КулЛиб электронная библиотека 

Знакомьтесь: Жюль Верн! [Евгений Брандис] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Евгений Брандис Знакомьтесь: Жюль Верн!

Евг. Брандис. Знакомьтесь: Жюль Верн! // Жан Жюль-Верн. Жюль Верн. — М.: Прогресс, 1978. — С. 5-31. — Тираж 50000 экз.


1

Парижская издательская фирма «Ашетт», еще до первой мировой войны откупившая привилегию на издание всех сочинений Жюля Верна, в 1973 году выпустила обширную монографию о жизни и творчестве романиста, написанную его внуком Иваном Жюль-Верном, едва ли не единственным из наших современников, в чьей памяти сохранился живой образ писатели, умершего в 1905 году.

Детство Жана Жюль-Верна частично прошло в Амьене, в доме знаменитого деда. «Совершенно очевидно, — пишет он в предисловии, — что старый господин, находивший себе постоянное убежище в кресле перед камином столовой, был для меня всего-навсего дедушкой, а не писателем. В сознании моем еще не возникало связи между дедушкой и автором книг, которые я начинал читать». В детские годы он не усматривал в романах Жюля Верна ничего, кроме увлекательных похождений, а позднее, уже в зрелом возрасте, прочел их другими глазами и «нашел там богатства, о каких и не подозревал».

О пиетете внука к памяти деда свидетельствует составная фамилия Жюль-Верн. Дело в том, что его отец Мишель Верн (1861—1925), единственный сын писателя, как и все предки по мужской линии был просто Верном.

Жюль-Верн родился в 1892 году. По семейной традиции он получил юридическое образование, много лет был судейским чиновником закончив служебную карьеру председателем Трибунала высшей инстанции в Тулону, где живет и поныне. На досуге он собирал мемуарные свидетельства и документы о своем прославленном деде, а в дальнейшем, покинув службу, целиком посвятил себя работе над книгой.

Автора одолевали сомнения. «Имеем ли мы право, отряхнув пыль времен, — спрашивал он себя, — приподнимать некий саван», писать историю человека, из жизни которого на поверхность потока времени всплыли событии лишь самые незначительные?.. А что скажешь, если тот, кто намерен искать ответа у могилы, принадлежит к семье покойного?» Предприняв изыскательскую работу, в какой-то мере аналогичную шерлок-холмсовской, он испытывал беспокойство и чувство вины, оправдывая себя тем, что со временем все тайное становится явным: «архивы скромностью не отличаются, и оставшиеся в них следы всегда могут быть открыты любопытным исследователям». Так не лучше ли было взяться за это человеку, который ручается за точность всех документов и достоверность излагаемых фактов? И тогда он пришел к выводу, устранившему последние колебания: «Жюль Верн — один из тех, кто оказал влияние и на свою эпоху, и на нашу. Исходя из этого можно сказать, что наше любопытство в отношении его вполне законно и утрачивает тот оттенок профанации, который и лежит в основе моего смущения. Этот покойник еще живет».

В общей сложности Жан Жюль-Верн работал над монографией около сорока лет и выпустил ее в свет на восемьдесят втором году, что само по себе, не говоря о достоинствах книги, — факт почти беспримерный. Надо было обладать непреклонной верой в свою жизненную миссию, в свои силы и долголетие, чтобы так медленно и методично собирать по крупицам огромный фактический материал, не спеша его обрабатывать и подготовить на склоне лет монументальный труд, который по праву может считаться наиболее обстоятельной, тщательно документированной, насыщенной ценнейшими сведениями монографией о жизни и творчестве Жюля Верна.

По существу, это первая научная биография первого классика научной фантастики.

В течение многих лет Жан Жюль-Верн является почетным президентом французского Жюль-верновского общества («Societe Jules Verne»). Он присутствовал в Париже на открытии международной выставки достижений космонавтики, где произошла его встреча с советским космонавтом Алексеем Леоновым, в Нанте и Париже — на открытии юбилейных Жюль-верновских выставок, в (США — на торжественном акте в честь автора «С Земли на Луну» и «Вокруг Луны» и т. д. После запуска в СССР первых искусственных спутников и орбитального полета Юрия Гагарина, а затем после каждого очередного успеха в освоении космоса Жан Жюль-Верн давал интервью журналистам, в том числе и советским.

Вот некоторые из его высказываний:

«Что касается запуска лунной ракеты, то мне приятно отметить, что первыми осуществили его русские. Жюль Верн в своих книгах отдавал должное, подчеркивая их склонность к науке, и в частности к астрономии. Русские люди часто привлекали внимание писателя. В своих произведениях он отводит им широкое место; русские в свою очередь не остаются перед ним в долгу. Самым большим тиражом проведения Жюля Верна изданы на русском языке». (Газета «Труд», 20 сентября 1959 года.)

«Мне трудно выразить всю радость по поводу чудесных достижений советской науки, которые вызвали бы восхищение у того, кто, доверяя перу свои научные мечты, верил, что люди их осуществят». (Журнал «Техника — молодежи», 1965, № 6.)

После выхода в свет труда его жизни Жан Жюль-Верн заявил в интервью парижскому еженедельнику «Ле нувель литерер»:

«Творчество Жюля Верна дало повод для всевозможных интерпретаций, отдельные из которых — надо это признать — столь же блестящи, сколь и ошибочны. Чаще всего они ошибочны из-за недостатка документации». «Секрет молодости» Жюля Верна его внук усматривал в том, что «поставленные писателем проблемы суть проблемы нашего времени». «Книги Жюля Верна захватывают воображение дерзкой романтикой научного поиска, преклонением перед разумом, благородством чувств и верой в человека. Они действительно оказались созвучны нашей эпохе космических полетов и грандиозных достижений научно-технической революции».

Жан Жюль-Верн утверждает, что несправедливо считать Жюля Верна только «писателем для юношества». «Его творчество адресовано читателям всех возрастов, в любом возрасте мы можем черпать в нем все более разнообразное содержание» («Литературная газета», 13 июня 1973 года).


2

Многочисленные книги французских, русских, английских, американских, чешских, венгерских, итальянских, бельгийских, голландских, швейцарских исследователей, основывались на фактических данных, изложенных в романизированной биографии Жюля Верна, написанной его внучатой племянницей Маргерит Аллот де ла Фюи к столетней годовщине писателя (1928) и выдержавшей несколько изданий. Ценность книги Аллот де ла Фюи определялась не только ее изящным стилем, но и цитатами из документов, главным образом из писем Жюля Верна, хранящихся в частных архивах, которые были наглухо закрыты для всех остальных исследователей. Позже в «Бюллетене Жюль-верновского общества» появилось несколько подборок писем, не использованных Аллот де ла Фюи, но все же в биографии Жюля Верна оставалось столько лакун, что не было даже возможности установить точную хронологию написания «Необыкновенных путешествии» — грандиозной серии из шестидесяти трех романов и двух сборников коротких повестей и рассказов, которая создавалась в течение сорока с лишним лет. Было много неясного и в предшествующей театрально-драматургической деятельности писателя; казались загадочными и некоторые обстоятельства его личной жизни. Когда Аллот де ла Фюи писала свою книгу, семейная переписка, находившаяся в руках многочисленных родственников, не заинтересованных в разглашении «семейных тайн», была либо недоступна биографу, либо Аллот де ла Фюи по необходимости должна была огибать «острые углы».

Между тем за последние десятилетия Жюль Веры, как научный фантаст и один из родоначальников нового литературного направления, привлекает к себе все более пристальное внимание. Его читают везде, куда проникает печатное слово. По данным библиографических справочников ЮНЕСКО «Индекс трансляционум», в конце 60-х — начале 70-х годов по числу переводов на языки пародов пира Жюль Верн находился на третьем месте, уступая лишь сочинениям Ленина и Шекспира. А вот последние сведения, предоставленные Всесоюзной книжной палатой (1977): «За годы Советской власти в СССР издано 374 книги Ж. Верна общим тиражом 20 миллионов 507 тысяч экземпляров на 23 языках народов СССР и зарубежных стран, в том числе: на русском языке 200 раз общим тиражом 17 259 тыс. экз.; на языке оригинала — 12 раз общим тиражом 202 тыс. экз.; на языках народов СССР — 157 раз общим тиражом 3021 тыс. экз.». Цифры достаточно красноречивые.

В разных странах продолжают появляться новые театральные версии, кинофильмы и телевизионные постановки по сюжетам его многочисленных романов.

Жюль Верн — из тех феноменов мировой культуры, которые принадлежат не только породившему их пароду, но и всему человечеству. Феноменальность его — в огромном неоспоримом влиянии на умы сменяющихся поколений Воздействие Жюля Верна прослеживается по нескольким линиям. Оно выходит за рамки литературы.

Прежде всего нужно говорить о цивилизующей, просветительской функции его произведений. Форма приключенческого романа служит художественной, а потому общедоступной популяризации естественнонаучных, географических и инженерно-технических знаний, к тому же еще с осмыслением перспективы — путей развития науки и техники на ближайшие десятилетия, в пределах пятидесяти или ста лет. Осуществление многих конкретных прогнозов приумножило прижизненную и посмертную славу Жюля Верна. Отсюда — единственное в своем роде стимулирующее воздействие писателя-беллетриста на науку и научный прогресс.

Многие крупнейшие ученые, изобретатели, путешественники, спелеологи, вулканологи, исследователи стратосферы и подводных глубин, виднейшие специалисты в разных областях знания, оставили мемуарные свидетельства о прямом влиянии романов Жюля Верна на выбор жизненного призвания. Некоторые из ученых, вдохновляясь его конкретными идеями, подтверждали прогнозы экспериментами. Например, французский инженер Лебеф считал Жюля Верна соавтором конструкции двойного корпуса субмарины (идея взята из описания «Наутилуса»); французский академик Жорж Клод извлек из того же романа («Двадцать тысяч лье под водой») мысль о возможности получения электроэнергии от проводников, погруженных в морскую воду на разные глубины. Такие примеры не единичны. Но главное, конечно, — стимулирующее воздействие. Об этом говорили и русские ученые — К. Э. Циолковский, В. Л. Обручев и другие.

Далеко еще не изучен вопрос о роли Жюля Верна в мировом литературном процессе. Он создал новое направление в литературе — классическую научную фантастику — и новый тин романа, органически сочетающий три компонента: авантюрную фабулу, популяризацию знаний и научную фантазию, в основном инженерно-техническую. Как создатель «школы», он повлиял на развитие мировой научной фантастики. По времени это фантастика доуэллсовского периода — приключенческая, популяризаторская, прогностическая, — но в действительности, особенно в юношеской литературе, она продолжает свое развитие и поныне. Едва ли не каждая страна выдвигала своих Жюлей Вернов — учеников, последователей, подражателей родоначальника и первого классика научно-фантастическою романа приключений.

Невольно задаешься вопросом: в чем же секрет неугасающей популярности Жюля Верна? По сравнению с уровнем, достигнутым наукой и техникой, его идеи отстали на несколько порядков. Познавательная функции его романов неуклонно снижается. Действенной остается лишь физическая география, с которой знакомят «Необыкновенные путешествия». Очевидно, секрет популярности не только в познавательных сведениях и прогнозах писателя, его и в силе таланта, в умении построить захватывающий сюжет, привлечь симпатии к героям романов, их подвигам и дерзаниям, несмотря на то что труднейшие задачи, которые они ставят перед собой, давно решены. П все-таки мы с волнением продолжаем следить за полярной одиссеей капитана Гаттераса. хотя знаем, что Северный полюс давным-давно завоеван. И так в каждом романе.

Жюль Верн — мастер приключенческого повествования, хитроумной интриги, художник, создавший незабываемые образы (Немо, Паганель, Филеас Фогг, Дик Сэнд, Роберт Грант, Сайрес Смит и т. д.). И в этом тоже секрет его сегодняшней популярности.

«Необыкновенные путешествия» Жюль Верн писал дли подростков, в первую очередь для мальчиков. Он чутко уловил потребности времени и, как только появились его первые книги — шедевры многотомной серии, — нашел благодарнейшую читательскую аудиторию. Его слава как неизменною спутника юности возрастала, ширилась и стала глобальной еще при жизни писателя, не подозревавшего, что его книги читают и по-армянски, и по-грузински, издают в Прибалтике и в Балканских странах, в Африке и в Латинской Америке. Библиография прижизненных переводов романов Жюля Верна на многие языки пародов мира сама по себе составила бы толстый том, но силу несовершенства или отсутствия авторского права писатель имел представление едва ли о десятой части всех переводов. Его читали миллионы во всем мире, и, конечно, не только подростки, но, по мнению интеллигентской элиты, он оставался всего лишь детским беллетристом.

И вот на глазах нашего поколения случилось чудо, которое можно считать еще одним «феноменом Жюля Верна». История мировой литературы, пожалуй, не знает прецедента, когда даже популярнейший из детских писателей вышел бы в «большую литературу» и получил признание классика наряду с корифеями национальной литературы. Если при жизни Жюля Верна серьезная критика вообще пренебрегала его творчеством, поскольку книги для юношества почти не принимались в расчет, то позднее, с конца 30-х и особенно с середины 50-х годов, «Необыкновенные путешествия» становятся предметом серьезных литературоведческих исследований.

За последнюю четверть пека создана многоязычная «Жюльверниана» — целая библиотека книг и статей, посвященных «Необыкновенным путешествиям» или отдельным аспектам многогранного творчества Жюля Верна. Если до Жана Жюль-Верна почти не продвинулось изучение личности и творческой биографии писателя, то большие и несомненные успехи достигнуты в изучении самих произведений в связи с историей литературы, науки и техники, общественной мысли.

Еще до того, как время подтвердило изумительную прозорливость писателя как автора лунной дилогии («С Земли на Луну», «Вокруг Лупы»), советские ученые, получив с огромного расстояния фотографии обратной стороны Луны, присвоили имя «Жюль Верн» одному из «потусторонних» лунных кратеров. «Кратер Жюль Верн» примыкает к «Морю Мечты»...

«Мы присутствуем при подлинном возрождении его и усматриваем в нем нечто гораздо большее, чем просто автора приключенческих книг для юношества», — замечает Жан Жюль-Верн.

Думаю, что монография внука писателя, появившаяся в период возрождения интереса к личности и творчеству Жюля Верна, послужит фактической основой для новых серьезных исследований и поможет развеять многочисленные легенды, созданные вокруг его имени.


3

Чтобы оценить по достоинству труд Жана Жюль-Верна, следует уяснить, в чем его новизна.

Прежде всего мы узнаем — и это очень важно, — где и в чьем ведении находятся ныне архивные документы.

Вопреки распространенному в прежние годы ошибочному мнению, которое поддерживалось прессой, внук писателя владеет по «массой рукописей», а лишь небольшой долей уцелевшей части семейного архива. Он унаследовал от своего отца Мишеля Верна преимущественно рукописи неопубликованных драматических произведений, а также неизданные путевые записки «Путешествия в Шотландию», использованные Жюлем Верном в романах «Черпая Индия» и «Зеленый луч». Все эти материалы подробно комментируются в соответствующих главах монография.

Эпистолярное же наследие, наиболее ценное для биографа, рассредоточено у потомков сестер и брата Жюля Верна, владеющих также архивом родителей, с которыми писатель на протяжении десятилетий поддерживал регулярную переписку. Все эти лица — двоюродные братья, сестры и другие родственники Жана Жюль-Верна — предоставили в его распоряжение свои семейные досье, что и позволило ему обнародовать массу неизвестных биографических фактов. Кроме того, он цитирует многочисленные документы, переданные одним из племянников писателя в городскую библиотеку его родного города Нанта, где теперь создан мемориальный музей Жюля Верна.

Но поистине неоценимым источником оказался колоссальный по объему архив издателя Этцеля, поступивший в 60-х годах от его внучки Катрин Бонпье де ла Шанель в Национальную библиотеку Франции. Не будь этого архива, появление монографии в таком виде, как она есть, вообще было бы невозможным. Дело в том, что Жюль Верн сообщал в письмах к издателю все подробности своей повседневной работы, обсуждал с ним каждый новый замысел, название книг, малейшие изменения первоначального плана, принимал или отвергал его пожелания и т. д.

Переписка с Этцелем велась непрерывно с конца 1862 до начала 1886 года, а после его кончины — с Жюлем Этцелем-младшим, который унаследовал и в конце концов довел до упадка издательскую фирму отца, продав ее вместе со всем содержимым, в том числе рукописями романов Жюля Верна и оригиналами иллюстраций к «Необыкновенным путешествиям», процветающему предприятию «Ашетт». В архиве обоих Этцелей находится огромное количество писем Жюля Верна (по неточным сведениям, более восьмисот).

Все это вместе взятое позволило биографу восстановить жизненный и творческий путь «знакомого незнаком да» даже не по годам, а по месяцам.


4

Цитируемые письма дают более полное представление о молодом Жюле Верне — его исключительной трудоспособности, литературных исканиях, любознательности, он химизме, поразительном остроумии, обширном круге знакомств из литературного, артистического и ученого мира. Перед нами развивающийся, динамический образ молодого писатели, подобно героям Бальзака, приехавшего в Париж из провинции и завоевывать себе блестящее будущее. После каждой очередной неудачи он трудится с еще большим азартом. Целеустремленность, помноженная на кипучую энергию, компенсирует «утрату иллюзии».

В угоду отцу выстрадав диплом правоведа, он предпочитает заранее уготованной ему адвокатской конторе в Нанте полуголодное существование литератора, пробивающегося нерегулярными заработками. На протяжении полутора десятилетий он тщетно пытается сделать карьеру на драматургическом поприще, написав несколько десятков (!) пьес, не создавших ему громкого имени, но ставших для него отличной литературной школой.

Жан Жюль-Верн знакомит с неопубликованными материалами, хранящимися в его архиве. Так, мы впервые узнаем о трагедии «Александр VI», самой ранней рукописи Жюля Верна, датированной 1847 годом, о неизвестных доселе водевилях «Морская прогулка», «Четверть часа Рабле», «Абдаллах», «Тысяча вторая ночь», об оперетте «Сабинянки», пятиактных трагедиях «Драма при Людовике XV», «Башня Монлери» и т. д. Любопытна, например, история комедии в стихах «Леонардо да Винчи». Первый вариант был написан еще в 1851 году. Позже «комедия во вкусе Мюссе» превратилась в «Джоконду» и в последней редакции, прочитанной Жюлем Верном на заседании Амьенской академии в 1874 году, — в «Мону Лизу». Эта пьеса упоминается в разных источниках, но сюжет ее изложен впервые.

Автор убедительно показывает, как опыт Жюля Верна-драматурга обогащает Жюля Верна-романиста, сказывается в драматической композиции, «ложных развязках», эффектных диалогах его многочисленных романов, которые, как известно, легко поддаются инсценировке и нередко самим же писателем, чаще с помощью Адольфа Деннери, превращаются в «пьесы-феерии», годами не сходивший с театральных подмостков. Таким образом, Жюль Верн фактически оставался драматургом на всем протяжении своего творческого пути. Эта сторона его деятельности раскрыта Жаном Жюль-Верном не менее подробно и убедительно, чем увлеченность молодого писателя наукой, приведшая его к открытию нового литературного жанра, названного им «научным романом» (термин «научная фантастика» появился значительно позднее).

Любопытен и первый безошибочный прогноз молодого Жюля Верна, заявившего в письме к отцу, что он достигнет известности и займет на литературном Олимпе прочное место к тридцати пяти годам. Действительно, это произошло в 1863 году, когда появился и принес ему громкий успех первый «научный роман» — «Пить недель на воздушном шаре», в котором писатель правильно предсказал местонахождение истоков Пила и наметил блестящие перспективы экономического развития Африканского континента.

Вообще нужно заметить, что Жан Жюль-Верн уделяет первостепенное внимание прогностической интуиция Жюля Верна, прекрасно анализируя в этом плане такие романы, как «С Земли на Лупу» и «Вокруг Луны», «Двадцать тысяч лье под водой», «Робур-Завоеватель» и другие, подмечая интересные подробности, ускользавшие от внимания предшественников.

Например, в лунной дилогии, избрав полуостров Флориду местом старта вагона-снаряда, он заставил трех его пассажиров испытать эффекты невесомости, увидеть обратную сторону Луны и упасть в Тихий океан, в точно обозначенном месте, где их вылавливает проходящий корвет. По странному совпадению, заметил американский астронавт Фрэнк Борман, «Аполло-IX», имеющим такие же размеры и вес, как снаряд Барбикэна, приводнился всего лишь в четырех километрах от точки, определенной романистом. [Брандис повторят ошибку Жана Ж.-Верна из гл. 23: в романе (гл. 21) — 27° 7' с. ш. и 41° 37' з. д., Аполлон-9 — 23°15' с.ш. и 67°56' з.д., т.е. угадана лишь широта с малой точностью в 4°]

Отсутствие топлива, энергию которого можно было бы регулировать, заставило Жюля Верна воспользоваться несуществующим сверхмощным порохом, и в то же время вагон-снаряд имеет ракетную установку для амортизации удара в случае прилунения.

Не только размеры и вес алюминиевого снаряда, но и сопротивление атмосферы, регенерация воздуха, превращение трупа собаки в спутник спутника и даже телескоп на вершине Лонг-Спик в Скалистых горах, по параметрам и разрешающей способности удивительно похожий на тот, что установлен на горе Паламар, — все это предусмотрено в романе, опередившем реальные возможности более чем на сто лет.

Нечего и говорить, что «Вокруг Луны», как и первая часть дилогии, зиждется на строгих расчетах, предусматривающих возвращение снаряда, чтобы не дать ему затеряться в глубинах Солнечной системы.

Интуиция соединялась с точным расчетом, основанным на ньютоновской механике.

Тот же Фрэнк Борман позднее вспоминал, что когда его жена, прочитав «С Земли на Луну», высказала опасения за судьбу мужа, он, чтобы успокоить ее, посоветовал прочесть продолжение — «Вокруг Луны».


5

Многочисленные выдержки из писем к обоим Этцелям, а также из переписки Жюля Верна с родителями и братом Полем раскрывают творческую историю «Необыкновенных путешествий» и каждого произведения, входящего в многотомную серию.

Работай ежедневно от зари до зари, Жюль Верн сравнивал себя с ломовой лошадью, которая если и отдыхает, то в своей же упряжке. Избыток нерастраченных сил помогал ему до поры до времени бодро тянуть в гору донельзя перегруженный воз. Неукоснительно выполняя условия договора — три тома в год, — летом 1866 года, прельщенный перспективой расплатиться с долгами, он берется по заказу Этцеля за компилятивный труд — «Иллюстрированную географию Франции». Обложившись источниками, он успевает делать скрупулезное описание двух департаментов за неделю, выдавая «на-гора» по 800 строк — почти полтора печатных листа в день. И это не считая утренней работы над «Детьми капитана Гранта»!

Разделавшись с «Географией Франции» и не успев еще окончить роман, он обдумывает «на досуге» следующий и в очередном письме сообщает отцу: «Чтобы отдохнуть, принимаюсь за «Путешествие под водой». Это будет для меня удовольствием».

Лучшие книги Жюля Верна подгоняют одна другую. В конце шестидесятых годов параллельно с очередными романами он приступает к выполнению еще одного коммерческого заказа Этцеля — «Истории великих путешествий и великих путешественников». Работа несколько затянулась из-за «Таинственного острова» и других не поспевавших к сроку романов, но к 1877 году была успешно завершена с помощью сотрудника Национальной библиотеки географа Габриэля Марселя, подбиравшего для писателя документы и тексты. Этот капитальный труд но истории географических открытий долгое время считался ценнейшим пособием и как свод добросовестно изложенных фактов не потерял значения и поныне.

Успех «Истории путешествий» побудил Этцеля обратиться к Жюлю Верну с новым заманчивым предложением — написать четырехтомную популярную работу «Завоевание Земли наукой и промышленностью». Был уже составлен издательский договор, по Жюль Верн после некоторых колебаний отказался его подписать. По-видимому, он уже стал утомляться и должен был беречь силы. Об этом неосуществленном замысле внук писателя сообщает впервые.

При такой невероятной продуктивности Жюль Верн тем не менее предъявлял к себе высокие требования. Мастер сюжета и композиции, он продумывал до мелочей каждый роман н, когда делал первый набросок, держал в голове весь замысел, который окончательно воплощался в нескольких корректурных оттисках, испещренных бесчисленными помарками, исправлениями и вставками. Зная творческую манеру Жюля Верна, Этцель его в этом не ограничивал.

Наибольшие трудности, а иногда даже мучения вызывала работа над стилем. В письмах к издателю он постоянно жалуется, что нехватка времени мешает ему стать настоящим стилистом, выработать безукоризненный стиль, к которому он так стремился. Однако но своему темпераменту Жюль Верн просто не мог разрешить себе такой роскоши, как шлифовка каждой фразы, поиски единственно незаменимого эпитета или какой-нибудь яркой метафоры. Воображение гнало его вперед, стремительно развивающееся действие но позволяло задерживаться. Особенно в первые годы работы он до такой степени вживался в образы своих героев и обстановку действия, что, когда, например, писал о путешествии капитана Гаттераса к Северному полюсу, «схватил насморк; и чувствовал озноб от холода», «ощущал себя вместе с героями пленником ледяного царства».

Немало усилий стоили ему названия книг. В процессе работы иногда они менялись несколько раз. Так, в переписке с Этцелем роман о капитане Немо и его замечательном «Наутилусе» значится под названием «Путешествие под водой», «Путешествие под океаном», «Двадцать пять тысяч лье под морями», «Двадцать тысяч лье под морями». Последнее обозначение стало окончательным, хотя русские читатели знают этот роман как «Двадцать тысяч лье под водой».

«Дети капитана Гранта» первоначально были озаглавлены «Приключения Роберта Гранта», по затем Жюль Верн изменил название, чтобы не умалить роли Мэри Грант и подчеркнуть тему поисков отца. Переделка заглавия «Север и Юг» на «Север против Юга» опять-таки усиливает Смысловой акцент, поскольку произведение посвящено Гражданской войне в Соединенных Штатах и автор всецело сочувствовал северянам. Роман «Вверх дном» до публикации назывался «Перевернутый мир», «Сезар Каскабель» — «Путешествие вспять», «Пятнадцатилетний капитан» — «Юный капитан», «Агентство Томпсон» — «Забавный круиз» и т. д.

Работая над «Таинственным островом», Жюль Верн изучал на заводах технологию производства различных химикатов, которую применяет в более скромных масштабах инженер Сайрес Смит на острове Линкольн. В процессе работы над «Черной Индией» писатель отправился в Анзен (на севере Франции) и 3 ноября 1876 года спустился в угольную шахту, откуда вынес необходимые наблюдения о труде шахтеров и добыче минерального топлива. Когда для очередного романа требовались конкретные факты, Жюль Верн, подобно Эмилю Золя, добросовестно изучал материал, не довольствуясь книжными источниками.

В затруднительных случаях Жюль Верн консультировался с учеными. Математические обоснования лунной дилогии помог ему выполнить Анри Гарсе. Инженер Бадуро произвел необходимые вычисления, показывающие, в чем заключалась ошибка математика Мастона, который, как известно, попытался «выпрямить» земную ось, и эта работа Бадуро была напечатана под его именем в качестве математического приложения к роману «Вверх дном». И подобно тому, как энтузиаст еще не родившейся авиации Надар навел писателя на мысль сделать космический снаряд обитаемым и сам очутился среди участников лунного перелета под именем-анаграммой Ардан, гак и Бадуро под именем Альсида Пьердэ выведен в романс «Вверх дном».


6

Герою романа «Путешествие к центру Земли» (1864) профессору Лиденброку принадлежит изречение: «Все чудеса природы, как бы необыкновенны они ни были, всегда объяснялись физическими затонами». Это произведение было откликом на очередную научную сенсацию. Французские ученые Мильн-Эдвардс и Катрфаж на основании неопровержимых палеонтологических данных доказали, что человек существовал уже и в четвертичном и в третичном периодах, которые принято было называть «допотопными». Тем самым предыстория человечества отодвинулась в глубь времен. Несмотря на сопротивление церкви, «предыстория» быстро получила признание. Жюль Верн, не желая отставать от науки, дополнил переиздание романа тремя новыми главами. Путешественники встречают человека-гиганта («праадамита»), пасущего стада мамонтов на берегах подземной реки. Профессор Лиденброк рассказывает своим спутникам о новейших палеонтологических находках, ссылаясь на Мильн-Эдвардса и Катрфажа.

Книга была переведена на русский язык и особым циркуляром министра внутренних дел П. А. Валуева признана «весьма безнравственной по своей тенденции». Роман «Путешествие к центру Земли» предложено было удалить из ученических и детских библиотек. «Для революционных шестидесятников, — пишет исследовательница детской литературы А. П. Бабушкина, — Дарвин и Жюль Верн были разрушителями поповских взглядов, пропагандистами материалистического мировоззрения. Чтение их формировало душевные качества, делающие юное поколение способным в будущем выдерживать борьбу со злом, с насилием». Так воспринимала творчество Жюля Верна передовая общественность России.

Как же совместить естественнонаучную патетику «Необыкновенных путешествий» с ортодоксальным католицизмом автора, который так старательно подчеркивали все его французские биографы? Одна из самых больших заслуг Жана Жюль-Верна — развенчание и этой легенды. Он внимательно прослеживает на всем протяжении своего труда эволюцию религиозных взглядов писателя, от догматической веры, в которой его воспитал отец, до отказа от церковных обрядов и перехода к деизму, граничащему со стихийным материализмом. «Он остался деистом и продолжал эволюционировать в сторону от религии, сохраняя лишь какие-то основы христианского учения, прежде всего — мораль». Этот вывод подтверждается многочисленными примерами, и все становится на свои места. Вера в благотворные силы науки вытесняла из его сознания бога. Когда Елена Гленарван обратилась к Паганелю с восклицанием: «Да поможет нам бог!» — географ уточнил: «Он нам поможет, мадам, если мы себе сами поможем».

Этцель, близкий но своим взглядам к атеизму, немало способствовал постепенному отходу писателя от ортодоксальной религии. И вместе с тем в вопросах политических издатель проявлял большую осмотрительность, чем его автор, выросший на идеях Сен-Симона и осуждавший любые формы угнетения человека человеком.

Этцеля толкали к осторожности прежде всего цензурные требования. Считаясь с издателем, Жюль Верн нередко шел на уступки, но случалось и так, что долго и упорно сопротивлялся, не желая сдавать позиций. Дискуссию в письмах вызвал, в частности, образ капитана Немо.

Жюль Верн хотел его сделать поляком. Писатель сочувствовал польским повстанцам, участникам революции 1831 и 1863 годов. Репрессии царского правительства против освободительного движения в Польше вызывали его возмущение. В польском вопросе, как истинный республиканец, он был на стороне передовой общественности России, Франции и всего мира, но не мог не посчитаться с мнением издателя, учитывавшего сложность политической ситуации: Александр II относился нейтрально к войнам Наполеона III, а тот сохранял нейтралитет в польском вопросе, хотя и не изгонял из Франции эмигрантов-поляков. К тому же капитан Немо, выступающий в роли мстителя, должен был топить русские корабли и отвечать перед судом совести за гибель людей, в большинстве неповинных в политике царского правительства. В таком варианте боевые действия Немо, не говоря уже о цензурных препятствиях, не вызвали бы безраздельного сочувствия читателей. Но и предложение Этцеля превратить его в героя аболиционистского движения в США, мстящего южанам за гибель жены и детей, показалось Жюлю Верну вовсе не приемлемым: законодательная отмена рабства негров после победы северян в Гражданской войне лишила бы подобные акты мщения первостепенного смысла.

Из приведенных писем к Этцелю видно, как постепенно формировался образ одного из самых значительных героев Жюля Верна. В общем, несмотря на изменение биографии. Немо остался таким, как и был задуман: патриотом угнетенной страны, восстающим против угнетателей, революционером, символом возмущения против тирании. Вынужденная жестокость героя уравновешивается его гуманизмом. По верному замечанию автора, ненависть Немо к угнетателям — лишь следствие беспредельного сочувствия угнетенным. Отсюда и «взрывчатое содержание романа»: «Немо ведет речи, которые могли нравиться благородным сердцам, защитникам угнетенных народов, но кое-что из того, что он говорил, могло встревожить мирных буржуа, привязанных к установленному порядку». Вместе с тем никак нельзя согласиться с интерпретацией героической личности Немо в духе современных «хиппи»: «Он, как ни странно, является и прообразом человека наших дней, целиком предавшегося мятежу против всевозможных общественных ограничений».

Как известно, в финале «Таинственного острова» выясняется, кто такой загадочный Немо: один из вождей восстания, сын раджи, мстящий англичанам за порабощение Индии. И тут же, подводя итог своей жизни, Немо осуждает анархистское бунтарство: «Я умираю потому, что думал, что можно жить одному». Бунтарю-одиночке Жюль Верн противопоставляет коллективную деятельность

Сайреса Смита и его друзей, создавших на необитаемом острове трудовую коммуну — прообраз (если говорить о прообразах) справедливого общества будущего. Преобладающая сила коллективного труда и заставляет одинокого мстителя осознать свои заблуждения. Анархизм капитана Немо и утопическая коммуна Сайреса Смита — два способа преодоления социального зла. Первый способ изначально порочен, второй — утопичен, но сулит отрадную перспективу. Однако для автора книги революционные преобразования, каковы бы они ни были, — «оборотная сторона анархизма», который неправомерно рассматривается как некая обобщенная социальная категория вне связи с конкретными политическими учениями.

Итак, в длительном споре с Этцелем из-за капитана Немо писатель отстоял свои принципы, и уступки, которые он сделал по настоянию опытного издателя, пошли на пользу роману, едва ли не самому блестящему из всех творений Жюля Верна.

Разногласия с издателем возникали и по поводу романов «Крушение ,,Ченслера"» («Ченслер»), «Михаил Строгов», «Паровой дом», «Архипелаг в огне», «Робур-Завоеватель». Творческая история этих и многих других произведений Жюля Верна впервые раскрыта автором монографии.


7

Частная жизнь писателя излагалась до сих пор по шаблону, намеченному первыми биографами. Считалось, например, что он редко покидал свои рабочий кабинет, мало где бывал и почти все географические сведения, которыми уснащены его романы, заимствовал из справочной литературы. Между тем автобиографические строки в романе «Зеленый луч» свидетельствуют о том, что Жюль Верн был неутомимым путешественником и отчасти мог опираться в романах на свои личные впечатления: «Я проплыл по Средиземному морю от Гибралтара до Леванта, переплыл Атлантический океан до Северной Америки, побывал в морях Северной Европы, и я знаю вес воды, которыми природа так щедро одарила Англию и Шотландию».

Жан Жюль-Верн прослеживает все маршруты и морские путешествия деда, используя частично сохранившиеся путевые записки (упомянутый манускрипт — «Путешествие в Шотландию») и сопоставляя их с путешествиями героев романа.

Частые передвижения, бесконечные поездки, близкие и далекие рейсы на яхте «Сен-Мишель» не только не снижали поразительной работоспособности, но были необходимыми для его деятельной, энергичной натуры. Пожалуй, большую часть жизни он находился вне дома и только под старость, когда его стали одолевать недуги, превратился в «амьенского затворника».

Жан Жюль-Верн счел себя вправе приоткрыть некоторые семейные тайны. Из его книги впервые стало известно, что у писателя не было ни счастливой супружеской жизни, ни благоприятного для работы домашнего окружения. Его жена Онорина и обе ее дочери от первого брака были ему во многом чужды и ни в какой мере не разделяли его духовных интересов. Образ жизни писателя, в пять утра уже начинавшего трудовой день, но совпадал с привычками Онорины. Мир парижских магазинов, пишет о своей бабушке Жан Жюль-Верн, казался он не менее грандиозным, чем ее супругу Вселенная. Походы на Елисейские поля были ее «необыкновенными путешествиями», а «Необыкновенные путешествия» Жюля Верна оставляли ее глубоко равнодушной. Чтобы удержать жену от парижских соблазнов, Жюль Верн переселился в Амьен, где она родилась и выросла, и тем самым предрешил для себя еще большую изоляцию.

Как теперь выясняется, длительные поездки из Амьена в Париж, к родственникам в Нант, уединенная работа в деревенской глуши или на борту «Сен-Мишеля», частые и долгие отлучки из Амьена вызывались не только поисками тишины и покоя, необходимыми писателю для успешной работы, но и далеко не идиллическим семейным бытом.

Жан Жюль-Верн, не побоявшийся развеять легенду о счастливой супружеской жизни деда, не счел себя вправе замалчивать еще одну семейную тайну — долголетнюю привязанность Жюля Верна к некой мадам Дюшень из парижского предместья Аньер, судя по всему, одинокой женщине, которая была ему ровесницей или даже немного старше. Дюшень — фамилия нантская, что говорит о давнем знакомстве. Несомненно, между ними была большая душевная и интеллектуальная близость. Эта женщина отличалась начитанностью, широтой кругозора, обладала, по-видимому, художественным вкусом и, главное, разделяла литературные и научные интересы Жюля Верна. Онорина знала о ее существовании, но не устраивала мужу сцен, понимая, что отношения выходят за рамки банального адюльтера и настолько серьезны, что разрушить их невозможно. Если бы эта дружба была пылкой любовью, замечает Жан Жюль-Верн, Онорина реагировала бы иначе тем более что «дама из Аньера» не угрожала ее благополучию.

Смерть этой женщины в середине 80-х годов была для Жюля Верна невозместимой утратой, как и смерть Этцеля, последовавшая в 886 году. Почти одновременно, в этом же роковом году, писатель был тяжело ранен психически больным племянником, который покушался на его жизнь пытался привлечь внимание к романисту, по его мнению, недостаточно оцененному. Все обстоятельства этой семейной драмы подробно излагаются Жаном Жюль-Верном с привлечением неопубликованных документов. Застрявшая в берцовой кости револьверная пуля лишила Жюля Верна подвижности. С тех пор он поневоле становится «амьенским затворником».

Жан Жюль-Верн не скрывает и того, что наибольшие огорчения причинял писателю его единственный сын, чья биография до сих пор оставалась «закрытой». Человек способный и умным, но крайне неуравновешенный и разнузданный, Мишель Верн был типичным представителем «золотой молодежи» — вел беспутную жизнь, попадал в неприятные истории, делал бессчетные долги и т. д. Скандальные похождения Мишеля стоили Жюлю Верну не только больших денег, но и омрачали его существование. И даже позже, когда Мишель несколько остепенился, его коммерческие аферы, почти ежегодно приводившие к банкротству, поглощали у писателя значительную часть гонораров, и, может быть, отчасти поэтому в преклонные годы, почти ослепший, измученный болезнями, он не снижал творческой продуктивности.

Чем старше становился Мишель, тем больше тянулся Жюль Верн к своему сыну и его семье и тем сильней разгорались зависть и злоба дочерей Онорины. В конце концов этот мнимоблагополучный буржуазный дом превратился, но выражению Жана Жюль-Верна, подразумевающего роман Мориака, в «клубок змей».


8

В такой обстановке он жил и работал последние два десятилетия. Тоска и одиночество толкали Жюля Верна к еще более интенсивной работе, превратившейся в маниакальную страсть. В результате накопилось столько готовых рукописей, что Этцель-младший, выпускавший ежегодно по два новых тома «Необыкновенных путешествий», не мог угнаться за производительностью своего автора. Многие из поздних романов, как и предвидел писатель, стали его посмертными книгами.

Возможно, Жан Жюль-Верн несколько преувеличивает духовную близость между Жюлем Верном и его сыном, причинявшим ему столько горя. Но как бы то ни было, Мишель был для него в последние годы едва ли не единственным желанным собеседником, и именно ему он завещал свои рукописи.

Давний спор исследователей о том, кто редактировал и доводил до печати неопубликованные произведения, особенно оставшийся лишь в набросках роман «Научное путешествие» («Необыкновенные приключения экспедиции Барсака»), Жан Жюль-Верн безоговорочно решает в пользу своего отца, отметая предположения, что этим лицом мог быть и Паскаль Груссе либо какой-нибудь другой опытный литератор.

Между тем недавно установлено, что Паскаль Груссе (1845—1909), видный публицист и политический деятель, участник Парижской коммуны, сосланный в Новую Каледонию, сумевший оттуда бежать и вернувшийся в Парил; по амнистии, сыграл в творческой жизни Жюля Верна куда большую роль, чем можно было предполагать на основании совместно написанного ими романа «Найденыш с погибшей ,,Цинтии"». Последовательница из Гренобля Симона Вьерн, читая в архиве Этцеля письма Жюля Верна, сделала удивительное открытие, значение которого явно преуменьшает внук писателя. Оказалось, что Паскаль Груссе, вскоре получивший известность как автор приключенческих и фантастических романов для юношества, подписанных псевдонимом Андре Лори, был фактическим соавтором еще двух романов — «Пятьсот миллионов бегумы» и «Южная звезда», первоначальные рукописи некоторых не удовлетворили Этцеля и были переданы на переработку Жюлю Верну. Открытие Симоны Вьерн, внесшее коррективы в творческую биографию автора «Необыкновенных путешествий», позволяет теперь воздать должное и Паскалю Груссе, о котором в пору расцвета его политической деятельности с уважением отзывались Маркс и Энгельс.

Нужно заметить, что Жан Жюль-Верн, благоговея перед памятью деда, иногда бывает не вполне объективен. Это сказывается, в частности, в его стремлении, вопреки бесспорным выводам Симоны Вьерн, всячески умалить долю участия Грусее-Лорп в работе над романом «Пятьсот миллионов бегумы», произведением, направленным против реакционного пруссачества и во многом оказавшимся провидческих. Л в случае с «Южной звездой» негласное соавторство Андре Лори лишь бегло упоминается, хотя сохранившиеся письма дают возможность сделать более объективные выводы. Семейные пристрастия нельзя не почувствовать и в пренебрежительной вкусовой сценке «Найденыша с погибшей „Цинтии"», романа, далеко не худшего в серии.

Не стоит дискутировать по частным вопросам. И все же нельзя обойти молчанием пасторальной картины дружеских отношений Жюля Верна с юным Аристидом Брианом, будущим премьер-министром Франции. В интерпретации автора этот биографический эпизод разрастается до некоего символа. Молодой человек «разделял идеи «своего наставника», который оказывал ему поддержку на избранном пути. Таким образом, в его сознании, вероятно, слились воедино мечты людей поколения сорок восьмого года и Третьей республики; впрочем, он-то и стал одним из самых прославленных ее представителей». Но ведь Бриана никак не отнесешь к светочам социального прогресса! Такого рода «преемственность», если бы она соответствовала действительности, отнюдь не свидетельствовала бы в пользу писателя.

К счастью, подобных натяжек в монографии совсем немного. В целом она привлекает желанием автора честно и беспристрастно разобраться во всех сложных перипетиях жизненного и творческого пути Жюля Верна.


9

История жизни соединяется с историей творчества. Впервые приведенные автором многочисленные выдержки из переписки Жюля Верна с Этцелем, родителями и братом Полем, позволили раскрыть творческую историю «Необыкновенных путешествий» и каждого отдельного произведения, входящего в многотомную эпопею. Между написанном романов и их публикацией иногда проходило несколько лет, насыщенных всякими событиями. Поэтому так важно было установить время возникновения и физического воплощения каждого замысла Жюля Верна, нередко откликавшегося в своих книгах на волнующие событии дня.

До появления монографии Жана Жюль-Верна неясна была хронология поздних романов, особенно посмертно изданных. Теперь многие туманные вопросы «жюльверноведения» окончательно прояснились.

Автор рассматривает роман за романом в хронологической последовательности их написания, останавливаясь на творческой истории каждой книги и выявляя потерянные биографами первые публикации в газетах и ;куриалах. Это в конечном счете и определяет незамысловатую композицию обширной работы, разделенной на пять частей со сплошной нумерацией глав (51 глава), посвященных тому или иному жизненному эпизоду, либо творческой теме, охватывающей определенный период.

Жан Жюль-Верн останавливается на сюжете почти каждого произведения, напоминая в сжатом аналитическом изложении развитие действия, конфликтные ситуации, научные идеи даже общеизвестных романов. Однако на фоне реальных событий, стимулированных воображение писателя, и в сочетании с выдержками из писем, раскрывающих историю замысла, знакомые с детства сюжеты начинают восприниматься по-новому.

В зависимости от содержания той или иной вещи Жан Жюль-Верн подбирает материалы, характеризующие отдельные аспекты творчества, биографии, мировоззрения автора «Необыкновенных путешествий»: Жюль Верн и музыка; Жюль Верн и медицина; Жюль Верн и море; Жюль Верн и национальный вопрос; Жюль Верн и анархизм; Жюль Верн и техника; Жюль Верн и Арктика; Жюль Верн и аболиционизм; Жюль Верн-географ; Жюль Верн и популяризация знаний и так далее.

В целом монография носит энциклопедический характер, и это во многом определяет не только ее сильные стороны, но и недостатки, которые, можно сказать, являются продолжением достоинств. Невозможно объять необъятное.

Стремление охватить все и вся норою приводит к скороговорке или недостаточно глубокому освещению той или иной проблемы. Жан Жюль-Верн, при всей его несомненной эрудиции, не мог изложить в одной книге одинаково глубоко и подробно все многообразные вопросы, связанные с творчеством Жюля Верна, его жизнью и его эпохой. Скорее приходится удивляться тому, что он сумел вместить такой огромный и в значительной мере новый материал в рамки своей монографий, построенной как своего рода путеводитель не только по «Необыкновенным путешествиям», но и по драматургии Жюля Верна, его научно-популярным географическим трудам и даже неосуществленным замыслам, не говоря уже о подробных биографических сведениях.

Не будучи литературоведом, Жан Жюль-Верн, скорее всего но наитию, близок к устаревшему биографическому методу; попытки объяснить происхождение того или иного замысла сводятся нередко к биографическим реминисценциям. Так, например, поздние романы «Агентство Томпсон» и «Золотой вулкан» инспирированы, по его мнению, опасениями Жюля Верна за судьбу сына, поддавшегося «золотому миражу»; «Дунайский лоцман» — рассказами Мишеля о его вояжах в Балканские страны; «Карпатский замок» — элегическими воспоминаниями об умершей мадам Дюшень и т. д. На самом же деле биографические напластования, особенно заметные в романах, где путешествия героев совпадают с маршрутами самого писателя, никогда не определяют сути ни одного из его замыслов.

Однако неверно было бы считать автора убежденным приверженцем наивного биографического метода, тем более что он и не слишком им увлекается. Я бы сказал, что у Жана Жюль-Верна вообще нет определенного метода, если подходить к его труду со строгим литературоведческим критериям. Но, пожалуй, этого и не следует делать.

Автор удачно компонует и чаще всего убедительно истолковывает собранный им огромный материал. В этом и заключается положительное значение его книги, не лишенной неизбежных для такого рода работы просчетов.

Жан Жюль-Верн смотрит на своего деда глазами члена семьи и не всегда может освободиться от груза семейных пристрастий, что в какой-то мере сужает его кругозор исследователя. Мы видели это на примере предвзятого отношения к сотрудничеству с Андре Лори, хотя автор и сам подчеркивает их близость в поздние годы жизни Жюля Верна. Пожалуй, слишком много внимания уделяется родственным и семейным связям, иногда незначительным биографическим фактам, которые кажутся Жану Жюль-Верну важными именно потому, что он «слишком много» знает. Впрочем, когда пишет о великом человеке один из членов семьи, подобные недостатки не только неизбежны, но и в какой-то мере оправданы.

Если же рассматривать книгу Жана Жюль-Верна с позиций современного научного литературоведения, то есть предъявлять к ней требования, на которые она заведомо не рассчитана, то бросается в глаза изолированность Жюля Верна-романиста от литературного окружения, от литературного процесса его времени, от научной фантастики, которой автор уделяет мало внимания, от литературных предшественников и последователей, составивших «школу Жюля Верна», от истории детской и юношеской литературы, от классического французского реализма и т. д. Жюль Верн-романист развивается в изображении его внука как бы спонтанно, почти без воздействия литературной среды (после того, как он отошел от драматургии), в отрыве от мирового общественного мнения, которое сделало его знаменитым, в изоляции от читателей, которые определяли успех или неудачу каждой его новой книги.

Время выдвинуло Жюля Верна на авансцену прежде всего как научного фантаста и первого классика романа нового типа, который он счастливо открыл и сумел утвердить в литературе. Монография, безусловно, проигрывает от того, что Жан Жюль-Верн недостаточно интересуется этой проблемой, ограничиваясь лишь прогностической функцией научной фантастики Жюля Верна и установлением литературных связей с ближайшим предшественником Эдгаром По и младшим современником Вилье де Лиль-Аданом.

В личной жизни, в быту, в своем собственном доме Жюль Верн был очень одинок, и это хорошо показано в книге. Но то, что по убеждениям он был коллективистом, человеком высокого общественного сознания, чутко улавливающим веяния времени, акцентировано, пожалуй, недостаточно. И потому удивление не только амьенских буржуа и переполох в семье, по и некоторое недоумение читателей вызывает в изложении Жана Жюль-Верна тот многозначительный факт, что писатель решил баллотироваться в Амьенский муниципальный совет но списку «красных» — то есть социалистов.

К чести автора монографии, это вызывает его полное сочувствие. Он подтверждает левые взгляды своего деда также графологической экспертизой, проведенной Пьером Луисом, признавшим Жюля Верна «скрытым революционером». Но внимательное прочтение его поздних романов убеждает и без помощи графологии, что писатель был настроен весьма скептически к современной ему буржуазной демократии, доказавшей, в частности, в условиях Третьей республики полную неспособность обеспечить народу лучшее будущее. Критика американского гигантизма, погони за наживой, эксцессов колониальной политики, использования научных достижений во вред людям, сатирические выпады против реакционной политики и военных приготовлений великих держав — все это достаточно четко обозначено в таких романах, как «Вверх дном», «Плавучий остров», «Флаг родины», «Золотой вулкан», «В погоне за метеором», «Кораблекрушение „Джонатана"» и «Необыкновенные приключения экспедиции Барсака».

Разбирая все эти книги, автор подмечает социальную прозорливость Жюля Верна: «Опередив свои век на пятьдесят лет, писатель уже угадывал социальные потрясения и войны, которые станут неизбежной расплатой за это обманчивое благополучие горстки людей, противопоставляющих себя нищенствующим массам». Точно сформулирована главная тема его позднего творчества: «Наука на службе зла». Акцентируется обличительный пафос. «Роман (речь идет о «Плавучем острове») осуждает не только американский гигантизм и цивилизацию доллара, но и западное общество». «В романе «Вверх дном» разоблачаются честолюбивые замыслы неосторожных людей, которые могут привести к изменению существующего порядка в природе. А нам слишком хорошо известно, сколь опасны Манипуляции, которые грозят нарушить природное равновесие. Используя великую силу науки не на благо, а во вред людям, человек уничтожает самого себя». Автор подробно анализирует предпоследний роман «Кораблекрушение „Джонатана"», дающий материал для постановки вопроса об отношении Жюля Верна к анархизму.

Отшельник-анархист Кау-джер, стремящийся к «абсолютной свободе», ради спасения людей становится во главе колонии эмигрантов из обездоленных слоев населения, потерпевших крушение у мыса Горн. И тут происходит неизбежное: человек, не признающий законов, вынужден вводить законы; считающий безвластие высшим благом должен применять власть; отвергающий правовые нормы — карать правонарушителей. Все, что он ни делает, противоречит его убеждениям. Ни одно начинание не обходится без применения власти и силы. Суровая действительность заставляет прекраснодушного мечтателя, как прежде капитана Немо, распроститься со своими иллюзиями...

Жан Жюль-Верн хорошо раскрывает содержание социального эксперимента Кау-джера, но и на этот раз, трактуя образ героя, смешивает разные понятия, иногда совершенно несовместимые (анархизм — коммунизм), и к тому же еще усматривает в действиях Кау-джера... предвосхищение новой экономической политики Ленина! Нечего и говорить, что подобные сопоставления по меньшей море могут вызвать улыбку. Суть же заключается в том, что в годы старости, совпавшие с назреванием мировой империалистической войны, Жюль Верн пришел к убеждению, что надежды на счастливую жизнь и свободное развитие народов в современных ему общественных условиях несбыточны. В «Кораблекрушении „Джонатана"» писатель подводит безутешный итог своим долголетним размышлениям над проблемами социального неравенства, насилия и бесправия, неотделимых от буржуазных правопорядков. Сенсимонистская утопия, в которую он верил, не выдержала проверки временем. Но никакого иного пути для создания совершенного государства Жюль Верн указать не мог. Его мысль не сблизилась с научным социализмом.

Книга Жана Жюль-Верна закапчивается словами Кау-джера, героя этого романа, доказывающими, что Жюль Верн даже в самый трудный период своей жизни, в годы крушения иллюзий и переоценки ценностей, не терял воры в Человека, его высокое назначение и в его будущее: «Мы умираем, но дела наши продолжают жить, увековеченные теми силами, которые мы вызвали в себе. Мы оставляем на жизненном пути неизгладимые следы. Все, что происходит, предопределено предшествующими событиями, и будущее — не что иное, как неведомое для нас продолжение прошлого»

Человек высокой культуры, обладающий разносторонними знаниями, Жан Жюль-Верн вносит в свою книгу много интересных наблюдений и здравых мыслей, с которыми нельзя не считаться. Но главная ценность его труда — в обилии ранее неизвестных сведений, извлеченных из государственных и частных архивов. Во всеоружии колоссального фактического материала Жан Жюль-Верн создал наиболее достоверное научное жизнеописание своего великого деда, показав его в полный рост, таким, каким он был в действительности, — во всем величии творческих свершений и с присущими ему человеческими слабостями.

Перед нами — вновь открытый Жюль Верн, освобожденный от литературного грима, нанесенного первыми биографами. Всевозможные легенды и домыслы, которыми окружалось имя писателя, теперь окончательно развеяны. Книга, выходящая на русском языке в юбилейный год Жюля Верна (150 лет со дня рождения), привлекает своей новизной. Она настолько богата документальными данными, во многом ломающими традиционные представления о жизни и деятельности знаменитого романиста, что автор был бы вправе сказать: «Знакомьтесь, Жюль Верн!»