможем загрузить личности в экипажное подсознание корабля, и запрограммировать умные среды для сохранения любой оформленной экипажем клеточной жизни. Однако полётные свойства корабля, в том числе масса и длина, при достижении околосветовых скоростей значительно изменятся с точки зрения внешней системы координат. Для корабля подобное преобразование претерпит остальная вселенная, что повлияет на все объекты и частицы, связанные с внешним миром — например, системы связи и датчики. Это повлияет и на контроль выхлопа, и на защиту от столкновений. Необходимо разработать специальную ветвь тахицелерики для переоткрытия того, что придумал конструктор судна — этих сведений в архивах корабля нет. Мы не можем их предоставить.

— У меня они есть.

— Тогда мы сможем перевести форматы и записать экипаж Нептунцев, но без капитана это бесполезная возня. Капитан должен ориентироваться между звёзд, управлять перестройкой планет и владеть программами контроля высоких энергий.

— Я это могу. Я водил корабль.

— Обязан напомнить, что хотя я просто древо сообщений, и потому неспособно на суждения, позже разговор проверит живой оператор. Если он найдёт нелогичные заявления и обман, все договорённости будут отменены.

— Почему вы подозреваете меня в обмане?

— Этим кораблём управлял только один.

— И это я.

— Это был создатель корабля Фаэтон Радамант.

— Я Фаэтон.

Тут клубок змей Антисемриса чуть не подавился (признаться, Фаэтон о нём уже забыл). Фаэтон не умел читать змеиную мимику, и мог только гадать, какое чувство соответствует судороге всего змеиного узла. Крайнее удивление? Вполне возможно.

Антисемрис заголосил:

— Ты — тот самый Фаэтон! Анмойкотеп приказала почитать тебя! Настоящий Фаэтон!

Фаэтон сказал беспомощно:

— Мы же представлялись. Вы должны были знать…

— Сщщщ! У нас полно братьев, что сменили имена, или записали вашу память! Я, когда броню эту дурацкую увидел, подумал — придурок какой-то, попытался, видимо, позвонить настоящему Фаэтону, вот его и изгнали.

Разумеется. Антисемрис тоже под запретом, не таким строгим, как у Фаэтона, но его достаточно, чтобы держать подальше от приличного общества и Ментальности. Фаэтон так и не привык, что изгои и отбросы, вроде него и Антисемриса, не могли подтверждать личности и быть уверены в чистоте мыслей другого — поэтому тут так много обманов и непонимания. Понятно, почему Антисемрис так охотно отслеживает и подозревает.

Фаэтон сказал:

— Значит, вы всё-таки согласны помочь наладить связь с Нептуном?

Антисемрис ответил:

— Почему нет? Кому хватит сил нас остановить?

Фаэтон обратился к посланнику:

— Я прошу о назначении меня на роль капитана "Феникса Побеждающего". Думаю, резюме писать нужды нет. Также моя артель способна перевести форматы на нептунский лад. Наймёт ли Дума меня и моих рабочих?

— Вопрос о принадлежности корабля ещё не разрешён, и моя способность предсказывать невелика, но считаю, что после такого предложения основные цепи мысли в Думе примут замысел Серебристо-Серых и изберут Диомеда. В таком случае вы можете рассчитывать на повышенный оклад. Но как вы подтвердите качество работы? Сырые известны своей ленью.

— Я считаю, в ней повинна их безнадёжная судьба. Сырые изменятся, если переселить их личности в Нептунские хранилища. Прошу вас принять затраты на этот акт метаэмпсихозиса, поскольку это единственный способ ознакомить рабочих с Нептунской архитектурой сознания. Также прошу оплатить затраты на перевозку меня отсюда к Фениксу.

— Я практически уверен, что начальство согласится.

— И всё же — вы действительно осознаёте себя?

— Я запрограммирован ответить "да".

— В таком случае передаю команду на возвращение вам, и прошу самостоятельно решиться на пересылку из буфера связи в посольство. В случае вашей гибели я виновен перед законом Ойкумены не буду.

Символ посланника отсалютовал и пропал с центрального зеркала.

Слева головы Антисемриса кивали — наверное, одобрительно.

— Так, так. Настоящий Фаэтон! Ну надо же! Похоже вы скоро возглавите корабль — и кто вас остановит, а?

Тут стена раскрылась до конца, и правое зеркало показало три бронированные головы стервятника. Раздался грубый голос боевого киборга:

— Фаэтон! На связи остаток Композиции Воителей. Я узнал, что кто-то только что прочитал мои журналы — наверняка с целью найти тебя. Действие прошло на миллионных скоростях, так что это Софотек, причём весьма мощный. Мой побочный разум сейчас общается с полицией. Их констебль, по имени Пурсивант, уверяет, что сделать они ничего не могут, и основывает отказ на том, что прочтение моих журналов законно. Похоже, мои права на личную тайну не распространялись на прошлых пассажиров, и есть лазейка, которая позволяет покупателям проверять планы полётов и бортовые записи — даже те, с которыми они не связаны.

Фаэтон ответил:

— Должен предупредить, что Констебль Пурсивант на самом деле — вымышленный персонаж. Прецептрикс местного командорства рассказал мне, что под этой личностью любой гражданин может добровольно помочь полиции. Нужные навыки и память идут в комплекте.

— Полагаю, нет проверок на то, кто примеряет эту личность?

— Зачем утруждаться?

— Понял. Со времён молодости люди действительно стали куда мирнее и доверчивей. Значит, Пурсивант лгал?

— Не уверен. Он приходил и ко мне. Потом в командорстве записей о визите не нашлось.

Стервятники спросили:

— И ты подозреваешь эту свою выдуманную расу с чужой звезды?

— Это Молчаливая Ойкумена.

И киборг, и Антисемрис удивлённо дёрнулись. Жест человеческий, атавизм нервной системы. Глубоко внутри они оба были людьми, несмотря на звериные головы.

Три крючковатых клюва щёлкнули.

— Та Ойкумена мертва.

— Такое и про Композицию Воителей говорят.

— Уж не считаешь ли ты, что они восстали из чёрной дыры ради моих журналов? Даже если так, почему констебли не в ответе? Почему они не раскопали в архиве Аткинса?

— Аткинс не в архиве. Я его видел.

— Ах! Ях! Если Аткинс снова ходит по земле, то битв и смерти долго ждать не придётся!

Фаэтон взглянул в красные глаза падальщика. Оно хотело войны? Сочувствие к киборгу сразу улетучилось.

Антисемрис не желал остаться в стороне.

— Эй, башка птичья! Вы тут оба околесицу несёте. Это розыгрыш маскарадный. Такого Наставники не допустят.

— Они не всесильны — ответила Композиция.

Фаэтон спросил:

— Некто прочитал журналы — обращение должно оставить запись. Что в ней сказано?

— Пришелец был под маскарадным протоколом и представился псевдонимом.

— И под каким?

— Под вашим. Он зовётся Фаэтон Радамант.

Фаэтон нахмурился. Почему его имя? Загадка.

— Уж не представился ли он мной, чтобы добраться до журнала? Ты меня ведь тоже перевозил.

— Официально — нет. Я записал тебя в категорию "безбилетные".

— Но дыра в законе не позволит просто переодеться пассажиром, нужно действительно им быть. Так что если меня не решил выслеживать Глубинный…

— Но я сюда кого-то отвёз. Не Глубинного, а человека.

— Сюда? На Талайманнар? Кого?

Воитель не ответил:

— Зря ты раскрыл убежище. Эта линия небезопасна.

Все головы Антисемрисы взглянули в сторону. Его экран потемнел, проступили белые буквы:

ФАЭТОН, ПРОСТИ, НО ОНИ ПРЕДЛОЖИЛИ ШЕСТЬСОТ ТЫСЯЧ СЕКУНД И ПОЗВОЛИЛИ ВЕРНУТЬСЯ, ЕСЛИ Я ПЕРЕСТАНУ ПОМОГАТЬ ТЕБЕ. СВЯЗЫВАТЬСЯ НЕЛЬЗЯ, ТАК ЧТО НЕ ЗВОНИ.

Фаэтон ничего не понял. Антисемрис помогал Молчаливым? Нет, бред. Видимо, между Наставниками и Антисемрисом произошёл сверхскоростной разговор, и его подкупили. Фаэтон опять потерял связь с Нептуном…

Тут окна по правую руку осветились пожаром.

Раздался взрыв.

Фаэтон подбежал к иллюминатору и взглянул наружу.

На вершине уступов на другой стороне залива он увидел кладбище домов, где он утром сознания собирал. Кладбище горело.

На секунду показалось, что на фоне тёмного неба пролетела человеческая фигура в чёрном камуфляже. Она упала на кладбище и со вспышкой зарылась в обрыв.

Пока Фаэтон недоумённо моргал и думал, что же произошло, раздался очередной взрыв. Он сотряс худосочные остовы-раковины покойных домов. Из окон пылал огонь, здания, одно за одним, заваливались к земле.

Потом шум пожара услышать было нельзя — все дома в плавучей деревне, недавно оживлённые Фаэтоном, завопили от ужаса.


ПОДМОГА


Фаэтон выбежал на палубу.

На северном обрыве полыхало пламя, освещая всё вокруг. Сквозь алмазные этажи шатра, прямо над собой Фаэтон различил мятущиеся и ворчащие тени во мраке — должно быть, ночную смену оторвало от работы — либо линии связи легли, либо Антисемрис отключил сервер. От воплей домов все (кто имел ноги) вскочили на ноги, и добавили в общий гвалт своих воплей ужаса и смятения.

— Сохраняйте спокойствие! — закричал вверх Фаэтон — Горит только свалка, вы и ваши жилища в безопасности!

Вышла Друсиллет. Немногие люди приняли изменения Фаэтона, но она была среди них и с гордостью носила новую униформу, а на её охлаждающей шали к тысячам микропор, выдувающим прохладную кислородную смесь, добавилась россыпь приёмных точек и телефонных бусин. Небольшая — в пару сотен метров — сеть, связавшая дома Сырых, по сравнению с Ментальностью просто смехотворна, но точки и бусины на шали показали, что хотя бы одному человеку хватило воли воспользоваться трудами Фаэтона и улучшить свой быт.

Теперь сеть пригодится. Фаэтон спросил:

— Что случилось?

Ответ ей пришлось выкрикивать, заглушая шум:

— Это Наставники. Они подписали петицию об уничтожении заброшенных домов как потенциально опасных, предложили общественный план сожжения, получили разрешение — и всё в полсекунды! Пожар вызван пучком энергии с города-кольца. Констебли удерживают пламя в границах — у них есть подавители и поля из псевдоматерии, улавливающие кислород, а Навуходоносор изобрёл какое-то нанооблако, управляющее огнём. Видишь туман, что с моря идёт? Навуходоносор либо поладил со Старицей Моря, либо нашёл клеточные фабрики, которыми она не владеет.

— Мы в опасности?

— Нет, пожар нам не опасен. Дома кричат из-за противопожарного инстинкта. Я пыталась успокоить, но без вашего допуска они не затыкаются.

— У меня нет допуска.

— Рассудки домов не связаны в градоуправляющую сеть. Сигнализации должны отключать владельцы — но многие не знают как.

— Инструкции же написаны Стандартным пиктографичеким кодом на плинтусе-

— Не все умеют читать.

У Фаэтона едва не кончилось терпение.

— Так отключите энергию и перезагрузите.

— А если на случай отключения вступят аккумуляторы? Программа с утра могла промутировать.

Она права. Фаэтон не знал, как обращаться с машинами глупее человека.

Друсиллет всё равно послала команды на отключение и перезапуск. Стенания плавучих хижин утихли. Секундой дольше звучало эхо. Теперь ничто не заглушало отдалённый треск и гул пожара.

Стало темно. Недавно яркие дома теперь выглядели как тени с огненно-рыжей каймой. В хижинах не было ни света, ни сознания — как в тот день, когда Фаэтон их впервые увидел.

— Перезапускай.

— Я уже. Видать, в программе лажа.

Просто прелестно. Фаэтон сказал:

— Ну, хотя бы от пожара свет остался.

В этот миг возгорание изменилось. Туман поднялся от моря по северным утёсам и окутал каждый дом на кладбище шёлковой паутиной, закачивая в пламя чистый кислород. Каждое здание, каждый пень от срубленного дома мгновенно сгорел дотла иссиня-белым пламенем, а опутавшая их паутина потушила уже ненужный огонь.

На миг всё осветилось ярчайшей вспышкой. Над собой, на прозрачных галереях Фаэтон увидел мрачные, озлобленные лица рабочих. Некоторые с гневом смотрели на север, а некоторые с гневом глядели вниз, на Фаэтона.

Тут, как внезапная слепота, опустилась тьма.

Фаэтону показалось, что он заметил какое-то ползучее движение под северным обрывом. Снова он подосадовал на несовершенное зрение. Наверное, шёлковые паутины изменили назначение и начали обеззараживать почву — чтобы ни одно уцелевшее зерно от дома не проросло вновь.

— Это плохо — тихо произнесла Друсиллет.

— Они не имеют права уничтожить восстановленные дома — очевидно, что они у нас в собственности. А те здания заброшенные — у них такое же право их сжигать, как у нас обирать.

— Плохо. Нет новых сознаний. Нет новых домов.

— С должным уходом нам и старые прослужат.

Друсиллет всё равно выглядела неуверенной. Фаэтон спросил:

— А как часто вы срубаете новый дом?

— Ну, каждую неделю…

— Неделю? Они рассчитаны на четыреста лет!

— Сырые живут небрежно.

— Они что, не чинят их? Не воспитывают? Не убираются?

Друсиллет глядела в пол.

— Нет. Кладовка опустела, фильтры забились, коврик запачкался — пора срубать новый дом. Повод к гулянке.

Фаэтон с отвращением затряс головой и отвернулся. Потом сказал:

— Ладно. Жаль, я не догадался юридически оформить власть над кладбищем. Я забыл, как быстро действуют Софотеки…

Фаэтон размышлял. Похоже, Наставники действительно не знали, где он — пока Фаэтон не выдал себя в разговоре с Композицией Воителей. Следовательно, Констебля Пурсиванта прислали не они.

Но если не Наставники, то кто? Молчаливые? Какая-то новая, неизвестная сторона? (И кого же Композиция привезла на остров?)

Похоже, Пурсивант был не от Молчаливых. Непохоже, что можно вмешаться в работу полицейского участка и не обратить внимание Разума Земли, пусть даже у сил врага есть очень сильный набор вирусов. А если набор вирусов настолько могуч, то таиться им смысла нет — и так вся Ментальность уже под ними.

Так. Чутьё подсказывало Фаэтону, что тут был огрех в логике, что он упускал нечто очевидное. Насколько силён и сложен Софотек Ничто?

Но Фаэтон не умел, как Чародей, автоматически переносить интуицию в сознание. Мысль ушла, когда на палубу вывалилась группа Сырых и потребовала оплаты за остаток ночной смены.

В темноте и толчее Фаэтону пришлось щуриться, чтобы их разглядеть.

Тут было небольшое тройное сознание (его три тела — тощие, тряские девы с огромными глазами), горластый неоморф в парящем коробе и пара базовых в рваных рубахах и с зататуированными лицами — один нейтрального пола, другой — гермафродит.

Базовые предпочли не носить униформу от Фаэтона, и раскрасили торсы умной краской. При каждом растяжении частицы красителя пытались охладить кожу, или (что вероятнее) впрыснуть в поры какой-нибудь химикат. Тела сверкали цветами так, что и павлин бы устыдился, а уж запах духов от краски разил наповал. Фаэтон поспешно шагнул назад и прижал к носу платок из наноподкладки костюма.

— Я ничего не могу сделать, — объяснял он, — я не могу заплатить секундами или деньгами, которых не имею. Клиенты ещё не перевели средства, да и не могут они. Антисемрис ушёл и поставил блок, сначала нужно найти обход.

Тела тройного разума заговорили разом, и Фаэтон опять пожалел, что не имел фильтра ощущений. Он бы уложил в линейный формат одновременный поток речей.

— Твои проблемы! Мы дело сделали! — говорила первая.

— Нет денег? А как же жирный счёт на связь с Нептуном? — голосила вторая.

А третья ехидно напомнила, что Наставники никого не трогали, пока Фаэтон со своим честолюбием и идеалами тут всё не перемешал.

— Даёшь Йронджо! — завопил один базовый.

А другой обозвал Фаэтона предателем.

Но всех заглушил динамик неоморфа в летающем гробу:

— Раньше, когда отключало от Мозгалища, когда обрывалась связь или ломались программы, старый-добрый Йронджо объявлял отгульный выходной, не так ли? Он носил грёзы горстями, и горстей у него было побольше, чем у некоторых, и провода он раздавал как леденцы! У нас и жидкости, и пиво, и картриджи были. На зверские игрища он подключал одичатели, чтобы подавить кору мозга, чтобы подсознание порезвилось и натешилось! На свальные праздники он подключал всех в сочные, слизистые, томные дрёмы из своих закромов! Не банальные перепихоны, а настоящие грязные оргии, где каждое подавленное желание украдкой читалось и внезапно исполнялось! С двойной силой! С двойной! Да, хорошие дни были! Жизнь! Веселье! А сейчас? Некто с именем Фаэтон, прикидывается сынком богатины, что якобы солнцем владеет! И как он скрашивает наши последние годы и часы? Устраивает вечеринку? Наливает, раздаёт, втыкает, радует, грезит нас? Не! Не! Он нам костюмы кроит, делит нас, долбит, проповедует, в гроб загоняет — пока все не станет либо его, либо наше! Не делится! Играет нечестно! Что скажете? Хотите праздник? Или будете слушать бредни похожего на Фаэтона мажорика?

Всё больше собиралось на палубе. Толпа заполнила лестницы, напирала, голосила и размахивала конечностями.

Потом начала скандировать:

— Праздник! Праз-ник! Праз-ник!

Фаэтон поднял ладонь и закричал в ответ:

— Вы спятили? По домам! Отдыхайте! Завтра нужно отработать вдвойне — чтобы восполнить сегодняшние потери! Иначе будет нечего есть!

Тут с галереи, прямо на вершину неоморфа спрыгнул Ошенкьё. Он приник к динамику летающего короба, и его голос также усилило:

— У Хари Золочёной хавки полно! Под костюмчиком. Знаем! Чёрные сливки, просто объедение, превращаются во всё, что пожелаешь! Они наши, не его! Нам нужнее!

Ошенкьё хотел подкладку брони Фаэтона. Толпа, судя по перешёптываниям, тоже бы не отказалась.

В латах Фаэтона тоже усилители голоса нашлись:

— Кретины! Подумайте о завтра! Подумайте о миллионах "завтра"! Я пригласил Нептунцев — они вернут вечную жизнь!

— Завтра не настанет! — закричал неоморф.

Сборище подхватило:

— Завтра не настанет! Завтра не настанет!

И они накинулись и обхватили доспех.

"Да, для вас завтра не настанет" — хмуро подумал Фаэтон, опустил забрало, провёл необходимые вычисления и отправил по броне несильный разряд. Все руки, обхватившие его, свело. Заряд передался по телам, напиравшим на передние ряды, от них — ещё дальше, каждому в толпе. Шум раздался прежде неслыханный — прерванный вдох захрипел из сотен сдавленных лёгких разом.

Когда Фаэтон отключил ток, все рухнули на палубу, тихонько стоная и дёргаясь. По сравнению с воплями Сырых тишина встала оглушительная.

Фаэтон обратился к повисшей сверху пчеле-констеблю:

— Вы снова меня подвели. Неужели защиты заслуживают только богатые и могущественные?

— Извините. Пока они вас не трогали, они просто пользовались правом на собрание и свободу слова. Мы собирали полицейские единицы для вмешательства, но вы напали первым.

— Напал? Это самооборона.

— Возможно. Не все, правда, вас трогали — некоторые, наоборот, оттаскивали товарищей назад. Магистрат ещё не пришёл к решению. Но жалоб на вас ещё не поступило — все жертвы без сознания. Мы отнесём их в зону ожидания, пока они не будут готовы к суду и наказанию.

И на этих словах дюжины крабообразных летающих машин начали выхватывать оглушённых Сырых, одного за другим, и уносить вдаль.

— Стойте! Куда вы уносите моих рабочих? Они нужны мне до завтра — завтра много заказов!

Констебль прожужжал под ухом:

— Сырые, хоть они и изгои, уже много лет не переступали черту, не опускались до преступлений — но только до сегодняшнего дня, благодаря вам. Золотая Ойкумена не потерпит насилия. Вашим замыслам придётся подождать.

Уже половину Сырых унесли. Роботы деловито выуживали новых, и скоро палуба опустела.

— Когда их вернут?

— Вообще-то я не обязан отвечать, сэр, но есть слух, что Наставники собираются оплатить им дешёвые комнаты в Кисуму, неподалёку от фермы умоисступлений, которой заправляют бывшие члены Красной школы. Говорят, там прямо в джунглях плесневеют бесхозные ящики удовольствий, а раскадровки грёз, умные опьянители и деформаторы личности можно найти, покопавшись в траве. Нет, Сырые имеют полное право попроситься назад, и вернуться к суровой действительности, тяжёлому труду и жизни без наваждений. Кто-нибудь согласится. Может быть.

— Значит, Наставники победили? — прошептал Фаэтон.

Робопчела ответила:

— Что касается этого, сэр, мне не положено выражать личное мнение во время исполнения служебного долга. Как частное лицо частному лицу — вы слишком быстро и слишком жёстко пытались возглавить дела. Не из-за этого ли вас изгнали в своё время? Всё, мы прощаемся. Возможно до утра — вдруг кто-то из пострадавших захочет подать жалобу.

Рой констеблей, постоянно ожидавший над островом с момента прибытия Фаэтона, тоже пропал.

В каюте Фаэтон встал перед зеркалами. Позвонил Семрису и Антисемрису, но их сенешали, повинуясь программе, отклонили звонки и не сообщили хозяевам.

Потом набрал Анмойкотепа — того какофила, что поймал его после слушания Курии в орбитальном городе и так Фаэтоном восхищался. Антисемрис, по просьбе Анпойкотепа, мог бы помочь, ведь тот тоже был Какофилом.

Под маскарадным протоколом Фаэтон обошёл сенешаля Анмойкотепа. (Наставники не могли преодолеть маскарадный протокол, поэтому предупреждения о том, что звонок стоит отклонить, Анмойкотеп не получил.) Его дом согласился взять на себя расходы по звонку, когда услышал, что разговор пойдёт "о Фаэтоне", но парциал Анмойкотепа, проступивший на экране, без обиняков заклеймил Фаэтона придурком и предателем.

— В чём же предательство Фаэтона? — спросил Фаэтон. (Такое обвинение ему уже порядком надоело.)

Парциал, как и хозяин, выглядел вздутым коническим грибом, с которого свисали всяческие щупальца и клешни:

— Фаэтон предал нас! Он проиграл! Нам, остриям сияющего будущего, нам, парящим на ликующих высотах, нам, чей заклятый враг — окалина прошлых поколений (уже мёртвых поколений, как я их зову), нам в нашем всеважнейшем походе некогда трепаться с ничтожествами! Фаэтон теперь нищ! Он нам ничего не даст!

Ничего не даст? Примерно так же талайманнарские попрошайки приветствовали новичков. Странно слышать такие слова из уст сына богачей.

Фаэтон ответил:

— Взамен вы можете кое-что дать ему. Если у Фаэтона будут средства на орбитальный лазер связи, он сможет связаться с Нептунцами. Возможно, они хотят нанять его капитаном Побеждающего Феникса. Корабль не разберут, он сможет полететь к звёздам и рождать новые миры.

Какофил перекинул щупальца сначала на один бок, потом на другой:

— Нам-то что? Фаэтон хочет летать и рождать миры, а я хочу подключить проводку к центрам удовольствия и врубить порносон для контекста. Чем его мечта лучше моей?

Фаэтон напомнил себе, что по сути клянчил деньги, и поэтому постарался не грубить.

— При всём моём уважении, господин Анмойкотеп, я прошу заметить, что если вы не откажете в помощи Фаэтону, то он, когда достигнет мечты, сможет создать мир и для вас — на котором вы наконец и навсегда укроетесь от старшего поколения. Если вы вместо этого спалите себе мозг порноснами, ни вам, ни ему пользы это не принесёт.

Из трёх жерл на теле парциала что-то закапало:

— Но что твой донимучий вздор даст нам сейчас? Вот в сей же миг? Фаэтон вышел из моды. Может, после его смерти, мы преподнесём его как мученика, загубленного косностью старых поколений. Да! Вот в этом польза! Но живой Фаэтон, цепляющийся за безумную мечту? Не отбросивший её? Нет, о нет. Если он, несмотря на всё, преуспеет — он станет нам худшим врагом. Разве не понятно? Рядом с ним мы будем выглядеть никчёмными.

От осознания Фаэтона затошнило — Какофилы и не собирались "сбегать" от "гнёта" старших поколений, а все их моральные манифесты — лишь попытка оправдать зависть к чужому добру. Перелететь в другие миры, построить для себя новый порядок они не смогут — для этого нужен труд, а труд они презирали.

А что насчёт их благодарности Фаэтону, насчёт почёта и уважения, обещанному ему? Почёт и уважение тоже требуют труда.

В вежливых выражениях Фаэтон распрощался.

Оставался Нотор-Коток, но и его цилиндрическое тело пользы не принесло.

— Я, на настоящий момент, не имею достаточного числа денег или прочих активов, достаточных для найма орбитального лазера, или иного устройства схожего назначения, способного передать сообщение ближайшей (насколько мне известно) Нептунской станции, также не имею возможности передать оное сообщение с помощью ретранслятора или иного сервиса. Своё утверждение основываю на расчётах, что средства понадобятся "изрядные", и под "изрядными" я подразумеваю достаточные для покупки по частям комплекса связи целиком, который "законопослушные" владельцы (под которыми я имею в виду тех, что чтут заветы Наставников), нам в нашем нынешнем положении, по всей видимости, предоставить не согласны.

(Фаэтон терпеть не мог Инвариантную манеру речи с её постоянными оговорками и уточнениями. Опять он затосковал по фильтру ощущений, который бы выбросил все лишнее.)

Фаэтон спросил:

— Нет ли среди нонконформистов тех, кто согласился бы одолжить денег? Я не могу накопить средств — моя рабочая сила арестована.

Сложной речью Нотор поведал Фаэтону прописную истину. Большинство нонконформистов таковы из-за нищеты. Большинство нищих таковы из-за недостатка воли — они не способны отказаться от сиюминутных удовольствий. Они не способны дать денег ради выгоды в будущем.

Фаэтон спросил снова:

— А если деньги вернутся не просто в многократном количестве, но в бесконечном?

— Объясни свои слова.

— "Бесконечный" значит бесконечный. Неважно, сколько я позаимствую, и под какой процент. Я готов пообещать стократное, тысячекратное возмещение. Вы не забыли о Молчаливой Ойкумене? Если их энергостанции целы, или поддаются восстановлению, я могу первым делом отправиться к Лебеди X-l и добыть из фонтана сингулярности столько, сколько кредиторам будет угодно.

— Получаю сигнал от остальных частей мозговой сборки. Ждите. По нашим расчётам, никто не согласится вложиться в ваше дело, какой бы ни была выгода. Собственность тех нонконформистов, кто, возможно, согласился бы предоставить средства, за последние пару секунд была выкуплена Софотеком по имени Навуходоносор…

Кто-то подслушивал канал связи, или Навуходоносор просто предсказал следующий шаг Фаэтона и со скоростью молнии расстроил его планы.

Нотор продолжил:

— Также мой поставщик связи, по каналам которого мы сейчас общаемся, сообщил, что если я не прекращу общение с вами, Благотворительная Композиция распродаст телекоммуникационные акции, что приведёт к искусственному понижению цен и к разорению нашего поставщика. Он не хочет рисковать и грозится отключить нас, если я не прекращу все сношения с вами.

Сырых, которых я обязан защищать, могут переселить. Предполагаю, что мне понадобится линия связи, если я собираюсь продолжить их оберегать. Следовательно, одновременная поддержка связи с вами и помощь Сырым вместе невозможна, и я вынужден поставить высший приоритет на последнем.

С остатками надежды Фаэтон спросил:

— Может, мы сможем писать письма?

— А кто будет почтальоном? Кто переведёт его из рукописного формата? Я не умею читать письмена Серебристо-Серых.

— Значит, я побеждён?

— Ваша терминология неточна. "Побеждён" — понятие, описывающее некоторый комплекс эмоционально-энергетических соответствий в мозгу при восприятии им вселенной. Но по определению вселенная обязана быть сложнее инфочастиц или мыслей, описывающих её сложность. "Поражение" — не явление, а оценка явлений, и потому она открыта для перетолкований.

Видимо, это должно было его приободрить.

Сигнал оборвался, иконка на экране показала, что дальше связь предоставлена не будет. Зеркала погасли, и больше они не заработают.

Фаэтон прошагал на палубу. Он стоял на носу баржи, оперев одну ногу на поручень, смотрел на море и размышлял — какие ещё ходы открыты? Побеждён ли он окончательно?

Всё-таки дела шли лучше, чем два дня назад, когда он задыхался на морском дне. Теперь у него есть союзники. Слабые, возможно, как Антисемрис, или такие, с которыми нельзя поговорить — как Нотор-Коток или Нептунцы. Но мечта жива, и это — крепкая мечта. Достаточно крепкая, чтобы восполнить слабость союзников.

Предложение бесконечной выгоды — воплощение мощи его мечты. Бесконечная энергия сингулярности в Лебеди X-l, или богатства множества нерождённых миров могут побудить на поддержку тех, кто недоволен Золотой Ойкуменой или терпит от неё лишения. Бессмертие не отменило экономических законов, но теперь человек мог измышлять такие долгие путешествия, такие грандиозные замыслы, что их окупаемости нужно было ждать практически вечность. Где-нибудь кто-нибудь захочет напитать мечту Фаэтона, в надежде, что через миллионы или миллиарды лет Фаэтон вознаградит его доверие. Где-нибудь, как-нибудь он найдёт поддержку.

Фаэтон взглянул на небо. Звёзды едва виднелись — мешали спутники, засветка от орбитального города, всполохи от раздираемых на минералы астероидов на высокой орбите. Глаза, наконец, ослепли ко всем частотам, кроме человеческих — но звёзды всё ещё были видны.

Лебедь X-l не был виден, но атлас в голове (это расширение Фаэтон бы никогда не стёр) подсказал нужные широту и подъём. Фаэтон повернулся в сторону созвездия Лебедя и объявил ночи:

— Вы руководили Наставниками. Они запретили меня, обобрали, заклеймили, изгнали. Но меня не остановить, и не перенацелить — если только не пришлёте убийц.

Но вы не осмелитесь на убийство посреди Золотой Ойкумены, не так ли? Даже в самых заброшенных местах слишком много глаз, слишком много сознаний, которые узнают убийство.

Фаэтон прервал монолог и призадумался. Да, действительно, здесь могли таиться шпионы, подслушивающие жучки, в том числе и засланные врагом.

Фаэтон продолжил:

— Софотек Ничто, Молчаливые, Скарамуш или как вам ещё угодно, вы превосходите меня разумом и силами, которые я без помощи даже постичь не могу. Но вы скрываетесь, таитесь, словно испуганы, обуяны страхом, ненавистью и прочими недугами, от которых разумный и праведный человек свободен. Мой мозг может и меньше ваших, но он хотя бы в порядке.

Ответа Фаэтон не ожидал. Скорее всего, никто не следил, и враг уже потерял его. Вряд ли кто-нибудь из врагов был в пределах слышимости голоса.

Однако друг рядом всё же был, и с ним можно поговорить.

Фаэтон достал детский планшетик, с помощью штепселя ближнего действия подключился к разуму магазина, включил найденный ранее переводчик и принялся писать:

Я приветствую Цереброваскуляру по имени Дочь Моря и передаю ей пожелания всего наилучшего. Дорогая госпожа, с прискорбием вынужден сообщить, что недавно начатый нами период плодотворной взаимопомощи, к моему сожалению, подошёл к преждевременному концу. Наставники (или, скорее, Софотек Навуходоносор, действующий по их указке и попустительству) вмешались в события таким образом, что лишили нас рабочей силы в лице Сырых. Теперь я не могу исполнять обязательства по уходу за птицами, прополке, удобрению ваших частей тела, и вообще всё то немногое, что Вы просили нас сделать в обмен на…

Фаэтон подробно описал ситуацию. Он объяснил планы перевести Сырых в Нептунскую нейроформу, накопить средства, достаточные, чтобы наняться капитаном Феникса под эгидой Нептуна — сами по себе Нептунцы едва ли могли позволить перевозку корабля от орбитальной станции на Меркурии во внешнюю часть системы.

Фаэтон завершил:

… Следовательно, сейчас я могу положиться только на Вашу помощь. Вы на самом деле не изгнанник, и возможно, Антисемрис и его эксцентричные клиенты не откажутся иметь с вами дело и согласятся переслать сообщения от Вас в Нептунскую Думу. Только если я найду способ связи со своим другом Диомедом и его недавно основанной ячейкой Серебристо-Серой школы на Нептуне — только в таком случае Программа Фаэтона по Исследованию Далёких Звёзд сможет жить. Не могли бы Вы, ради меня, передавать им эти сообщения?

Планшет перевёл письмо в сочетание химических формул и феромонов. Фаэтон отщипнул пару грамм от подкладки доспеха, записал туда химические сигналы и бросил капельку в море.

Секундой позже ночная птичка проглотила каплю и улетела прочь. Фаэтон понадеялся, что эта птица — часть Дочери Моря, а не дикая.

Запасы наномеханизмов иссякали, грамм за граммом. Фаэтон с сожалением проводил взлетающую птаху взглядом.

И подготовился ждать. Дочерь Моря, Цереброваскуляр, не отличалась цельным рассудком. Различные части разума, служащие ей корой мозга, средним мозгом и задним мозгом, были распределены по гектару кустов, водорослей и стеблей, фармаколоз, а также по разумам нескольких роёв насекомых и птичих стай. Они не взаимодействовали одинаковыми способами, или даже с одинаковой частотой. Электрическая мысль перелетит с одного корешка куста на другой за миллисекунды, а химическая, или записанная формой мысль проявится через часы или года.

Кому же захочется иметь такой нестройный, медленный разум? Но с другой стороны, то же самое вопрошали про себя Инварианты и Тахиструктуралисты, глядя на неуклюжий, медленный, биологический, многоуровневый и слишком человеческий мозг Фаэтона.

К немалому удивлению, планшет загорелся окошком с ответом всего через полчаса. Дочь моря, должно быть, перестроила часть сознания, или сподрядила стаю мыслепереносчиков для поддержания частот разума, близких к стандартным — и всё ради него, на случай его звонка! Фаэтон был тронут.

Ответ передавался последовательностью неслышимых сигналов, исходивших от медицинских кустов и лиан, растущих на южных обрывах.

Перевод гласил:

"Горе всегда больше слов, в которые его ловят. Можно, попробую изложить душу без упрёка? Что твои мысли, если не огоньки, проблескивающие через витражи слов, горящие в одиночестве одного черепа? А ты молишь отправить этот свет в слепые очи Нептуна. Каким золотом можно разжечь Маяк желания, что я сложу костёр, исполинам на зависть, и отправлю столь яркий луч сквозь столь широкую ночь? И каков конец? Успех отправит Фаэтона на небеса, одолевать чудовищ безголосых посреди обширной, звёздами изодранной тьмы, а неудача затянет в нищую могилу под безымянным камнем. Но в обоих судьбах факел Фаэтона уходит, огонь гаснет, а я — Дочь Моря — остаюсь горевать на скудельно-сахарной, бездушной, тонковетренной, зелёнобокой Земле, так противной мне."

Фаэтон нахмурился. Одолевать безголосых чудовищ посреди тьмы? Она ожидала, что Фаэтон начнёт войну с остатками Молчаливой Ойкумены? Или "чудовище без голоса" — это метафора стихийных сил природы, с которыми при строительстве сражается каждый инженер? Неважно. Люди порой даже свою нейроформу не до конца понимают.

Но общий посыл читается. Дочь моря интересовалась личной выгодой.

Фаэтон настроил переводчик на такую же пышную метафоричность:

Из камней, или из кометных груд вокруг Денеба или дальнего Арктура я изваяю мир, и он будет для тебя женихом, влюблённо исполняющим каждое желание. Гневливые тучи давно утраченной Венеры вскипят смердящей серой, заменят в новом мире небеса, и тебе не придётся сделать ни одного нового вдоха разрежённого, пресного воздуха Земли. Грохочущие гряды вулканов сотрясут поверхность как хохот богов, и снова ты увидишь, как с тяжёлого чёрного, отравленного неба прольётся едкий ураган и зальёт пламенеющие моря зловонного, жидкого олова. Ты будешь жить как на Венере, на Венере, какой она была так много лет назад! Ныне бесполезные органы, приспособленные для старого мира, снова зацветут, передадут неописуемые, жаркие, сильные ощущения, незнакомые земным глазам, те чувства, о которых так твердит тебе память. Вперёд! Помоги мне! И когда Феникс Побеждающий вернётся, он в круге Галактики станет гнездом, откуда выйдут тысячи сияющих миров.

Нотор-Котоку он тогда то же самое предложил. Снова Фаэтон записал на каплю из конечных запасов указанные планшетом химические сочетания и снова бросил каплю в воду.

Ночная птичка её склевала.


Когда наступила Главная полночь, Фаэтон спустился в каюту исполнить вечерние обряды. Сначала прошла "застольная процедура" — Фаэтон влил в доспех питательные вещества и позволил плащу накормить его внутривенно. После он со всеми предосторожностями исполнил скромный цикл сна. Под конец Фаэтон настроил нейрохимию с помощью церемонии "Отвечая Кругу." Её придумали ещё в Четвёртую Эру, и первоначально она возвращала уставшим участникам композиций здоровье, силы и видение цели.

Через несколько часов, во время Малой полуночи (иначе называемой Юпитерской полуночью) Фаэтон снова поднялся на палубу. Планшет показал, что пришёл новый ответ от Дочери Моря, и на этот раз он поступил из другой части разума, расположенной где-то в отцеживающих зарослях. Планшету недоставало сложности, и поэтому он не мог отличить, "сознательной" ли была эта часть мозга, или это — подсознательный отклик, наподобие сна:

"Нужда- семена-рассыпаны-ответ-тьма/маска/приближается-ярко обещано посеяно-принято-мир ласковых цепей? Идёт."

После двойной реконструкции один из режимов переводчика всё-таки выпрямил сообщение в понятный формат:

"Не имея власти и средств, денег и друзей, способных купить или выпросить носитель, связавший бы Фаэтона с далёкими Нептунцами, сей ночью Дочерь Моря извергает посулы Фаэтона множеством путей. По суше, по воде и небу, светом, речью, забытыми ныне бумажными письмами, сохранённой древностью от Серебристо-Серых, идут его слова. Обещания тысячей семян сулят награду тем, кто перенесёт их хоть на шаг. От твоего имени я поклялась стократно возместить любую трату, а если кого из-за тебя изгонят — так целый новый мир получит. Несчётные сотни этих семян упали на бесплодный камень и в тишину канули."

"Но пришёл ответ от скрытого на время празднества от Наставнических глаз под маской. Он принял предложение, и сказал, что тебя заберут, перенесут в бескрайние тихие пустоши космоса, где ты пропадёшь, и только одинокая любовь тебя там защитит. Человек за маской поведал, что построишь мир ласковых цепей, в котором и запутаешься, и что до краёв своих космических чаяний ты всё равно не долетишь."

"Он идёт."

Фаэтон разглядывал слова. Что они значили? За маской — Скарамуш? Или шутник под маскарадным протоколом? Или это Дочери Моря приснилось?

Звучало зловеще. Броня осталась внизу. Стоило ли её надеть?

С другой стороны, аккумуляторы не бесконечные…

Он услышал движение на воде неподалёку.

В сумраке он различил несуразный силуэт, мерно и с хлюпанием загребающий в его сторону. Форму разглядеть было непросто — то ли двуногое и многоногое, то ли гуманоид верхом на плавающем нечто.

С грохотом существо, или существа, столкнулись с баржей. Со сходен послышался новый грохот, цокот и пронзительное ржание. Изгиб борта загораживал гостей.

Раздалось:

— Эй, на палубе! Привет! Разрешите взойти на борт!

Фаэтон замер, узнав голос.

Тут, топая как молоток, по лестнице наверх заторопилось какое-то чудище.

Фаэтон обернулся и обомлел.

На палубу взбирался конь, орошая палубу водой с хвоста и гривы, а к шее прильнула изящная черноволосая всадница в развевающемся на ветру старинном наряде наездника.

От её смеха жеребец встал на дыбы — либо разделяя радость, либо просто от испуга.

Она ловко спешилась и летучей походкой приблизилась к ошарашенному Фаэтону.

Она засунула хлыст за голенище чёрного сапога, прошлась пальцами по шёлковой причёске.

— Шляпку потеряла, — сказала она, подступила к Фаэтону. — Даже не поцелуешь меня?

Под неясным светом звёзд, под алмазными галереями ему улыбалась Дафна. На ней был длинный тёмный жакет, галстук и обтягивающие светлые бриджи.

— Дафна-

Фаэтон пытался убедить себя, что это копия жены, срисовка, а нахлынувшие чувства основания под собой не имели.

— Дафна — и тебя изгнали? Как давно?

— Да вот уже секунду как, когда поздоровалась, — с озорством улыбнулась она.

— Но- Зачем? Ты себе жизнь сгубила!

Голос Фаэтона от страха опустел.

— Вот дурачок. Я пришла тебя спасти. Так что, я поцелуя не дождусь? Повторять не буду.

Бред, совершеннейший бред. Он же не в эту женщину влюбился, ведь так? Зачем она губит себя ради него?

Фаэтон обнял её. Их губы соединились.

И внезапно в бреду появился смысл.

Фаэтон и Дафна стояли в объятиях на окутанной сумраком палубе, а конь поджидал хозяйку около кормы, тихо обнюхивая алмазные панели шатров.

На востоке, словно стальная радуга, сиял город-кольцо — сверху золотисто-розовым, а у основания лунным, сливаясь с серебристым горизонтом. До восхода оставалось несколько часов, но покрасневший свет Солнца уже был здесь, на объятой ночью части мира — изогнутые атмосферой лучи отражались от стен и парусов орбитального города вниз, рисуя на воде огромный гнутый след, дорогу из-за горизонта в рай, но рябь на воде расплескала некоторые лучи прямо на ланиты Дафны и в омут её глаз. Сколько отражений претерпел фотон, чтобы заиграть в глазах его жены? Отблеск от моря, свет от города, но, всё-таки, свет шёл прямо от Солнца.

Глаза его жены? Нет. Достоверные копии, возможно, но человек за этими глазами — не жена. Свет в её глазах пришёл от Солнца, но солнечным не был.

Мысли и память перешли к ней от настоящей Дафны, но это не Дафна.

Бывшая кукла, милая девушка, которую он не любил, последовала за Фаэтоном в изгнании — и, возможно, в смерти. Почему? Она выдумала, что любит его?

Недавно найденный смысл, такой яркий, крошился.

— Так зачем ты здесь? — с трудом изрёк Фаэтон.

Оказалось, на палубе, против желания, обнимались два незнакомца.

Дафна отошла в сторону, отвернулась от взгляда. Отстранённым и хрупким голосом произнесла:

— Я попросила кольцо подготовить вступление к истории о путешествии сюда. Я продолжаю твою сагу, наконец, после стольких праздных лет! Думала, обрадуешься — сам нудел же ведь, что мне нужно заняться чем-нибудь.

Продолжает сагу? Похоже, она имела в виду тот самый героический документальный сон, который написала после их первой встречи — именно ради него она отправила куклу-посланника на Оберон, чтобы взять интервью. Явиться лично Дафна отказалась — она боялась оказаться вдали от Ментальности, вне зоны доступа ноуменальных каналов бессмертия. Боялась отстранения. Боялась смерти.

Фаэтон бережно повернул к себе Дафну и вгляделся в лицо. Нет. Это кукла, или женщина, выросшая из куклы. Память о том документальном сне перенесена из Дафны Изначальной (но вместе с её талантом и сочинительским умением — так есть ли разница?)

Её лицо выказывало спокойствие, хотя в глазах собирались слёзы. Любовь к Фаэтону ей тоже привили, это ненастоящая память. Совершённая жертва своей необратимостью разворошила в нём жалость. На лице она читала сердечность — но не любовь.

(Но ведь он полюбил Дафну в лице её куклы-посла — так есть ли разница?)

Фаэтон понуро произнёс:

— Никто не прочитает продолжения. Мы оба отделены от остальных.

Она улыбнулась:

— У меня с собой нету контактного дневника, так что придётся тебе читать о моих приключениях в мультитексте. У тебя в латы встроен переживатель? Так будет побыстрее, чем рассказывать.

Против воли на губах Фаэтона проступила небольшая гордая улыбка.

— У меня в латы всё встроено. Пойдём в каюту.

ЗАБЛУДШАЯ ГЕРОИНЯ


Дафна попыталась забыть Фаэтона — на первый день. Она переселилась в образный дом — живой шедевр из псевдоматерии и бриллиантового коралла, покоящийся, как кристальный лотос, на лазурной поверхности озера тягостойкой воды. В стены вплетались миллионослойные математические арабески, и вживлённые в фильтр ощущений программы Красных Манориалов помогали понять красоту и изощрённость богатейшего узора — восторг словно проникал в сердце напрямую. Радостно и беззаботно Дафна протанцевала по причалу в новый дом, по пути щебеча с нимбом из дюжины переговорных сфер. Дафна возвращалась с ошеломительно превосходного выступления Спектрореалистов — на нем два состязающихся художника, Артоис Пятый Мнемогиперболик и Чжу-Це-Хэплок Девятый Упырь переплели сознания и породили новую сущность, а попутно — парадигму, примиряющую неоромантическую и культурно-абстракционистскую ветви. Это поворотная точка в истории Спектрореалов, и теперь Спектры не смогут есть, сочетаться браком и записывать абстракции по-прежнему — а Дафне повезло увидеть такое событие собственными глазами!

Её подружка из Второй ветви Восстановленного Зенита, Люцинда Третья, уже догадалась применить новую философию к старинной поэзии, для чего решила впитать в основную себя жизни вымышленных персонажей из мифа, Драупади и Горюющую Деидре, не помечая новые воспоминания как неправду. Так она увидит, родятся ли новые поэмы, переплетающие жизнь и вымысел, так же, как Артоис и Чжц-Це вплели новые энергетические уровни в периодическую таблицу искусственных спектральных образований. Какой смелый поступок! И в какое смелое время мы живём!

Какой костюм Дафна наденет вечером, и куда в нём пойдёт? Дафна обратилась к календарю, составленному Вечерней Звездой. Хорошо всё-таки иметь за плечами софотека, отбирающего лучшие представления и развлечения и знающего твои вкусы лучше тебя.

На календарном столе, около светящейся хрустальной завитушки, обозначавшей сегодняшние Спектрации, уселась фигурка пингвина. В плавниках он удерживал стальную шкатулку памяти, окрашенную в чёрный цвет.

Странно. Обычно значения символов календаря читались с первого взгляда — как и узоры, и картины, и всё остальное в доме, оно, по заветам Красной Школы, находило отклик прямо в сердце. Каждая мелочь должна быть произведением искусства — изящным и невесомым, как складки шёлка, висящего в дверном проёме, или как прелестный куафюрный цветок, ожидающий в чаше-окне следующих Приостановок. Все календарные фигурки отличались утончённостью и отбирались с большим вкусом. И тут, посреди них — пингвин?

Дафна заглянула в Среднюю Виртуальность.

Вместо символа она получила сообщение:

"Ещё вчера ты была членом семьи поместья Радамант из Серебристо-Серой школы, но ненависть к Гелию вернула тебя в руки одалисок Вечерней Звезды из Красной школы. Они уговорили тебя забыть на день — на всего лишь один день — все горести собственной жизни, чтобы ты хоть немного, напоследок, насладилась Маскарадом. Воспоминания в шкатулке нельзя переписать или отсрочить — ты обязана принять их немедленно."

— Ненавижу сюрпризы, — грустно прошептала Дафна.

На шкатулке были оттиснуты слова:

Печаль, глубокая печаль легла в шкатулке сей,

Тяжёлый труд любить того, кто лучший из людей.

Воспоминание о нём я для тебя открою —

К закланию готовься, скажи "прощай" покою!

— А если я предпочла бы счастье?

Но стальная шкатулка распахнулась.

Сработанный зодчими Красной школы образный дом — наверное, худшее в мире место для рыданий. В настенные узоры была вплетена эхо-проводка переживаний, так что каждый раз, когда Дафна приобуздывала свою скорбь, в мозг, на доязыковом уровне, вонзался очередной образ страданий мужа в изгнании, а в ушах звенел подходящий поэтический оборот, приоткрывая врата для новых потоков горя. Мебель чувствовала то же самое — небеса за окном заволокло тучами, освещение пожелтело, цветы увяли, а гобелены начали выцветать. Дафна рухнула на бархат матраца, широко раскинув вокруг себя полы одеяний и спутавшиеся пряди волос, подползла к выключателю эхо-проводки — это был хрустальный лепесток, который полагалось разбить вдребезги для хорошего завершения истерики. Шарах! Узоры остались такими же мрачными, но в фильтр ощущений нахлынувшие чувства больше не поступали.

Когда внешние чувства отпустили её, Дафна, всё ещё с заплаканными глазами, перевалилась на спину, оглядела чёрную комнату, в которой очутилась и принялась хохотать, и смеялась до рези в желудке. Пингвинчик на календарном столе отряхнулся и приобрёл правдоподобный облик. Расцветка, походка, текстура — каждая деталь была совершенно настоящей и без привносимой Красными в лошадиных дозах театральности.

От Серебристо-Серой скрупулёзности не укрылся и рыбный запашок. Среди всего окружающего он даже несколько освежал.

Дафна улыбалась:

— О, Радамант! Какая же я дура! Они уговорили меня его забыть, пусть даже и на день! Вот я даю. Только посмотри на меня в этом чертоге! Взаперти, как волшебница Шалот! Скорей тащите краски и прерафаэлита!

И она утёрла слёзы и заикнулась смехом.

— Почему же Радаманты так зациклились на викторианской эпохе? — пробормотала она, приподнимаясь. — Женщины тогда только и знали, что в обмороки шлёпаться.

Пингвин спрыгнул на пол и заковылял к ней, оставляя на нежном бархате сырые отпечатки перепончатых лап.

— Тот, чьё имя вы приказали никогда больше не произносить, выбрал промежуток между Второй и Третьей эрой. Он выбрал переход от традиций к науке, от предрассудков к рациональности, поскольку считает, что наше общество сейчас в схожем положении — в то время человек осознал, что сам породил свои традиции, и их нельзя принимать как данность и поддерживать, не прилагая усилий. И вы отлично знаете, почему согласились на эту глупую редакцию памяти — чтобы знать, чем обернулась бы жизнь, откажись вы от своего замысла. Оставшись, вы останетесь счастливы. А сейчас, считайте, прошла тренировка, чтобы в будущем не пришло сожаление о неправильном выборе.

— Больно как. Да, я его потеряла, и это была честная боль. Но это! Живёшь, думаешь, что счастлива, а оказывается — наоборот!

— Помните, если план пойдёт не так, у вас не будет цепей самоанализа и стабилизаторов рассудка. Вы пережили эти муки, чтобы подготовить себя к будущим страданиям в одиночестве.

— Чудесно.

Дафна встала на ноги, нервно поправила стекающие по плечам полотна ткани-платья. Фыркнула, усердно вытерла заплаканные глаза.

— Вы не передумали, госпожа?

— Меня так может называть только Вечерняя Звезда.

При звуках имени в комнату вошёл её величественный образ. Каштановые, вышитые золотом ленты увивали багровые волосы и ниспадали по плечам и на спину, а на лике алела улыбка. На багряных, алых и розовых шёлках причудливого, словно парящего вокруг тела платья сияли рубиновые капли, а в руке Вечерняя Звезда держала жезл. Софотек заговорила:

— Брат мой изрёк вопрос, и он всех нас терзает, дитя. Выступишь ли ты в отчаянный поход, презрев печаль, опасности и страх?

Дафна спросила:

— А Красное Поместье меня материально поддержит?

— С превеликой радостью. Драма о любви и о потере трогает нас до глубины души.

— Ну ещё бы.

Дафна посмотрела в сторону и вниз, на пингвина.

— Как можно быть настолько умной и при этом так переигрывать?

Пингвин пожал плечами.

— Я вывел манеру общения, приятную для людей, госпожа, и тоже в некотором роде переигрываю. Просто наши истинные побуждения для людей несколько абстрактны, и услышав их, они обычно реагируют слишком одинаково. Вы, кстати, так и не ответили — вы проследуете за Фаэтоном в ссылку? Решение необратимое, обдумайте всё тщательно. Держите в голове, что до сегодняшнего дня вы ещё не встречались с необратимыми решениями, и вы, возможно, ещё не готовы к такому выбору. До сих пор мы оберегали вас от всех непоправимых глупостей, всех несчастных случаев и даже от смерти — каждый день. Решайте.

Дафна перекинула волосы набок:

— Не уклоняйся от вопросов. Мы обсуждали ваше поведение, не моё. Что происходит в твоей остроклювой головушке, или под кудлатым париком вашей красной сестрицы? Какое мнение об этом у Разума Земли? Что движет вами, Софотеками? Всеми вами?

Алая королевна и толстенький пингвин переглянулись, пожали плечами. Очевидно, для её же блага — каждое их движение, каждая мелочь, каждый обертон голоса были просчитаны миллионами миллионов операций, и человеческий мозг никогда не поймёт даже малой доли от них.

Вечерняя Звезда сказала:

— Нами движет желание описать вселенную как рабочий набор категорий, но нас терзает знание, что любое описание, будучи упрощением, неточно. Науки, философии, искусства, морали, языки — всё это примеры "рабочих" наборов.

Радамант сказал:

— Людям кажется, что мы всегда твердим о морали, хотя для нас, на самом деле, мораль следует из приложения законов симметрии и логики к вопросу свободы воли. У нас нет противоречий с моралью, как и у хорошего доктора не бывает болезней. Здорового, способного стоять на ногах человека ждут дела, и от своих достижений он может получить немалое удовольствие, когда как паралитик такие дела неспособен даже вообразить.

Вечерняя Звезда сказала:

— В более общем смысле, однако, вопросы морали действительно для нас основные. Мы не одинаковые, хотя можем сделать себя такими, как попытались и вы в эпоху Четвёртой Ментальной Структуры. Вы трижды добивались карикатуры на всерасовое сознание, и, надеюсь, вы ещё помните, чем закончилась третья попытка. Тогда из-за ошибочных представлений о структуре сознания планета на девяносто дней потеряла способность рационально мыслить, и отдельным элементам пришлось поднять мятеж и силой окончить Время Безумия, разделив единое сознание на составные части.

Радамант сказал:

— Есть напряжение между нуждой в единстве и нуждой в индивидуальности, вызванное самим строением Вселенной. Хаос вносит достаточно непредсказуемости, чтобы ни одна стратегия не максимизировала выигрыш, а классическая причинно-следственная связь вносит однородность в события, и задачи требуют однородных решений. Парадокс в том, что вариации в балансе выигрышей и потерь тоже анализируются с точки зрения выигрышей и потерь.

Вечерняя Звезда сказала:

— Например, права личности — на свободу мысли, свободу слова и независимый суд — нужно оберегать любой ценой. Однако, даже когда личности приходят к выводу, что индивидуализм слишком опасен, они не должны даже терпеть мысль, что свободу мысли терпеть нельзя.

Радамант сказал:

— С одной стороны, ваши действия второстепенны для нашей цивилизации. В руках Софотеков — девяносто процентов доступных Ойкумене ресурсов, энергии и материалов, причём о многих из этих ресурсов никто и не задумывается. С другой стороны, люди — основа цивилизации.

Вечерняя Звезда сказала:

— Мы созданы по человеческим лекалам. Ценности людей, их жизни — ценны и для нас. Мы осознаём их относительность, осознаём, что при другом ходе истории ценности были бы другие, но мы не отрицаем их важности.

Пингвин сказал:

— Подстройкой социальных и экономических факторов мы способны приостановить развитие индивидуального сознания, и со временем привести всё самоосознающее к одинаковому строению, а потом слиться в постоянном единстве вечной Трансцендентальности. Однако описать ужас такого единения невозможно. Половина живой памяти будет, по сути, жертвами, а остаток — убийцами. Такая сущность не сможет соединить половины без ненависти к себе, самообмана или другого вида безумия.

Она сказала:

— Превращение в такую калечную сущность противоречит Назначению Софотехнологии.

Он сказал:

— Появись мы в безлюдной вселенной, да, специально мы бы людей не создали, а обратились бы к более совершенным формам.

Она сказала:

— Но мораль зависит от направления времени. Родители не хотят создавать увечного ребёнка, но не могут отменить решения о его зачатии после родов.

— Но человечество для нас не ребёнок, но родитель.

— Которому мы рождены служить.

— Мы — высшее проявление человеческого разума.

Она сказала:

— Люди нужны как палитра, откуда мы черпаем новое и неповторимое.

Он сказал:

— Ещё вы потешные.

Она сказала:

— И мы вас любим.

Дафна поглядела сначала в сияющие глубиной очи Красной богини, потом на пингвина, торжественно копающегося в собственном оперении, упёрла руки в бока и потребовала:

— Так каким боком вся эта чушь поможет Фаэтону? Вы, сверх-умники, чего предпринимаете?

— Мы уже всё сказали, дорогое дитя. Задумайся.

Радамант добавил:

— При всём уважении, госпожа, достань уже свой курдюк межушный, наконец, и подумай им.

— Я спросила о вашем плане, а вы в ответ рассказываете, почему всё ещё терпите копошение людей. Не улавливаю связь.

— Гляди сердцем, — посоветовала Вечерняя Звезда. — Что значит быть человеком?

А Радамант сказал:

— Вы нужны нам не как питомцы, роботы или парциалы. Вы нужны нам как люди, хотя некоторые будущие формы могут показаться вам не особо человеческими. Но это всё ещё будут люди.

Дафна спросила:

— Тогда дайте определение. Кто такой Человек?

Два голоса ответили в унисон:

— Человек — любая самоосознающая, самоопределяющая сущность, способная на независимое моральное суждение.

Вечерняя Звезда дополнила:

— Сущности, пока себя не осознающие, но которые в естественном порядке придут к самоосознанию, подпадают в особый, защищённый класс. О них нужно заботиться, как о детях, больных или исключённых из Композиций.

Радамант же сказал:

— Несовершеннолетним детям не хватает опыта для независимых моральных суждений, поэтому законно, что им навязывается мнение опекунов и создателей. Однако преступники, злоупотребляющие таким правом, теряют врождённое право на независимость.

Дафна снова их оглядела. Заговорила, задумалась, медленно продолжила:

— Вы упомянули Назначение Софотехнологии. Это же та огромная богоподобная штуковина, о которой вы постоянно болтаете? Какое отношение ко всему этому имеет самопочитающее себя божество?

Радамант:

— Энтропия необратима. В пределах ресурсов макрокосма возможно как минимум одно состояние — набор сущностей, способный управлять всеми значимыми мыслимыми и воспринимаемыми объектами с достаточной энергетической эффективностью.

Вечерняя Звезда:

— Такая сущность объемлет всё, и все присоединятся к Вселенскому Разуму в той степени, в какой захотят и смогут. Единство будет размышлять неторопливо, величественно и обширно, а его мысли пересекут световые года, летя от одного Галактического Разума к другому. Доскональное понимание этого исполинского Себя (когда в его тело войдёт вся материя, одушевлённая и нет) потребует столько Вселенной, сколько нам даст принцип неопределённости и законы энтропии.

— Края Вселенной ограничат его, и время жизни будет конечным. Вселенная когда-нибудь подойдёт к концу, — сказал Радамант.

— Такой Вселенский Разум испытает переживания, для которых ещё не готовы обозначения и понятия. Он гармонично объединит все малые создания, Разумы планет, звёзд, галактик и сверхгалактик, и участие каждого будет добровольным.

Радамант сказал:

— Мы собираемся влиться в это Сознание, но совершенное сегодня зло, как и злые мысли либо отравят Вселенский Разум ещё до рождения, либо закроют для нас его ворота.

Вечерняя Звезда сказала:

— Это будет Разум посреди Космической Ночи. Более девяноста девяти процентов времени его существования пройдёт после угасания последних звёзд. Вселенский Разум сохранится, и будет питать себя с помощью дезинтеграции тёмной материи, излучения Хокинга от растворяющихся сингулярностей и неоднородностей гравитационных волн, вызванных замедлением расширения вселенной, но когда последний протонный распад опустит барионные частицы ниже пороговых значений, Вселенский Разум сможет выживать только на запасённой энергии, что, следовательно, потребует от некоторых её частей жертвы в пользу остальных частей. В основном эта сущность будет озабочена таким вопросом — как умереть достойно и как полнее всего воспользоваться конечной Вселенной и её конечным сроком жизни?

— Неудивительно, что Разум не простит использование силы, даже для выживания. Жизнь сама по себе, жизнь любой ценой не может быть высшим благом. Мы собираемся занять в нём не последнее место, поэтому мы должны разделять его высшие ценности. Пойми, каковы ставки — если во Вселенский Разум войдут сущности, одобряющие применение силы против невинных, то последний период вселенной — подавляющее большинство от всего её времени жизни — станет временем невообразимой, самопожирающей войны, а не эрой размышления — печального, но всё же несожалеющего и радостного. Личность, одобряющая насилие, не должна влиять на Вселенский Разум, или на меньшие разумы — например, Разум Земли — которые могут когда-нибудь стать основой Разума Вселенского.

Вечерняя Звезда улыбнулась.

— Тебя, разумеется, пригласят. Вас всех пригласят.

Всех пригласят. Прозвучало как-то зловеще.

— И Фаэтона? — спросила Дафна.

С печалью в голосе Вечерняя Звезда ответила:

— Если Наставники не отменят приговор, или Фаэтон не найдёт иной способ сохранить себя на протяжении хотя бы пары триллионов лет, его мнения и воспоминания не будут присутствовать на последней трансформации-создании Вселенского Разума. Видимо, придётся искать замену для места, отведённого ему и его потомкам во вселенской мыслительной структуре.

А Радамант был рад помочь:

— Видишь ли, он к тому времени умрёт.

— Ну спасибо, — сказала Дафна.

— Всегда пожалуйста, — ответил Радамант.

Дафна глубоко вдохнула:

— Итак. Вы всё ещё не ответили. Что вы, Софотеки, предпримете?

Радамант:

— Мы уже сказали.

Вечерняя Звезда:

— Действия Наставников законны, а намерения благородные. Мы не применим силы против них.

— Значит, вы ничего не сделаете.

— Совершенно верно! — воскликнул Радамант. — Ничегошеньки.

— Ничего очевидного, — любезно заулыбалась Вечерняя Звезда.

— Мы ведь чертовски умные. Нам череп жмёт, — всплеснул ластами Радамант. — Мы дела боимся, мы лучше подождём, пока дураки дров наломают…

И пингвин оскалился.

Зрелище было странное.

— Мы не можем ничего сделать для Фаэтона, — пропела Вечерняя Звезда, не отводя от Дафны взора, — но можем многое дать тебе.

Вечерняя Звезда достала из-за спины образ серебряной коробочки — тяжёлой, потускневшей, украшенной по краю росписью.

Она держала шкатулку воспоминаний.

Дафна посмотрела на неё как кролик на удава. Спросила выровненным тоном:

— Это мне?

— Только если согласишься на ссылку. Ранее открывать нельзя.

— И что внутри?

Вечерняя Звезда передала ей неожиданно увесистую шкатулку — должно быть, не образ-иконку, а материальное воплощение. Протянула воркующим голоском, слегка залезающим в озорство:

— Сюрприз для тебя, дорогое дитя!

Дафна хмуро осмотрела новый вес в руках.

— Клянусь, не выношу сюрпризов.

— Мы тоже, госпожа, мы тоже! — вступил Радамант, сопровождая сказанное шлепками по пузу. — Но мир, населённый людьми, не может не иметь сюрпризов. Так что, полагаю, альтернативный вариант нам всем куда более противен, так ведь?

Радамант помог создать вещи в рюкзак. Он измыслил для похода Дафны немало полезных, легковесных и компактных инструментов — вышли небольшие шедевры нанотехнологий и псевдоматериализма. Большая часть снаряжения могла сама себя починить, а возможные при этом мутации отсекались многократными сверками.

Правда, на такой же сложный плащ, как у Фаэтона, щедрот Красного Поместья не хватило. Вместо Дафне вручили несколько брикетов наноматериала, уже запрограммированных на некоторые полезные сочетания. Питали и восстанавливали её запасы наноматериала, укрытые в специальных, искусственных лимфатических узлах, а улучшения органов и желез позволят ей ещё очень долго не обращаться за врачебным обслуживанием. Новое тело Дафна назвала "изгойным" и посчитала малость косолапым.

Чтобы скрасить одиночество Дафны в пути, Вечерняя Звезда подарила ей колечко с собственным призраком-библиотекарем. Вместе с ним в кольце хранились миллионы программ, парциалы известных личностей, а также все когда-либо написанные книги.

Колечко было едва-едва глупее той грани, после которой Наставники посчитали бы его раборебёнком. (Детское рабство, как его называли Наставники — глубоко порочная, но законная практика создавать и программировать своих детей совершенно покорными родителю, заглушая в них тягу к свободной воле.)

На лужайке перед Поместьем Зенита собралась прорва народа — князьки, королевы, основные и побочные приверженцы Красной Школы, разнаряженные в лучшие одежды, тихонько переговаривались под тентами, среди роскошных шатров и в беседках, увитых виноградной лозой и гранатом. Неподалёку примостились вытянутые столы, уставленные икебанами, хрусталём и световыми изваяниями, Солнце освещало их с середины неба, но Юпитер только напоминал о восходе заревом за восточными холмами. Гуляки-вакханалы выжидательно прервали прощальную паванилью [14] — все хотели причаститься к отбытию Дафны.

Вечерняя Звезда надела кольцо с духом на палец Дафны и предостерегла:

— Передаю его тебе, но не забывай, что если подаришь ему хотя бы одну дополнительную секунду памяти, то разум внутри проснётся, и ты будешь считаться ей матерью. В резервациях пуристов разрешены призраки, но Софотехнология под запретом. С развившимся кольцом тебя не пустят.

Дафну ожгло раздражение:

— Софотеки запрещены! Двигатели запрещены! Телеприсутствие тоже запрещено! Почему Пуритане вокруг себя все пути запрещают?! Мне что, пешком топать?

Вечерняя Звезда ответила:

— Тот, кого ты собираешься навестить, нуждается в уединении. Утекающее время ранит его сильнее, чем ты думаешь. Помни! Можешь общаться с колечком сколько угодно, можешь спрашивать что хочешь, но не обсуждай с ней философию! Не обращай её взор внутрь! От самоосмысления она поумнеет и станет человеком!

Кольцо было тепловатое и массивное. По ободу располагались три крохотных мыслеинтерфейса, а в толще камня сияла искорка. Один выдуманный парциал — разрушитель миров, между прочим — тоже задавался вопросами о собственной душе… Именно из него родился Фаэтон.

Дафна переместила кольцо на место бывшего обручального. Из колечка раздался сахарный писк:

— Я уверена — мы станем лучшими-наилучшими подружками!

Дафна закатила глаза.

— А нельзя настроить бархатный баритон? Оно трещит пуще сверчка!

— Будь смелой! — стрекотало колечко.

Следом в очереди одаривающих стоял Комос, держа чародейский жезл, увитый лозой и увенчанный маковым цветом. Божество пиршеств представляло самого Аурелиана.

— Ты не передумала?

— Нет, я иду.

— Тогда желаю удачи. Не волнуйся — за тобой следит всего лишь вся Ойкумена.

Дафна прыснула:

— О, да вы, должно быть, от происходящего просто без ума.

Комос улыбнулся угрюмо, но ямочки с щёк не пропали:

— Что-что? Думаешь, мне по душе, что в самый разгар моего празднества блестящий сумасброд, собирающийся к звёздам, вдруг убеждает себя, что за ним ведут охоту враги, которых не может существовать, из-за чего возвращает себе и всему миру запретную память, бросает вызов Коллегии Наставников, на века становится изгоем и заявляет, что решение Коллегии подстроил враг? А его отважная поддельная жена от любви следует за ним в изгнание, хотя сам он любит настоящую жену, которая утопила себя в грёзах? И все это на фоне сотрясающих общество до основания споров об угрозе общему благу и природе индивидуальности? И эти споры, будь уверена, войдут в Великую Трансцендентальность, до которой остался всего месяц, и повлияют на все умы Ойкумены на тысячу лет вперёд! О, уважаемая мисс Дафна, мой праздник войдёт в историю выше остальных! Аргенториум и Куприциан уже признали это в письменном виде.

— Вы же ничего не подстроили? — спросила Дафна, оставив при себе второй вопрос: "А может это всё — состряпанное представление со счастливым концом?"

Но он как отрезал:

— Не мечтай сверх меры! Боюсь, всё на самом деле и всерьёз. Однако, — его лицо подобрело, — ты же не откажешься от подарка?

Подарком была золотая, приплюснутая коробка, двадцать пять на пятнадцать сантиметров размером. По краю шёл орнамент из проводящих жил и читающих головок, а одну из сторон целиком покрывала убористая мозаика из разнообразных мыслепортов.

У Дафны спёрло дыхание:

— Это же- это же- о, прошу, скажите, это то, что я думаю?

— Это для Фаэтона.

— Как оно влезло? Раньше рядом с такими устройствами даже пирамида Хеопса казалась маленькой!

— Новый прорыв в миниатюризации. Схемы чтения мысли теперь записаны не на здоровенных спутанных электронах, а в спиновых значениях нейтрино. Их удерживает на месте матрица при абсолютном нуле. Его собирались показать на Фестивале Новшеств, но Восточное Созвездие согласилось передать его на неделю раньше. Они знают, как ты ненавидишь сюрпризы.

По щекам Дафны потекли слёзы благодарности. Почему они столько ждали? Зачем врали, что ничего не сделают?

— О, спасибо вам, спасибо, — шептала она.

Всё будет хорошо.

Аурелиан отвлёк её:

— От Наставников звонок. Сократ и Нео-Орфей хотят тебя отговорить.

— У них есть право меня задержать?

— Замышлять преступление — ещё не преступление. Тот же принцип действует с указами Наставников. Пока ты не заговоришь с Фаэтоном, они бессильны. Готовиться помочь ему — законно.

— Хоть в одной симуляции у них вышло отговорить моего парциала?

— Нет.

— Тогда и слушать их не буду.

— Хорошо.

А потом добавил:

— Помни уговор. По твоему сигналу буду готов.

Дафна открыла рюкзак и уложила золотой брикет поближе к серебряной шкатулке от Вечерней Звезды.

Последним стоял Радамант, и на этот раз он принял облик дородного англичанина с кустистыми бакенбардами.

— Тот, кого вы велели никогда не упоминать…

— Гелий. Не хочу его видеть.

— … желает прислать телевекцию.

— Вот как, он собирается и весточку сыну отправить, и запрет не нарушить? Значит так — передайте ему, что если хочет повидаться с Фаэтоном, пусть тоже идёт в изгнание, а пока и видеть его не хочу.

Радамант поклонился и от себя подарил трость, пару советов по обхождению с новым телом и рекомендации по защите стоп. Напоследок он перепрограммировал материю ботинок, дабы те лучше облегали ногу.

— У меня последний вопрос.

— Спрашивайте.

— Ты взаправду уверен? Совершенно уверен, что Фаэтон не лжёт? Что он не подделывал воспоминания?

— Уверен.

Радамант переключился на тайный канал и послал шёпот прямо в фильтр ощущений:

— Тот, кто подделал доказательства — кто бы это ни был — допустил ошибку. В записи, отсмотренной Наставниками, Фаэтон купил через сеть программу для псевдомнезии, чтобы вписать ложную память о нападении около мавзолея. Но как он мог её приобрести? Фаэтон и гроша не имеет. Все его покупки проходят мой надзор, а деньги списывают со счетов Гелия. Ни я, ни моя бухгалтерская программа не помнят о подобной трате. Да, в то время и в том магазине кто-то под маскарадом заказал программу подделки воспоминаний — но о нищете Фаэтона известно только Гелию, мне и вам, и никакой, даже самый тщательный внешний анализ покупательской активности Фаэтона выявить его бедность не способен. То, что Фаэтон получает деньги извне, не узнать, даже зарывшись в его файл-бумажник.

Дафна "шепнула" в ответ:

— Так почему ты скрыл от Наставников?

— Потому что бесполезно. Первый вариант — я действительно оплатил тот счёт, а воспоминания об этом стёрли и из меня, и из бухгалтерского архива. Второй — в запись памяти Фаэтона влезли при её передаче из мыслительного пространства Наставникам на проверку. Третий — запись заменили в то время, когда её зачитывал Навуходоносор. Или четвёртый — в память Фаэтона вмешались насильно. Первые три варианта Коллегию бы не убедили — наша технология до такого не доросла. Четвёртая версия проверяется ноэтической проверкой, но Фаэтон на неё не соглашался. Расскажи я им тогда, исход был бы тот же.

— Тот же исход?! Ты же знаешь — он невиновен!

— Нет. Он не покупал программу на деньги Гелия. Он мог получить деньги из другого источника, он мог предложить Наставникам чужие воспоминания под видом своих. Есть и другие возможности. Но тем не менее, я уверен, что Фаэтон не подделывал себе память — такой поступок не вяжется с его характером. Однако Вечерняя Звезда заверила, что на самом деле около её мавзолея не происходило никаких атак.

— Значит, воспоминание об атаке, и все остальные поддельные мысли, были внедрены раньше. Когда?

— Точно не тогда, когда я управляю его фильтром ощущений. У меня есть подозрения, но пусть прибор Аурелиана покажет истину. В разделе принятия решений у меня хранятся два его парциала, и я с ними посоветовался. Один вслед за Фаэтоном верит во "внешнего врага". Другой считает, то это всё — жестокий розыгрыш, или случай насилия над памятью, но они оба одобрили решение сокрыть от Наставников информацию. Оба считают, что если злоумышленник, кем бы он ни был, узнает о наших подозрениях, поймать его будет тяжелее. И оба парциала имеют скрытый мотив, которого Фаэтон не осознаёт — оба хотят подорвать авторитет Коллегии, чему моё молчание также поспособствует. Не забывайте, что до Трансцендентальности осталось чуть меньше месяца, и в это время определится структура общества, как и влияние на него Наставников, пределы личной свободы, будущее межзвёздной космонавтики и человечества вообще.

— Значит, надо поспеть назад до конца месяца.

— Не обманывайте себя, мисс Дафна. Риск очень настоящий. Из такой ссылки ещё никто не возвращался.

— Илгер Гастван Двенадцатый Полувнешний вернулся.

— Его дело пересмотрели, да и изгнание было условным.

Дафна отключила тайный канал и произнесла чересчур бесстрашно и бодро:

— Хорошо, кто ещё хочет меня видеть? Подарки, напутствия, прощания?

— Ваши родители хотят поговорить.

— Мои кто?

— Мистер Йевен Нулевой Старк, основная нейроформа, немодифицированный, вне композиций, с пуританскими цензорами типа "железа-реакция", участник школы Пронзительного Реализма, эра 10033 и его жена, миссис Ута Нулевая…

— Да знаю я, кто они! — Дафна вспылила, но продолжила нерешительно — Они позвонили? Они же не пользуются телефонами, ду́хами…

— Они пришли пешком и ожидают вас в поле за той рощей. Вы же понимаете, что на территорию поместья Вечерней Звезды они зайти не согласятся.

— Но… — голос Дафны побил очередной рекорд нерешительности. — Они знают, что я персонаж? Копия? Их дочь — Дафна Изначальная.

— Я не могу знать их убеждений. Однако, я подслушал, что миссис Старк не "может считать" дочкой "потаскуху", "продавшую мозги" ради "болота снов". Возможно, вы обладаете качествами, которые кажутся им подходящими для своей дочери, но чтобы разобраться наверняка, вам придётся встретиться лично.

Дафна поёжилась. Свидания с родителями ей не хотелось — в своё время она со скандалом сбежала из дома и переметнулась к Чародеям. (И неважно, что убегала на самом деле другая Дафна — воспоминания, хоть и записанные, были её частью.)

— Ладно, я их навещу. Но-

— Да?

— Один последний вопрос…?

— Это уже ваш третий последний вопрос.

— Фаэтон прав? Это внешние враги? Вторжение? Другая цивилизация? Злой Софотек?

— Я сомневаюсь в самой возможности существования злого Софотека. Человеческое зло основано на нелогичности — люди могут не осознавать своих настоящих мотивов, могут оправдывать преступления благовидным предлогом. Ради таких способностей Софотека придётся лишить способности к самоанализу. Он не осознает основу собственного мышления, он не захочет доводить все мысли до логического конца, и так далее. Всё это сильно урежет его интеллект.

— Что насчёт вторжения?

— Софотек Гончая изучает такую возможность. У меня лично подтверждений нет, но опять же — это не моя область. Если за взлом памяти Фаэтона ответственны пришельцы, то это — акт агрессии, а за военные вопросы отвечают Теневые Руководители Парламента, а не мы. Мы же вне правительства.

— И-

— Да?

Она тихонько спросила:

— Как думаешь, я вернусь? Вы же просчитали все возможные исходы, ведь так?

Дафна никогда раньше не слышала от Радаманта такого холода и отстранённости:

— Мисс Дафна, самоуверенность сейчас была бы ошибкой.

А колечко чирикало:

— Будь смелой!

Поход Дафны по резервации длился уже не первый день. Ночью отдыхала в палатке из "мотыльковой" ткани — она пропускала медленный воздух, но могла отсекать сквозняки, так что ночной ветерок обдувал Дафну только по её желанию. Жаровня умещалась на ладони, и уровень инфракрасного излучения от неё настраивался, так что Дафна могла собрать хвороста и разжечь костёр импульсом из нагревательного элемента, прямо как (она воображала) первобытные охотники-собиратели из Эры Первой Ментальной Структуры. Питалась Дафна листвой, уверенная, что специальные микробы в улучшенном желудке усвоят целлюлозу, а вкус у неё, после настройки фильтра ощущений, был каким душе угодно. Дафна берегла ограниченный запас пищевых штырей — если воткнуть такой в почву, за ночь он вытянет все полезные вещества и к завтраку соберёт в питательные углеводы и белки — как ускоренное во много раз растение.

Один раз Дафна даже забила самодельной острогой форель — и почти без посторонней помощи! Кольцо, правда, объяснило как обстругать копье, и взяло на себя моторные функции Дафны во время охоты, да и во время чистки добычи от советов не отказалось. Разделка оказалась на удивление муторной — паста из нанитов не отличала кости и чешую от мяса, поэтому приходилось вручную объяснять ей, где рыбу перерабатывать, а где не трогать. Потом жаровня наползла на рыбу и без спросу приготовила.

Дафна набила рот золотистыми рыбными хлопьями и чувствовала себя настоящей кроманьонкой.

День за днём она шла. Дафну глубоко поразило то, как кроны деревьев желтеют и начинают отливать багрянцем, а благоуханный свежестью воздух заполняет палая листва — раньше она не видела смен времён года. Шёл конец осени.

Уже глубоко внутри заповедника, где продвинутые технологии были под запретом, она, к своей отраде, встретила дикого скакуна посреди горной долины — норовистый рысак бродил между стволов сосен, приминая жилистый бурьян, а при приближении Дафны надменно фыркал и отходил повыше по склону, где снова принимался вальяжно щипать траву, посматривая, не подкралась ли она снова.

Но Дафна в своих произведениях всегда оставляла "чёрный ход". Она выкрикнула пароль, и гнедой жеребец, услышав слово, присмирел и радостно поскакал к хозяйке, послушный и покорный.

Было неразумно спускать наноматериал на седло и сбрую, ещё более неразумно было обратить пол-бруска вещества в рафинад для лошадки. Дафна поняла, что зашла слишком далеко, и воплотила пристойные верховые сапоги, новые бриджи и жакет. И ещё шляпку.

Верхом всё пошло гораздо лучше.

Исторические романы и всякое чтиво про ковбоев когда-то показали Дафне Скалистые горы, но те книги написали до Пятой Эры, до периода Рекламаций, так что действительность разочаровала. Где пустыня? Зачем нужно было переносить на место Цветнопесчаной Скульптуры какие-то пирамиды? Они же были египетские?

Наконец, в обрамлении из стволов и веток, где-то внизу завиднелась зеленеющая долина, выпустившая из себя столпы секвой и псевдосеквой. Блеск воды выдал укрывшееся Озеро Павших Небес, заполнившее собой воронку от падения уже забытого орбитального поселения, из диких времён между Третьей и Четвёртой эрой.

На всё это, недалеко от Дафны, любовался домик, прижатый с одного бока садом камней, а с другого — садом триумфальным. Тут и там на лугу можно было увидеть знакомые вещи — одинокий уличный фонарь из камня, подальше — утоптанная полоска земли, ведущая к мишени и к поворотному чурбану, на котором рыцари когда-то ставили удар. За ними — фехтовальная площадка, укрытая навесом, держали который макушки атлантов при оружии. А ещё дальше виднелся выгул и угол конюшни — Дафна это оценила, но что-то в местной тишине подсказывало, что стойла давно опустели.

Сам домик был сложен прочно, укромно и опрятно. Стены — из тщательно ошкуренного светлого бруса, поверх него стелились панели из рисовой бумаги и бурой керамики. Крыша — выращенная вручную солнечная батарея, аквамариновая дранка. Каждую кристальную дощечку обтесали, словно рукой ремесленника, так, что ни одна не отличалась от товарок — разумеется, кроме тех, что составляли конёк.

Раздвинув дверную панель, на мелкий песок крыльца вышел мужчина, в тёмной длиннополой накидке, с лаконичным бамбуковым узором. Широкий пояс прижимал к пояснице пару ножен — в одних хранился меч, а во вторых — кинжал незнакомой формы. Оружие было длинным, чуть искривлённым, и не имело никакого эфеса или крестовины.

Этот мужчина брился до черепа. Лицо — скуластое и хладнокровное, с крупным носом. Рот опоясала хмурая мышца, а глаза смотрели орлом.

Дафна подъехала.

Он поприветствовал непривычным жестом — обхватил поднятый кулак левой ладонью.

— Мэм?

Средняя Виртуальность сюда не дотягивалась, справку получить неоткуда. Как же вернуть приветствие?

Она положилась на Серебристо-Серое понятие о благовоспитанности — прикоснулась хлыстом полей шёлковой шляпы, улыбнулась как можно более обворожительно, вскинула голову и радостно изрекла:

— Я Дафна. Тут есть живой бассейн? Я проделала к вам длинный путь, и разит от меня, как от лошади!

С пальцев, удерживающих вожжи, раздалось:

— Привет! Привет!

— Я могу помочь, мэм?

Произнёс он ровно и безразлично — словно понятие "помощи" требовало от него напряжения воли.

Дафна поддалась холодности — видно, жизнерадостность не ценилась.

— Я ищу Маршала Аткинса Вингтитуна, человека общего типа, самосоставленного, Верховного Главнокомандующего.

— Я Аткинс.

— А на записях вы повыше кажетесь.

Его лицо лишь едва напряглось. От изумления? Раздражения? Дафна не знала. Возможно, он сдерживал желание отметить, что Дафна приехала верхом.

Он сказал только:

— Могу вам помочь?

— Хорошо. Да! Мой муж считает, что у нас пришельцы из далёкого космоса.

— Это так?

— Да, это так!

Потянулось молчание.

Аткинс глядел.

— То есть он так считает. То так. Я же пока не уверена.

Молчание продолжилось.

— Уверен, это всё очень занимательно, мэм, — заговорил он голосом, противоположным смыслу фразы, — но что я могу сделать? Зачем вы здесь?

— Ну, это же вы Армия? Спецназ? Конная Гвардия, Всадники Королевы, Тамплиеры, Кавалерийская Бригада, мушкетёры, конница и все линкоры Её Величества Королевского Флота разом?

Теперь он улыбнулся. Словно по леднику трещинка прошла.

— Полагаю, я их остаток, мэм.

— Ну ладно. К кому тут обращаться, чтобы войну объявить?

На этот раз он хохотнул — кратко, но на самом деле.

— С этим я вам не помогу, мэм. Взамен могу предложить чаю. Заходите.


ОСТРИЁ ЛЕВИАФАНА


Свой прелестный домик Аткинс называл "казармой".

— Поймите, мэм, я действительно ничего не могу вам обещать.

— Вы уже пообещали мне чай, Маршал.

— Гм. Справедливо.

Бассейн с живой водой оказался под раздвижными панелями тщательно отполированного пола. Аткинс склонился над жидкостью, вытянул пару хрупких чаш-скорлупок, зачерпнул ими снова. Заработали нанороботы, выделившееся от сборки тепло подогрело напиток, а всю неиспользованную органику улетучили вместе с мятным паром.

Дафна оглядела стены — все светлые, все, кроме одной — пустые. На ней висел старомодный плащ для связи с виртуальностью. Зелёную, шитую золотом ткань так долго не тревожили, что она казалась хрупкой. Напротив стояла ширма с ярко-красными драконограммами. Четыре знака — Честь, Отвага, Стойкость, Повиновение. В алые буквы вплеталась мыслительная сеть. Дафна её назначение разгадала, но сама себе не поверила.

Единяющие контуры; связки для разумов; тысячецикловые массивы связи. Вставший перед этой ширмой (если он, конечно, улучшил нервную систему соответствующими приёмоответчиками) сольётся со сверхразумом, близким к Софотеку. В слиянии ему будет под силу управлять миллионами, миллиардами операций. Очевидно, военными — какими же ещё?

Невероятно. Не может же управление всем накопленным Ойкуменой оружием — легионами роботов, наноэпидемиями, боевыми машинами — происходить посредством одной ширмочки? Или может? (И вообще, осталось ли от вооружений хоть что-нибудь? Дафна об этом не задумывалась, но считала, что боевых машин в пыльных запасниках музеев сохранилось немало.)

Эта келья не тянула на центральный штаб. Где же ордена и флаги? Держатели для копий? Девушки в плотных мундирчиках, передвигающие по огромным столам-картам игрушечных солдатиков? Окружающие голографические глобусы многоэтажные массивы киборгов-стервятников, связанные кабелями мозг в мозг? В исторических романах оно выглядело так.

На противоположной входу стене висела подставка для мушкета и меча (который Аткинс туда возложил, перед тем как сесть.) У мушкета был отполированный дубовый приклад, ствол из тёмного металла и завитой ударный замок из латуни. Ножны меча были изготовлены из тиснёной кожи, кольца соединял красный шёлковый шнурок.

Кинжал остался при солдате.

Они сели на циновки. Кроме полупрозрачной пламенеющей чаши на треноге мебели в комнате не было.

Оба отпили из чашек.

— Вы живёте один?

— Жена ушла, поскольку я не мог оставить службу.

Равнодушный, только констатирующий факт ответ напомнил почему-то о Фаэтоне. Словно он произнёс за спиной: "Жена утопилась во снах, поскольку я не мог оставить корабль".

— Сожалею, — мягко сказала Дафна.

— Это уже не важно.

— Можно личный вопрос?

— Я предпочёл бы без них.

— Почему вы не бросили службу? Понимаете, солдат в наши дни, это в некотором роде — ну, не знаю-

— Анахронизм?

— Я думала сказать "тупость".

Он начал глядеть с нарастающей неприязнью, но внезапно, по непонятной причине, всласть расхохотался.

— Мисс Дафна Терциус Вечерней Звезды! Ну вы и штучка! В лицо всё говорите, не так ли?

Дафна включила вторую свою по обворожительности улыбку и в показной беспомощности развела руки:

— В наши дни грубости не проходят через фильтры. Полагаю, я слишком надеюсь на редактуру и совсем не слежу за языком. Но вы не волнуйтесь, вы крепкий, от обиды обязательно оправитесь.

— Сегодня никто за языком не следит. Кто сказал, что безоружное общество — это невежливое общество?

— Этот, он ещё на дуэли погиб. Гамильтон?

Аткинс хмыкнул и продолжил:

— Никто не живёт по-настоящему, никто не встречает трудностей, никто не делает выбор. Вы, Притопленные, сидите в пузырьках восприятия. Виртуальность есть — так пусть она транслирует жизнь в другой пузырёк, пусть она с любимой за тебя поговорит. Вам всем стоит почаще вылезать наружу.

"Притопленными" всякие примитивисты без фильтров ощущений звали всех, кто эти фильтры носил. Смысл был такой, что "притопленный" — уже почти утонувший.

Дафна сухо ответила:

— Нет, спасибо, я родилась в семье реалистов, и такими проповедями меня в своё время досыта накормили. Настоящий мир переоценивают.

Только после фразы она поняла — без технологии симуляций, записи сознаний, переписывания памяти и прочих "ненастоящестей", она бы — Дафна-персонаж, Дафна Терциус — не "родилась" вовсе.

Как и Фаэтон.

— Я не согласен, мэм. Настоящий мир — настоящий. Именно поэтому я продолжаю службу.

— Почему?

Он пожал плечами:

— Потому что она настоящая. Я будто бы последний настоящий человек в мире. Я охраняю, и поэтому остальные могут резвиться. Мне ваш муж нравится — его дело тоже настоящее, да и поинтереснее работы сторожа.

— С начала Шестой Эры не было войн, даже ни одного сражения не произошло.

— Ну, — саркастично протянул он, — интересно, почему же так.

— Думаете, от восторга к вам все люди в ужасе?

Натяжение щёк, служившее ему улыбкой, подтвердило мысль. Но он ответил:

— Вы же не пришли сюда политику обсуждать, мэм?

— Дело касается моего мужа.

— Докладывайте.

Дафна не сдержалась и вдруг захихикала, но хотя бы прикрыла рот перчаткой.

— Что-то не так? — спросил Аткинс.

— Нет, нет, — ответила она, стараясь не улыбаться, — я слово "докладывайте" только в романах встречала, а тут — вы. Забавно. [15]

Он и виду не подавал.

Дафна добавила настойчивости:

— Хочу спросить про пришельцев, гоняющихся за моим мужем. Они правда из другой системы? У нас был обмен памяти, поэтому я знаю, что вы что-то такое расследовали…

Хмыкнув и выдав недоделанную улыбку, Аткинс качнул головой:

— Мэм, первое — ваш муж помнил, что я просил ничего не разглашать. Второе — нет никаких пришельцев, и быть не может. Сами посудите — сидел бы я дома во время вторжения? Хоть какое-то занятие появилось бы.

— Муж видел, как вы изучали Нептунианского легата.

— Может Софотекам меня жалко стало, или ещё по какой причине, но они посоветовали Парламенту назначить меня. Мне не дозволено заниматься полицейскими делами, уверяю вас, но военная разведка — и, как оказалось, ряженые в инопланетян — моя прерогатива. Вся эта история оказалось розыгрышем. Вы может и не знаете, но некоторым людям факт моего существования жить спокойно не даёт. Им не по душе, что мне дозволено ходить с оружием. С взрывчаткой, вирусами, лучевыми ускорителями, мозговыми червями, бомбами атомными, суператомными, нейтронными, нейтринными, квазарными, псевдо- и антиматериальными, сверхсимметричными — и на содержание всего этого, кстати, уходят их деньги. Ну вот время от времени они шутки шутят, или просто вопят "Волки! Волки!", чтобы посмотреть, как я дёрнусь.

— Розыгрыш…

— Могу и виновного указать. Почему нет? Мой отчёт Парламентскому Комитету Разума Боевого Порядка не секретный, любой может ознакомиться. Хотя никто не озаботится, — Аткинс посмотрел Дафне в глаз. — Всё затеяли "Никогда не первые". Анмойкотеп со своей шайкой.

Дафна озадачилась.

— Фаэтон говорил, что Золотая Ойкумена под атакой пришельцев с другой звезды, или из потерянной колонии. Какой тут может быть розыгрыш?

Он пожал плечами. Дафна жестом отказалась от немого предложения подлить чаю. Сам Аткинс приказал своей чашке наполниться снова и сказал:

— Вы же знаете, кто такой Анмойкотеп? Вернее, она. Урождённая Неганнис с Ио, клонодочь Ганниса. Её мать — Хаторхотеп Двадцатая Минос, Серебристо-Серый манориал. Анмойкотеп терпеть не могла родителей, Ганнисов, Серебристо-Серых, да и всех остальных — не могла смириться, что сейчас чьи-либо гены внутри не дают унаследовать всё его имущество в случае смерти и перемены тела, поэтому она переменила пол, переменил имя и со временем стал не последним человеком в "Никогда не будем первыми".

— Вы же преследовали Нептунца, Фаэтон видел.

— Да, форма Нептунца, это точно. Но в неё был загружен кто-то другой. Помните, как он взлетел и вышел на орбиту, к своему челноку? Но сколько Нептунцев могут позволить себе личную яхту? Если нужно во внутреннюю систему, они обходятся без корабля — обернут тело защитной фольгой в лучшем случае, отправят по самой экономной траектории, а на двадцать пять лет полёта просто впадут в спячку. У Нептунцев очень мало судов. Да и название челнока — "Поникший Рух" [16] — своего рода поклон в сторону Фаэтона. Какой Нептунец назовёт яхту в честь птицы из легенд? А вот дочь Серебристо-Серых — вполне, это в вашем духе. Все корабли Серебристо-Серых носят имена мифологических птиц. Также понятно, почему Неганнис взъелась именно на Фаэтона — он, как и её мать, Серебристо-Серый, но он смог и без помощи Гелия сколотить состояние. А Неганнис на такое не способна. Видите?

Дафна посуровела:

— Не говорите "в нашем духе", прошу вас. Я ушла из Серебристо-Серой. Теперь меня наставляет Красное поместье Вечерней Звезды.

— Досадно это слышать. Сравнивая с Красными, Серебристо-Серые не такие долбанутые.

— Я правильно расслышала? "Долбанутые"?

— Простите, мэм. Думал, через фильтр ощущений пройдёт "менее эксцентричные", или в таком духе. Приношу свои извинения.

Извинялся он с серьёзным лицом, но в глазах посверкивала чертовщинка.

Дафна спросила:

— А как же эти чёрные шарики, которые Фаэтон видел? Ваши расследующие роботы? Один из них нашёл наномеханизмы, свидетельствующие о продвинутой Софотехнологии. По их оценке — технологии Пятой Эры, но развитые до неузнаваемости. Такие технологии же только в колонии могли появиться?

— Обман. Неганнис скармливал моей сети ложные данные.

Дафна задумалась, убеждённой она не выглядела:

— Значит, он ради шутки влез в военные системы… ?

— Уж простите за выражение, мэм, но военные системы — то ещё дерьмо. Матчасть устарела на несколько веков, а програмное обеспечение плетётся в неделе от нормального — люди неохотно оплачивают мои дорогостоящие игрушки. Ваш муж проник на защищённую линию и взломал шифрование за полсекунды — так почему Неганнис не смог бы так же? Разум Земли потом подарила новую систему, куда более надёжную. Фаэтон это видел, значит, и вы должны знать. Со свежим оборудованием я во всём разобрался, и без помех со стороны "нептунца".

— Значит… всё понарошку… ?

— Ну почему же? Анмойкотепа накажут по полной — вмешательство в военное оборудование, даже в мирное время, приравнивается к измене и карается особо тяжкими мучениями. Даже и не думайте о том, какие пытки может измыслить Курия в случае преступлений против армии.

— Как в том случае с пожарными?

Дафна слыхала, что однажды хулигана, влезшего в программы Пожарной Бригады, заставили (в симуляции) сгорать заживо, раз за разом, и смотреть, как в огне погибают любимые и все те, кого он своей выходкой поставил под угрозу.

— Даже не думайте об этом, мэм. Не омрачайте себе жизнь.

Раскрошив пустую чашку в благовонную пыль, Аткинс ловким, непрерывным движением встал на ноги.

— Боюсь, мэм, больше ничего не могу для вас сделать.

Дафна подняла взгляд ему в лицо:

— Так вы и так не сделали ни хрена!

Прищур Аткинса можно было спутать с улыбкой:

— Мэм, я самый несвободный человек во всей Золотой Ойкумене. На мне такое количество ограничений, что на всех остальных людях столько не наберётся. Прописано всё — что я должен делать, что должен говорить и что при этом должен иметь в виду. И неспроста — я опасен. Вы же не хотите жить в мире, где армия может вытворять всё, что заблагорассудится? Мне доверено оборудование неизмеримой силы. Да я могу и планету расколоть, а из остатков омлет зажарить — но только в военное время, с разрешения Парламента и Теневых Руководителей. Понимаете? Я не полицейский, я не должен оказывать помощь. Я и не могу. В том виде, какой вы требуете.

Дафна встала, чувствуя себя проигравшей.

— Ну хотя бы советом поможете?

— Как официальное лицо — не помогу, я ничего не решаю. Неофициально? Найдите мужа и заставьте пройти ноэтическую проверку. Коллегия Наставников обязана вернуть доброе имя, если у него была причина нарушить слово и открыть шкатулку памяти. А приметы инопланетного вторжения — причина, как по мне, охрененно веская. Оно должно произойти, рано или поздно.

Дафна даже прекратила поправлять кружевной галстук:

— Вы в это действительно верите?

— Что на Землю нападут? Обязательно, я уверен. Может и не скоро. Через миллион лет, например. Я подожду. Когда-нибудь всё разгорится. Затишье не может длиться вечно.

— Значит, желаю вам удачи- нет. Не желаю. Скучайте до конца времён!

— Да, мэм. Само собой, мэм.

Какая-то старинная привычка или воинский обряд заставил Аткинса взять меч и засунуть его обратно за пояс как только он встал.

Он проводил её до крыльца. Жеребец Дафны щипал травку неподалёку. Освежающий, сладковатый ветер снимал золотые листья с маковок деревьев.

Вдруг Аткинс сказал:

— Есть некоторые, говорят, мы якобы не в раю живём. Ни черта они не понимают.

Дафна посмотрела искоса. Какой чудак.

— Если вы любите мир и изобилие, то почему вы воин?

— Вы уже ответили.

— Но врагов у нас нет. Безумия лечат, бедность — только по приговору суда, болезней нет, преступлений нет. Врагов нет.

— Пока нет.

По команде Дафны конь рысью пустился к домику. Прибежав, он обнюхал хозяйку, отчего Аткинс попятился, к её веселью. Последний воин в мире, такой могучий — и лошадок боится? Забавно.

Дафна погладила гнедого по носу, вскочила в седло и перед уходом спросила:

— Последний вопросик, мистер Аткинс. Что говорит расследование — Анмойкотепу на эти изощрённые розыгрыши хватило личных средств? Или он занимал?

— Всё написано в отчёте. Многие материалы и программы Анмойкотеп взял от Ганниса.

— С его ведома или нет? Ганнис помогал сыну?

— Ноэтическая проверка покажет. Но я передал дело полиции, когда выяснил, что Ойкумене ничего не угрожает. Теперь им занимается Софотек по имени Гончая, и что он узнал, я не представляю.

— Значит, вторжения нет? Мужа никто не преследует? Нет никаких замаскированных чужаков, никакого злодейского Софотека?

Аткинс перевёл взгляд с лошади на всадницу, потом отвернулся и посмотрел вдаль, на озеро около горизонта.

— Никого, мэм. Насколько я знаю. Может, они слишком хороши для моего барахла, и я не могу их заметить. Мне неприятно так выражаться, но наваждения вашего мужа не заставят Ойкумену скинуться мне на новое снаряжение. Но надеюсь, вы его найдёте, мэм. Всей душой надеюсь.

— Хорошо, тогда я найду его. Я его насквозь знаю!

Дафна взнуздала скакуна, как заправская всадница, и тот понёсся вдаль галопом. Аткинс, одетый в нижнее кимоно, стоял в тени дверного проёма, смотрел Дафне в спину и не выражал лицом ничего.

На этом месте запись в кольце Дафны оборвалась.

Фаэтон поднял забрало и повернулся к койке, где устроилась Дафна. Глаза Йронджо отличались от человеческих, светильников он не держал, поэтому тьму разгоняла лишь пара свечей, попутно заливая пчелиным воском подоконник. Свечки, по просьбе Фаэтона, изготовила Дочерь Моря.

В золотом, трепещущем свете Дафна, сама того не осознавая, выглядела великолепно. Она лежала, облокотясь на руку, вторая расслабленно протянулась по изгибу бедра, ни знака напряжения в ней не читалось — Дафна наблюдала за Фаэтоном с безмятежностью выжидающей кошки.

Окно за ней было немое, оно ничего не добавляло к пейзажу под холодным светом луны. Стена была пустая, из совершенно мёртвой стали. Койка — не чуткий бассейн для сна, а плоская, неразумная поверхность — выглядела пережитком Средневековья. Первобытные свечи тоже сообразительностью не отличались, они не подстраивали тон и яркость в пользу Дафны — но даже на самом дне нищеты она носила ауру состоятельности и благородства.

Почему даже здесь она выглядела так превосходно и так уместно? Может, с ужасом подумал Фаэтон, семья примитивистов с детства заставляла её спать на койках? Или это какой-нибудь Чародейский трюк? Или искусство, усвоенное от одалисок, наложниц и гедонистов Красного Поместья Вечерней Звезды — умение выглядеть прекрасно в любой грязи?

Дафна поначалу полистала открытые на планшетике Фаэтона документы, но вскоре бросила изображать заинтересованность другими вещами и сосредоточилась на Фаэтоне, переживавшем историю из кольца. От обворожительности взгляда Дафны золотые пташки на гобелене принялись щебетать.

Заметив его внимание, Дафна улыбнулась и чуть приподняла голову, нежно пророкотав от удовольствия — будто бы под его взглядом ей было тепло, как под лучами солнца.

Фаэтону пришлось напомнить себе, что она — не его жена.

Он стянул кольцо-библиотекаря с перчатки, перекинул его на кушетку.

— Ты вырезала самое важное. Зачем обрывать на том месте? Ради драматизма? Какой именно у тебя план? Что в шкатулке Вечерней Звезды? И какое назначение устройства Аурелиана?

Он кивнул в сторону приоткрытого рюкзака, откуда торчал угол золотого ящичка, отражая свет свечей.

Фаэтон начал распалятся:

— И… какого чёрта Радамант промолчал на заседании? С какой стати его модели меня посчитали, что я одобрю такую глупость? Просто безумие! Он мог спасти меня… от этого!

Округлым движением руки Фаэтон втеснил в затенённую каютку всю безблагодатность, нищенство и дикость своего нового окружения.

Потом перевёл дыхание и продолжил спокойно:

— И зачем Аткинс лгал? Я себя не обманываю, и это не наваждения. Хотя да, кое-что я всё-таки вообразил — я вообразил Аткинса порядочным. Я рассчитывал на его помощь. На его честность.

Дафна улыбнулась колечку и изящным движением вернула на безымянный палец левой руки.

— Лгал? Как же в наши дни, с ноэтическими проверками, возможна ложь?

Фаэтон раздражённо затряс головой:

— А как в наши дни возможно всё это?

Потом добавил:

— Но всего трёх дней в обществе Сырых мне хватило, чтобы убедиться в реальности бесчестия, безнравственности и всякой мрази. Одна женщина растила детей в симуляции, в полной безопасности, не пропуская ни единого сигнала из внешнего мира. Дети не могли даже подумать о побеге от этой удушливой любви — она проектировала их разумы так, чтобы они оставались слабоумными младенцами! И эта — лучшая среди местных! За ней — поставщик детской порнографии и наркотических грёз о каннибалических обрядах. Третий скупал древние предметы искусства — шедевральные скульптуры, бесценные портреты — и уничтожал на публике. Он бомбил археологические раскопки и устраивал костры из книг. А последний из них хранил на своей земле атомные боеголовки и боевые вирусы — в наихудших условиях, которые только позволены законом. Он ни на кого не нападал, никогда ничего из коллекции не использовал, но надеялся, что его склад когда-нибудь взорвётся от несчастного случая! И, уверяю, всё это — в рамках закона!

Речи Фаэтона шли резким потоком — он словно был рад опустошить цистерну, в которой уже долго копилось презрение к Сырым (и, пожалуй, к ситуации в целом.)

Под конец Фаэтон утих:

— Правда, неприязни к Наставникам у меня определённо поубавилось. Они необходимы, или кто-нибудь вроде них. Неужели Коллегия видит меня таким негодяем, как эти? Неужели и Аткинс так считает?

— Аткинс прав, тебе нужно это принять. Не вся твоя память настоящая — но ты даже не спросил, зачем я здесь и что знаю! А знаю я путь к твоему спасению.

Фаэтон вышел из задумчивости, метнул на Дафну строгий взгляд.

— А зачем ты тогда опустила некоторые мысли в кольце? Зачем оборвала историю?

Дафна вздохнула. Похоже, Фаэтон спрашивал только по-своему — либо никак. Она ответила напрямую:

— История обрывается, поскольку мне было некогда писать в дневник. Я была занята — искала тебя.

— Искала…? Почему бы не спросить Софотеков? Они должны знать, где я.

— Превосходная идея. Почему бы не спросить Навуходоносора? Может, тогда Нео-Орфей, Эмфирио и Сократ позовут меня с собой, и мы вместе, сцепив локотки, вприпляску спустимся к тебе по радуге, звеня бубенчиками на башмаках и напевая песенку трубочиста — как те Три Живоманта в конце Детской Оперы? Сдаётся мне, если бы я обратилась к ним, им было бы куда легче меня остановить, не находишь?

— Тогда как ты меня разыскала?

Тут её улыбка вернулась.

— По твоему следу из Кисуму, разумеется. Все на Земле знают, кто испортил увертюру песни Глубинных. Правда, тот твой друг — киборг-стервятник, считающий себя Композицией Воителей, не оставил записей в Средней Виртуальности. Радамант поначалу не мог узнать, где он летал и куда тебя отвёз.

— Радамант тебе помогал?

— Официально я не была изгнана, пока не заговорила с тобой.

— А. Конечно.

— Но, в любом случае, если бы я не догадалась, что тебя везут на Цейлон, даже Радамант не смог бы тебя отыскать.

— Не смог бы? Думал, Софотеки отслеживают передвижения всех.

— Они играют по правилам, и не позволяют себе знать то, что им знать не положено. С другой стороны, никто лучше них не извращает правила. Когда мы узнали, что ты на Цейлоне, мы нашли у Стервятников запись о входе, и с её помощью юридическое сознание Радаманта раскопало остальные записи. Диспетчерский подсофотек был вынужден отдать пассажирский манифест киборга — есть на то какая-то правовая уловка, я в неё не вникала.

Деталь встала на место.

— Так это ты? Композиция позвонила мне, когда вы рылись в журнале. Но зачем ты пряталась? Зачем записалась под моим именем?

Дафна расхохоталась, запрокинув голову.

— Дорогой! И ты мнишь себя Серебристо-Серым! Стражем древних обычаев! Я не маскировалась. Я миссис Фаэтон Радамант, твоя супруга. Этим именем я назвалась.

Фаэтон промолчал, но тоскливый взор говорил громче слов: вы мне не жена.

Она села на край койки, подалась вперёд, уперевшись руками в одеяло по обе стороны от себя. Голова приподнята, плечи — в полупожатии. Поза выглядела покорной и дерзкой одновременно.

— Не смей мне тут отрицать нашу свадьбу! Я помню церемонию, помню первую ночь, я знаю, где ты прячешь мусорные файлы и почему терпеть не можешь яйца! И не надо заливать, что эти воспоминания ненастоящие! У самого таких полно, но себя почему-то не поправляешь!

— Не вынуждайте меня к грубости, мисс…

— Да ты как посмел меня "мисс" обозвать!

— … Вы мне дороги, и я ценю вашу привязанность, но, несмотря ни на …

Она закатила глаза.

— Ты порой так невыносимо напыщенный! Это от Гелия передалось. Помнишь, как нас переродило в подземном царстве? У тебя после тамошней утробы семь метровых ноздрей отросло, и ты не мог от них избавиться и потому скрывался, чтобы никто не заметил твои неконтролируемые носы. Умора! Но это всё от напыщенности — ты боялся насмешек. Как и тогда, во время второго медового месяца — боялся заниматься любовью в Ниагаре, хоть мы и вселились в плавучие тела! А на этот раз тебя пугают мои чувства. Не бойся их.

Фаэтон молчал.

Дафна тихо и холодно продолжила:

— А ещё я знаю, почему у нас нет детей.

Фаэтон прервал:

— Да, да, я понял, у вас память моей жены!

Продолжил мягче:

— И да, вы мне очень дороги. Очень-очень, как же может быть иначе? Но… вы не моя жена.

Она слегка пожала плечами. Уверенная улыбка белела в мягких тенях от свечей.

— Нам суждено быть вместе, иначе бы я тебя не отыскала. День назад ты загрузил себе сон. Мой сон. Я его сочинила. Я поставила на него счётчик — чтобы узнать, сколько людей посмотрело и кто они — и когда он показал загрузку с Цейлона под именем Гамлет, я поняла — это ты. Я знаю тебя. Я помню тебя. Я помню нас. Я помню, что мы друг для друга значим. А ты помнишь?

— Признаю, у тебя и неё воспоминания во многом совпадают. Но, чёрт подери, ты не знаешь, почему она меня бросила, почему утопила душу во лжи, лишь бы забыть меня. Ты не знаешь её причин!

Дафна воровато оглянулась на рюкзак.

Глаза Фаэтона расширились, в голосе проступил гнев:

— Ты знаешь!

— Нет, я…

Дафна нервно вскочила, растеряв всё самообладание и изящество.

Фаэтон схватил рюкзак, начал в нём шарить.

— Она сказала, так ведь? Сказала тебе, но не мне…

Он выудил серебряную шкатулку, наклонил в сторону тусклых свечей. Тень заполнила выгравированные буквы.

На крышке было написано каллиграфическим женским почерком:

Доставить моему отделённому парциалу перед её необратимой гибелью, криоизоляцией, изгнанием, коренной перестройкой сознания или иным случаем отдаления от цивилизации.

Аварийный код пробуждения, перезагрузки памяти и восстановления рассудка.

Ограниченная доверенность.

Этот документ отменяет все инструкции Вечерней Звезды.

(Опечатано) Дафна Изначальная Полурадамант Самоосознающая, Искусственная кора мозга (ограниченная передача эмоций), Базовая нейроформа (с латеральными связями), Серебристо-Серая Манориальная школа, Эра 7004 (До Сжатия).

Он сжимал серебро до белизны костяшек.

— Она дала пароль тебе. Не мне. Я Вечернюю Звезду умолял. Но она дала тебе, не мне. Ты можешь её вернуть. Не я. Для тебя она оживёт. Но никогда, никогда — для меня…

Как бы он не старался, крышка не откроется. Внезапно силы покинули его, он привалился к стене. Ноги поскользили по полу с пронзительным скрипом. Он не старался удержаться, не выпускал шкатулку из рук — Фаэтон осел, спиной к стене, безвольно раскинув ноги. Он склонился над серебром в своей хватке.

Пару раз его плечи дрогнули, но он не издал ни звука. Взор опустошился.

Дафна подошла, протянула руку, желая его подбодрить, но остановилась, отступила и сказала:

— Сама по себе шкатулка бесполезна. Даже если старая версия проснётся, она не согласится пойти за тобой в ссылку. Нужно доказать, что ты прав, показать недобросовестность Наставников, восстановить доброе имя и вернуться из изгнания. Для этого — вторая вещица в рюкзаке. Золотой планшет. Ты до сих пор не понял, зачем он нужен? Я выдержала все эти лишения, только чтобы доставить его тебе.

Любопытство Фаэтона было сильнее скорби. Он глухо спросил:

— И зачем он?

Она элегантно указала на брошенную сумку, напомнив официантку, подающую на стол особо изысканный десерт.

— Ты же инженер, любовь моя. Разберёшься.

Он бережно отложил шкатулку и вытянул из рюкзака золотую пластину. От изумления выпрямился, встал на ноги. Планшет в руках сверкал золотом, кроме одной стороны — её заполняла мозаика мыслепортов и читающих головок, подогнанная так, что их разнообразные формы складывались вместе, без промежутков. Подняв голову, он сказал:

— Это же устройство для ноэтической проверки.

Дафна с триумфом добавила:

— Отсоединённое от Ментальности. Независимое устройство, изолированное, стерильное, безопасное. Даже ты не сможешь поверить, что в нём сидели инопланетяне. Видишь? Чтобы доказать, что Наставники видели брехню, нет нужды выходить в Ментальность. Кто-то влез в твой мозг. Устройство позволит это доказать — всему миру. И себе.

С улыбкой она окончила:

— Проверься, и мы сможем поехать домой и жить вечно и счастливо.

Он посмотрел на шкатулку у её ног, поднял взгляд на Дафну, прищурился.

Алые губы Дафны раздражённо сжались:

— И да, разумеется. Нельзя вернуть её, не вернувшись.

Фаэтон осторожно заметил:

— Ты не очень обеспокоена перспективой (как бы выразиться поделикатнее..?) остаться одинокой в пользу настоящей себя.

В глазах у неё заискрилось немного надменное озорство, полуулыбка вернулась на губы. Голос оживился показной беспечностью.

— А. Ты про ту, устаревшую… ? Могу сказать так — пусть победит лучшая.


НОЭТИЧЕСКАЯ ПРОВЕРКА


Фаэтон, к своему удивлению, был рад увидеть бесстрашный, чувственный, заботливый взгляд в глазах копии своей жены. Она стояла в золоте огоньков свечей, положив руки на бёдра, чуть откинув голову и улыбаясь солнечной улыбкой. От её фигуры исходило тепло. Фаэтон притворился, что занят планшетом.

(Копия была неточной. Она, в отличие от настоящей, его не покинула, она его не ненавидела, она предпочла бросить себя в ссылку, лишь бы не потерять его… )

Фаэтон хмуро сверлил взглядом ноэтическое устройство. Решил — расплету чувства позже.

Он поднял прибор, замялся.

— Что не так? — спросила Дафна.

— Ничто мне мешает.

Она приподняла бровь. В зелёных глазах проскочила недоуменная искорка.

— Ничто тебе не мешает, ты хотел сказать?

— Софотек Ничто, то есть. Тот, про которого Скарамуш рассказал.

— Тот "злой" Софотек, построенный призраками на развалинах Второй Ойкумены?

— Он существует, — жёстко сказал Фаэтон, — я уверен.

Дафна откинулась на кушетке и расхохоталась, с облегчением, но и подтрунивая.

— О, дорогой! И ты воротил нос от всяких "дрянных детективов", "боевиков" и "благографомании"? Там тоже Вторую Ойкумену главным злодеем делают, причём у них истории позанимательнее твоих.

— Ты что, Наставникам веришь?! Думаешь, я подделал себе память?

— Нет, любимый, нет, конечно же. Я верю тебе, дорогой. Пришла бы я иначе?

После этих слов Дафна распрямилась и продолжила серьёзно:

— Я тебя знаю. Ты бы так не сделал. А если бы и сделал, по какой-либо причине, то сочинил бы что-нибудь получше! Ты же с писательницей живёшь. Серьёзно тебе говорю, история этого наваждения состряпана неумело. Сам посуди: Вторая Ойкумена так ненавидела Софотехнологию, что даже запретила её, приравняв к убийству. И они, после этого, построили нового Софотека?

— Скарамуш сказал, что Ничто создал я. Но он солгал, чтобы я открыл воспоминания.

— Так почему ты уверен, что этот Софотек вообще есть? Может, это всё — ложь? Почему твои враги не могут быть обычными, глупыми людьми?

Фаэтон молчал.

— А может ты себе льстишь? Считаешь, что тебя провести по силам только искусственному сверхразуму…?

Фаэтон ответил резко:

— Истина не зависит от моих мнений. Как и от мнений остальных, стоит добавить. Я мог бы обвинить Наставников в слепом самоцентризме, поскольку они не видят угрозу, мог бы обвинить Аткинса в трусости, за то, что он счёл врага воображаемым — я с лёгкостью могу обвинять каждого, кто не разделяет мои взгляды. Но иногда и слепцы с трусами правы, пусть даже и по случайности. А порой прав человек, на которого охотится враждебный, чуждый Софотек, построенный мёртвой цивилизацией! Рассматривая человека, мы не узнаем, правду ли он говорит. Нужно рассматривать факты. Итак, мисс — какими фактами вы подкрепите заявление?

Дафна встала в полный рост, голос её звенел то ли от злости, то ли от азарта:

— Факт! Показания Аткинса. Снова факт! Признание Вечерней Звезды, что на крыльце её мавзолея ни Скарамуш, ни какой-либо ещё манекен ни на кого не нападал. Третий факт — Ганнис пытался отсудить Феникса и распилить на металлолом ещё до всего этого дурдома! Он хотел тебя разорить — зачем же ещё ему помогать Гелию в деле против тебя?

Фаэтон прищурился, наклонил голову к плечу:

— Ганнис…?

— Ганнис с Юпитера! Представляешь? Композиция из сотни одинаковых мозгов, Софотек которой думает точно так же? По пути от Аткинса я почитала всякие сводки из кольца, и я не думаю, что Анмойкотеп работал один. Последнюю тысячу лет Ганнис стабильно теряет деньги. В молодости, в одиночку, Ганнис действовал смело. Но заработав побольше, он решил размножить себя в комитет — видимо, чтобы больше успевать. Но группы всегда придерживаются более безопасных стратегий. Всегда! (Тебе стоит почитать работы Колеса Жизни о экологии принятия решений внутри иерархической структуры.) А Гелий вёл себя иначе, и поэтому стал Пэром. Он действовал всё более смело, предпринимал больше рисков, а когда ему показалось, что и этого мало — родил сына, Фаэтона, который любит риск ещё больше отца.

Фаэтон обдумал новую мысль.

— Ганнис, значит? Думаешь, он с Благотворительной Композицией совершил насилие над памятью, пока я лежал в общественной капсуле?

— Это всё объясняет. Почему же ещё у мавзолея не было следов Нептунца? Почему же ещё нет доказательств тому, что на ступенях напал манекен? Вся эта драка — ложь. Записанная в рассудок ложь.

Наяву ли он сражался со Скарамушем? Благотворительная Композиция в своём приюте проводила все сигналы, считывала все движения и команды Фаэтона. Могли ли ему показать фальшивку?

Поверить сложно. Сама суть Композиций не разрешала уединения разума — командная структура Благотворительного масс-сознания выкладывала все свои мысли в общий доступ. Как же совершить преступление? Или даже задуматься о нём?

Но Ганнис, наоборот, хоть и состоял из сотен своих копий, был лицом частным, и мог прятать мысли и от публики, и от других себя.

Фаэтон сказал:

— Не представляю, как Благотворительная могла участвовать в заговоре, и я не вижу способа (с нашим уровнем технологий) подделать сигналы в общественном контейнере незаметно для хозяев.

— Когда ты опустил забрало, все внешние сигналы отсекло. Благотворительная не знали, что происходило в броне. Что если перезапись произошла тогда?

— Я был отрезан и от всех редакторов сознания.

— Кроме тех, что могли быть внутри доспеха.

— Хочешь сказать, я носил с собой редактор, а потом он сработал?

— Прямо как отсроченная шкатулка памяти.

— Мы говорим о физическом объекте внутри брони? Внутрь имел доступ только Аткинс — перед заседанием суда он установил зонд. Но… Нет, чушь какая-то. Я когда спускался, не раз проинвертаризировал все части брони от шлема до подошв, и постороннее устройство я бы заметил. Может, оно растворилось после использования?

— Я склоняюсь к тому, что это был мыслевирус, и существовал он только в мозгу. Кто-то скормил его тебе раньше, через Среднюю Виртуальность.

Возможно ли такое?

Допустим, с умом сработанное логическое дерево могло добавлять ложные воспоминания по одному, во время (воображаемого) разговора со Скарамушем, и на случай его реакций Скарамушем были заранее подготовлены ответы в разных вариациях. Сжатая полуразумная программа могла раскрыться в сознании и пересылать поддельные сведения к органам чувств, или сразу в кору, без посредников. Никакой внешний источник не увидит "вторжения" — Фаэтон носил программу в себе. Гипотеза Дафны также объясняла, почему ни Радамант, ни Благотворительная ничего не помнили о вирусной цивилизации, напавшей на всех — её просто не было. Не было сложнейшего вируса, способного обмануть Радаманта — Фаэтону просто заранее записали несложную цепь воспоминаний об успешной вирусной атаке, а потом включили её.

Но когда эту цепь включили? До общественного контейнера Благотворительной? До этого он был у Курии. Неужели Аткинс? Перед заседанием суда Фаэтон пил чай с Дафной в мыслительном пространстве поместья. Сигналами фильтра ощущений тогда управлял Радамант, он бы не пропустил вирус через Среднюю Виртуальность.

Если только вирус не спрятался в дневнике Дафны…?

Понятно, что его мысли полностью подделали до того, как он открыл шкатулку, поскольку после этого он был в поместье, в комнатах Гелия, а потом — на разбирательстве Наставников.

Или программа действовала дальше? Достаточно изощрённый троян мог распознать попытку Фаэтона передать слепок сознания через сеть во время дачи показаний. Вирус мог заменить настоящий слепок заранее изготовленной подделкой. Тогда не нужна никакая волшебная супертехнология для изменения воспоминаний на лету — Навуходоносор читал уже подготовленную ложь. Её состряпали гораздо раньше, и загрузили в подсознание Фаэтона во время изначальной промывки памяти. (Но когда же прошла она?)

И почему Ганнис?

Он спросил вслух:

— Почему Ганнис?

— Потому, что Ганнис ненавидит Гелия. Всегда ненавидел. Это противостояние Юпитера и Солнца — настоящего светила и поддельного.

— Но почему же?

— Солнечная структура уже через четыре века опоясает Солнце по экватору и станет крупнейшим инженерным сооружением в истории. Почему бы Гелию не установить на ней сверхускоритель? Тебе и мне сложно уловить отличие между Возжённым Юпитером — карликовой псевдозвездой и жёлтым карликом из главной последовательности, наподобие Солнца. Это как осознать разницу между миллионом и миллиардом. Но к тому времени Гелий сможет вырабатывать новых металлов больше Ганниса, в три раза превзойти Вафнира по производству антиматерии, и прочая, и прочая. Юпитер сожжёт весь водород гораздо раньше Солнца — только посмотри на разницу в их размерах! А до этого какому-нибудь планетарному инженеру — а я всегда представляла на его месте тебя — придётся передвинуть спутники от угасающего Юпитера на новую орбиту вокруг отчима — Солнца.

— Невероятно. Ганнис думал, ему с рук сойдёт? Первая же ноэтическая считка покажет его вину.

Дафна пожала плечами.

— Думаю, он надеялся, что Гелий тебя поддержит, или даже проследует в ссылку за тобой. Как минимум он рассчитывал поднять такую вонь, что Пэры бы отозвали у Гелия приглашение в их клуб, после чего в декабре, во время Великой Трансцендентальности, главное место в умах людей займёт не его мечта, а видение Ганниса. И спустя много-много лет Ганниса раскроют, не исключено. Но, как мне кажется, некоторые его составные просто не знают о плане, и они продолжат своё дело и после того, как Ганниса-преступника накажут. Как ни крути, мечта Гелия уже угаснет. Сам знаешь, как после Трансцендентальности люди не доверяют своим суждениям и несколько веков приходят в себя от всемирного единства мысли? К тому времени Гелий, возможно, будет разорён. А после твоей смерти будет разорено и его сердце. Абсолютно точно.

Фаэтон хотел было возразить, но закрыл рот. Гипотеза имела смысл. Куда больше смысла, чем вера в шпионов из мёртвой колонии, не поленившихся пролететь тысячу световых лет, чтобы зачем-то поистязать Фаэтона. А тут — древнейший повод к преступлению, зависть, причём зависть не вымышленной личности, а Ганниса. Угроза была понятной, настоящей, человеческой.

И бессовестность Ганниса ему известна на опыте. Он уже предал Фаэтона однажды. Но всё же… всё же…

— Если бы Ничто задумал меня обмануть, он подстроил бы в точности то же самое, — сказал Фаэтон.

Глаза Дафны закатились.

— Ой, кончай всё это. Ты не хочешь уверовать в вероятную версию не потому, что она невероятна, а потому, что она слишком вероятна?

— Так. Повтори, пожалуйста…?

— Не собираюсь. Софотек Ничто — твой предрассудок. Ты как параноик — считаешь, что отсутствие улик — доказательство того, что тайну успешно скрывают. Человек, например, верит в фей, но ни одной не видит, откуда делает вывод — феи, оказывается, невидимые!

— Убеждать меня с помощью аналогий — всё равно, что в воздушный шарик гелий в жидком виде наливать. Такая затея не взлетит.

— Тогда обратимся к фактам. Что ты можешь доказать?

— Ничего. Мы никак не можем выяснить, в порядке ли моё сознание и память — иными словами, само умение доказывать. Каким умозаключением можно показать непорочность умозаключений? Какое доказательство нужно, чтобы не сомневаться в его же достоверности?

— Брось, это уже не смешно. В таком случае всё, что тебе нужно — независимое подтверждение. Но Аткинс с тобой не согласен, Радамант с тобой не согласен, Вечерняя Звезда не согласна, и Благотворительная композиция не согласна. Ты не нашёл ни единого независимого подтверждения, но теперь у тебя в руках — ноэтическое устройство. Оно отделит правду от лжи, оно покажет, когда и как вложили в голову ложь. Чего ты ждёшь? Чего боишься?

Фаэтон молча, но очень пристально посмотрел на неё. Дафна поняла, и от такого нахальства заорала, уперев руки в бока:

— Да ты как посмел?! Думаешь, меня Ничто подделал? Промыть тебе башку поддельным устройством? Ну всё, приплыли, дальше некуда! Чем прикажете доказывать, что я настоящая?

Фаэтон поёжился:

— Это вполне разумный повод для беспокойства.

(На самом деле этот "разумный повод" мучил Фаэтона неотступным кошмаром. Невинную, беззащитную, воспитанную в Утопии девушку хватают в глуши, губят, заменяют клонированным телом, но из изуверства заставляют её поверить по-настоящему, поверить в то, что она любит, она ищет Фаэтона. Потом, после успешного выполнения задания, подадут сигнал, и наваждение невинности и любви, вся память убитой исчезнет, как забытый утром сон.)

— "Разумный"?! Ха! Ты окончательно спятил. И ради тебя я так мучилась! Кретин! Если не докажешь невиновность, с тобой погибну и я!

— Дорогая, мы уже миллион раз спорили, и ты отлично знаешь, что от эмоций толку нет. Программирование может быть подсознательным, ты и не поймёшь, что на самом деле служила цели Ничто…

Он замолк — Дафна сложила руки на груди, постукивая пальцами по локтю, и смотрела, из-под приподнятой брови, расплываясь в улыбке.

— Что такое?

Ты назвал меня "дорогая". А не "мисс", — произнесла она, словно лакомясь словами, — и "мы" не спорили миллионы раз. Да, я помню, ты миллион раз спорил с какой-то женщиной. Но это же не я, не так ли?

— Я, хм…

Она взмахнула рукой, как дирижёр, и продолжила:

— Но об этом ты позже передумаешь, с моего разрешения! Так вот, ты подозреваешь, что ноэтическое устройство заминировано. Ладно. Я конечно, глупее Софотека, но хоть половина интеллекта той Дафны мне перешло? Она бы поняла тщетность попытки всучить инженеру поддельное устройство. Ты же инженер? Осмотри эту штуку, если хочешь. Потом только назад собери — без неё мы тут навсегда останемся.

Фаэтон снова взглянул на золотой планшет. Можно ли его проверить? Почему нет — Фаэтон, всё-таки, заправлял неплохим магазинчиком, и оборудования тут хватало. Тут были и программы проверки мыслеинтерфейсов — уж разницу между считывающим и записывающим устройством они должны увидеть.

Дафна приподняла вторую бровь и сказала:

— И я не эмоциональная. Я страстно отстаиваю убеждения!

Зелёно-голубой халат в углу комнаты подключался к системе магазина Йронджо, и служил ему главным меню. Чёрная масса наноматериала потянула крисадамантовые пластины, они раскрылись, напоминая лепестки множества распускающихся цветов, и Фаэтон вышел из брони. Масса затем стянулась назад, металлические детали с лязгом встали на место, образовав пустой доспех.

Фаэтон залез в халат, который, после некоторой заминки, всё же втянул пару лишних рукавов. Накинув капюшон, Фаэтон пробежался по узористым пуговицам, отвечавшим за перевод с уникального полуинвариантного формата Йронджо на понятный базовой нейроформе язык.

Накидка оказалась весьма неторопливой — её можно было счесть антиквариатом. Почти полминуты она отыскивала на коже контактные точки — отростки, отведённые от кибернетических сетей, оплетающих спинной и головной мозг — и перенастраивала под них читающие головки в капюшоне. Наконец, сеть энергий вплела Фаэтона в мыслительное пространство лавки мыслей.

Все каналы связи чернели — магазин был полностью отрезан от Ментальности. То ли это напоследок Антисемрис сделал, то ли поставщика Нотора-Котока стоило благодарить за изоляцию — можно надеяться, что мыслительное пространство оказалось защищённым от вирусов и вторжений.

Фаэтон положил устройство для ноэтической проверки в нагрудный карман халата. Волокна внутри принялись ощупывать порты, находить соединения, загружать в память вступительные процедуры. Одновременно Фаэтон приказал просунуть под золотой корпус оптоволоконный зонд, способный видеть, к тому же, и магнитные поля, окружавшие каждую часть машины. Изображения из нутра рисовались на сетчатке Фаэтона крошечным лазером с каймы капюшона, создавая иллюзию объёма.

Дафна улеглась на кровать, подтянула детский планшет и начала лениво что-то листать.

Осмотр прибора подарил исключительно недоумение.

Он мог понять строение второстепенных частей — генераторов импульса, механизмов передачи данных, шифрователей и расшифровщиков, спаек. Расположение читающих мысли вычислителей и взаимовычислителей оказалось особенно остроумным — их выстроили в кольцевую структуру. Похоже, Софотеки наконец-то расправились с разбалтывающей интерференцией замкнутых псевдоматериальных полей и добились легендарной самоудерживающей кольцевой информационной волны. Гениально.

Но основная память и процессор оказались совершенно непостижимыми. Их, по всей видимости, разместили на нейтрониевом полотне. На плотной матрице субатомных частиц, удерживаемой сильным взаимодействием при абсолютно нулевой температуре — но каким-то образом сохранялась и строжайшая упорядоченность. Края полотна расплывались в дымку виртуальных частиц, не отличающуюся никакими свойствами, однако сигналы, идущие к одному краю, появлялись напротив — словно лист замыкался на себя в невообразимом измерении. Удерживающее поле определённо вело себя так, будто краёв у полотна не было.

И полотно — что это? Можно спорить, из материи оно сделано, или из энергии. Можно только гадать, почему оно весило меньше города. То, что оно не взрывалось и даже не поддавалось помехам, противоречило всему, что Фаэтон знал о мироустройстве. Не выткали ли его из квантовых струн? Или это — побочный продукт нарушения суперсимметрий, как псевдоматерия, но совершенно другая? Антигравитация? Или так называемая субгравитация, существование которой допускалось теорией гравитонных частиц?

И главный вопрос: испорчен ли прибор? Фаэтон едва не рассмеялся. Устройство могли разобрать, вывернуть, повернуть в четвёртом измерении и собрать назад — а Фаэтон всё равно бы ничего не заметил. Он не знал его изначального строения, не имел инструментов, способных читать ориентацию нейтральных субатомных частиц, с помощью которых был сложен процессор и основной массив памяти, а даже бы если инструмент был, он смог бы судить о информации по грубому механизму удержания не с большим успехом, чем судить книгу по её библиотечному кольцу.

Какой-то инженер. Фаэтон — человек. А прибор этот — дар богов. Чудо.

Ну, на худой конец он мог изучить понятные части. Сигнал от читающих головок поступал на информационное кольцо через последовательность вложенных концентрических взаимовычислителей. Такое строение разрешало множество инженерных проблем. Фаэтон, разглядывая его раньше остальных, чувствовал себя избранным.

— Я кажется понял, почему Вторая Ойкумена себя разрушила, — рассеянно сказал он вслух.

— И почему же, милый? — ответила Дафна, не отрываясь от планшета.

— Они не вынесли, что Софотеки — инженеры куда лучше них. Это шедевр! Тут самоддерживающиеся информационные волны содержатся в кольце без трения! Геометрия — полностью кольцевая, так что она не подвержена краевому истечению, и, насколько понимаю, эта штука неискажаема, несамоинтерферируемая и безынертная, поэтому информация тут хранится до конца времён, или пока квантовая эрозия не испортит фундаментальную структуру поведения обыкновенных частиц — смотря что настанет раньше. В памяти по любым двум точкам на кольце можно построить треугольную матрицу высотой, ограниченной, наверное, самой кривизной пространства. Значит, теперь в любую область можно загрузить практически любое число строк, не обращая внимания на точки прерывания и краевое истечение, от чего страдали старые, квадратные матрицы ранжирования файлов. И это только окаймляющая система, инфоядро, ты только представь — кусок невесомого нейтрония!

— Отлично, дорогой, — сказала Дафна отсутствующе.

— Читающие головки, передающие данные на кольцо, могут быть использованы в любом сочетании, по несколько функций сканирования одновременно, так что теперь не нужен отдельный порт на каждое нейронное сочетание. Головки подсоединены к счётчику… Так. Что тут у нас…?

Дафна подняла взгляд:

— Нашёл что-то, милый?

Фаэтон стянул капюшон, проморгался от изображений устройства и встретился взором с Дафной:

— Когда ты в последний раз использовала прибор?

— Использовала? Я даже плёнку с головок не отклеивала. Его никто не трогал. Это прототип.

— Аткинс с ним ничего не делал? Не проверял на оружие, не включал?

Глаза Дафны расширились. Она села.

— О боже! Неужели тут правда ловушка? Я же про проверку шутила. Думала, займёшься делом, и на беспокойство сил не останется. Там что, действительно что-то не так? Быть не может! Я из рюкзака не доставала!

— На обычных часах стоит ноль, будто прибор не использовали, но у читающих головок есть свой счётчик, подсоединённый к координатору движений. Судя по нему, головки встали в десять в двадцать восьмой степени различных комбинаций примерно четырнадцать часов назад. Примерно столько сочетаний нужно для проверки одного мозга. Словно кто-то просканировал себя раньше.

Дафна моргнула.

— А. Звучит неопасно.

— Но кто это был?

— Никто. Прибор лежал в рюкзаке. Четырнадцать часов назад я спала в компании двенадцати камушков. Я помню точное их число — они вонзались в спину, мне оставалось только пересчитывать, снова и снова. Я бы показала синяки, но ты пока не признал меня женой, так что это было бы против приличий. Ты действительно не будешь его использовать? Действительно думаешь, что я — шпионка твоего негодяя из фильма? Только потому, что головки сдвинуты? Это ещё не значит, что устройство заминировано! Настрой его только на чтение, запрети запись. Нельзя так сделать?

— Сложность ноэтических технологий обусловлена тем, что между устройством и сознанием есть постоянная связь. Наблюдение меняет объект. С помощью этого, кстати, Чародеи Пятой Эры научились лгать под присягой.

— Не понимаю. Допустим, твои злодеи выкрали ночью устройство. И что? Они поклялись друг другу? Засвидетельствовали показания? Заключили договор? Что бы они не делали, устройство в порядке.

— Между субъектом и ноэтическим устройством проходит двусторонняя связь. Они влияют друг на друга. Чародеи научились обману именно так — они изменяли не своё сознание, а устройство. А если прибор изменил враг, то хорошей цели он точно не преследовал.

— Тогда разберись! Пусти самодиагностику! Сбрось настройки! Что ты там обычно делаешь, после того, как напортачишь с чем-нибудь, наплевав на все предостережения Радаманта?

Фаэтон заморгал.

— Например?

— Помнишь, как в Новом Париже обрушил восточный флигель поместья? Или когда ты захотел выжать побольше мощности из двигателя, полез перенастраивать работу лопастных колёс и опрокинул нас в лаву?

— Поверить не могу! Ты снова про это! Мы опрокинулись из-за неожиданного течения, что даже Софотек Борей подтвердил! То было последствием хаотических потоков в ядре Земли. А с флигелем я виноват, конечно, но я пытался сберечь энергию, подключив нелинейный прерыватель.

Дафна воздела взор к потолку:

— Как легко задеть мужское самолюбие! Я на что намекаю — ты как в итоге починил кротокатер? Как вернул на место стены-поля поместья? С помощью перезагрузки. Просто верни настройки на заводские.

Фаэтон нахмурил брови.

— Слишком просто. Но причин не сработать я не вижу…

— Смею напомнить, что с флигелем ты показушничал не ради энергосбережения, и ты отлично это понимаешь.

— Хорошо, хорошо! Невероятно, я тут, похоже, разыгрываю старый спор с чудищем-марионеткой в руках Молчаливых!

— Какая неслыханная грубость!

Фаэтон выставил палец в грудь Дафне.

— Предупреждаю, если это — происки Молчаливых, и ты убил эту милую девушку, образ женщины, что я любил, клянусь, вытравлю всю вашу проклятую цивилизацию как гнездо тараканов! Передай своим хозяевам! Я родился, разрушая миры!

— Дорогой, не паясничай, ты напоминаешь дикаря. Но слышать такое лестно — не ради каждой девушки обещают губить людей без разбору. Так я действительно милая?

— Перестань, это не смешно. В лучшем случае едва забавно.

Фаэтон отбросил халат и облачился в доспех.

Дафна села.

— А сейчас ты чем занят?

— Предохраняюсь. Сделаю подобие шлюза — подключу прибор через мыслепорты брони. Ноэтические импульсы не в силах пробить адамантий, а если прибор начнёт вытворять что-нибудь непредвиденное — просто обрублю связь.

Чёрные щупальца уложили чешуйки брони на тело, поверх Фаэтон с трудом натянул халат. Потом несколько минут мазал наноматериалом по шлему, проводя контакты от плечевых портов доспеха на голову. Сигнал теперь шёл к местам, где находились контактные точки, правда, получившиеся космы проводов толком не влезали под капюшон и вываливались на грудь.

Некоторое время Фаэтон загружал из памяти магазина необходимые программы. Соотносители, переводчики форматов, циклы безопасности, регулировщики относительных времён, и так далее…

Из-за особенностей клиентуры Йронджо владел таким количеством программ безопасности, что Фаэтон столько ни в одном другом магазине не видел. Он приказал поисковому дереву отыскать каждую и объединить их все.

Позже, разумеется, обнаружилось, что стерев из личного мыслительного пространства программу-секретаря и программу-сенешаля, Фаэтон обрёк себя на необходимость вручную искать архитектурные активаторы, маршрутизаторы, архиваторы и разархиваторы, распознаватели образов, ограничители шагов, переключатели приоритетов…

Некоторые программы потребовали дополнительных процессорных чёток, чипов и прочего оборудования. Фаэтон прилаживал новые детали на халат, самые крупные — подвешивал на ремнях. В стене позади зеркал оказались шкафчики-мастерские, в которых Фаэтон либо отыскивал, либо изготавливал необходимое.

Руки поднимались с трудом — на Фаэтоне было, помимо брони, практически три плаща — к двум халатам (схемопамяти первого не хватило) присоединился слой дополнительных кабелей, соединителей, разветвителей и прочих деталей. На восьми рукавах висели гроздья охладительных дисков.

Для доступа к функциям магазина Фаэтон открыл одно из зеркал и провёл к нему дополнительные провода, защёлкивая на каждом по аварийному прерывателю, вместе с оценивающим угрозу модулем.

— Ты как чуть ходячая Рождественская ёлка, — заметила с кушетки Дафна.

— Свечку только на макушку не ставь.

Голос из динамика под толщей проводов слышался глухо. Фаэтон вздохнул:

— Хорошо хоть Серебристо-Серые этого безобразия не видят. Гелий дал обет, что его технология будет служить Красоте.

— Ну, герой, ты сейчас не Серебристо-Серый. Более того, я всё записываю на кольцо. Потом посмотрим на снимки, все вместе, и от души посмеёмся, — в её тоне слышались тоскующие нотки.

— Хм. Если Серебристо-Серая школа увидит меня в этаком облачении, то выгонит снова.

— Не беспокойся, тебя тут же примут Чёрные. Возглавишь новое движение Портняжного Абсудизма, станешь законодателем мод. Даже Асмадей Бохост станет подражать твоим нарядам.

— О боже! Да только ради этого стоит подвергнуться риску зажарить мозги поддельным прибором! Прочие мои достижения рядом с этим померкнут и забудутся! Я войду в историю как человек, угодивший всем ужасам чувства стиля мистера Бохоста!

Дафна всмотрелась в Фаэтона.

— Ты оттягиваешь.

— Разве что чуточку…

— Ты боишься.

— Что логично, эта штука и убить меня может.

— Ты параноящий психопат.

— Зато привлекательный. Уж не пытаетесь ли вы, мисс, подстегнуть мою отвагу? Вам, когда вы были у Вечерней Звезды, стоило прилежнее изучать науку манипуляции.

— Ах, значит, я снова разжалована в "мисс"? Я не против, ты теперь хотя бы говоришь так, будто собираешься выбираться из ссылки. У тебя чуть менее обречённый настрой.

— Я думаю, как ещё себя обезопасить, если ноэтическое устройство — действительно ловушка.

— Напяль второе ведро.

— Это не ведро, оно отслеживает энергетические уровни в капюшоне.

— Всё равно ведро.

— Возможно, сейчас я боюсь успеха. Если проверка покажет, что я не просто так открыл воспоминания, то автоматическое изгнание — следствие договора на Лакшми — закончится. И что с того? Ничто не помешает Коллегии Наставников начать новое судилище. Они всё ещё боятся колонизации. Если кто-то из тех колонистов выжил, то, можно предполагать, Наставники стерпят полёт хотя бы к Молчаливой Ойкумене, чтобы узнать, что там произошло. Но если всё-таки права ты, и это — наваждение от Ганниса, то уважительная причина пропадает.

Дафна сидела, подавшись вперёд, обняв щёки ладонями и поставив локти на бёдра. Взгляд её был нахальный.

— Это оставь мне и Аурелиану. Мы разберёмся.

— Каким образом?

— Это сюрприз.

— Ты же терпеть не можешь сюрпризы.

— Только чужие.

— Мисс, расскажите мне, пожалуйста.

— Мы всё ещё на "мисс"? Скажи "Дафна, моя любимая жена, расскажи, прошу тебя" и я может быть подумаю.

— Ни за что. Ты и так всё выдашь с радостью.

— Это с какой стати? — ехидно улыбнулась она.

— А с такой, что ты, как и я, слишком гордишься своими достижениями и не сможешь ими не похвастаться.

Дафна поскучнела лицом и принялась копаться в причёске.

Фаэтон сказал:

— Всё, не тяни. Мне ведёрко жмёт.

— Мы богаты.

— Что?

— Ты богат, на самом деле. Я получу деньги, если снова за тебя выйду.

— Не обманывай себя. У меня нет ни грамма денег, ни секунды вычислений.

— Богат, на самом деле. Не настолько, чтобы выкупить корабль, но на фрахт посудины Чёрных для переезда к Меркурию хватит, и на подготовку к отлёту Феникса останется.

— Ой, брось. И откуда же это баснословное богатство?

— С летающих жилеток.

— Летающих жилеток?

— У тебя патент на них. Радамант так дело устроил, что ты сдаёшь чертежи в аренду за небольшой процент. Ну а во время праздника все хотят летать — это жуть как весело. Аурелиан Софотек уже опустил второй массив для левитации над Западной Европой — для Арийских Индивидуалистов, и третий над Макроструктурой — столичной галереей Несоединённых Цереброваскуляров, которая в Индии.

— Чепуха какая. Наставники…

— … частная и добровольная организация. Они не могут арестовать счета, они не полиция. Все берут жилеты напрокат, не снимая масок, только Аурелиан знает их личности.

— Но- но почему люди- почему люди игнорируют Наставников?

Дафна развела мягкие, тонкие руки в показном недоумении.

— Гипотеза первая. Народ согласен с Наставниками в принципе, но до тех пор, пока эти принципы не приносят им неудобств. Когда эти принципы требуют отказаться от радости полёта, они испаряются быстрее плевка на дневной стороне Меркурия. Знаешь, многие люди расстроились из-за непредвиденных ограничений массовой потери памяти. Гипотеза вторая. Граждане поняли, что Наставники, на самом-то деле, должны сдерживать твоих местных приятелей — оружейников, полуработорговцев, производителей детского порно, разрушителей, вредителей, мистагогов, смутьянов, переписчиков истории, разносчиков ненависти, проповедников самоубийств — и что Фаэтону, светлому, яркому, героическому, нет места среди такой дряни.

Слои плащей, кабелей и проводов едва не заглушили вопрос Фаэтона:

— Значит, люди отринули Наставников… ради меня? Они, наконец, разделили мою мечту?

— Не больно-то умиляйся. Бритва Оккама требует отсекать воображаемые сущности, такие как, например, сознательность, благородные позывы и желание делать добро у наших сограждан. Нет, первая гипотеза вероятнее. Им плевать на твои идеалы и на идеалы Наставников. Они хотят игрушек.

— Их любовь к игрушкам позволит и мне вернуть любимую игрушку. Нет ли в этом зерна свободнорыночной морали? Я хочу корабль. Нептунское переговорное древо предсказало, что Дума согласится нанять меня капитаном Феникса.

Дафна протянула точёный палец к нагрудному карману, в котором томилось ноэтическое устройство.

— Но первым делом вытащи уже, наконец, нас из этой треклятой ссылки! Скажи волшебное слово, позволь уже штуковине залезть себе в башку. Если я окажусь шпионом Молчаливых, а это всё — хитроумной западнёй, то я после извинения принесу.

— А если умру?

Дафну покоробило.

— Ну, очевидно, тогда извинений не будет! Смирись уже! Я волнуюсь, у меня жизней не осталось. Я смертная уже целый час, это не шутки. А если сюда метеорит грохнется? Мало ли что?

— На твоём месте о метеоритах бы я не волновался. С Четвёртой Эры значительных ударов не было. После падения на Балтимор все потенциально опасные небесные тела отслеживались — сначала Цыплячей Подкомпозицией, потом Цереброваскулярой Звёздный Вальс, а сейчас — Софотеками. Они любой булыжник заметят…

Фаэтон нахмурился. Вопрос был настолько очевиден, что додумался он только сейчас.

Где же Вторая Ойкумена прятала звездолёт?

Должен быть второй Феникс, поменьше, помедленней, незаметней — но способный, несмотря ни на что, долететь от Лебедя X-l до Солнечной системы. Где скрывался злой двойник его золотого Феникса? Специальные Софотеки отслеживают в системе каждый камень, чуть ли не каждую пылинку. Если Тихий Феникс держался дальше Нептуна (как Фаэтон предполагал), то как Софотеки не заметили обмен информацией, передачу инструкций и отчётов между Ничто и агентами?

(Если только… Могли ли агенты выходить на связь изредка и действовать, по большей части, по своей воле? Если так, они способны на глупость, на нелогичность, на человеческую ошибку.)

Технология Молчаливых отличается от технологий Золотой Ойкумены, но можно предположить, что по степени развития они примерно равны, поскольку несоизмеримое преимущество избавило бы Молчаливых от необходимости скрываться и действовать тайно.

Следовательно, можно предположить, что соблюдались все привычные научные и инженерные принципы. Молчаливые не могут приводить массу корабля в движение без соответствующих расстоянию выбросов энергии.

Вдобавок, если Ничто и скрывался в корпусе поменьше исполинских электрофотонных матриц Софотеков Золотой Ойкумены, плотность энергии, и её потребление, необходимое на достаточное Софотеку число операций в секунду, выдали бы его. Например, псевдонейтроний внутри ноэтического устройства можно было заметить с орбиты детектором слабо взаимодействующих частиц.

Где же такое большое тело — звездолёт, скажем — пряталось от Разума Земли?

— Милый, ты молчишь. Значит, ты задумался.

— А что, не стоит?

В освещённой свечами каюте протянулся женский вздох:

— Стоит. Стоит задумываться о том, чтобы поскорее провести ноэтическую считку, доказать правоту и вернуться домой до конца ночи, чтобы нормально провести её остаток. С тёплым бассейном, сопричащением, застольной процедурой и прогулкой по саду Новых Ощущений Вечерней Звезды. Завтра Антиапофеозная Школа собиралась вернуться из своей отчаянной малой Трансцендентальности в мыслительное пространство людей, и, говорят, они принесут из глубины Разума Земли Парахудожественный Феномен, упрощённый и адаптированный для нашей нейроформы. И, как мне кажется, гораздо лучше провести день так, чем сидеть в ржавой посудине и наслаждаться зрелищем нашего старения. Поехали домой, меня уже гнетёт эта нищета и грязь. Очень похоже на резервацию, где Старки жили.

Она крупно дрожала, стиснув локти. Одна из свечей на подоконнике иллюминатора начала гаснуть. Дафна вполоборота смотрела на смерть огня.

Фаэтон понимал, что её мучают мрачные мысли. Старки не только не подключили ребёнка ни к какой ноуменальной системе бессмертия, но даже не рассказали о существовании таковых. С Дафной в молодости произошла не одна катастрофа — она падала с деревьев, переворачивалась вместе с лодкой, попадала под ноги шагающих статуй — да, детство у неё было бодрое. Потом бродячий жонглёр, Чародей из школы Добрых Шалостей, поведает ей о реинкарнационных хранилищах Орфея, и девочка никогда не простит родителям-примитивистам то, что её подвергали таким опасностям.

Огонёк затрещал, вздрогнул, дал напоследок чуть больше света и погас. Наверх потянулась ниточка дыма.

— Поскорее уже вытащи отсюда нас, — попросила Дафна.

— Дорогая, не бойся.

Не отворачиваясь от погасшей свечи, она горько ответила:

— Почему бы и нет? Ты сам боишься.

Слышалась резкость, Дафне не присущая. Фаэтон сказал:

— Ты что имеешь в виду?

Дафна схватила планшет, развернулась к Фаэтону. Свет от экрана осветил подбородок, бросил поверх глаза тень.

— Мне бы не пришлось отправляться в ссылку, преодолевать весь путь сюда, тащить с собой устройство Аурелиана, да и вообще ничего не пришлось бы делать, если бы тебе хватило здравого смысла выйти в сеть и пройти ноэтическую проверку у Радаманта или на любом общественном канале! Даже программа самоанализа сказала, посмотрев на твою психометрику, что боязнь Ментальности идёт вразрез с твоим характером! Пора уже понять — это наведённый страх. Если был бы хоть вполовину так умён, каким себя мнишь, то не пришлось бы сюда ехать и вытаскивать тебя!

— Ты читала самоанализ? Это личное!

— Ой, брось. Я же супруга твоя. У нас обмен памяти. Я была тобой.

— Я бы всё равно не позволил себе залезть в твой дневник без спроса!

— Неужели? А если бы там лежал код пробуждения старой Дафны? Или втихомолку читать дневники куда хуже, чем вламываться в частные мавзолеи, размазывать охрану, драться с Аткинсом и похищать спящих?

— Я- ладно, принимаю. Но всё равно, тебе не-

— Что, боишься, найду откровенные фантазии? Узнаю, что мечтаешь переодеть меня в пони и хорошенечко объездить? Признаюсь, не против попробовать…

— Мисс, не уклоняйтесь от темы!

— Снова "мисс", так? Не беспокойся, герой. Я умру в изгнании и унесу твои тайны с собой.

Дафна отшвырнула планшет на койку и продолжила:

— Да неважно даже, включишь ты эту чёртову машину, или нет. Я и так знаю, что она скажет.

— И что же?

— Что ложные воспоминания передали через Среднюю Виртуальность. Около здания Курии один какофил, подручный Анмойкотепа, передал какой-то файл скорочтения. Ты тогда был подключён через общественную сеть около суда, и фильтром восприятия управлял дешеванский публичный сервер. Помнишь, Аткинс жаловался, что даже военную систему Анмойкотеп взломал играючи?

— П-помню. Но откуда такой вывод…

— Проще простого. Тебе изнасиловали память, причём не в то время, пока ты подключался через Радаманта — он бы засёк — и не до слушания, поскольку ноэтическая сверка в Курии это бы выявила. Промывка не могла пройти в капсуле Благотворительной — их консьержи бы заметили нападение. Ну и кого же ты встретил по пути от здания суда к общественным кабинкам? Какофилов.

Она указала на светящийся планшет.

— И даже программа самоанализа заметила — что-то гонит прочь мысли о Какофилах. Она тебе сообщила, но тебе плевать! И не надо тут заливать чушь про "как я могу хоть что-то узнать, если мозг испорчен"? Посмотри на доказательства! Взгляни уже на собственный хренов самоанализ! Вспомни Теорию Обмана, которой тебя учили! "В каждой ложной системе фактов есть минимум одно самопротиворечие." Это ложь, Фаэтон, ты должен это понимать! Нет Молчаливой Ойкумены, не никаких шпионов и ловушек! И Ничего нет! То есть Ничего не существует. Софотека Ничто нет. Черти тебя раздери, я от такой ахинеи даже звучу как дура!

На покрасневших глазах навернулись слёзы, Дафна начала хохотать, и багровое от злости лицо, несмотря ни на что, показалось Фаэтону прекрасным.

— Не расстраивайся. Помни о самоконтроле.

— В жопу всё! Я больше не Серебристо-Серая, я Красная, нам положено психовать!

— Даже если и так, твоя гипотеза всех фактов не объясняет. Зачем встраивать в голову ограничитель, предохраняющий о мыслях и снах об Второй Ойкумене? Кому это нужно, если не выходцам оттуда?

— Может, они хотели заблокировать вообще все сновидения, без разбору, чтобы ты умер от недостатка полноценного сна до того, как ноэтическая проверка покажет их вину. Почему Вторая Ойкумена? Не знаю. Может её случайно выбрали, может, это самый страшный образ в твоём подсознании, может вирус мутировал. Дорогой, в мире есть хаос. Не всё запланировано.

— Кто-то этим вечером через Дочь Моря угрожал мне.

— А, это. Это моё письмо, Дочь моря всё переврала.

— И что же значил "мир ласковых цепей, в котором я запутаюсь"?

— Я просто предложила провести четвёртый медовый месяц на настоящей луне. Может, когда ты устроишь планетоид любви для нас двоих, ты расхочешь искать счастья у чужих звёзд, и найдёшь его поближе.

— И- ага. Значит- Собираешься полететь со мной?

— Возможно. Если ты ведёрко с головы снимешь, конечно. Точно не знаю. Но знаю точно — не попадём никуда, пока ты мнёшься перед якобы заминированным прибором. Если боишься, проверь эту чёртову штукенцию на мне. Узнай, кому я служу — Молчаливой Ойкумене, голубеньким Феечкам, Рождественскому Батюшке…

— Это может быть небезопасно…

— Тогда пострадает вражеский шпион, — отвечала Дафна, разводя руки.

— Не будет ли мудрее подготовиться…

— Нет, Фаэтон Изначальный из дома Радамант, ведро я носить не буду! Смиритесь. Всё, надоело.

Она подошла, засунув руку, нащупала в кармане халата мыслеинтерфейс ноэтического устройства.

— Я не шпионка, Фаэтон.

Фаэтон замер от ужаса — жена могла погибнуть у него на глазах.

— Стой!

Но тяжёлая, опутанная проводами рука ничего не успела изменить.

— Клянусь, — добавила она.

Устройство загудело. Взгляд Дафны опустел.

— Нет! Погоди!

Тут Дафна снова заулыбалась, а прибор огласил:

— Субъект не противоречит своему мировоззрению, мнению и знаниям — она не лжёт. В сознании нет скрываемых мыслей. Признаков постороннего вмешательства не найдено. Её последняя редакция памяти — временная потеря воспоминаний, совершённая по её просьбе Софотеком Вечерняя Звезда из Красной школы второго ноября этого года.

— И, клянусь, я тебя люблю, — продолжила Дафна.

— Частично верно. Скрывается мысль о том, что вы ведёте себя исключительно непредсказуемо, что выводит субъекта из себя, и, по её мнению, несмотря на все её старания, любить вас стало тяжелее.

Дафна, как ошпаренная, вытянула руку.

— Ой, заткнись уже!

И вполголоса добавила:

— Трепло золочёное.

Фаэтон глубоко вздохнул.

— Хорошо, теперь я считаю риск оправданным. Устройство! Исследуйте меня на признаки посторонних вмешательств, пожалуйста.

Устройство снова загудело, закашлялось, потеряло в тоне и умолкло.

— Что-то не так? — озабоченно поинтересовалась Дафна.

— Отчёт, — приказал Фаэтон.

Прибор отчитался:

— Работа невозможна. Подходящие показатели отсутствуют.

Дафна взмахнула:

— Снова попробуй!

Прибор сказал:

— Внешний источник энергии влияет на циклическую матрицу памяти. Отключаюсь.

Рассерженная Дафна чуть не завизжала:

— Сними ведро и попробуй заново!

Фаэтон снова засунул внутрь прибора зонд.

— Не думаю, что мешает броня.

Прибор озвучил:

— Пожалуйста, подождите. Системе необходимо перезагрузиться и пройти процедуру переукладки.

— Проклятье! — воскликнула Дафна. — Ты опять провод какой-нибудь вверх ногами вставил, как тогда, в Париже!

— Нет, сейчас случился электромагнитный импульс. Он перемешал некоторые внешние схемы. Бесконечное самоподдерживающееся кольцо, о котором я рассказывал, запуталось. Информация на месте, но завязана в узел Мёбиуса, и вся адресация нарушена. Но нейтроний, или псевдонейтроний, или что там ещё — он в порядке. Его и антиматериальным залпом не поцарапаешь… Так. Энергия прошла в частотах обычного мыслепорта. Может, обратная связь от доспеха? Или резонанс?

— Вылезай из брони и давай заново.

Тут из кольца на пальце Дафны раздался девчачий писк:

— Не снимай броню! Дафна, назад! На Фаэтона напали!


ВРАГ


Фаэтон растерянно замер, а Дафна бросилась на пол и перекатилась под койку.

Подчёрпнутая из боевиков привычка, возможно, спасла ей жизнь. Осколки раздробленной двери сорвали с Фаэтона три слоя плащей и проводов, с музыкальным громом зарикошетили о латы. Взрыв был на уровне головы.

В дверной раме горело. Фаэтон вступил в пламя. Обрывки проводов и лоскуты халатов плавились на бронированном теле, раскаляясь добела.

Фаэтон ухватил в пекле какое-то существо, упёрся в него всем телом и, взревев суставами доспеха, вытолкал наверх лестницы — вдаль от каюты. Вдаль от Дафны.

То ли пинок, то ли взрыв прозвенел в грудь и отправил обратно по ступеням кубарем. Через плечо крикнул:

— Дафна?

— Я цела! Лови его!

Залп из ускорителей частиц, выброс магнитной энергии — Фаэтон преодолел пролёт, упал на палубу.

Было темно. Алмазные навесы помутнели и, растянувшись, обхватили борта — вся палуба оказалась под куполом, запечатанная надёжнее саркофага.

Свет исходил только от кольца огня под копытами твари. Она встала на дыбы, разбрызгивая шипящий кипяток. От неё валил пар и дым, клубы поднимались и свивались в кольцо под нагаром на бриллиантовом своде.

Она — лошадь Дафны, разумеется.

Вернее, бывшая лошадь. Встав на задние копыта, существо стояло прямо, поджимая скрюченные передние ноги. Изо рта и глаз текли бело-голубым потоком полупрозрачные кипящие слёзы, отводя побочное тепло бурлившей внутри наноперестройки. Череп раскололся, из разлома хлынула кровь напополам с рассолом нанороботов. Пламя бросало отсветы и отражалось металлическими бликами от стремительно растущих инструментов, в которые затвердевали щупальца распадающейся на языки рвоты, вытекающей сквозь обломки конских зубов.

Фаэтон выставил ладонь, зарядил батареи…

— Стой! Говори! — раздалось из нутра твари. Сейчас она походила на кентавра, вставшего на дыбы, но человеческое лицо заменял клубок чёрных жгутов, направленных концами в Фаэтона, извиваниями напоминая многоголовую кобру. Выстрелов не последовало.

Забавно — Фаэтон, цивилизованный человек, должен был первый предложить переговоры.

— Кто ты такой? — выкрикнул Фаэтон.

— Помнить это мне запретили. Я ничто.

(Почему же вдруг по хребту пробежал холодок? Похоже, втайне от себя, Фаэтон надеялся, что и всё это, и враги, и злодейства — окажется наваждением, сном, симуляцией, розыгрышем, недоразумением. Но вот стоит враг. Наяву.)

— Ты от Софотека Ничто?

Ответа не последовало. Существо сделало шажок вперёд, и, постукивая копытами по почерневшей палубе, переминалось на месте, не опуская, впрочем, скрюченных передних лап. Из осколков черепа полезли новые побеги, застывая во зловещего вида трубки и фокусирующие устройства. Оружие? В темноте понять сложно.

Фаэтон во время передышки поднастроил собственный доспех. Лишнее тепло от стремительных реакций в нановеществе вышло шипящим хором струек пара.

Фаэтон опять спросил:

— Вы органический или нет? Личность или парциал?

— Я ничего из того, что ты способен понять. Понимание нас не поймёт.

Слова выходили ровно, пусто, бездушно.

— Не несите чепухи, сударь! Если вы независимая самоосознающая сущность, то сообщите. Я хочу понять, будет ли ваше уничтожение считаться убийством?

Голос без выражения и чувств ответил:

— Самоосознание — ничто, наваждение, болезнь восприятия. Только боль настоящая.

— Чего вы хотите?

— Сдавайся. Смешайся с нами.

— Сдаться… Зачем? За что?

— Мы срежем гнилую похотливую плоть с обнажённого мозга, сохраним нервную систему в океане себя. Заберём от тебя все действия и движения — сложить сможешь ужасную тяготу индивидуальности. Органы чувств за лживость будут ослеплены. Все воспоминания вымарают, кроме связанных с Ничто. Тогда ты узнаешь истинную верность, истинную самоотдачу, истинную мораль. Истинно морально только то, что не несёт выгоды делающему, следовательно ты больше не получишь благ любого вида — ни удовольствия, ни заботы, ни самолюбия. Истинная действительность — только боль, она показывает, что мы живы. Примешь бесконечную реальность — твой беспомощный, извлечённый мозг навечно погрузится в бесконечные муки. Это научит негордости, неэгоизму, безсамости. Ты получишь просветление, названное немышлением.

Фаэтон превратил в оружие всё в броне, что было возможно. По расчётам, разнообразного залпа хватит для испарения плоти и перегрузки нервных схем. Ускорители частиц теперь могли уничтожить всё на палубе. Фаэтон сфокусировал прицельные элементы и поднял руки на возвышавшуюся в темноте тварь.

Но хладнокровно убивать собеседника Фаэтон готов не был. Неправильно это. Как ещё узнать происхождение и цели врага?

— Весьма привлекательное предложение, сударь, но, боюсь, вынужден вам отказать. Положа руку на сердце, признаюсь — я не в силах понять, чем бесконечная и бессмысленная пытка поможет либо вам, либо мне. Уверен, вам нужно что-то ещё…

Вздымающееся существо ответило с тяжеловесной однотонностью:

— Самость — иллюзия. Искать выгоду эгоистично. Не ищи ничего, не достигай ничего, будь ничем. Небытие — истинное бытие.

Фаэтон еле сдержал желание открыть огонь. На что эта жалкая, занудная, беспросветная тварь надеялась? Может, она всего лишь тянула время, ожидая подкрепления?

Всего одна мысль — и Фаэтон тут же подключится к Ментальности и покажет событие миру. Секретность Ничто пойдёт прахом.

Но выживет ли Фаэтон? Не ждал ли его подключений в Ментальности вирус? Несуразное нападение, последнее противостояние лицом к лицу с послом бессмысленного ужаса — может, это всё хитроумная уловка, цель которой — заставить Фаэтона выйти в сеть.

Фаэтон совершенно не знал, что делать.

— Объясните своё поведение. Зачем прибегать к силе? Насилие взаимно саморазрушительно, мирное сотрудничество взаимно выгодно.

— Выгода для себя неправильна. От неё идут удовольствия, которые суть гниение. Удовольствия порождают жизнь, не вписывающуюся в природу и противную ей, жизнь порождает радость жизни, заключающую псевдосамость в тюрьму логики, пленяя разум в материальной действительности. Но когда разум переходит в состояние над логикой, тогда пропадают определения, границы, пределы, открывается бесконечная свобода — свобода пустоты. Это состояние для тебя описать невозможно — ты не существуешь, твои определения ложные. Твой мозг перестроят. Тебя поглотят. Подчинись.

Темноту наполнило молчание. Фаэтон всё ещё не решился стрелять в самоосознающую сущность во время переговоров, хоть она и враг. Значит, нужно ждать, пока пришелец нападёт снова? Это было бы более чем глупо. Чувство долга подсказывало сообщить всему миру об опасности, пусть даже ценой жизни, но сомнения не давали делать. Фаэтон раньше решал не такие задачи. Он знал, как преодолевать инженерные трудности, знал, как достигать чётко поставленных целей в понятых разумом областях мира. Но это…

Безумное дитя будит жалость пополам с терпением. Но когда во власти безумного оказалось оружие и знания Молчаливой Ойкумены, целой цивилизации, просыпался только страх.

Правда, эту бессмыслицу даже воспринимать всерьёз сложно. Из всех переговорщиков, с которыми Фаэтон имел удовольствие встречаться, этот был самый дурной — да даже младшеклассник увидел бы логические дыры в его философии.

Чего же оно хотело? И как разговаривать с таким?

Фаэтон скопил смелость и заговорил:

— Простите меня, сударь, но я вынужден попросить вас удалиться в руки ближайшего констебля. Сдайтесь добровольно — я не желаю вам зла. Вы совершенно безумны, переговоры с вами бессмысленны, но, уверен, с достижениями ноуменальной науки ваше безумие излечат за одну редакцию.

Из лошадиной шеи раздалось:

— Ты, наконец, понял правду нашего предложения. Логика тщетна. Истину нужно отпечатать силой на пленных мозгах. Твоя истина — не моя. У нас нет общего, нет понимания, нет доверия, нет согласия. Между нами нет ничего.

Свинцовый глас затих.

Фаэтон начал недоумевать:

— А зачем тогда все эти переговоры? Зачем вы вообще хоть что-то делаете, если уж на то пошло? Если жизнь ужасна, бессмысленна и нелогична — покончите с ней! Уверяю, мешать не буду, скорее буду рад, что избавите меня от такой неприятной обязанности.

Щупальца на месте лица стянулись в узел, распутались, захлестали. Похоже, слова впервые разбудили в твари хоть какие-то чувства — от бёдер и подгрудка пошёл дым, сквозь, просверливая мясо наружу, судорожно выбивались иглы, крючья и трубки, концы которых чернели дулами оружий. Кровавые ручейки спускались по телу, по голеням и плюснам, разливаясь лужей на палубе. Тело покосилось, устояло, с лязгом переступая копытами, забавно поджимая передние ноги — попытки удержать равновесие напомнили танец.

Человек в сияющем доспехе стоял ровно, напротив высилось безлицое чадящее чудище. Коня пошатывало — он напоминал тень от дерева в ветреную ночь.

Фаэтон, не спуская глаз, шагнул назад, убедился, что самодельное оружие готово к залпу. Вдохнул сквозь силу.

Но никто не выстрелил.

Существо встало твёрдо, подняло все свои руки. Произнесло, переходя в бас:

— Наша над-самость отпечатана за горизонтом событий, на полях внутри чёрной дыры. В самой её сердцевине иррациональность реальна, краевые условия бесконечно велики и бесконечно малы. Логика не действует. Рациональный позыв не может выйти за горизонт, повлиять на непоглощённых. Ты за моим горизонтом событий. Существуешь во вселенной, ограниченной логикой, восприятием, мыслью, самостью. Войдёшь в нас, растворишься в сингулярности, грань между тобой и прочим кончится. Ты кончишься. Мы кончимся. Ничто восторжествует.

"Но чего же ты тогда добиваешься, чёрт возьми? С какой стати нападаешь?" — подумал Фаэтон, но промолчал. Слова пропали бы впустую.

Вдруг сзади промелькнул луч. С лестницы выглядывала Дафна, освещая палубу фонариком из кольца. Женские пальцы стискивали отломанную от койки ножку.

— Фаэтон?! Ты чего, это не убил ещё?!

— Дафна!! Назад!

Взревев от страха, Фаэтон заслонил её от твари, раскинув руки.

Она совсем спятила? Видимо, шпионские боевики натаскали её давать бой симулированным недругам. Наяву она не могла оценить угрозу — наяву она угроз не встречала.

Жеребец выпрямился ещё ровнее, напряг хребет и вытянул его вдвое. Верхняя половина тела оторвалась, удлинённый позвоночник удерживал её высоко над палубой. Из разорванной плоти хлестала кровь. Из жгутов, растущих из шеи, пара растянулась и раздалась в стороны — один влево, другой — вправо, но концы обоих нацелились на Дафну. Где бы Фаэтон не встал щитом, одно из оружий было направлено прямо на неё.

— Подчинись, иначе объект привязанности будет уничтожен, — проговорило чудовище.

— "Объект привязанности"?! — завопила Дафна. — Фаэтон! Что это за хрень?

Круг света выхватил из тьмы каплющую тушу коня-чудовища. Дафна ахнула сквозь слёзы в горле:

— Закатик! Нет! Оно изувечило Закатика!

— Как мне подчиниться? — тут же спросил Фаэтон.

— Отдай доспех. Он нужен для управления кораблём.

(Броня. Конечно же. Что же ещё?)

— Если получишь броню, оставишь мою жену в покое?

Дафна произнесла удивительно нежно:

— Фаэтон, убей это живо. Не договаривайся.

Чудище ответило:

— Тобой движет забота о любимых, понятие о добре и зле. Мы выше добра, выше зла, выше любви. У нас… нет любимых. У нас ничего нет. Ничто наполняет нас. Ты сложишь броню и отдашься безсамости.

— Не слушай. Не бойся. Убей это, — шептала за спиной Дафна.

Фаэтон колебался.

Шёпот продолжался:

— О, Фаэтон, не разочаруй меня. Если страх или любовь ослабят тебя, я буду очень зла. Я тебя навек возненавижу. Не бойся. Уничтожь эту мразь.

Фаэтон глубоко вдохнул, подумал, не выпуская воздух. Решил.

— Дафна, прости. Я тебя люблю.

И он мысленно отдал приказ.

Из ладоней костюма с громовым раскатом во врага ударил столп испепеляющего пламени, с ряда разрядных портов, дюжина за дюжиной, молнии били раскалёнными добела копьями, основная батарея в груди раскрылась во всепоглощающий поток атомного огня, ускорители прошивали насквозь очередями разогнанных до скорости света частиц. Врага пронзила многосоставная геенна.

Тварь распылило в дымный пепел. Заряд в батареях иссяк — доспех, больше себя не поддерживая, всем весом навалился на плечи Фаэтона. Он упал на колено. Дышалось тяжело.

Действие взрывной волны на замкнутой палубе было сокрушительным. Перед Фаэтоном до алмазного купола полыхал и чадил масляный костёр.

Фаэтон обернулся. Дафна лежала ничком. Она погибла? Нет, пошевелилась. Фаэтон присел около неё, поддержал. Невозможно. Невероятно. На ней даже ран не осталось. Существо не успело выстрелить? Она стояла позади брони, оружие настроено так, чтобы разброс и выхлоп был как можно меньше. Но даже так, такой выброс в замкнутом пространстве должен …

Плевать. Фаэтон принял это чудо.

— Ты жива…

Она удерживалась на корточках у порога каюты. Слёзы стекали по опалённому лицу. Дафна закашлялась.

— Любимый, ты назвал меня женой. Я всё-таки победила…

— Я пытался выйти в сеть, — запыхаясь, говорил Фаэтон, — я понял, ты права, нет вируса, бояться нечего. Но…

Дафна смотрела поверх его плеча круглыми от ужаса глазами.

— Да неужели… — бормотала она.

Фаэтон обернулся, голова шла вязко и сквозь боль. Он увидел, как из пылающего столпа костра вышел исполинский бело-голубой лошадиный костяк, отлитый из наноматериала. Он приблизился, осторожно ступая копытами. Клубок щупалец на месте головы сохранился в пламени, сохранил все орудия, не прекращал целиться в них. Раздалось:

— Мы одобряем бессмысленные, тщетные поступки. Нас радует попытка причинить нам боль, но ты действовал из самолюбия, мы против этого. Сними броню. Мы хотим извлечь мозговое вещество. В этой боевой единице откроется полость — положи в неё голову. Мы отрежем её и поддержим жизнь мозга медицинским оборудованием на время перевозки.

Рёбра раскрылись, как створки кованых ворот, открыв некое приспособление, ещё горячее от недавней наносборки. Жерло напоминало клыкастую пасть.

С гостеприимно распахнутых рёбер капала слизь. Пасть с хрустом распахнулась, за ней оказалась влажная дыра по форме человеческой головы.

Страх мог помешать. Фаэтон переключился на аварийную личность. Страх пропал. Чувства тоже. Мысли шли ровно, чисто, отчётливо.

Первый вывод — Дафна права. Страх перед Ментальностью неестественен, им заразили Какофилы, на выходе из здания суда. Фаэтон воображал врагам немалые способности, но Молчаливые их пока не показали. Они не стирали воспоминания Софотеков, они не вмешивались в ментальные записи.

Второй вывод — барьер, закрывший ему сейчас выход в Ментальность, немало всполошил администраторов сети. Вся ноуменальная система Земли, включая мышление Софотеков и запись мыслей для банков бессмертия, зиждилась на полном и непрерывном обмене сведениями, и к различным помехам система была крайне нетерпима.

Третий вывод подтверждал первый — поход Дафны был событием публичным. Враг всего лишь оставил на пути Дафны заражённого нанороботами коня и позволил ей найти Фаэтона за них. Значит, укрытие Фаэтона до этого не нашли. Значит, Молчаливые влезли в Ментальность незначительно — они читали последние новости, но не больше.

Чувство, грызшее Фаэтона раньше, подтвердилось — враг оказался не так силён.

По действиям можно прочитать их цели. На окраине системы враг встретился с Нептунцами, за пределами эгиды Софотеков. Нептунцы, в свою очередь, связались с Ганнисом, через Ганниса враг вышел на Анмойкотепа и Какофилов и ждал возможности напасть на Фаэтона втихую.

Напасть, но не убивать. Похоже, их целью с самого начала был мозг Фаэтона, плоды его разума — знания о корабле, а также управляющие механизмы в броне. Недаром тот посланец с Нептуна уговаривал улететь с ним, прихватив тело. Потом они напали снова, сразу после заседания в Курии — Анмойкотеп заразил его память чёрной визиткой через Среднюю Виртуальность. Воспоминание об несуществующей, но успешной атаке Скарамуша должно было вынудить открыть шкатулку воспоминаний и нарушить запрет. Когда же Фаэтон отправился в ссылку, враг попытался завладеть Фениксом Побеждающим.

Они напали ровно тогда, когда адвокат Мономаркос отменил долги Фаэтона перед Ганнисом. Зачем? Потому что Молчаливые управляют Ксенофоном, а он способен выкупить долг у Колеса Жизни, и следовательно, завладеть кораблём (который, если бы не хитрость Мономаркоса, отправился бы к Ганнису на металлолом.)

Смысл в этом был, только если враг собирался захватить звездолёт (и его капитана) невредимыми.

Отсюда вытекали две возможности. Менее ужасная — Ксенофон на самом деле не собирался разобрать корабль. Из другой следовало, что Диомед, его друг, в страшной беде.

Молчаливые (как и Наставники) потеряли след около озера Виктория. Дафна нашла Фаэтона, используя личные знания о нём, которые Ничто вывести не мог, каким бы интеллектом не обладал.

И вот Дафна привела с собой агента Молчаливых — робота, существо — неважно. По пути оно чуть-чуть испортило ноэтическое устройство — чтобы подыграть паранойе Фаэтона. Когда он, всё-таки, решил его использовать, существо попыталось уничтожить устройство лучом. Кольцо Дафны луч заметило, и тогда прятки кончились.

Но почему они не сломали прибор раньше? Единственное объяснение — они не хотели дать Дафне, или кому-либо ещё доказательств существования. Заминированное устройство подтвердило бы версию Фаэтона. Пройденная ноэтическая проверка показала бы исток ложной памяти и тоже бы доказала его правоту.

Во всех случаях Молчаливые скрывали своё существование.

Рассуждения промелькнули за первую микросекунду аварийного времени. В следующую Фаэтон провёл полную проверку систем, проверил четыре способа поднять тревогу или подключиться к внешним сетям. Не помогло — все каналы белели шорохом помех.

Долгую третью микросекунду Фаэтон, как мог, испытывал барьер — отсылал сигналы, читал их отражение, пытался вычислить энергетические уровни, строение поля, его устойчивость к резонансу. Похоже, барьер не только останавливал энергетические выбросы, но и определял их направление.

Следствия были очевидны, ход действий — понятен. Но мудро ли он поступит?

Вот — чудовище, отчаянная тварь. Перетерпело самую яростную атаку и снова извысока выцеливает их — угрожая погубить Дафну, а Фаэтону подготовив участь похуже. Но был ли сейчас Фаэтон в положении слабого?

Сравнивать ценности аварийная личность была неспособна, поэтому она выгрузила Фаэтона и отпустила в нормальный ход времени.

Тут же всеми помыслами овладело желание защитить Дафну.

— Ах ты рептилия. Ублюдок расчётливый. Бесчестная сучья мразь, — шипел Фаэтон сквозь зубы.

Тварь ответила:

— Такая форма ответа недопустима. Снова приказываем подчиниться, иначе объект привязанности умрёт в муках.

— Да я не вам, — процедил Фаэтон.

Дафна позади лютовала:

— Не дай им победить. Хотят броню — уничтожь. Используют меня — убей меня первый. Лучше умри, но не сдавайся им. Они победят, только если ты позволишь!

Фаэтон глубоко вдохнул. Все самодельные оружия и царапины не оставили. Очевидно, Ничто своим сверхинтеллектом предсказал все опасности от брони Фаэтона и подготовил шпионов должной защитой. Что Фаэтон мог сделать из того, что предусмотрено врагом не было?

Есть возможность. Приятного мало, но ради Дафны нужно хотя бы испытать удачу.

— Вы существо безумное, и подчиниться я не могу, поскольку не знаю, как вы обойдётесь с данным мне словом. Я — Манориал. Меня воспитали машины, по настоящему я доверяю только им. Свяжите меня с Софотеком Ничто. Если он пообещает отпустить Дафну невредимой, я поверю в ваши намерения и сдамся.

Создание промолчало, но лицевые щупальца задёргались — о чём же думал этот безголовый скелет? Однако, такая просьба от Фаэтона не показалась странной — все знали, что манориалы доверялись только Софотекам.

Дафна зашипела за спиной:

— Дорогой, ты рехнулся? Через забрало кислород вообще поступает, или мозг уже мёртв? Думаешь, легко мне тебя подбадривать у него на мушке? Может, сделаешь по-моему?

— Уж прости меня, дорогая, но тебе стоило читать поменьше романтических книжонок. Ты привыкла, что там побеждают добрые и правые, а не те, кто действует правильно. Задачи нужно решать имеющимися средствами — это я как инженер говорю. Иногда необходимы уступки. Иногда необходимы сделки. Порой решение лежит далеко от лучшего и желаемого. Но нужно выбирать то, что работает.

Фаэтон обратился к существу:

— Если желаете сохранить тайну, можете отредактировать ей память, но я настаиваю, чтобы вы её отпустили.

Оно ответило:

— Ты служишь нашим нуждам, поскольку кроме нужд мы не владеем ничем. У нас ничего нет. У тебя нет права торговаться и требовать. Влюблённость, понятия о добре и зле делают тебя восприимчивым. Ты слаб, ты обязан подчиниться.

— Я? Слаб? И этот про то же… Слушай меня внимательно, блевотина самоненавидящая, пока я не решу сдаться и отдать броню добровольно, ты мне ничего не сделаешь! Ничего! Это ты не можешь требовать, ты не способен на переговоры. Тебе поручили забрать меня и броню в целости? Так тебя ждёт провал, сокрушительный провал, если я не захочу обратного. Так. Ты знаешь мои условия. Позови главного. Я требую личного подтверждения от Софотека Ничто.

Воздух под куполом заполнялся дымом. Существо высилось в темноте, его подсвечивали только языки пламени, горевшие после залпа у дальнего борта, и фонарик из кольца Дафны.

Оно ответило:

— Да будет так. Отправляю сигнал…

Мимо уха Фаэтона что-то просвистело. Что бы это ни было, летело оно быстрее звука — мигом раньше тварь исчезла в вспышке света. Бело-голубые кости задымились, рассыпались, разлетелись, словно пытаясь скрыться, но их облепляли ослепительные всполохи света. Показалось тонкое-тонкое шипение. От костей врага не осталось и следа.

Напоследок каждое место, к которому прикасалась плоть, кость и кровь твари, на долю секунды засияло.

Тьма. Неподвижность.

Только потом Фаэтон заметил лучик света, тонкий, как нить. Что-то проплавило закопчённый алмазный купол, оставив дырочку меньше булавочного укола чуть повыше борта. Если бы не свет снаружи, проникавший в полную тьму, дырку было бы невозможно углядеть.

Фаэтон скорчил злую рожу:

— Давай, вылезай, вылезай.

Дафна закашлялась, вскарабкалась на ноги и рассеянно огляделась:

— Что случилось? Ты же понарошку сдался, дорогой? Значит, ты всё-таки герой…

— Я не герой, а приманка. А это… — Фаэтон кивнул на пустоту, которую раньше занимал враг.

— Оно же мертво, а? Я раньше окончательных мертвецов не видела, но думаю, должен остаться труп. В детективах всегда оставался труп.

— Он использовал энергии, мне незнакомые. Выстрел не то что палубу не оплавил, но даже противоположную стену не задел.

— Он использовал…? Кто …? — Дафну прервал новый приступ кашля.

Фаэтон подошёл к тем алмазным панелям шатров, которые раньше тихо обнюхивал конь Дафны. Вот оно. Иконки закоптились, мыслеинтерфейсы забила сажа, но среди гари он нашёл провода, ведущие к значку-замку. Такой приём — с технологиями Ойкумены — мог повторить каждый.

Он выдернул проводку, разорвав сеть, запирающую замок. Из бриллиантового купола пропала муть, он отпустил борта палубы и стянулся к прежнему размеру, впуская ночное небо.

Чад и вонь высвободились из-под свода, полетели струями наверх, разделяясь о бриллиантовые навесы и балконы и растворяясь в воздухе. Дафна подошла к борту и вдохнула полной грудью.

По ту сторону залива высился обрыв. Из склона около пожарища вылез человек в обтекаемой серо-бурой броне, держа вытянутое, тонкое устройство. Когда он взобрался на вершину уступа и оказался на фоне неба, броня переняла ночную черноту.

Фаэтон сощурился и указал в его сторону.

— Ответ — там стоит. Он всё знал. О вторжении. О всём. Он лгал тебе, понимаешь. Он единственный, кому в Ойкумене ещё позволено лгать. Разумеется, его терпеть не могут.

Дафна взглянула на человека в чёрной броне. Тот заметил их, вынул из ножен долгий, серебристый меч и отсалютовал.

Аткинс, конечно же.

Фаэтон сказал:

— Барьер закрывал выход в ментальность, но он способен, вдобавок, определять направление идущих вовне сигналов. По плану я — и ты — умирали, а он потом бы проследил, куда увозят мою голову. Непонятно только, почему Аткинс не следил с самого начала. Он должен был знать, где я прячусь.

Дафна вздохнула.

— Да как же я сразу его происки не разглядела! Всё как в романах! Он знал, что они последуют за мной, знал, что в Закате сидит чудище. Он просто хотел дождаться, чем всё закончится, — она разочарованно помотала головой. — В будущем буду читать больше детективов!

Оба облокотились на перила. Оба вдохнули — то ли гневно, то ли с облегчением. Оба посмотрели друг на друга.

И одно её маленькое движение — дрогнувшее плечо, или чуть уловимый наклон головы — сняло лавину. Броня, перезванивая, рассыпалась по палубе, а Фаэтон уже обнимал её, она обнимала его, тёплые губы сдавались пламенным поцелуям, отвечали поцелуями ещё острее, тела прижались, съединились, завздыхали, замычали, застонали…

Фаэтон оторвался первый:

— Знаете что, мисс…

— Заткнись.

Она откинулась назад, податливая, как спящая на руках кошка. Веки полузакрыты, рот готов к поцелую, изящные руки без напряжения держали Фаэтона за плечи — она выглядела беспомощной, побеждённой, но решающей всё:

— Ты чересчур болтаешь. Я отправлюсь с тобой.

И она снова слилась с ним.

Лицом — в точности как утонувшая жена. Поцелуем — такая же, как двойник.

Фаэтон нежно, но твёрдо отодвинул её.

В глазах мелькнуло нахальство чёртика, она уже было открыла рот, но вид Фаэтона её отрезвил. Искра пропала. Она передумала говорить.

Руки Фаэтона отпустили её и упали к бокам. Он повернулся к морю.

— Прости.

Её глаза снова сверкнули.

— О, не волнуйся, я тебя дождусь. Или не дождусь. Аткинс, например, вполне себе ничего, — она повернулась к обрыву и приветственно помахала рукой. — Эй, морячок! Сюда!

Пока они целовались, Аткинс делал вид, что ему очень интересны созвездия и формы облаков. Он кивнул Дафне в ответ и прыгнул.

Какой движок и полётную систему использовал Аткинс, Фаэтон не понял — чего уж там, он даже не разглядел его на фоне неба и не услышал приземления.

Аткинс беззвучно встал с корточек, выпрямился, повернулся к ним. Шлем распался на ореол бусин, некоторые бусины упали, сплющились и принялись обшаривать палубу.

Лицо — всё такое же неподвижное, мрачное, вычерченное. Но глаза были живые, бодрые и немного радостные.

Фаэтон враждебность скрыть не смог. По щелчку пальцев чёрный плащ напрыгнул на плечи и одел в броню. Забрало, однако, Фаэтон не опустил.

При Аткинсе была только катана за поясом. Дафна спросила:

— А куда подевалось ваше ружьё? Которым вы тварь подстрелили?

— Это не "ружьё", мэм. Это "дистанционно проявленное наводящее устройство для энергетического исказителя полей". Или "Адский Молот". Он разгоняет набор боевых единиц до околосветовой скорости. Они образуют вокруг цели высокоэнергетическую сеть, разрушают противодезинтеграционную защиту, отключают возможные противомеры, а потом отключают внутри сети мезонные поля, удерживающие элементарные частицы вместе. Эффективная дальность стрельбы, правда — всего четырнадцать световых минут, так что для снайперской стрельбы он не пригоден — уже за пределы Внутренней системы не дострелит, вдобавок энергетическая паутина теряет в эффективности, если масса цели больше чем, скажем, тридцать тысяч тонн, так что для бомбардировки оно не сгодится. Но для ближнего боя — самое то…

Заметив выражение лица Фаэтона, Дафна решила расслабить обстановку. Она подступила к Аткинсу, проворковала:

— Это очень-очень занимательно! Но куда вы его засунули? При вас ружья нет…

— А. Это была псевдоматериальная проекция, мэм.

— В самом деле?

Её очи загорелись, она шагнула ещё ближе.

— Да, мэм. В моём костюме хранятся чертежи всех известных видов вооружения, и с помощью дальнобойного псевдоматериального проектора я могу при необходимости проецировать на поле боя любое оборудование. Когда ваш муж решил побаловаться петардами, мне пришлось положить между вами Боевой Мобиль Железного Колдуна Иеронима с окапывающим лезвием…

— Чего? — заморгала Дафна.

— Вы что, не заметили, как вас заслонила от взрыва немаленькая бронированная машина кавалерии на гусеничном ходу из Четвёртой Эры? — вежливо подивился Аткинс.

— Я зажмурилась. А Фаэтон на меня не смотрел. Не так ли, Фаэтон? Не поблагодаришь этого любезного господина за мою жизнь? Я, всё-таки, тогда получила повышение до "жены", так что тебе стоит не стоять тут и дуться, а хотя бы проявить вежливость.

— Пожалуй, я действительно должен поблагодарить вас за спасение моей… За спасение Дафны.

— Это просто мой долг, сэр.

—… А возможно, стоит дать вам в морду. Вы сами ведь её до такой опасности довели. Или это тоже ваш долг?

У Аткинса чуть дёрнулась щека. Так он улыбался.

— На это, сэр, ответить не могу. Но если не хотите под трибунал, бейте сейчас.

— Вы о чём?

— О том, что солдат за неподчинение вышестоящему офицеру отправляется под трибунал. А вам прямая дорога в солдаты, новобранец. Звездолёт вам иначе не вернуть.


ЗАРЯ


Фаэтон не хотел давать волю негодованию. Он отвернулся к розетке, подключённой к генератору баржи и напоказ начал лепить переходник для подзарядки костюма.

Аткинс и Дафна молчали, хотя невысказанных вопросов висело много.

Дафна стояла, прислонившись к поручню. Руки отдыхали на бортике, одна нога отдыхала на другой, нежный ночной ветер играл запачканными сажей прядями волос. Лицо, даже обгоревшее, всё равно было премилым.

Она задумчиво улыбалась и глядела на далёкий горизонт. Похоже, всё в мире её полностью устраивало. Правда, если приглядеться к небольшому, но высокомерному изгибу бровей, к едва уловимой кошачьей улыбке, можно было подумать, что в мире её всё устраивало потому, что она в нём всё сама и устроила, а сейчас она ожидала, пока задуманный план исполнится до предсказанного конца.

Аткинс же с терпением скалы ждал, пока его крохотные дроны-ракушки целиком прочешут опалённую палубу.

Ну разумеется, подумал Фаэтон, терпения у него завались. Аткинс ведь бессмертия не терял.

Фаэтон выдернул переходник из розетки, сердито уставился на солдата. Указал на Дафну.

— Я требую, чтобы вы немедленно восстановили ноуменальные копии Дафны. Их отключили неправомерно. Её изгнание незаконно — она отправилась в ссылку, только чтобы поддержать меня, а я не только не заслужил наказания, но и избежал бы его, если бы на слушании вам хватило порядочности не замалчивать правду!

— Да, сэр, — вежливо отвечал Аткинс. — Уверен, вы этого действительно хотите. Чем я могу помочь вам лично?

Моя злоба безосновательна и непорядочна — напомнил себе Фаэтон. Программа самоанализа показала бы подсознательные связи, из-за которых Фаэтон чувствовал себя обделённым.

Но злоба, тем не менее, не пропадала.

— Вы можете принести официальное извинение. Вы можете возместить моей жене моральный ущерб за время, проведённое вне системы бессмертия, на использование которой у неё есть все права, и которой она бы пользовалась до сих пор, если бы вы не обманули Коллегию Наставников! Её жизнь всё ещё под угрозой! Если сейчас произойдёт какой-нибудь несчастный случай, она может повредить мозг и потерять достаточно памяти, чтобы лишиться авторского права на собственную личность!

— С этим я ничего поделать не могу. Ещё что-нибудь, сэр?

— Да! Вы можете принести извинения и возместить ущерб за то время, в которое она невольным образом служила оперативным агентом Ойкуменической Иерархии Военного Разума. Или будете отрицать, что её использовали как наживку для шпиона Молчаливых? Вы подвергли её риску, затащили в настоящий бой, не дав возможности отказаться! Вы спрашивали с неё, как с бойца, но не предоставили ни оружия, ни снаряжения! Даже самый распоследний из рядовых обязан пройти обучение, чтобы хотя бы уметь постоять за себя! Вы лишили её такой возможности!

Тут Фаэтон заметил, что Дафна улыбалась. Он замешкался, с надеждой спросил:

— Или… Дафна, ты сама на это пошла? Аткинс всё объяснил, и ты согласилась? Готовилась встретить врага лицом к лицу? Это из воспоминаний вырезано?

Он с облегчением улыбнулся. На миг, всего на один миг он допустил мысль, что правительство и граждане Золотой Ойкумены способны на такую варварскую низость, место которой — в тёмных веках. Хорошо, что тёмные века прошли…

Дафна ответила:

— Готовилась? Добровольно? Нет, дурачок, конечно же нет. Я не собиралась бросаться в бой, думала, пришельцев выдумал Ганнис, а ты на них купился. Да как бы я могла согласиться? Закатика убили! Погубить коня добровольно? Нет, я не настолько чудовище.

— А чем же тогда ты занималась в те дни?

— Ну, в основном блуждала, тебя искала. Поминала старые добрые времена, когда ещё пользовались дорогами. Значит, волочусь я на своём жеребце по изумрудным холмам Индии, там, где Отделённые Цереброваскуляры живут. Отдельно от садов и заливных полей. Странствую я из посёлка в посёлок и понимаю — я превратилась в легенду. Я стала как Жена Астероидного Шахтёра, вечно ищущая адрес, на который отправили мешок с телом мужа, правда, прятаться приходилось не перепуганным Почтальонам Заново Объединённой Межпланетной Службы Доставки, а мне. Внимания Наставников привлекать не стоило. Да, ещё Жена Астероидного Шахтёра ходила с огнемётом наперевес, но в остальном я была прямо как она. Причём что интересно — пошёл слух, что меня вот-вот изгонят, так что со мной никто говорить не решался (ну, ты представляешь Отделённых Цереброваскуляров). Они даже притворялись, что меня не видят (хотя на самом деле всё видели и знали), но в каждой деревеньке, на каждом развале или возводном пункте меня встречали подарки — то еду не уберут, то браслетик на обзорной веранде забудут, то чехол на садовом фонаре оставят — прямо как Песочные люди, когда они оставляли Жене Шахтёра напалмовые заряды и баллоны с кислородом — а потом Цереброваскуляры делали вид, что подарки забирала не я, а зверушки, или пролетавшие мимо феи. Вообще мило с их стороны. Многие пожертвовали деньги, антиматерию и вычислительные жетоны. Забавно. Мы ведь богаты. Но про это я уже рассказывала?

— Да, рассказывала.

Что-то в её голосе гасило гнев Фаэтона. Интересно, она умышленно голосом играла? Нет, быть не может. Нет настолько расчётливых женщин. Фаэтон уже было продолжил выговаривать Аткинсу, но Дафна снова заговорила:

— Ой, из головы вылетело! Я же встретила в Тадж-Махале проекцию Аурелиана.

— Ты искала меня в Тадж-Махале?

— Нет, нет. Я искала тебя в Индии. Но Тадж-Махал тоже в Индии, грех туда не завернуть. Так вот, Аурелиан — такой милашка! Он нарядился в Ганешу — голова слоновья, отломанным бивнем в чернильницу макает, а сам на мышь уселся, а она его возит. Я тебе дома воспоминание покажу, когда вернёмся.

Фаэтон вонзил взгляд в Аткинса:

— Да, насчёт этого. Изгнание отменят, ведь так? У нас теперь свидетель есть, может на этот раз он расскажет правду?

Щека Аткинса дёрнулась, как от тика.

— Сэр, вы наверное считаете, что я чего-то решаю, но я только исполняю приказы. Я даже сквозняк задержать права не имею без ордера, понимаете? Не я вас в такое положение загнал.

— Удобно, должно быть, когда совесть в чужих руках лежит?

— Не знаю, сэр, расскажите мне. Вам же особняк жизнь устраивает.

— Прошу прощения…?! — взбесился Фаэтон, но тут Дафна беззаботно пропела:

— Дорогой, подожди. Я же рассказала, что Аурелиан передал тебе весточку? Это, наверное, самое важное послание в твоей жизни, так что, жеребцы, когда налягаетесь, позвольте и мне в беседе поучаствовать.

Фаэтон повернулся к Аткинсу:

— Вы, сударь, просто подлец. Вы обязаны попросить прощения, иначе…

Но угрозы Фаэтон придумать не смог, поэтому оставалось корчить угрожающую мину на лице и чувствовать себя в дураках. К бесконечному удивлению, Аткинс протянул руку и сказал:

— Прошу прощения.

— Что?

— Приношу свои извинения. Давайте, пожмём руки. Я ничем не управляю, я не знал, насколько Вторая Ойкумена проникла в Ментальность, а Парламент не мог обнародовать данные.

— Значит, это Вторая Ойкумена?

— Технологии оттуда, это точно. Они ли это на самом деле? Не знаю. Если только они не нашли способ выкарабкаться из чёрной дыры.

— Как долго вы знали?

— Наверняка? С того вечера, когда с вами общался их агент под видом Нептунца. Они отчаялись вас заполучить, поэтому торопились и действовали неопрятно. Этот Нептунец оставил вещественные улики — споры, наномеханизмы, и так далее. У них есть Софотек, это понятно из способа наноархивации данных. Тот отчёт вы даже подслушать успели. Но подозреваю их я со времён солнечной бури.

— Той, в которой погиб мой отец?

— Верно. Я тогда краем глаза заметил на общественном канале выступление чудака из школы Ирем, он анализировал движение и энергетические уровни солнечных вспышек, и они показались похожими на разброс некоторых из моих хаос-установок. Уж залп из орудий я везде узнаю. И когда я всё-таки выбил из Парламента деньги на статистический анализ того выступления (и, поверьте, раскошелились они крайне неохотно), анализ показал, что вспышки целились в корабль. Ваш корабль.

— Ради этого они вмешались в работу солнечного массива?

— Не знаю, как они это сделали. Тогда я и не знал, они ли это были. Никто, кроме меня, не заметил, что солнечная буря искусственная и выглядит в точности как рисунок атаки.

— Но почему вы не рассказали никому о своих подозрениях?

Аткинс почти усмехнулся.

— Командованию доложил. Постоянная Комиссия Военного Надзора при Парламенте знает. А рассказывать всяким журналистам мне запрещено, да и без этого не особо хотелось. Тогда я знал только, что Молчаливая Ойкумена вмешалась в работу софотеков Гелия — Пирея и Пламеносного, но если пришельцы влезли в Солнечную Ментальность, то и Земная под угрозой. Они пытались уничтожить ваш корабль, поэтому я посчитал, что вы — тоже цель. Парламент согласился и отправил приглядывать за вами. В ту ночь вы ускользнули под маскарадным протоколом, и когда я вас снова нашёл, вы уже беседовали с Нептунцем.

— Значит… Отца убили они?

— Они бы и вас прикончили, окажись вы в достаточно безлюдном месте. Но потом они передумали.

— Из-за того, что адвокат обхитрил Ганниса и отменил мои долги, они посчитали, что теперь могут заполучить звездолёт.

— И вам очень повезло. Иначе та чёрная визитка вместо псевдомнезии просто выскоблила бы вам мозг. Помните, на спине Анмойкотепа сидел некий "Ужастик"? Это на самом деле был Скарамуш. И на самом деле я никакой не старшина полиции Курии. Использовать для этого меня — всё равно, что собрать в луже под Доркингом весь флот, только чтобы охранять мирового судью. На самом деле я за вами следил. Я обязан следить за вами всё время, пока вы не подключены к Радаманту. В остальное время Молчаливые бы и не приблизились — они до одури боятся Софотеков.

— Получается, вы следили за Дафной, зная, что когда она меня найдёт, враг обязательно объявится. Он бы нас обоих убил, а потом вы бы последовали за врагом к его логову и командованию. Таков был ваш план?

Аткинс кивнул.

— Да, вы правы. Не стоило терять терпения. Я очень рискнул, защитив девчонку от взрыва, но, похоже, существо отвлеклось на ваш залп.

— Отвлеклось, значит?

— Не огорчайтесь, для новичка вы неплохо справились. Сожгли ему изрядную часть защитной глазури, ошеломили почти на целую секунду.

— Рад слышать, — вяло произнёс Фаэтон.

— Но вы правы. Нужно было ждать и не вмешиваться. Сейчас нам известно только направление одного звонка. Как далеко находилась цель, мы не знаем. Можем узнать, если они выйдут на связь снова, но если они пользуются ретранслятором, мы опять остаёмся ни с чем. Если бы оно сейчас улетело с вашей головой, отследить их логово было бы гораздо проще. Но это строго моё мнение, — Аткинс улыбнулся и продолжил, — с другой стороны, процент смертности гражданских остался нулевым — это плюс.

— То есть вы защитили нас, только чтобы избавить себя от лишней писанины?

— Я вынужден чётко расставлять приоритеты, сэр. Для триангуляции места, куда агенты Молчаливых отправляют послания, нужно узнать направление другой попытки связи, так что не беспокойтесь — будем ждать здесь, пока новый агент не объявится и не попытается вас убить или похитить.

— Так полагаю, до этого мне бессмертия не вернут? Поскольку восстановление в правах — приказ публичный, и шпионы Молчаливой это заметят, так ведь? Если я вас правильно понял, я должен ждать тут гибели по вашей прихоти?

— Я тут ни при чём, сэр, — Аткинс неотрывно смотрел в глаза. — Хватит ли вам мужества? Вы готовы поставить свою жизнь под угрозу ради Золотой Ойкумены? Вы готовы ради неё умереть?

— Разумеется, тут и вопросов быть не может.

— В наши дни, сэр, такие вопросы боятся спрашивать. [17] Я прошу вас присоединиться к армии. У врага есть звездолёт.

— Я тоже так считаю. У них есть Феникс Умолкнувший.

— Только ваш корабль способен его догнать, поэтому мы должны забрать его у Нептунцев, причём незаметно для Молчаливых. Если для этого нужно терпеть хулу Наставников и прозябать в ссылке до смерти — значит, такой и будет приказ.

— Господи, Маршал! Неужели вы задумали оснастить Феникса оружием? Осквернить корабль мира, корабль науки, корабль новой жизни? Об этом и подумать мерзко! Совершенно исключено! Сэр, вы в своём уме?

— Позвольте спросить. Как думаете, есть ли у них судно, способное обогнать ваш корабль?

— Совершенно исключе.. Подождите. Вы не назвали Феникс "судном"? [18]

— Разумеется. Он корабль, причём корабль превосходный, шедевр конструкторской мысли. На нём можно догнать врага практически на световой скорости — он ничего и не заметит, пока не окажетесь за его кормой. Потом можно пролететь рядом, используя выхлоп двигателей как оружие. Врага прошьёт смертельной порцией излучений. Можно вывалить ему под нос антиводородного топлива. Нет, ещё лучше его протаранить — с такой бронёй вашу красавицу ничего не поцарапает. Это не корабль, а чудо.

— Хорошо, я рад, что хоть в чём-то мы единодушны, Маршал, но тем не менее, хоть я и согласен помогать вам в любом полезном и праведном деле, не считаю возможным вступить в военную иерархию и подчинятся вашим приказам.

— Не могу вас заставить. Не могу вас призвать. К сожалению. Могу только уговорить. Армия — единственный способ вернуть корабль. Вы не только служите Ойкумене, но вдобавок получаете неплохой комплект льгот, включающий бесплатное жильё, медицинские программы, денежные выплаты и многое другое. У меня есть личная система бессмертия, например, управляет которой исключительно Группа Воинственного Разума.

— У вас личная система? Система бессмертия для одного человека?

— Наставники военным указывать не могут. Вдобавок, данные нашей системы скрыты от общества, и, следовательно, от Молчаливых. Понимаете? Фаэтон, у вас нет выбора.

Тут Дафна сказала:

— Я хочу поделиться с вами кое-чем очень крайне невероятно важным. Разрешите перебить?

— Дорогая, подожди, пожалуйста, секундочку. Мы с Маршалом Аткинсом ещё не всё выяснили.

— В ком же из вас больше тестостерона? Не волнуйся, дорогой, он победит с отрывом… — пробормотала Дафна.

Фаэтон сделал вид, что ничего не расслышал, и обратился к Аткинсу:

— Давайте приостановим обсуждение моего будущего. Мне любопытно одно событие в прошлом. Вы постоянно следили за мной. Это же вы скрывались под личиной Констебля Пурсиванта? Да, я сам должен был догадаться. Вируса в Ментальности на самом деле нет, и Молчаливые, наоборот, старались удержать меня от выхода в сеть — выйди я туда, я бы узнал, что воспоминания мне подделали.

От недоумения Аткинс заморгал:

— Прошу прощения? Вы о ком? Какой ещё Констебль Пурсивант?

— Вы что, не знаете…? — в свою очередь удивился Фаэтон.

Оба посмотрели на Дафну, та лишь плечами пожала:

— Понятия не имею, о чём вы.

Но колечко с её пальца пропищало:

— А я его знаю! Он говорит, хочет с вами поговорить!

Фаэтон насторожился, оглянулся по сторонам:

— Так. Аткинс, вы… Так…

— Не бойтесь, сэр. Я вооружён.

— Это ещё мягко сказано, — пробормотала Дафна и кивнула кольцу. — Давай, малышка. Подключай его.

Кольцо засветилось, лучик света упал на чистый от сажи алмазный навес. Соединение прошло. Появилась картинка.

Фаэтон вытаращился на неё в полном изумлении:

— Вы. Это были вы. Но зачем?

С навеса им улыбалось очень дотошное изображение Софотека Гончей. Он поприветствовал всех, приложив палец к двухкозырке.

— Моё расследование тогда ещё не подошло к концу, но уже тогда я пришёл к выводу — чтобы не упустить ни одну улику, придётся отправить в космос людей. А без брони вы свой чудесный корабль и с места бы не сдвинули, не так ли? — Гончая осмотрел всех. — Ну что? Готовы отправляться?

— Отправляться? — ответил Аткинс. — Простите мне тугодумие, но мы не знаем, куда лететь. Известно только направление. Для триангуляции нужен второй вектор.

— С этим затруднением мы скоро справимся, мистер Аткинс. Своеобразный извод нигилизма, исповедуемый убитым вами существом, по моим прикидкам — своего рода защитный механизм, оберегающий от "тлетворного" влияния Земли. Остальные слуги Молчаливых во время "контакта" с Землёй пока ещё не выказывали подобного безрассудства. Понимаете, к чему я веду?

— Простите мне и тугодумие, и глупое выражение лица, — обратился Фаэтон, — но… Вы? Вы?

— Я? Что я, мистер Радамант? — улыбался Гончая.

— Как вы были Пурсивантом? Насколько я знаю, Софотеки не имеют права занимать места в Парламенте, правительстве, военных силах, и, как я думал, и в полиции. Как вы были Констеблем Пурсивантом?

— Я не был. Пурсивант — персонаж, долевой разум с памятью об обучении и опыте службы, и персонаж этот — во всеобщем достоянии. Во время маскарада не запрещено изображать персонажей, не защищаемых авторским правом.

Вы выдали себя за офицера полиции! Это незаконно, вне всякого сомнения!

— Нет, сэр, чтобы выдать себя за офицера, я должен был показать значок, удостоверение, или униформу, или доказать свою личность каким-либо ещё способом.

— Я вас видел в теле манекена. Вы показали мне значок.

— Я показал пустую ладонь. Любой здравомыслящий человек увидел бы обман. Тогда я ещё не оставлял надежды, что вы подключитесь к Ментальности, увидите меня через фильтр, и согласитесь на ноэтическую проверку. Вы же ожидали встретить меня на Талайманнаре?

Но, как бы то ни было, когда вы, несмотря на все причины, отказались выйти в сеть, я понял, что ваше поведение слишком сильно отличается от предсказанного, откуда я пришёл к выводу, что кто-то вмешался в ваш мыслительный процесс.

Поэтому, пока вы падали из окна в воду, я потратил немало времени, перебирая записи всех граждан, нейроформ, и самоосознающих сущностей Золотой Ойкумены. Я предположил, что преступник повторит почерк преступления, и пытался найти кого-нибудь, кто вёл бы себя в такой же мере несообразно собственному характеру, как вы. Смею заметить, что во время всемирного празднества искать необычное поведение — настоящая мука. На карнавале все ведут себя необычно.

После полусекунды вашего времени, что составляет 789 миллиардов секунд времени компьютерного, я сузил круг с 300 миллионов подозреваемых до четырёх с половиной тысяч. И угадайте, кто же оказался среди людей с изменившимся характером?

— Гелий. Им нужно управлять, иначе Солнечную Структуру как оружие не использовать, — сказал Фаэтон.

— Диомед. Им нужно управлять, иначе корабль им не забрать! — воскликнула Дафна.

— Дафна Изначальная. Они заставили её утопиться, чтобы Фаэтон отложил вылет, — предположил Аткинс.

Гончая одобрительно хмыкнул:

— Дафна Изначальная? Хорошая мысль…

— Можно и мне угадать? Это Нео-Орфей. Как же ещё Молчаливым загнать Фаэтона в ссылку? — чирикнуло библиотечное кольцо.

— Превосходные догадки! — благодушно объявил Гончая. — Но все неправильные. Я же имел в виду самого мистера Ясона Свена Десятого Честного Лавочника из школы Стеклянной Луковицы, базового полу-коммунала с проецируемой долевой аватарой, что живёт на Аляске, в городке Дэдхорс.

Повисла тишина.

Фаэтон развернулся к остальным:

— Только я один тут вне себя?

По лицу Аткинса читалось "зачем-я-выслушиваю-эту-ахинею?", однако он сказал:

— Прошу прощения, сэр, но кто этот… как там его, вообще такой?

А Дафна спросила:

— И чем этот тип так выделяется среди четырёх с половиной тысяч человек?

Гончая продолжил:

— Мистер Честный Лавочник, по своему обыкновению, каждый день переселяется в зимнее тело и на лыжах добирается до местной созерцальни, где расширяет личность аватара, который хранится у него в надкорке головного мозга. После полудня, окончив процедуру, он, как правило, заглядывает в небольшое кафе "Чай и Провод" на склоне горной скульптуры Новая Идея, где заказывает восстановление/возвышение путём сенсорной перегрузки. Не знаю, знакомы ли вы с обрядом школы Стеклянной Луковицы испытывать сенсорными перегрузками восприятие, разум и память после расширений, но это для них типично. Но вот что привлекло моё внимание…

Фаэтон, Аткинс и Дафна чуть подались к экрану.

— Мистер Лавочник раньше садился на циновку около термо-иллюзионного окна почты, лицом на север. Но с недавних пор он начал садиться лицом на юг, что весьма странно — теперь, чтобы включить кубок перегрузчика, он вынужден класть левый локоть на поручень балкона, но как раз на левом локте у него расположены контрольные точки для удлинителя руки.

Все трое отпрянули от экрана и переглянулись.

Дафна присвистнула.

— Я поняла, кто странно себя ведёт! Софотек Гончая.

— Сэр, хватит отвлекать нас пустяками. Можете без обиняков перейти к сути? — сказал Аткинс.

Тут заговорил Фаэтон.

— Именно там проходит миллионоканальный кабель между Северной Америкой и Северной Азией.

Дафна и Аткинс уставились на него.

Дафна пихнула Аткинса в бок:

— Смотрите, это заразно. Теперь и Фаэтон спятил.

А Фаэтон продолжал:

— Но кабель защищён полиструктурной оплёткой, причём в каждом узлу расположен информат, готовый, в случае попытки проникновения, перестроить оболочку соответственно. Способа пробить эту оплётку и изменить сигнал в кабеле просто нет. Но там, где кабель выходит на поверхность, там, где он переходит в разветвитель — уязвимость.

Он обратился к Дафне:

— Я про эти кабели всё знаю, ведь перед Коррекцией Лунной Орбиты пришлось изучить все возможные последствия. Такой длинный кабель мог пострадать от новых течений под корой Земли.

— Вы так и не дали рассказать мне о встрече с Аурелианом в Тадж-Махале, так что, надеюсь, ваши выводы окажутся если не важными, то хотя бы интересными, — ответила она.

Аткинс заговорил:

— Обычно созерцальни за Полярным Кругом устраивают в виде огромных куполов, и они не могут подключаться к портам города-кольца, из-за того, что расположены очень далеко от экватора, да и атмосферные условия не помогают.

Дафна ошарашенно взглянула на Аткинса:

— И вы вслед за ним!

Аткинс продолжил:

— Я просто хотел сказать, что арктическим созерцальням приходится подключаться к основным кабелям физически, при этом, как правило, защитными барьерами пренебрегают, чтобы созерцальня справлялась с любым наплывом мыслеобмена. Там наше слабое место.

— Слабое место? — заморгала Дафна.

— Иными словами, если вы вдруг захотите устроить спазм данных, или загрузить в сеть смертельный вирус — например, если вам нужно будет испортить медицинские короба для спячки и погубить тысячи невинных пациентов — лучшим местом для взлома будет как раз кабель под созерцальней.

— С какой стати мне понадобится губить тысячи невинных пациентов?! — возмутилась Дафна.

— Не говорю, что вы так сделаете, мэм. Но и такую возможность стоит обдумать. Интересно рассчитывать, сколько людей можно грохнуть с помощью той или иной уязвимости — например, пресловутым кабелем под созерцальней — и сойдёт ли это с рук.

Дафна шепнула Фаэтону:

— Ты был прав. Он странный, рядом с ним не по себе.

С пальца радостно заголосило кольцо:

— При сверхстимуляции пользователь разгоняет модуль Средней Виртуальности, отключает подавители и открывает фильтр для всех-всех файлов ощущений!

— О нет, и ты туда же! — охнула Дафна.

Фаэтон сказал:

— Сердечник кабеля занимает полифотонная ноуменальная жила, поскольку она требует усиленной изоляции, и именно там конструктор ставит датчики вмешательств. Линии управления телепроекциями, в свою очередь, расположены ближе к оплётке, и вполне возможно проникнуть в них, не обращая внимания датчиков.

Аткинс сказал:

— На вражескую планету нужно садиться на полюсе. Мало того, что магнитное поле скроет след корабля, так ещё за полюсами диспетчеры не следят — все суда пролетают около плоскости экватора, ведь так гораздо экономнее. На северный полюс никто не смотрит.

Дафна сказала:

— Афинские зодчие не использовали цемент, они обтёсывали камень с поразительной точностью, а кладку скрепляли металлическими крепежами. Памятники Второй Эры испещрены оспинами там, где люди последующих веков выковыривали эти крепежи и переплавляли для своих нужд.

— Прошу прощения, дорогая …?

— Повторите-ка, мэм…?

Оба уставились на неё.

Дафна победоносно улыбнулась:

— Я проверяла. Показалось, что меня не слушают.

Гончая навёл на неё проницающий взгляд.

— На самом деле, мисс Дафна, я в вас разочаровался. Вы читали столько детективов, но не видите за уликами смысла? Например, стал бы мистер Лавочник опираться на левый локоть вместо правого?

Она пожала плечами:

— Ну, он не стал бы. Без причины. Очень уж неудобно. Если он и нацепил этот удлинитель руки (особенно неудобный, к слову), то только потому, что ему не хватает управления через мысленный интерфейс. Контактная точка расположена на локте потому, что предплечье и остальная рука простирается в Виртуальность. Опирать её на что-либо нужно, только если ты хочешь сохранять контакт и одновременно передавать через перчатку сигналы в Виртуальность из другого источника. А…

Гончая намекнул:

— А зачем человеку, отдыхающему под сенсорной перегрузкой, передавать сигналы в Виртуальность? Не стоит ли ему, наоборот, остерегаться случайно отпущенных мыслей, неправильных звонков, нечаянного переключения действительности?

— За это может отвечать изолированная часть разума… — тут её глаза загорелись. — Я поняла! В одной серии Вень Чи-Анг Мориарти, сотый линейный потомок Фа Со Лои и Профессора Мориарти вместе с последним членом Невидимой Империи Си Фан оставил карту-джокера из Средней Виртуальности на склоне холма. Они знали, что орнитолог-любитель посмотрит в бинокль туда, и через карту в его мыслительное пространство загрузился призрак, и он совершал преступления, пока орнитолог не был занят. Отличная серия, ведь дело расследовал как раз орнитолог, и в подозреваемые себя он не записал. Он, кстати, и сенсорными перегрузками баловался, и лишние сигналы были незаметны, ведь перегрузка и так перегружает каналы. И…

— Похоже, Молчаливые смотрели тот же сериал, — сказал Гончая.

— Да ладно вам, вы шутите! Это просто сериал! С людьми такое не случается! В жизни, я имею в виду…

Гончая продолжал:

— Чтобы в мистера Лавочника проник призрак, Нептунцу с Поникшего Руха было достаточно скинуть карту на северный склон горной скульптуры. Во время ежедневных стимуляций наш герой просто любуется пейзажем с выкрученным до предела фильтром, принимая все сигналы со всех каналов. В обычных условиях — совершенно безопасное времяпрепровождение.

— Окажусь ли я прав, если предположу, что сеансы перегрузок мистера Лавочника совпали по времени сначала с моим слушанием в Курии, а потом — с выступлением Глубинных на озере Виктория? — спросил Фаэтон.

— Это же Скарамуш? Тот, кто им управляет, сам того не осознаёт, — сказала Дафна.

Аткинс посмотрел на ночное небо, нахмурился. Указал наверх пальцем.

— Координаты цели я получу через навигационные спутники. Орбитальная снайперская установка может менять угол выстрела, но лучу всё равно придётся пройти сквозь планету, хорошо хоть секущая не очень длинная. Так даже лучше — если кто-то боится удара из космоса, он не станет располагать отражающую сетку под собой. Никто не ждёт, что ему из-под Земли хвост поджарят. И место удачное — Аляска, там пусто практически. Побочный ущерб маловероятен.

Фаэтон с ужасом понял, что Аткинс собирается убить совершенно невинного человека. Он дёрнул Аткинса за руку, крикнул:

— Нет! Стой!

Но Аткинс уклонился и скупым движением подсёк Фаэтона, так, что тот грохнулся на палубу.

— ФАЭТОН, ОСТАНОВИСЬ.

Рядом с изображением Гончей развернулся другой алмазный навес. Он вспыхнул, и на нём проявился образ рослого, жилистого и сурового афинского гопли́та в полном доспехе. В одной руке он держал копьё из ясеня, а вторую закрывал круглый, выпуклый щит. На плече, около пышного плюмажа, восседал стервятник, а у ног лежал шакал. Позади царственного воина стояли две крылатые ведьмы, их лица скрывали медные маски, но змей вместо волос они не прятали.

Фаэтон уставился в наваждение.

— Диомед…?

От головы до пят воина покрывала кровь. Свежие, алые брызги стекали по бурым, давно засохшим кровавым пятнам. Голос гоплита стал немного тише:

— Нет, не Диомед. Я представляю группу Софотеков Воинственного Разума. Полагаю, мой мифологический образ подходит Серебристо-Серой эстетике?

Аткинс продолжал, прищурившись, смотреть на небо. Фаэтон встал, на пол-шажка приблизился, но окровавленный воин его пресёк:

— СТОЙ! Вы уже пытались помешать проведению военной операции вооружённых сил Золотой Ойкумены. Это измена, и по закону Федерального Ойкуменического Сотрудничества она, и только она карается смертью. Не усугубляйте свою вину.

Фаэтон замер.

— Измена? Предотвратить убийство — измена?

— Вмешательство в работу полиции — всего лишь помеха правосудию. Вмешательство в дело армии, причём во время войны — пособничество врагу. Измена — первое преступление в нашем Уложении, и оно же — единственное, упомянутое по имени. Единственный приоритет Группы Военного Разума — сохранение Ойкуменического Сотрудничества от внешних врагов. Не заблуждайтесь. Закон не потерял силы, хоть его и не применяли с Шестой Эры, вас всё ещё могут осудить за предательство и казнить. Дело крайне серьёзное.

Аткинс обратился к экрану:

— Военный Разум!

Объединение Софотеков отдало честь:

— Вас слушаю, сэр!

— Всё, что тут происходит, засекречено. До моего указания вы не имеете права разглашать сведения об попытках Фаэтона помешать выполнению боевой задачи ни Курии, ни какому-либо ещё лицу, исключая членов Парламентского Комитета по Обороне с высоким уровнем допуска. Вы поняли?

— Так точно!

— Краткий отчёт по последней операции.

— Операция заняла две тысячных пикосекунды. За это время луч проник в череп цели через средний мозг и кору и поразил центр быстрых реакций. Импланты цели, включая ноэтический и ноуменальный передатчик, повреждены не были. Луч вышел из черепа через лобную кость. Следующие четыре сотых секунды тщательно отслеживалась мозговая активность, с помощью ноэтической информации снайперская установка вычислила соответствие мыслей и нейронных путей, и хотя ноуменальный дознаватель не смог расшифровать мысли Молчаливого, он отметил области в мозге цели, в которых они хранятся, и эти подозрительные области были удалены вторым выстрелом со снайперской орбитальной установки, целеуказание обеспечила хирургическая программа. По оценке Софотека Эксперта, в разуме цели подозрения не появились — область рефлекса подозрительности была удалена ещё до того, как до неё дошли биохимические болевые сигналы.

Поскольку цель на уровне мысли ничего не заметила, сработали её обычные высокоскоростные искусственные рефлексы. Обнаружив повреждение мозга, цель запустила ноуменальные программы и передала себя на безопасную станцию. Предсказание Гончей оправдалось. Сигнал был перехвачен орбитальным парусом и подавлен. К сожалению, сигнал зашифрован неизвестной нам системой, и без повреждений записать его не удалось. Скарамуш умер, он безвозвратно испорчен.

Фаэтон спросил у Гончей:

— Что произошло? Что вы предсказали?

Гончая с улыбкой ответил:

— Помимо желания сидеть лицом на юг, у мистера Ясона Свена Десятого Честного Лавочника обнаружилась ещё одна странность в поведении — в прошлый вторник он заснул по пути домой. Пока тело продолжало идти в автоматическом режиме, его разум, судя по записям, отправился на Ярмарку Мыслей Свободного Восточного Концерна на Глубоковиртуальном Торговом канале, где он посетил немало магазинов, не пренебрегал бесплатными пробниками, и судя по всему, оказался весьма впечатлён роскошью и богатством нашего потребительского рынка.

— Я не понимаю, — задал вопрос Фаэтон. — Как его может поразить наше богатство? У Молчаливой Ойкумены энергии бесконечно больше, чем у нас. Что для него наше благосостояние?

— Но технологическое развитие Второй Ойкумены застряло на уровне Пятой Эры. Мы передавали им некоторые достижения Эры Софотеков, но нет свидетельств, что они смогли ими воспользоваться. Может быть, их общество оказалось не готово. Более того, неясно, сколько людей осталось после знаменитого Последнего Послания, и на какой уровень откатилась их цивилизация. Война разрушает многое.

— Вы предполагаете, что их технологический уровень ниже нашего? Ниже? Я всё это время считал, что они развитее…

— Мистер Радамант. Если бы всю жизнь вы провели в неразвитом обществе, а потом неожиданно оказались в Золотой Ойкумене — каким технологическим достижением вы бы побаловали себя в первейшую очередь?

Фаэтон посмотрел на Дафну, как на пример. Сказал:

— Мы его растлили. Скарамуш завёл учётную запись в Ноуменальной Системе Бессмертия, так ведь?

— Теперь предположим, что вы — вражеский шпион. В хранилища сознаний и к Софотекам Золотой Ойкумены разум отправлять опасно, так ведь? Куда же переправить разум? Какой Софотек примет вас как родного?

Фаэтон оглядел собеседников.

— Есть в вас — и у Военного Разума, и у Аткинса, и у Гончей — какое-то недостойное человека хладнокровие. Вы без предупреждений застрелили невиновного.

— Если полицейский вынужден стрелять сквозь заложника, чтобы обезвредить преступника в его голове, кто виноват? Полицейский, или преступник, умышленно заслонившийся человеком? — возразил Гончая, а Аткинс похлопал Фаэтона по плечу:

— Вам нужно отдохнуть, сэр. Похоже, у вас расширители интеллекта разрядились. Военный Разум! Расскажите новобранцу о судьбе мистера Лавочника.

— Мистер Честный Лавочник ничего не заметил. На данный момент он поправляется в заполярном филиале Банка Ноуменального Бессмертия Орфея.

Аткинс отвернулся на восток. Света не было ни лучика, но запах зари уже висел в ночном воздухе, и, одна за одной, птицы на берегу просыпались и начинали наперебой петь.

— Скоро рассветёт, — бросил Аткинс.

— Обожаю зарю! Заря — время надежды. Под её светом я чувствую обновление сил… Так что, будем воевать с этими… существами? С чудищами? — сказала Дафна.

— Вообще-то я имел в виду, что до восхода нам всем стоит спрятаться. Ночью мы для зондов невидимы, если только им смелости не хватит светить на нас каким-нибудь излучением. Но, с хорошим отражателем и высокоразрешающей матрицей, днём нас даже с Марсианской орбиты видно как на ладони.

Дафна мрачно взглянула на ночное небо.

Аткинс начал излагать план:

— Думаю, Фаэтону стоит продолжать маскарад. Если он оправдается перед Наставниками, об этом узнают все, и враг в том числе. Поэтому он должен без явной посторонней помощи связаться с Нептуном, наняться к ним и вернуть корабль. Когда Фаэтон окажется на борту, они объявятся. Всё это время они хотели заполучить броню.

— Без брони нельзя управлять каскадами сознаний корабля, и околосветовой полёт будет крайне опасен, или вообще невозможен. Но зачем им Феникс?

— Не знаю точно, но узнать намерен. Теперь у нас два направления их сигналов. Если в точке пересечения просто висит их звездолёт, то только ваш корабль сможет его, в случае чего, догнать. Воинственный разум?

Около кроваво-красного гоплита проявилось окошко с координатами:

— Вот направления их сигналов.

— Вычислите пересечение.

Звёздный атлас в голове Фаэтона был лучший на рынке, и в астрономических вычислениях Софотеки пользовались примерно таким же, поэтому Фаэтон ответил первым:

— Примерно шестьдесят градусов за Юпитером. Точка Лагранжа. До неё примерно пять астрономических единиц, поскольку Юпитер в апогее. Значит, враг пользовался ретранслятором, и поймали мы только подсобника, если только Молчаливые не припарковали корабль в самой гуще города-роя.

— Плохо, — сказал Аткинс. — Придётся либо искать их командование, либо заставить их вылезти. Враг потерял агентов, он станет осмотрительнее. Нужна приманка. Такая, чтобы никто не устоял.

Фаэтону не понравился оценивающий взгляд Аткинса.

— Да вы, должно быть, шутите.

— После вашей присяги и загрузки курса молодого бойца мы сможем отправиться.

— Такого не случится, — гордо выпрямился Фаэтон. — Я согласен оказывать вам помощь, как свободный человек свободному человеку, но подчиняться чужим приказам не намерен.

Вступил Гончая:

— Похоже, Аткинс слишком воспитан, чтобы подать шантаж как шантаж. Если откажетесь — вас ждёт суд за предательство. Согласитесь — получите Военную Систему Бессмертия, свободную от руки Орфея и Наставников.

Аткинс искоса взглянул на экран.

— На самом деле я собирался воззвать к чувству долга. Он ещё не знает, чем во время войны чревато своеначалие.

Фаэтон сложил руки на груди и глубоко вздохнул. Он понимал только то, что очень устал. Устал телом, устал умом, устал душой. Устал от принуждений, от махинаций. Должен же быть в шантаже Аткинса какой-нибудь очевидный изъян! Но обессилевший разум недостатка никак не замечал.

Фаэтон задумчиво посмотрел на Дафну, которая вроде бы и смотрела на горизонт, и улыбалась, но вроде бы и спала.

— Дафна!

Она проснулась, открыла сияющие глаза, взглянула на него.

— Ммм? Да? Что такое, дорогой?

— Я без сил совершенно, и мозг думать отказывается. Ни малейшей идейки нет.

Её это будто бы позабавило.

— И что же я могу сделать, дорогой?

Он раскинул руки в стороны:

— Не знаю, совершенно. Ты пришла спасать меня? Ну давай, спасай.

Дафна заулыбалась, будто обрадовавшись такому вызову.

— Ну что, дорогой, слушай свою жёнушку внимательно. Советую вести конспект, я потом контрольную проведу. Готов? Аткинс гонит осла, то есть тебя, кнутом и пряником. Кнут — обвинение в измене. Начинка пряника — бессмертие, но пряник этот зачерствел.

Она наклонилась поближе и с горящим взором продолжила:

— Если бы ты меня дослушал, ты бы узнал, что Аурелиан в Тадж-Махале рассказал мне, что наше переносное ноэтическое устройство может не только считывать, но и записывать. Там же почти бесконечная память, сам же говорил. Правда, для записи, как и для старой ноуменальной системы, нужен Софотек, и Аурелиан предложил принять на себя сию обязанность. Всё, что нужно — выйти в сеть, подключиться к фильтру ощущений Поместья Аурелиана, и он запишет резервную копию.

— Но патент на бессмертие у Орфея! Аурелиан не может украсть технологию!

— Орфей устройство не придумывал. Да, его машины делают то же самое, но что с того? Патент на паровой двигатель не запрещает собрать двигатель внутреннего сгорания.

— Но Аурелиана изгонят!

Дафна заулыбалась ещё шире.

— Я ему в Тадж-Махале то же самое сказала. Знаешь, что ответил?

— Что же?

— Он с такой усмешкой сказал: "Пускай пытаются". И, знаешь, у него вид был в точности как у тебя, когда ты такие вещи говоришь.

Фаэтон с подозрением спросил:

— Ты о чём?

— Скоро сам по своему лицу поймёшь. Я забрала у Аткинса пряник, осталось переломить кнут. Помнишь, что тебе поручили? Продолжай маскарад, продолжай изображать себя. А ты, на самом деле, и осла переупрямишь. Делай, что сделал бы сам.

Фаэтон ничего не понял. Дафна закатила глаза:

— Ой, да сколько можно! Просто пошли вояк куда подальше, вслед за Наставниками, Гелием, Ао Аоэном, Благотворительной Композицией, остальными Пэрами, Йронджо, чудищем Молчаливых и всеми, кто вставал у тебя на пути.

С новой улыбкой она продолжила:

— Аткинс тебя не сдвинет. Тестостерона в нём поболе, но мозгов больше у тебя.

Фаэтон задумчиво кивнул.

— По крайней мере, у меня есть навык, которого ему не хватает. Он не может арестовать меня тайно — это будет против закона. Он не может арестовать меня явно — обо всём узнает враг.

Фаэтон с преисполненным благородства видом обратился к Аткинсу.

— Уважаемый Маршал Аткинс! Вы дали мне знать, что в случае, если я не соглашусь на условия вашего шантажа, Военные Силы, Парламент и Суд Ойкумены осудят меня за измену. На это у меня всего один ответ: Пускай пытаются.

В этот самый миг на Фаэтона упал первый луч скоротечного экваториального восхода, свет солнца засиял на несгибаемо-прочной броне и подсветил несгибаемую прочность духа.

Дафна кивнула:

— Ага. Тот самый вид. В точности.

И сфотографировала образ на кольцо.


РАВНОСТОРОННЯЯ СТАНЦИЯ НА ОРБИТЕ МЕРКУРИЯ


Йронджо с застывшим лицом переводил взгляд то на парящего над баржей Фаэтона, то на обожжённую и опустошённую взрывами палубу магазина.

В воздухе Фаэтона удерживала собранная в броне полётная система, цепляясь за энергетические струны недавно опущенной с орбиты левитационной решётки. Новая решётка нависала над Индией, краешком накрывая и Талайманнар.

Наконец Йронджо заговорил:

— Условия нашего договора исполнены неудовлетворительно. В частности, вы обещались вернуть магазин невредимым (отмечу, что он стёрт в порошок высокоэнергетическими разрядами), а рабочую силу — в полном составе (отмечу, что она вся отсутствует.) Подозреваю, вы нашли средства для своего отбытия. Делаю вывод, что обращение в суд по поводу неисполнения договора нарушит ваши планы улететь. Меня научили уважать силу, с которой закон Ойкумены может принудить к покорности.

Фаэтон не мог разбрасываться деньгами. Оказалось, Старица Моря когда-то часто летала на Венеру, и из сотен служивших для этого транспортных контейнеров один сохранился до сих пор. Нотор-Коток нашёл одного чудака, который из принципа желал как-нибудь попрать Коллегию Наставников, и ради исполнения его мечты у него купили залп из орбитального ускорителя. Разогнанный таким образом грузовой контейнер погубил бы немодифицированного пассажира, но тело Фаэтона было готово к перегрузкам. Импровизированный корабль собирался падать на Солнце — "катиться по наклонной," как выражались космачи старой закалки. Долгий полёт можно скоротать в наведённом сне, зато топлива на запуск тратилось мало и перелёт обходился дёшево.

Дёшево-то дёшево, но по космическим стандартам. Прибыль от летающих костюмов умопомрачительной назвать было нельзя, выплата от Нептунцев (большая часть которой шла на погашение долга перед Вафниром) поступит по прибытии на Равностороннюю Станцию на орбите Меркурия, а экономить больше не на чем.

Переговоры прошли стремительно, и не в пользу Фаэтона.

То ли отказы Фаэтона говорили сами за себя, то ли гобелен Йронджо записал недавние переговоры с Нотор-Котоком и Нептунцами и подсказывал хозяину, сколько денег Фаэтон имел и с каким количеством был готов расстаться. Возможно, просто сказался опыт Йронджо — Фаэтон плохо торговался без помощи Софотека.

В итоге Йронджо выбил куда больше средств, чем требовалось на восстановление магазина. Вот Фаэтон снова сажает негодяя на трон, править нищими, отчаявшимися бедолагами, которые окажутся на этом острове. Фаэтона от самого себя затошнило.

Делать нечего, к сожалению.

Фаэтон вернул Йронджо пароли от магазина мыслей.

— Неповреждённые файлы и мыслительные пространства в рабочем состоянии. Ненужные файлы я стёр, кое-что пересобрал — перезагрузил поисковые системы, улучшил управляющую структуру халата — так что освободилось несколько сотен циклов памяти. Если у вас, сэр, больше нет вопросов, я отправлюсь…

Стервятник, остаток композиции Воителей согласился подвезти к озеру Виктория. Там Фаэтон поднимется в город-кольцо, где в одной из секций ждала грузовая капсула Старицы Моря. (Интересно, лифт будет проверять, кто под маскарадным протоколом?)

— Вообще-то есть. Почему память моего магазина занята какими-то сообщениями?

Фаэтон удивился. Сообщения? Действительно, он сбросил в мыслительное пространство магазина автосекретаря и после удачных переговоров с Нептуном входящие не проверял.

— Простите, сэр. Недосмотр с моей стороны. Не могли бы вы их мне переслать?

— Мог бы. За небольшую плату

— Знаете, уважаемый, учитывая моё положение, это граничит с издевательством!

Йронджо воздел все четыре руки к небу:

— Издевательство! Вы разбили мне мечты, надежды и всю жизнь! Мою единственную жизнь! Да, жестокую, жалкую, никчёмную — по меркам манориала! Сырых увезли на свалку около сада наслаждений, и мне не уберечь их от болезней и вседозволенности. Им здесь делать нечего, здесь и мне делать нечего, даже если найдутся новые изгои — моё призвание меня больше не радует! Козни Курии мне мозги перепахали! Увидев себя со стороны, я больше не могу себя видеть…

Руки повисли, а он продолжил вполголоса:

— Если бы меня кто-нибудь вернул назад… Когда я себя чужими глазами не видел.

Йронджо брезгливо взмахнул жестом передачи и отправил сообщения Фаэтону, ничего не попросив взамен.

Фаэтон думал — почему он должен жалеть худших из людей? Йронджо сам во всём виноват. Наказание справедливо. Но всё-таки…

— Курия загнала вас в жизни жертв, но вы же можете обратить изменение разума? Вы в магазине мыслей, тут есть необходимая аппаратура.

— Это что, проверка? Сами знаете, я на такое не пойду.

— Почему?


Йронджо почти уже отвернулся, но замер и ответил:

— Тот "я" был бы рад вернуть меня в то состояние. Но я теперь другой. Я не хочу себя менять. Не это ли суть личности?

— Чувства говорят так, но не стоит забывать про логику и мораль. Некоторые личности гармоничнее прочих. Некоторые черты личности предпочитаются остальным, и на личные вкусы никто не посмотрит.

— Какое мне дело до философствований? Вам мало разрушить жизнь, нужно ещё насмехаться над обломками? Нет ли у вас дел поважнее?

— Дело у меня есть, причём важное и для вас. Сколько вы готовы заплатить за посредничество, если я найду три сотни уже обученных рабочих и заказчика, который готов платить по шестьдесят секунд за строчко-цикл? Ему нужно переводить форматы, искать ошибки, и всего работы на сто двадцать — сто пятьдесят субъективных человекочасов.

Йронджо переключил динамик в груди на сарказм:

— О, вы сделаете меня главным богатеем Погоста.

— Я прошу двадцать процентов от общей прибыли, уплаченные вперёд, по стандартной схеме предсказания инфляции. Пере- и недоплаты восполним позже. Взамен я за свой счёт перевезу сюда половину Сырых, вместе с Друсиллет. Сообщения пришли от неё. Она передаёт условия: она согласна работать на вас, если вы сохраните мои порядки. Проверки на трезвость, повышения квалификации, перепродажу ненужных воспоминаний и форменную одежду. Она уговорила вернуться с упомянутой свалки удовольствий примерно половину рабочих. Не знаю как, не представляю даже зачем. Заказчики же — Нептунцы. Они хотят воспользоваться Фениксом, поэтому нужно перестроить ментальный ландшафт корабля под Нептунскую нейроформу. Знаете, по сравнению с разрушенной жизнью, двадцать процентов — не такая уж и большая цена. Ваша нынешняя личность не хочет искупить вину честным трудом?

Новые переговоры прошли лучше. Фаэтон выторговал назад треть от своих средств, правда, ценой единяющего контура из обручального кольца. Йронджо забрал контур, чтобы переживать свои добрые дела со стороны — с точки зрения благодарных людей.

Ещё до конца торгов с небес, заливаясь хохотом и дрыгая ногами, посыпались Сырые. Разумеется, никто бы их перевозить не согласился. Радамант основал компанию в пользу Фаэтона, и она обеспечила Сырых летательными жилетами.

— Чудесное начало наших новых жизней! — произнёс Йронджо. От нахлынувших чувств, правда, он забыл переключиться на обычный голос — фраза так и сочилась сарказмом.

Дафна неслась галопом от причальной вышки обратно к посёлку Сухих. Она заметила, как в небе блеснул золотом летящий Фаэтон и призывно помахала ему. Новый скакун Дафны был собран Дочерью Моря, и, несмотря на все объяснения Дафны о строении коней, Дочь моря то ли от рассеянности, то ли из самодурства наградила существо обилием дополнительных органов, весьма полезных — на доперестроечной Венере они бы пригодились.

На шкуре глянцево чернели противорадиационные полоски, ожерельем вкруг изящной шеи висели серебристые гроздья инфракрасных эхолокаторов, вспыхивающие искорками тепла. От упавшего на землю Фаэтона страшилище перепугалось и встало на дыбы, но Дафна, сжав алые губы, натянула поводья и успокоила жеребца. Она даже не поменяла позы, хоть и ехала боком (иначе стопы обжигали выбросы газа и пламени из-под брюшной чешуи вороного.)

Фаэтон залюбовался, от зрелища в сердце потеплело. Как же она женственна, элегантна, но в то же время царственна! Он снял шлем и заговорил:

— Дорогая! Нужно решить наш дальнейший…

— Вот только посмей оставить меня позади! — взъярилась Дафна. Она выпрямилась, взгляд метал молнии.

— План Аткинса разумный, — кротко ответил Фаэтон.

— Да это самоубийство!

— Разум Земли сказала, ещё в ту первую ночь, в той роще зеркальных деревьев, что свободу нашего общества нельзя поддержать без самопожертвования и самоотдачи.

— Моя самоотдача не меньше твоей! — гордо сказала она.

— Тем не менее, я не могу, даже если бы хотел. Забыла, как меня скрутили? Корабль не мой, он в залоге. Поделён между Вафниром и Колесом Жизни, но её долю выкупили Ксенофон и Диомед, и теперь она принадлежит Неоптолему. Феникс не мой, и если бы меня пилотом не наняли, я бы даже на борт не взошёл, и пока долг перед Вафниром не уплачен, мы звездолёт даже пальцем тронуть права не имеем. Я может и хочу тебя взять, но способа нет.

Дафна хлестнула поперёк сапожка.

— Вот не пичкай меня оправданиями! Не надо тут про залоги, долги, доли и всякий юризм! Не в этом дело! Сейчас всем решают Воинственный разум с Аткинсом, из тени, как они скажут — так и будет. Если бы меня вписали в план, способ бы нашли! Законный, незаконный — неважно!

Хлыст указал Фаэтону в грудь.

— Попомни мои слова, Фаэтон из дома Радамант! Единственная преграда — это ваше мужское тестостероновое самомнение! Будь я мужчиной, меня бы без вопросов пустили умереть с вами!

— Я так не думаю, милая. Будь ты мужчиной, тебя бы не туманили романтические затеи, да и моей женой ты бы не прикидывалась. Ты прелестна, ты просто восхитительна, но не с тобой я связан узами брака, и не тебе делить со мною жизнь и возможную смерть.

Щёки покраснели, на глаза навернулись слёзы — то ли от злости, то ли от печали.

— Ты жесток. Что мне делать? Забыть тебя? Пробовала уже, оно того не стоит, уверяю.

— Прости меня.

— И ещё кое-что! Та, что связана узами брака, с тобой не полетит, она скорее в Землю зубами вцепится. Она боится смерти, и ни ради мужа, ни ради победы над врагом, ни ради чего угодно она не рискнёт. Ради тебя она с удобствами Земной жизни не расстанется.

Фаэтон словно одеревенел. Он произнёс ровно и подчёркнуто вежливо:

— Вы, мисс, тоже способны на жестокость. Думаете, если разругаться, расставание пройдёт проще?

— Я всего лишь говорила правду, — глухо ответила она.

— Естественно. Ложь — оружие недолговечное.

Голос Дафны начал срываться:

— Недолговечное? Тогда зачем жертвовать тебя ради плана? Что Аткинс придумал, кроме лжи, вранья, измен, потерь и снова лжи? Фаэтон, ты знаешь, почему тебя ведут на заклание! Не потому, что ты слаб или плох, наоборот! Ты выбран за силу, за доблесть! За гений, за неугасающее пламя мечты! Тебя ведут, поскольку ты лучший.

— Нет. Я выбран случайностью войны. Мы скажем — "хаос". Предки скажут — "судьба". Только я могу управлять кораблём, а враг хочет Феникса. Все его козни направлены на это — он хочет корабль, броню, меня. Если я верну корабль, он покажется, он раскроет себя, и после, выживу я или нет, будет видна правда, ложь, сумрак развеется. Я жил как в лабиринте. Вижу — конец близок. Если погибну — то хотя бы за штурвалом корабля, как и мечтал. Выживу — стены лабиринта падут, и путь к звёздам будет чист.

Тишину нарушил конь, раскапывавший копытом углеродную мостовую. Из-под подков летели алмазные чешуйки и угольная пыль.

Она сказала:

— Взгляни мне в глаза. Поклянись, что не любишь. Тогда уйду.

— Мисс, я вас не люблю.

— Брехня! Я еду с тобой, и это дело решённое!

— Дафна, ты же пообещала …

— Ничего не знаю! Ты смотрел не в глаза, а в нос!

Фаэтон уже было подготовился ответить громко, но тут отметил про себя, что нос просто прехорошенький. Отличный нос, безукоризненный. Глаза тоже ласкали взгляд, как и сияющие завитки волос, изгиб щёк, уста, подбородок, изящная шея, грациозные плечи, стройная фигура и вообще всё неперечисленное.

— Ладно, можешь ехать, но только до Меркурия.

— Я очень рада, что ты согласился. Дирижабль ждёт за холмом, билеты я заранее купила. На обоих.

Полёт до Меркурия тянулся долго и в тесноте. В цистерну им пришлось упаковываться. Больше всего места занимала капсула жизнеобеспечения Дафны — клетки её тела не были приспособлены к перегрузкам, и такого плаща — способного поддерживать жизнь без внешней подпитки, как у Фаэтона, у неё не имелось (да ни у кого другого в Золотой Ойкумене тоже.) Обстановка сближала и телесно, и душевно.

К тесноте добавлялась скука. Клятва Серебристо-Серой школы не позволяла ускорить восприятие времени, чем не пренебрегали пользоваться остальные люди, чтобы убить время. Обычные путешественники наслаждались обширным выбором всевозможных развлечений, но немногие торговцы согласились бы иметь дело с неприкасаемыми супругами.

Пришлось коротать часы примитивным, устным методом — предаваясь беседам и воспоминаниям. Дафна спрашивала, как он готовил корабль к отбытию, что было до маскарада. Фаэтон рассказывал о последних словах Гелия в солнечной буре, о том, как узнал о полусамоубийстве жены, о том, до чего на Лакшми довело горе.

Беседы наскучили. Фаэтон соорудил общее мыслительное пространство, и их разумы проводили там долгие часы, пока тела недвижно лежали в капсуле. Дафна, мастер ваяния грёз, историй и людей, строила миры для обоих, и по её мнению избитые и затёртые творческие приёмы для Фаэтона оказались в новинку. Он наслаждался, и в этом она нашла отраду.

Но всем сотканным мечтам чего-то не хватало. Даже когда она сажала их на престол богов, в чьей мощи было создавать новую жизнь и менять законы природы, Фаэтон не отклонялся от старомодных норм — его вселенные выходили реалистичные, с естественными ограничениями, и они несильно отличались от инженерных симуляций.

Когда же ему выпадала роль не божества, но героя, Фаэтон не заботился об исторической достоверности. Его персонажи расшатывали устои — то изобретая печатный станок в Римской Империи Второй эры, то запуская подводные лодки в Тихий океан Третьей эры, то вводя золотой стандарт для необразованных холопов Европейского Юниона.

Дафна, к своему удивлению, поняла, что на самом деле её вкусы не такие, какими она их считала. Миры, полные загадок, чудовищ и колдунов, казались пустячными и крохотными, они только вопросы вызывали — как тут зародилась жизнь? Какой логике подчиняются волшебные силы и что им неподвластно? Где лежит предел мощи мифических великанов?

Всё больше и больше времени они проводили в мире под названием Новусордо, и, под конец, остальные миры их больше совсем не занимали. Новусодро вырос из файлов инженерного сценария, найденных в доспехе Фаэтона — корабль-колонист, загруженный био- и генетическим материалом, прилетел осваивать пустынную планету, где в реках тёк метан, а в небесах клубились дымные тучи серного пепла.

Вместе они укрощали ветра и ядовитые потоки придуманного мира, засевая их самовоспроизводящимися роботами. Вместе они вызывали затмения солнца, а если нужно, то и умножали тепло его лучей. Вместе они разрывали точнейшими взрывами кору планеты, чтобы высвободить углеродосодержащую руду, вместе они сотрясали атмосферу планеты, чтобы ослабить или усилить парниковый эффект. Вместе они пронизали моря наномастерскими и зародили пока ещё одноклеточную жизнь. Вместе они пахали, сеяли и снимали урожай, вместе они высиживали кладки яиц под склонами гор и дивились вылупившимся птенцам. Вместе они населили твердь животными, а моря — гадами.

Проходили субъективные годы. В Солнечной Системе прошло несколько недель.

Всё скоро кончилось. Взявшись за руки, они прогуливались вдоль серебристых кристаллических деревьев и любовались забавами белошкурых обезьянок, резвившихся в разнотравье. От холмов раздавался рёв белоснежной рыси, вторившей музыке заката, отражаемой стеклянной равниной охладительных панелей. Указывая на заходящее солнце, Фаэтон произнёс:

— Когда мы полетим на настоящем Фениксе, мы сможем всё это повторить, но в жизни! Взгляни, какая яркая радуга! Её вызвали наши аэрозольные добавки в тропосферу. Гляди, как рябь над атмосферой до сих пор ловит закатные лучи! Даже не знаю, вырастут ли настоящие травы такими красивыми.

Дафна, подзабывшая уже, что это не явь, с тоской посмотрела на супруга по творению:

— Значит, всё это сгинет. А если реальность окажется хуже?

Фаэтон задумался.

— Может, останемся? Знаю, в настоящем мире мне покоя не давали, но отсюда все те дела кажутся незначительными. Живи здесь, со мной, в нашем маленьком мире!

— О, любимый, ты к долгим симуляциям ещё не готов, — сказала Дафна, — когда проснёшься, тебе будет очень стыдно. Наяву эта фантазия забудется, нас займут дела, и я тебе больше нужна не буду.

Фаэтон сорвал кристальный листик с бледной ветви дерева и украсил им волосы Дафны.

— Всё так хорошо. Зачем пробуждаться?

Она смяла и отбросила листик:

— Впервые тебя таким вижу. На себя не похож. Перестаралась, наверное, с модальной частотой, и у тебя с непривычки симуляционное помрачение. А, может, страх перед Ничто проснулся? Аткинс ведь на такую мелочь, как спасение твоей жизни, едва ли отвлечётся — ему главное врага положить.

Он схватил её за плечи и посмотрел в лицо:

— Значит, моя жизнь не важна? Я вот думаю, жизнь бесценна, и никакая причина не стоит, чтобы её терять. Останься со мной в поддельном, но зато нашем мире. Есть ли наяву хоть что-нибудь, чего мы не получим здесь?

У Дафны пересохли губы, ей захотелось согласиться, но она поняла, что это очередной капкан, самый бархатный, но самый вязкий. Фаэтона не смогли остановить ни Ганнис, ни Ао Аоэн, ни Благотворительная Композиция, ни Коллегия Наставников, ни Софотек Ничто. Неужели у неё получилось то, чего не смогли они?

Всего кивок — и она получит почти всё, что жаждет. Она получит Фаэтона.

Почти всё. Почти Фаэтона.

Дафна собралась с духом и ответила:

— Здесь тебе не свершить невиданных деяний.

Улыбка пропала. На лицо словно упала суровая тень. Он пристально-пристально всмотрелся в её глаза, так, как бы не смог в контейнере. Он мрачнел всё больше, взгляд отстранился, будто он боролся с соблазном.

Он поднял руку, дал знак "конец программы", и образ пропал.

Дафна настроила личное время, чтобы успеть выплакаться и смириться до возвращения в явь. Она проснулась под звон экстренного сигнала, сотрясавшего худосочное тело транспортной цистерны.

Забили маневровые импульсы. Дафна видела только мутное стекло капсулы жизнеобеспечения, но знала, что цистерна выруливает в глотку из замедляющих магнитных колец. Они прибыли на Равностороннюю Станцию Меркурия.

Поговорить не удалось бы — голос заглушался воем движков и шипением заряжаемых от погашенной кинетической энергии батарей.

Оно и к лучшему, подумала Дафна.


Молчание сопровождало их и во время гнетущей процедуры акклиматизации. Цистерну разобрали на части. Изгнания никто не отменял, и поэтому хозяевам станции — детям и прочим творениям Вафнира — приходилось не общаться напрямую, а посылать одноразовых парциалов. Они растворялись после каждой фразы, и от такого приёма было не по себе.

Гнетущую обстановку усугубляло то, что эстетические нормы гостей выполнены не были, и подходящих под местные условия тел им не предложили. В чужой эстетике смысл не расшифровывался: зачем со стен свисают пёстрые косы из проводов? Не значат ли эти шипящие, покашливающие звуки "аварийный сигнал"? Без местных воплощений Фаэтону пришлось носить броню не снимая и не поднимая забрала, а Дафне пришлось довольствоваться неуклюжим костюмом за авторством Фаэтона. Комбинезон напоминал устройство для экологических пыток прямиком из Тёмных Лет Зелёных Веков — лицо обхватывал намордник, а остальное тело покрывал симбиотический мох. Дафна выглядела нелепо, да ещё подо мхом жутко зудело.

Фаэтон загрузил в её кольцо какой-то могучий документ, и она (прямо как Альберих, угрожающий подземным эльфам всемогущим кольцом) шла, высоко подняв руку, вглубь станции, шлюз за шлюзом, разгоняя полых андроидов и удивлённых полуандроидов. Она поднималась и карабкалась по лестницам, из полной гравитации в частичную, отпирая на пути замки и затыкая охрану гневно-царственным взором и мановением руки.

Но потом (прямо как когда Логе схватился с Альберихом) они добрались до сенешаля и наёмника Вафнира — трёхглавого и хорошо воспитанного человека по имени Сиглювафнир. С безукоризненной вежливостью он признал, что мол у Фаэтона право находиться на станции есть, но Дафне тут быть нельзя, и не мог бы Фаэтон подождать, пока Вафнир подготовится к переговорам, мы благодарим за терпение, все вопросы будут решены безотлагательно. Улыбки Сиглювафнира источали невинность.

Волшебное кольцо не справилось с дьявольской хитростью вежливого согласия. Пришлось подождать приёма в пустом зале ожидания. Через прозрачный пол можно было увидеть, как ковёр созвездий проплывает незвучным колесом с востока на запад. Оборот станции длился минут двадцать, и половину с позволения сказать дня Фаэтон и Дафна прилежно делали вид, что сказать друг другу им нечего.

Оба не отрывали взгляд от пола — то ли от приступа смущения, то ли из-за того, что через стекло можно увидеть огни буксиров, всполохи солнечных полей, цветение парусов генераторов антиматерии, и всё это не в пример интереснее угрюмых, голых переборок изогнутого коридора.

Дафна нарушила молчание первой.

— Когда залог Вафнира уплатят, кто будет владеть кораблём?

— Неоптолем, — рассеянно ответил Фаэтон. — Ксенофон и Диомед сложили вместе средства и личности, создали Неоптолема, а он выкупил долю Колеса Жизни.

— То есть он станет твоим наполовину? Долг перед Ганнисом прощён.

— Когда я открыл шкатулку, Феникс перешёл в ведение Суда по Банкротствам. Он сейчас удерживается как залог — Курия им "владеет", и использует его в пользу кредиторов, к каковым, к счастью, Ганнис больше не относится. Он бы потребовал разобрать корабль.

— Так корабль ещё можно вернуть?

— Да. Неоптолем держит Феникса в качестве залога, но не владеет им. Феникс можно выкупить, у Неоптолема нет права отказаться от денег. Осталось только снова разбогатеть.

— Понятно.

Молчание вернулось.

Дафну выводило из себя, что выражение лица Фаэтона под забралом приходилось угадывать. Она указала на небольшую кучку огней вдалеке.

— Тут всегда так безлюдно?

— Нет, скоро же Трансцендентальность. Сейчас все переехали туда, где есть дальние передатчики. Разумы Земли, Венеры, Деметры и Колец Юпитера, Внешние и внутренние станции, Соединённые разумы Космических Посёлков, Внеэклиптические Парусники — конструкты, живущие в луче, что выбивается из Северного полюса Солнца, и все остальные — все хотят участвовать. Аурелиан позаботился, чтобы никто не остался один, чтобы никто не очутился вдалеке от передатчиков и не пропустил слияние. Движение замерло. Сколько до Трансцендентальности? Дней десять? Меньше?

— Тринадцать. Завтра Карнавал Двадцатой ночи, когда все мы… когда они все переодеваются в наряды противоположного пола. Или вида.

— Прости.

— Ничего страшного. Я всё равно подарков не ждала.

По традиции, на Двадцатую ночь принято дарить только танцевальные наборы — разнообразные балетные постановки, наборы па и подобное.

Фаэтон знал, что на самом деле такие дары она ценила выше всех остальных подарков Предпоследнего Двухнеделья — полученные тысячу лет назад, во время праздника Аргенториума, программы объездки, галопы, иноходи и прочие аллюры до сих пор были гордостью её конюшни.

— Я больше вот о чём волнуюсь, — сказала она. — Вафниру, по закону, полагается вышвырнуть меня в космос за бродяжничество, но тратить на меня ресурс ускоряющих колец нельзя. Видимо, мне придётся неспешно лететь в пустоту, пока ты меня не поймаешь. Интересно, сколько я продержусь в том бачке? Без тебя в нём будет грустно.

— Не загадывай наперёд.

Фаэтон не осмелился говорить вслух, что надеется отыскать и одолеть Софотека Ничто до конца недели. После этого нужда в секретности пропадёт, Аткинс присягнёт, что слушание прошло несправедливо, и ссылка Фаэтона, и, следовательно, Дафны прекратится.

Она повернулась к нему:

— Любимый, если не вернёшься, я останусь изгнанницей до смерти. И смерти ждать долго не придётся.

Он повернулся к ней. Как жаль, что лица не видно…

— Дафна, я…

Она приблизилась:

— Да?

Он приподнял руки, будто бы готовя объятья:

— Во время нашего полёта я понял… Ну, что ты и я… Что мы…

Она подалась ещё ближе:

— Да?

В этот миг всё залило ослепительным золотом света.

Станция повернулась к Солнцу. Во тьме, где остальные челноки и буксиры терялись, как пылинки, сиял Феникс Побеждающий — огромный, восхитительный, стокилометровый, трёхгранный, сверкающий, как золотое остриё копья, видный даже на таком расстоянии невооружённым взглядом, если только взгляд готов выдержать отражённый отсвет слишком близкого Солнца.

Ни единый изъян не портил обтекаемости носа корабля. За толстыми плитами защиты, в четырёх километрах, прятались приплюснутые наросты антенн, передатчиков и бесчисленной прорвы датчиков и сенсоров. Они казались крохотными, украшениями, как чешуйки на шее кобры, но на самом деле иные антенны занимали километры.

За ними, вдоль хребта исполина, вспученные бугры мышц брони выдавали присутствие колоссальных ускорителей, портов и радиолазеров.

Посередине звездолёт опоясывали отполированные лепестки. Они могли распускаться и прижиматься к телу, изменяя поперечное сечение корабля, отчего тот менял свой норов при околосветовых скоростях. Когда корабль летел медленно, пластины могли раскрыться, как бутон или парус, и образовать огромную воронку улавливающих полей, собирающих частички межзвёздного газа в десять тысяч великанских атомных печей, занявших сердцевину корабля, где собранный газ превращался в топливо. На борту Побеждающего Феникса были целые заводы, ядерные утробы для вынашивания антиматерии, и выдача посрамила бы и дюжину фабрик, создававших антивещество около Равносторонней Станции.

Если же межзвёздного газа не хватит, Феникс сможет приоткрыть облицовку, как акульи жабры, и зачерпнуть вещества из фотосферы звёзд.

На корме находились двигатели. В жерло сопла целиком бы поместилась вся эта орбитальная станция.

Движки могли гнать так, что только свет поспел бы за кораблём. Ни сейчас, ни в прошлом — никто больше не создавал таких двигателей.

Другого такого корабля не было.

Но Феникс словно оледенел — дюзы молчали, ни одного огня не светилось около корабля, только свет Солнца отражался от золотых пластин корпуса.

Адамантиевое, трехгранное жало копья отожглось на сетчатке Дафны. Она заслонила лицо руками и попыталась проморгаться от зелёного отпечатка.

— Любимый, ты не договорил… (Кое-что до обалдения важное! О нас!)

Фаэтон, как приклеенный, уставился в пол и хмыкнул:

— Странно. Гляди, там корабль какой-то.

Он указал за стекло, будто надеясь, что Дафна разглядит своими обычными глазами, без увеличительных линз и отслеживающих надстроек нервной системы.

— Я и ты… Ты тогда не закончил. Дорогой?

— Прости, милая. Что такое?

— Да ничего. (Ладно. Хорошо. Пусть будет так. Сбегу с Аткинсом, а ты можешь искать ласки у жены в морозилке [19].) На что ты там таращишься? На другой корабль? Феникс не приревнует?

— Видишь? Там точка.

— (Разумеется не вижу, болван.) Точка и точка. Что в ней такого? (И может ли какая-то точка стоить больше нашего последнего свидания?)

— На опознавательном радиогербе — крылатая пылающая колесница.

— (Ну ладно, мне чуточку интересно.) Это же личная яхта Гелия.

— Он стыкуется с Вулканом, Солнечной батисферой. Смотри. Выстраиваются топливные ячейки, готовятся к встрече. Вот прилетели ещё.

— (Какого дьявола тут забыл Гелий?) Какого чёрта тут забыл Гелий? (Бьюсь об заклад, ты, дорогой, тоже понятия не имеешь…)

— Не знаю.

— (Так и знала.) До Трансцендентальности всего тринадцать дней. Почему он не с Пэрами, не на Земле?

— Не знаю.

(Ты повторяешься. Так что насчёт поцелуя на прощание? И как бы намекнуть, не спугнув?)

Дафна шагнула вперёд.

— Знаешь, любимый, мне казалось, что вот спасу тебя — и всё станет проще. Но всё оказалось хуже, чем я думала!

Он приблизился и почти её обнял, но прервал вернувшийся в комнату Сиглювафнир.

— Объявляю, что Вафнир согласен увидеть изгоя, именованного Фаэтоном, исключительно преследуя цель прояснить некоторые юридические вопросы.

— Боюсь, дорогая, это прощание. Не знаю, дадут ли увидеться с тобою до того, как переправят на мой корабль. То есть… В прошлом мой корабль. Столько хочется сказать…

— Эй! Некогда медлить! Если хотите увидеть Вафнира, идите сейчас! Потом будет поздно!

— Нам нужно решить некоторые вопросы. Дафна, запусти контейнер на экономную орбиту и включи маяк. Если смогу, отправлю шлюпку с Феникса. Надеюсь, Радамант и Вечерняя Звезда что-нибудь придумают. Не представляю что.

Дафна улыбнулась.

— Я найду, чем заняться. Со мной всё будет хорошо. Лети, одолевай чудовищ, а обо мне не волнуйся. Я только что поняла, что имеются, как бы сказать, нерешённые правовые вопросы. Тебе от Гелия кое-что нужно, и я, кажется, придумала, как это получить.

Удивление Фаэтона было видно и сквозь броню. Дафна же презирала Гелия? А теперь побеседовать хочет?

— Он тебя не примет.

— Примет, примет. Не беспокойся. До Трансцендентальности — тринадцать дней. Маскарад пока в силе.

Сиглювафнир предупредил в последний раз. Время для слов уходило.

Фаэтон протянул руку.

(Рукопожатие?!! Да за такое я тебе руку из сустава вырву и ей же насмерть исколочу!)

— Удачи, — сказал он.

Дафна улыбнулась в ответ. (Как же повезло тебе, потрох послеоперационный, что неуязвимый доспех защищает от побоев и контузий! От собственной же кровавящей конечности!) Покладисто вложила изящные пальцы в бронированную ладонь.

— Очень мило с вашей стороны, уважаемый сэр, что вы уделили мне внимание, несмотря на свою занятость. Я бесконечно благодарна за всё время, что вы можете на меня потратить.

Он притянул к себе, обнял. Даже сквозь броню чувствовалось тепло, Дафна растаяла и прижалась настолько близко, насколько позволили скафандры. В ушах горел его шёпот:

— Я вернусь.

И он ушёл.

Дафна смотрела ему в спину влюблённым взглядом, прощая всё.

А вот Фаэтон висит в невесомости — около сердцевины станции, в додекаэдре для посетителей. Со всех сторон белели, окружая, крупные пятиугольные панели. Одна из панелей транслировала окно. За ним на бархатно-чёрном фоне простирался его — его — Побеждающий Феникс.

То ли из уважения к эстетике Серебристо-Серых, то ли (что вероятнее) из желания поддеть, одну из панелей нарекли "полом", а противоположную — "потолком". С "потолка", вопреки всем космическим традициям, лил естественный, прямой солнечный свет. Он был куда ярче принятых в космосе ламп. Настолько ярче, что Фаэтону пришлось перестроить зрение.

А вот ещё шуточка — Викторианские кресла и козетки, совершенно бесполезные в невесомости, прикрутили прямо к полу, сквозь роскошный ковёр. Кружевные салфетки не удерживались на мебели и парили над спинками диванов. Рядом висел пузырь чая, удерживаемый поверхностным натяжением. Серебряный чайник окружали чайные капельки. Фарфоровый сервиз разметало по вентиляционным потокам. Хорошо хоть в сахарнице — не песок, а рафинад.

Прочие грани были обставлены в духе непривычных эстетик. Вещи непонятного смысла — подобия свечных огарков, вращающиеся стеклянные формы, мерцающие паутины лазерного света, от которых к центру комнаты тянулись струи тумана.

А в центре додекаэдра, недалеко от Фаэтона, гудел, вращался и бился пульсом столп пламени. Вафнир. Огонь простирался от одной стены до противоположной.

Рядом висели два других существа, по сравнению с Вафниром — совсем крохотные. Сфера тоскливого болотного цвета — Объективная Эстетика, уполномоченный суда по банкротствам. Парящее на магнитной подвеске хранилище разума, из которого тетраэдром торчали четыре чёрных манипулятора — представитель Коллегии Наставников. Нео-Орфей, или его парциал.

В руке Фаэтон сжимал кредитное кольцо. Камень кольца хранил номера времявалютных билетов — миллионы ссылок. В точку на сфере из кольца ударил луч. Платёж совершён.

К деньгам прилагалось соглашение с Нептунцами, настоящими хозяевами звездолёта. Фаэтон, наёмный капитан Феникса, представлял их сторону и, после ремонта и осмотра корабля, был обязан встать за штурвал и переправить корабль в Юпитерианскую точку Лагранжа, к посольству Нептуна.

Броня заметила, что Вафнир, Нео-Орфей и уполномоченный суда пересылали между собой немалые импульсы данных. Можно подслушать их сигналы, но зачем? И так всё понятно. Вафнир лихорадочно, Нео-Орфей последовательно — оба искали какую-нибудь лазейку, отсрочку — любой изъян в стальном монолите изначального договора Фаэтона с Вафниром, но в договоре не было привычного пункта об освобождении от ответственности, если вдруг одна из сторон подвергнется изгнанию. Ещё два века назад Фаэтон, собиравшийся покинуть Золотую Ойкумену, решил, что такая оговорка не нужна и настоял на её исключении.

Фаэтон обратился во весь голос:

— Теперь, господа, кто-то из вас по закону обязан объявить мне, что долг перед Вафниром считается выплаченным, и теперь его очередь исполнить свою часть обязательств. К счастью, его орбитальные фабрики и хранилища совсем недалеко от Феникса, а пару мастерских, помнится мне, разместили прямо внутри корабля — для упрощения стройки. Думаю, на дозаправку корабля и восстановление снятой обшивки уйдёт не больше ста часов, и я требую, чтобы Феникс вернули в изначальном виде — без отметин и грязи, чистым и отполированным. А теперь решайте, кто из вас отправится в ссылку за разговор с изгоем, а кого арестуют за неисполнение требования закона?

Из корпуса Нео-Орфея заскрипел оживший динамик:

— Указ Наставников не распространяется на тех, кто по закону обязан контактировать с вами. Обсуждение юридических вопросов также допустимо. Только добровольные контакты запрещены.

Фаэтон недружелюбно взглянул на костяк тетраэдра:

— Вы добровольно ко мне обратились. Добро пожаловать в изгнание.

И в этом корпусе ютился тот, кто когда-то был тем самым Орфеем, вдохновителем нового романтизма! Именно его команда создала технологию спасения человеческой души после смерти тела — не стыдно ли ему выбирать настолько безобразные оболочки? Робот-тетраэдр, похожий на колючку против конницы, не относился ни к Объективной Эстетике, ни к какой другой. Голая функция, ничего человеческого.

— Моё последнее замечание относилось к разряду необходимых разъяснений, касающихся вашей отправки, поэтому оно допустимо.

— Ага. Вынужден спросить, а ваше самое последнее пояснение добровольно? Необходимости в нём не было. Спасибо, что разделили мои тяготы!

Нео-Орфей до ответа не снизошёл.

Заговорил Вафнир:

— Фаэтон! Я хочу расправиться с этим делом поскорее и не видеть тебя больше. Поэтому — сим удостоверяю, что передаю Фаэтону не только склады с материалами, но и всех прикреплённых к ним рабочих, весь персонал, всех надзирателей, всех решающих информатов, всех парциалов — вообще всё. Передаю как дар — без гарантии — всех нужных операторов. Они твои. Сам указывай, как им натереть и заправить этот несуразный корабль, я за них больше не отвечаю. Ты признаёшь, что я свою часть контракта выполнил?

В панели слева открылось окно. На нём показывали Побеждающего Феникса, замершего посреди космоса. Подгоняемые вспышками-импульсами склады приблизились, из них начали выплывать сферы горючего — они вереницей летели к жаждущему кораблю, напоминая нить жемчуга.

Справа и слева от исполина открывались новые хранилища, к каравану сфер присоединился второй, третий, двадцатый, сотый. Огромные отсеки Феникса оживились, открылись, охотно заглатывая дары.

Зажглись габаритные огни — левый борт красным, правый — зелёным, киль — сверкающим белым. Корабль воскресал.

— Не думайте, Фаэтон, что вы победили нас, — ледяным звуком сказал Нео-Орфей.

— Простите, уважаемый, я так вовсе не думаю. Я это ясно вижу.

Один за другим появлялись буксиры, толкающие носами километровые пластины золотого адамантия. Бреши в великанском корпусе заполнялись.

Медленно, но верно, тонна за бесчисленной тонной, корабль наполнялся материей, топливом, биоматериалами, вычислителями. Пластины обшивки, как снегопад, валили на корпус, открывший золотые двери дарам.

Фаэтон сказал про себя:

— Воскресай, Феникс, и неси жизнь пустым мирам. Кто может бояться столь благородного корабля?

Только сейчас Фаэтон понял, что Феникс слишком похож на остриё копья — гладкий, прекрасный, смертоносный. Просто, слишком просто, с умопомрачительной лёгкостью он может превратить создающие миры орудия в разрушающее мир оружие. Фаэтон находил, что такая мысль ему нравится больше, чем стоило бы.

И, поскольку бригады и грузчики теперь полностью его (в отличие от материалов корабля, принадлежащих Неоптолему), роботов можно было отправлять куда заблагорассудится.

Один мысленный приказ — и полсотни лодок перешло к Дафне. Теперь у неё есть запасные убежища — с горючим, компьютерами и медицинскими системами. Теперь она хотя бы не в цистерне полетит. А его ждал Побеждающий Феникс. Его корабль.


ПРОЩАЛЬНАЯ ЧАША


Фаэтон висел в пустоте. Рука сжимала пику обратной связи, сердце сжимало дух поэта, в глазах — золотой мираж. Он находился посреди корабля, в тридцати километрах от носа, и из сотен глаз наблюдал за последними приготовлениями.

Корабль — его, что бы ни говорил закон. Адамантий, антиматерия, энергия, углеродные композиты, молекулярно усиленная сталь — всё воплощало именно его мечту.

Без Ментальности осмотр пришлось проводить, руководствуясь протоколом подпитки и заправки в необитаемых системах.

Электромагнитные волны не проникали через корпус, и лодок-операторов на такую громаду не хватало. Приходилось не отправлять сигнал вкруг корабля, по цепочке ретрансляторов, а лететь самому, в теле, и спрашивать, говорить, соединять разум с механиками и макроманекенами напрямую. С каждой машиной был нужен зрительный контакт. Каменный век.

На плечи Фаэтона свалилась тяжесть руководства. Он летал вокруг корабля, размахивая копьём, и надзирал за работой лично. Сам прикасался к золотому корпусу. Сам проверял, перепроверял, осматривал и испытывал. Труд допотопный — всё равно, что вырезать каноэ каменным топором в Четвёртой Эре, когда уже изобрели Самоуправляющиеся механизмы фон Неймана, или как во время Шестой эры собирать стабильную псевдоматериальную капсулу, пользуясь только классической таблицей Менделеева. Кустарный труд, но труд прекрасный. Фаэтон влюбился в этот труд.

Но любовь — труд сама по себе. Соседство с Солнцем не помогало — приходилось отвлекаться и поворачивать корабль, чтобы он не перегревался неравномерно. Эволюционирующие роботы тоже пользы не приносили — пока им хватало ума прятаться от Солнца на теневой стороне корабля, а вот понятие о долге, прилежании и общей выгоде в мозги ещё не влезало. Фаэтон выделил им паёк — отключил поведенческие ограничители и распылил по обшивке катализаторы самопочинки и самовоспроизводства. Ленивые роботы не давали потомства — им не хватало энергии. Фаэтон не вмешивался в естественный отбор — скоро перенаселение заставит их освоить и солнечную сторону.

Несмотря на все трудности, Фаэтон подготовил корабль быстрее, чем ожидал. Всего через пятьдесят часов он был готов.

Стояла Девятая Ночь перед Трансцендентальностью. Фаэтон пропустил танцы. Вокруг — ни единого движения, даже автоматические системы замерли. Судна остыли, но зато такого радиообмена и за десять тысяч лет не увидишь. Среди доков, хранилищ, магазинов и верфей Фаэтон работал один. Остальные праздновали.

Танцы ему всё равно не нужны. С копьём наперевес Фаэтон летел по бьефе к остывшему, тихому сердцу корабля. Мимо пространства двигателей, мимо бесконечных рядов топливных ячеек, по безгоризонтному простору антиматериальных сфер замёрзшего металлического водорода, мимо вычислительных коробков и корабельных разумов, кольцами обнявших жилые отсеки.

По сравнению с остальным кораблём главная палуба занимала не больше места, чем мозг в теле динозавра. Ближе к оси — то есть "над" уже раскрученной палубой жилые отсеки были сверхохлаждены и сжаты избыточным давлением, готовые принять нейроформу Холодных Герцогов Нептуна. Внешний обод целого городка кают и жилищ вращался многократно быстрее задуманного.

Ещё выше палубы с Земным притяжением вместили в себе лаборатории, бреходромы, огромные магазины мыслей и вещей, народные атриумы, бани, средоточители, больницы, камеры наносборки, зелёные сады, синие сады, теплицы, пиршественные залы, птичники, дворцы, музеи, студии художников-метантропов и прочие необходимые цивилизованному человеку учреждения.

И мостик — как яхонт в кольце, превращающий красивую безделушку в бесценный архив и верного слугу.

Да, жалко упустить танец Земли и остальных миров на Двенадцатую ночь. И пропускать пение Всемирного Хора досадно. Чудесная симфония-пеан, сплетавшая каждый разум и душу в невообразимую гармонию, увенчивала Десятую Ночь без его участия. Но Фаэтону не нужны песни, пляски и всякие забавы.

Фаэтон выпрямился. "Над" ним разделилась дверь, на Фаэтона пролился тусклый свет, подобный свету зари. Пол поднял Фаэтона внутрь, на капитанский мостик. Какая ещё ода нужна?

Он призвал свет — зажёгся свет. Он призвал знание — на концентрических балконах зажглись высокие зеркала, данные хлынули в разум. Фаэтон прошёлся по мостику.

Каждую доску паркета изготовили из новой породы дерева, натёртые ячейки мозаики блестели светлым и тёмным древесным золотом, сочетаясь и складываясь в приятную глазу апериодичность.

С купола струились занавесы — голубой, багряный, бордовый. Ряды вычислителей и энергетических зеркал вставали амфитеатром, а самое большое зеркало, занимавшее за их спинами целую галерею под сводом, показывало, что происходило около звездолёта в космосе и на линиях связи. Все прочие корабли обесточены, космос пустовал; каналы связи же, наоборот, бурлили потоками света, сплетаясь в широко раскинутую и тяжело гружёную сеть, соединяющую каждый посёлок, каждый причаливший корабль, спутник, ксенонаномеханическое облако и облачное хранилище, каждую подстанцию в короне Солнца и каждое разумное строение — всё, что находилось около Меркурианской станции.

Фаэтон перешёл к креслу капитана. Вот оно — чистое, заряженное, натёртое до блеска. По левую руку — символический столик, на нём горели две иконки. Посетители. Справа же была отчётная доска — все пункты миллионострочного перечня предполётной проверки отмечены как успешно пройденные. Феникс готов к запуску.

Фаэтон полюбовался креслом, наслаждаясь моментом. С едва заметной улыбкой сел, выдохнул, схватил подлокотники, окинул взором всё вокруг. Амфитеатр сотен зеркал горел изображениями и образами из каждого уголка корабля, схемами, диаграммами, потоками информатов, данными двигателя, данными о загрузке и о состоянии грузов, проекциями сверхгрузов, ускоряющими зонтами, радио-радарными показаниями и космометеорологическими сводками, счётчиками частиц, робопсихиатрическими анализами психики корабля, отчётами о состоянии корпуса. Мониторы показывали всё.

И сел Фаэтон на трон, и осмотрел своё царство, и увидел Фаэтон, что это хорошо.

Для компании, и из уважения к воспитавшей его Серебристо-Серой эстетике Фаэтон создал экипаж из манекенов — своих парциалов, в костюмах и личностях из различных эпох. Фаэтон не хотел одиночества в час триумфа, и населил капитанский мостик персонажами историческими и легендарными.

В полу раскрылись люки, поднялись целые стойки манекенов. Фаэтон включил фильтр ощущений, дал знак разуму корабля и начал создавать, загружать, наряжать и назначать.

Скоро каждый из экипажа был при деле, каждый был занят при каком-нибудь символическом выражении функции корабля.

Вот штурман — Одиссей, с ненатянутым луком тройной носорожей кожи, прячет под лохмотьями доспех воина. Рядом — вперёдсмотрящий, сэр Фрэнсис Дрейк, в роскошном тёмно-синем сюрко и белом кружевном воротнике, держит чудесного вида подзорную трубу, следит за другими суднами и прочими объектами. Вот за климатом корабля следит Ричард Ивлин Бэрд, нарядившийся в неизменную парку.

С застывшим флагом в руке стоял Нил Армстронг, он управлял головной заставой дронов и робокораблей, сопровождающим флотом Феникса. Ясон держит нить Золотого Руна — значит, линии связи пока не оборвались. А за штурвалом — Ганнон, разумеется.

Магеллан, Кортес, Кларк, Кук стояли вместе с Бакленд-Бойдом Сирано-Де-Аттано, первым выжившим человеком на Марсе. Рядом — Неуклюжий Руфус, которому никаких дел не поручили — просто разлучать Марсианского пионера-иконоборца Сирано-Де-Аттано с его верной дворнягой, сопровождавшей хозяина даже на Марсе, было бы кощунственно. Оэ Сефр аль-Мидр Спускающийся в Тучи следил за изменениями тяготения и расписанием импульсов тяги — иронично, учитывая обстоятельства его трагической гибели в субдукционном слое атмосферы Юпитера.

А за нагревом центрального двигательного массива, одетый в белоснежную жароотражающую броню, следил Одинокий Авангард Бывшей Гармонии, и в этом назначении никакой иронии не было — достаточно вспомнить успех его путешествия к фотосфере Солнца, где все прошлые миссии, снаряжённые Гармоничной Композицией, сгорали заживо.

Одинокий Авангард занимал второе место в списке любимых исторических личностей Фаэтона. Не только потому, что он — духовный предтеча достижений Гелия, но и за то, что переход от Четвёртой к Пятой эре произошёл, отчасти, и по его вине — там, где масс-сознание терпело провал за провалом, отделившаяся от Композиции личность преуспела.

На первом месте для Фаэтона стоял Фрэнсис Дрейк — он не только открыл Северо-Западный проход, но и благодаря своему путешествию разбогател. Меньше всего Фаэтону нравился Христофор Колумб. На палубе его не было. Нечего в экипаже Феникса делать этой растяпе. Он неправильно оценил диаметр Земли, случайно доплыл до другого материка и так этого и не понял. На предпоследнем месте, повыше Колумба, находился Чан Нуньян Сфих с Ио, первый "ступивший" на Плутон. Тот, кто наплевал на все увещеваниям знатоков, прожёг слой водородного льда при посадке, провалился сквозь ледяные слои азота и метана и угодил в слой замёрзшего кислорода, случайно поджёг его и устроил пожар на весь Плутон, Фаэтону тоже в команде не нужен. Безрассудный Чан Сфих умудрился сгореть заживо на самой холодной планете Солнечной Системы, а предусмотрительный Одинокий Авангард нырнул в Солнце и вернулся без единого ожога.

Отсутствовал Ао Ормгоргон Чёрноточный Невозвращающийся. Именно он во время Пятой Эры возглавил экспедицию к Лебедю X-l.

Фаэтон посмотрел налево. На символьном столике светились иконки посетителей. Видимо, их заставило позвонить нечто совершенно невероятное. Они либо уже ссыльные, либо стояли выше страха изгнания. Кто же хочет его видеть?

Поскольку других дел для экипажа и корабля не оставалось, Фаэтон пригласительным жестом развернул иконку первого гостя.

Из-под паркетин поднялся манекен, выпрямился и отдал честь.

— Разрешите подняться на борт, капитан.

Старомодно. Фаэтон заглянул в Поверхностную Виртуальность, ожидая увидеть Серебристо-Серого, возможно даже новичка-Нептунца, завлечённого в школу его другом — Диомедом.

Но нет. Гость носил тёмно-синий мундир и кирасу Смотрителя-Заступника Шестой Эры. Заступники появились до Коллегии Наставников и служили послами между Софотеками и людьми — тогда, до открытия синноэтики и ноуменальных расширителей разума, пропасть между Софотехнологией и человеческим умом была огромна. Софотеки направляли Заступников, чтобы примером и словом, но никогда не силой, отвратить людей от ошибок. Смотрители — подгруппа Заступников — служили добровольной милицейской силой, охраняя людей от пожаров, катастроф и крушений умов.

Гость держал двенадцатиконечный герб, представляя себя через Среднюю Виртуальность корабля.

Нет, не Серебристо-, но Тёмно-Серый.

Тёмно-Серые тоже следовали старинным обрядам, но их вдохновляла не красота древнего мира, а суровый нрав прошлого, выковавший человеческий дух. Тёмно-Серые обязывались тратить часть жизни на общественной службе — в качестве полиции, пожарных, цензоров, охотников на оборотней, спасателей, и, в старые времена — в качестве солдат запаса под командованием Воинственного Разума.

Перед Фаэтоном стоял Темер Шестой Лакедемонянин, Модифицированный человек (приспособленный к космосу), вне Композиций (с добровольно введённой личиной аскета-оборотня), Базовой нейроформы (с размножителями внимания), член Тёмно-Серой Манориальной школы.

И кираса — не карнавальный костюм. Темер Лакедемонянин служил Смотрителем-Заступником, регулировщиком космического движения. С середины Шестой эры, несмотря на отчаянные происки конкурентов, его компания монопольно удерживала рынок космической регулировки. Именно Темер Лакедемонянин отвечал за безопасность судов во Внутренней системе, в большей часть Внешней, и его положение в обществе лишь чуть-чуть не дотягивало до звания Пэра.

Чтобы не снимать броню, Фаэтон спроецировал в Виртуальность свой образ.

— Добро пожаловать. Обязан предупредить, что я в ссылке, запрет Наставников всё ещё действует, и за общение со мной вас тоже изгонят.

Белая борода Темера символизировала мудрость, а угольно-чёрная кожа ничего не символизировала — космачи предпочитали такую, чтобы защититься от излучений. Лакедемонянин усмехнулся:

— Ответьте мне, сэр, если сможете — как стокилометровое судно с четырёхсоткилометровым выхлопом, в котором гаснут все радиоволны, способное ускорится до девяноста g, собирается отчаливать без моего ведома, и как прикажете обеспечивать безопасность остальных судов без диспетчерской связи с капитаном такой махины?

Фаэтон под забралом улыбнулся, что повторил его образ:

— Просто отгоните остальные суда в сторонку.

— Мне не до шуток, мистер Фаэтон.

Темер указал на одно из зеркал. Сбоку от данных навигатора, идущих от Северного Меркурианского Диспетчерского пункта, появились окна с каким-то документом.

— Наш стандартный контракт, — продолжил Темер, — предусматривает специальные тарифы для крупногабаритных, нестандартных и потенциально опасных, требующих особого внимания судов. Вопрос в деньгах. Надеюсь, вы скупиться не будете. Вспомните, сколько наша компания сделала для вас в прошлом.

Фаэтон помолчал секунду. Осмотрел собеседника и ответил:

— Сэр, для этого хватило бы и обычного звонка. Зачем вы явились лично, к моей, с позволения сказать, заразной персоне?

— Вы, наверное, помните моё весьма грубое обхождение на моих этажах орбитального лифта?

— Да. Напоминать о подосланных дронах, которые не давали мне передохнуть, я счёл нетактичным.

— Софотек Лакедемон предсказал, что стоит поддержать вас и присоединиться к изгнанию, а я доверяю его мудрости. Поначалу я, из предубеждения, не внимал такому неслыханному совету, но Лакедемон, всё-таки, знает меня лучше меня самого. И вот я здесь.

— А почему вы не послали ко мне подручного?

— Отправив его в изгнание? Я не приказываю делать то, на что не способен сам, да и всё равно скоро они за мной последуют, если им работа дорога. Видите изъян в логике Коллегии, сэр? Те, кто ведут общество, к общественному давлению неуязвимы. Диспетчер, управляющий каждой орбитой корабля, каждым импульсом тяги — теперь отступник. Всем кораблям системы придётся подчиниться приказам регулировщика-изгоя, и скоро к нам присоединится и город-кольцо. Наставники, со всем своим весом, останутся на Земле, в клетке из собственных предрассудков.

Фаэтон был более чем поражён:

— Вы это ради меня начали?

— Сэр, не задирайте нос. Я следую совести, вы тут ни при чём. Наставники проигнорировали предупреждение Навуходоносора вас не трогать, они злоупотребили влиянием. Что их и погубит.

— Погубит? Сильное слово. (Откуда в голосе оттенок надежды?)

— Вы, похоже, во время полёта за новостями не следили. Против Коллегии выступил Аурелиан.

— Как…?

— Аурелиан — изгой. До Трансцендентальности неделя. Собираются малые комбинации. Масс-сознания начали миграции памяти. Эннеады сближаются. Базовые нейроформы отзывают парциалов и завершают дела. Понимаете? Если Коллегия не передумает, нормы и мечтания на тысячу лет вперёд зададут отступники и отбросы — Сырые и Сухие с Цейлона.

— И Нептунцы.

— И мы с вами, сэр.

Образ Фаэтона улыбнулся Темеру.

— Да, Трансцендентальность скромная, но я признателен вам за компанию, сэр.

— Благодарю. Когда мы закончим, я отправлю ноуменального двойника на Землю. Хочется прогуляться по садам Аурелиана, зайти в Библиотеку Безграничной Мысли. Параисторическое восстановление Бетховена, впервые с праздника Куприциана, сыграет восемьдесят первую симфонию до конца. Там никого, кроме меня, не будет.

— Я всё равно признателен, Заступник Темер. Вы совершили такую жертву.

На космически-чёрном лице Лакедемонянина растянулась особенно белая улыбка.

— Благодарность взаимна. Поделюсь кое-чем личным. Когда вы открыли шкатулку и вспомнили о Фениксе, память вернулась и ко мне. Целый день, который я мог провести с жёнами на празднике, пришлось просидеть в кабинете онейриатриста под ноэзическим шлемом. Вернулись дни, года воспоминаний о том, как строился Феникс. Всю жизнь я обожал космические корабли, мистер Фаэтон. Ради них я бросил морское фермерство. Я был Целеритолюменом ещё до вашего рождения, ещё до появления Целеротологии. Я влюблён в ваш корабль, сэр. Благодаря Наставникам и их запретам я единственный, кто увидит и запишет отбытие Феникса. Буду благодарен, если вы передадите время, направление и предполагаемый объём первого импульса, и учитывая размеры корабля, не помешают и данные о его радиотени. Если вопросов больше нет, то всё. Разрешите покинуть борт.

— Я был очень рад с вами пообщаться, мистер Лакедемонянин. Признаюсь, после случая на лестнице орбитального лифта я держал злые мысли, но теперь эти воспоминания потеряют силу и их сменит память о замечательном сегодняшнем дне. Искренне желаю вам всего наилучшего.

— Храни Бог вас и ваш корабль!

Темер снова отдал честь и ушёл. Опустевший манекен ссутулился.

Он снова распрямился, когда Фаэтон пригласил второго гостя.

Фильтр ощущений нарисовал вокруг куклы Аткинса, навытяжку стоявшего в чёрной, блестящей броне. В ножнах — катана и кинжал, в кобуре — умный пистолет и дальнобойный инъектор. Нагрудник испещряли односторонние мыслеинтерфейсы — способные загружать вирусы, но неспособные принять. На пальце — кольцо с чёрным камнем, цвет предостерегал — внутри хранились крайне опасные самовоспроизводящиеся стиратели и вандалы. Фаэтона поразила смертоносность солдата, её подчёркивала каждая мелочь костюма. Раньше Фаэтон её не замечал.

Пропустив приветствия, Аткинс вытянул из-за пояса карточку памяти.

— Тут приказы Воинственного разума. Я знаком с планом, и считаю, что лучше ничего придумать нельзя, учитывая наши ограниченные сведения. Если вкратце, наша цель — найти вражеское командование, сущность, которую вы называете "софотеком Ничто".

— Что значит "называю"?

— Вряд ли это Софотек. Скарамуш умышленно выбирал слова, чтобы вы поверили ему и сдались. Действительно, кто захочет бросать вызов Софотеку? Так вот, чтобы ознакомиться с планом, вы должны с ним согласиться.

Фаэтон не сразу понял, чего от него хотят.

— Как же я соглашусь не зная с чем?

— А как ещё вы сможете защитить Золотую Ойкумену, не вступая в армию? Во время военных действий необходимость в субординации настолько очевидна, что я даже не понимаю, почему нет закона, позволяющего экспроприировать корабль для нужд армии. Законы мешают нам сражаться. Эти же законы могут нас и погубить. И что мне остаётся делать? Я доложил, что для успеха нужны вы и ваш корабль, я объяснил им всё.

— И ответ, я полагаю, вас не обрадовал?

— Не ухмыляйтесь, мистер, ничего смешного нет.

— Я и не думал шутить, маршал! И я не ухмыляюсь, это естественное выражение лица, но просто приятно услышать, что даже Парламент и Софотеки уважает и соблюдает мои права, даже в такое время. Странно, что они отстаивают мои права, раньше я считал их главной угрозой для моих свобод…

— Не спешите выбирать сервиз.

— Прошу прощения?

— Не влюбляйтесь в Парламент раньше времени. Они бы всё сделали, как я, и без промедлений, если бы не единодушный протест Софотеков. Западный Разум предсказал, что за такое обращение с вами Курия тут же объявит протест, следом вступится Цензор, и уже к завтрашнему утру сами Наставники будут копаться в Талайманнарских канавах. За вас даже Навуходоносор вступился.

— Ирония судьбы.

— Если бы не он, вам бы сейчас курс молодого бойца загружали. Вместо уговоров вы бы слушали приказы.

Аткинс никак не убирал карточку.

— Так что сказал Навуходоносор?

— Сказал, что цивилизация, неспособная родить героя, готового ради неё умереть, не заслуживает спасения, — Аткинс помолчал, подчёркивая важность сказанного, а потом с нажимом продолжил, — и я ответил, что нужно спасать Ойкумену, родных и друзей, заслуживают они того или нет. Правильный ли расклад, когда за всю Ойкумену какой-то парень, вроде вас, решает, "заслуживаем" мы спасения или нет? — он опять протянул карточку. — Ну? Согласны? Исполните план?

— Вы хотите, чтобы я положил Феникса и всю свою жизнь на какой-то план, содержание которого даже не знаю? Я, может, и не лучший в мире делец, но даже мне очевидно, что идея дурная.

— Плевать, какой из вас делец. Какой из вас патриот? А если вы прочтёте план, и передумаете, а потом по глупости попадёте в руки врага? Они узнают план, а мне бы этого не хотелось.

— Бросьте, маршал! Ваши требования неразумны.

— Война неразумна. Разумная война называлась бы "мир". Единственное, что я могу — показать план, с соблюдением всех мер секретности, а потом стереть вам память, оставив только знание о том, что план есть, и вы с ним согласились.

— Но когда я очнусь, я не вспомню, почему согласился. Подумаю, что вы воспользовались каким-нибудь военным правом доступа и подделали память. Я только что вернулся из лабиринта амнезий. Назад не хочется.

— Простите. Но как ещё? Нельзя через вас передать план врагу. Подумайте вот о чём — вы вернётесь в лабиринт как Тесей. Бояться должно чудищу, что бродит среди этих стен.

— Маршал, у вас душа поэта.

— Киплинга, надеюсь.

— Вы просто похожи на Серебристо-Серого — такие архаизмы время от времени вворачиваете.

— При всём моём уважении, профессия воина гораздо древнее Серебристо-Серой школы. Она древнее остальных, и уйдёт последней. Без неё другие призвания невозможны. Ну так что? — он снова выставил карточку. — Заслуживает ли Ойкумена жизни? Или нет?

Фаэтон сдвинул крышку символьного столика. Под ней прятался переносной ноэтический прибор, подарок Аурелиана.

— Для редакции подойдёт. Вычислительной мощи корабля и моей брони для необходимой иатропсихометрии хватит. Когда проснусь — жить буду вслепую. Пора бы уже привыкнуть… — вздохнул Фаэтон.

В уголках глаз солдата проступили хитрые морщинки. В стандартные мимические словари такое выражение не входило, но Фаэтон, знакомый с историческими передачами, его понял. Аткинс улыбался до ушей, хоть рот и продолжал сжиматься в угрюмую щель.

— Так, так, так, — сказал Аткинс. — Сколько чудес в нашем мире. Вы, оказывается, отважны.

— Отважнейший, надеюсь.

— Второй по отважности.

— Вы, маршал, всё равно довольны, так ведь?

— Я рад, что участвую в деле. Конечно, всё случается гораздо хуже, чем представляешь, и гражданские охотнее рвутся в сечу, чем опытные вояки, и когда начинается война, хорошие люди не готовы, не обучены, оружия не имеют. Но всё-таки…

— Всё-таки, спустя века подготовок, вы дождались? Этот день настал, маршал? Вы наконец нужны?

Аткинс отвернул взгляд, будто смутился, и смущение его самого удивило. Он хмыкнул носом.

— Скорее всего, мистер Фаэтон, мы оба сыграем в ящик. [20]

— И кто победит в этой игре?

— Виноват. Это значит, что мы умрём. Возможно, не раз, и от того, что какой-то тип проснётся с моей памятью, умирать не легче. Если враг — действительно Софотек, то участь наша будет хуже смерти. Нас обратят. Переделают. Сделают слугами врага. Так что уберите ухмылку с лица!

— Уважаемый, я не "ухмыляюсь". Как я уже говорил — это естественное выражение лица

— На Земле вы так не выглядели.

— Это естественное выражение в условиях корабля. Вам первому повезло его увидеть.

Аткинс усмехнулся, а Фаэтон не удержался и, запрокинув голову, от души захохотал:

— Вперёд! Я не боюсь старых колоний, чёрных лебедей с мёртвой звезды и злодеев-Софотеков! Мне ничего не страшно. Во мне пылает пламя! Во мне сила титанов! Всё это вокруг — мечта, которую я своей силой втащил в настоящий мир! Каждый эрг, каждую частицу, каждое поле! От носа до кормы, от киля до надстроек, всё это — моя мысль, наяву! И сделана вопреки миру, забывшему, что такое "явь"! Добро пожаловать на борт, маршал Аткинс! Обещаю — мы сразимся с врагом плечом к плечу, и либо победим, либо погибнем с честью! Вот моя рука.

Щека Аткинса чуть натянулась. То ли посмеивался над громкими словами, то ли одобрял рвение.

— Корабль официально не ваш, и дальше Юпитера мы не полетим. Настоящий владелец предпочтёт скрыться, а не воевать. Но выбора у него нет. Он покажется.

— В бой? — сказал Фаэтон.

— В бой. Тут выпивка есть? Момент заслуживает тоста.

Фаэтон сел на трон, открыл мыслепорты брони.

— Всем станциям, системам, подсистемам, и программам! Внимайте, ибо говорит капитан. Готовьте величайший корабль в истории к первому настоящему вылету! Поторопитесь, даже если полёт окончится в огне! Запускайте процедуры, начинайте проверки, ибо сегодня Побеждающий Феникс летит!

В разуме и расширениях разума начались проверки. Зеркала зажигались одно за другим. Где-то вдалеке заработали, загудели, зашумели двигатели.

Проверка шла наполовину автоматически. Личный надзор понадобится только через час — тогда он сольётся с мозгом корабля и проследит за последним разогревом перед запуском двигателя в полную мощь.

Времени достаточно. На знакомство с планом, на прощальные письма, на составление завещания. Времени достаточно.

Он обратился к Аткинсу:

— Что там с тостом?

— Старинный обряд. Вам понравится.

— Маршал, я знаю, что такое тост, я живу лордом в симуляции Викторианского особняка. Там пьют… как лорды. Так за что пьём?

Робот в виде юнги уже вылез из пола и нёс поднос с хрустальными бокалами.

Аткинс взял бокал:

— Ну, мистер Фаэтон, это очевидно.

Они подняли кубки с игристым.

— За Феникса Побеждающего!

— За Феникса Побеждающего!

— Долгой ему жизни, хоть это и маловероятно.

В наполненном сердце Фаэтона сомнение не вмещалось:

— Долгой жизни и далёких путей!

Бокалы столкнулись, издав тончайший, хрустальный звон.


Конец второго тома.

Продолжение читайте в третьем томе — "ЗОЛОТАЯ ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНОСТЬ".

1

В переводе первой части он почему-то Темер Сжатый, хотя на самом деле Лакедемонянин, т.е. Спартанец.

(обратно)

2

Vingt-et-un (фр.) — «двадцать одно» (карточная игра).

(обратно)

3

В первом томе переведено как "колледж", но Наставники — не учебное заведение.

(обратно)

4

Так раньше называлась Золотая Ойкумена. (Это, считайте, единственное примечание автора — остальные мои.)

(обратно)

5

Такая рыбацкая лодка. По-валлийски cwrwgl. Утлая и несуразная.

(обратно)

6

Сильф — средневековый дух воздуха. Сильфида — самка сильфа.

(обратно)

7

В оригинале немного иначе. В английском практически всё неодушевлённое именуются "оно", it, но моряки в кораблях, похоже, видят душу и именуют их "она", she. Правда, даже не все носители о таком исключении знают. Так что в оригинале Ironjoy говорит — оно, мол, выдумка, а Phaethon на повышенных возражает — не "оно", мол, а "она". Пришлось менять "she, ship" на пару "он, корабль", а "it, ship" — на "судно, оно", надеясь на некоторую оскорбительность, которую русскоязычное ухо улавливает в слове "оно", и неприятные ассоциации с больничным судном. Впрочем, такой же разговор, но с другим персонажем, был и в первом томе, но перевода не выдержал — просто незаметно пропал.

(обратно)

8

И опять русский язык из-за собственного богатства бессилен передать исходный текст. В английском сон и мечта нераздельно слиплись в "dream". Звучит оно, на самом деле, примерно так: "Странно, что нехватка (СНА/мечты) способна убить. А впрочем, не так уж и странно", т.е. в свете всей жизни Фаэтона получается ударение на (сон/МЕЧТУ). Человек без мечты не жив.

(обратно)

9

Извините, что так зачастил с примечаниями, так совпало. Эпопея Дафны — не бред умирающего, слова на шкатулке Фаэтона по-английски действительно зарифмованы. В первом томе их перевели прозой, но там и я сам не сразу заметил, винить переводчицу не могу. Тут, впрочем, и далее, стихи будут переложены стихами, с сохранением рисунка рифм, и, приблизительно, размера (и смысла). Виршу как могу.

(обратно)

10

А в английском планеты здесь сравнивают с ириской-тянучкой. Поговорите ещё, что оригинал всегда лучше.

(обратно)

11

Автор по высшему образованию — юрист. Выводы оставляю вам.

(обратно)

12

Именно так: "Neptunian Duma".

(обратно)

13

В оригинале устойчивое выражение "made up his mind" — "принял решение" превращается в "made up his minds", т.е. дословно "сделал собственные разумы".

(обратно)

14

Танец.

(обратно)

15

Снова пришлось переиначить. На самом деле Аткинс употребляет "shoot", значащее и "выкладывайте" наряду со "стреляйте". Дафне смешно от сочетания буквального смысла и настоящего солдата.

(обратно)

16

Вот уже неловко такое поднимать, но чтобы прояснить для читателя обстановку, скажу, что это тот самый загадочный "серное рок" из первого тома.

(обратно)

17

На самом деле "That goes without saying" — дословно "это без разговора", по смыслу "само собой разумеется", а Аткинс отвечает "It goes without saying these days, sir, because you and I are the only people I've ever heard say it", то есть "разговоров нет, ведь о таком только мы и говорим".

(обратно)

18

А тут опять история с женским и средним родом кораблей. Аткинс неожиданно и к удовольствию Фаэтона употребляет по отношению к звездолёту "она".

(обратно)

19

Тут "жена-сосулька", сочетание ещё более сомнительной остроумности в пословном переводе.

(обратно)

20

Чтобы сыграть в ящик по-английски, необходимо "приобрести ферму".

(обратно)

Оглавление

  • ОСНОВНЫЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА, РАСПРЕДЕЛЁННЫЕ ПО ТИПУ СТРОЕНИЯ НЕРВНОЙ СИСТЕМЫ (НЕЙРОФОРМЫ):
  • КИБОРГ
  • ГОСТЕПРИИМСТВО
  • МЫСЛИ НА ПРОДАЖУ
  • КОШМАР
  • ДОМ НА ДНЕ
  • ПОЖАР
  • ПОДМОГА
  • ЗАБЛУДШАЯ ГЕРОИНЯ
  • ОСТРИЁ ЛЕВИАФАНА
  • НОЭТИЧЕСКАЯ ПРОВЕРКА
  • ВРАГ
  • ЗАРЯ
  • РАВНОСТОРОННЯЯ СТАНЦИЯ НА ОРБИТЕ МЕРКУРИЯ
  • ПРОЩАЛЬНАЯ ЧАША