Юлька в стране Витасофии (сборник) (fb2)


Настройки текста:



Вячеслав Килеса ЮЛЬКА В СТРАНЕ ВИТАСОФИИ

РАССКАЗЫ ДЛЯ ДЕТЕЙ И ВЗРОСЛЫХ

ВЕСЕЛОЕ СОБЫТИЕ

Дыма поначалу было мало: тоненькая струйка, почему-то поднимавшаяся не прямо вверх, а по замысловатой, уходящей в сторону спирали. И заметил его не Вовка — чего он долго не мог никому простить, — а баба Нюра из соседнего дома, заскочившая в Вовкин двор с криком:

— Клава, ты горишь!

Подскочили все, даже дремавшая в углу на топчане кошка Мурка.

— Где горю? — всполошилась Вовкина бабушка, растерянно оглядывая себя.

— Вон там! — ткнула пальцем баба Нюра.

И все увидели дым. Он значительно пополнел и стал похож на задранный вверх черный Муркин хвост, и вел себя очень смирно, но бабушка почему-то испугалась.

— Настька! — повернулась она к Вовкиной маме. — У Арапетовых дома телефон, позвони в пожарную. А я — туда.

И ринулась в дом.

Все заторопились, словно куда-то опаздывали: мама — к жившим на соседней улице Арапетовым, подхватившая пустое ведро баба Нюра — на кухню к водопроводному крану, Мурка — на забор, а хитрый Вовка, сразу догадавшийся, где самое интересное, — вслед за бабушкой.

В доме немножко пахло дымом, — точно так, как от костра, на котором Вовка и его друг Димуля запекали позавчера в овраге похищенную с огорода картошку. В угловой комнате отдыхала от железной дороге приехавшая на рассвете тетя Дора, — и Вовка, еще прошлым летом познакомившийся с ее злым характером, свернул в коридоре направо. Представив себя разведчиком, он, переставляя ноги с пятки на носок — именно так ходили индейцы — поспешил в гостиную, — и с трудом увернулся от выскочившей из комнаты бабушки.

— Ты что здесь делаешь? — закричала бабушка. — Марш на улицу!

Не слушая Вовкиных возражений, бабушка схватила разведчика за шиворот и погнала к двери, — словно нашкодившего поросенка Борьку (которого Вовка, кстати, и обвинил в выкопанных на огороде ямках). Во дворе бабушка толкнула Вовку по направлению к воротам и крикнула бабе Нюре:

— На чердаке загорелось. Скорее всего — проводка. Помоги лестницу поставить.

Понаблюдав, как бабушка, баба Нюра и вернувшаяся от Арапетовых мама приставляют к чердачному окну огромную тяжелую лестницу, Вовка поспешил на улицу, к густеющей толпе любопытных, среди которых пламенела рыжим цветом Димулина голова.

— А у нас пожар! — гордо сообщил Вовка, словно Димуля сам не мог догадаться, что здесь, конечно, не наводнение.

— Подумаешь! — скривился Димуля, явно огорченный удачей друга.

Послышался вой сирены, — и вскоре пожарная машина, сверкая и громыхая, показалась на изгибе улицы.

— Отойди, это к нам! — ревниво сказал Вовка, отталкивая Димулю в сторону.

Всегда готовый к драке, в этот раз Димуля, признавая Вовкины права, отошел на обочину.

Из машины, проехавшую через раздавшуюся толпу прямо к дому, выпрыгнули красивые пожарные в блестящих касках. Размотав шланг, они быстро забрались в чердачное окно — предварительно выгнав оттуда, к Вовкиному удовольствию, растрепанную, в черных пятнах сажи бабушку, — и включили насос. Тянувшаяся за пожарными прямоугольная лента надулась и стала похожа на огромного удава, которого Вовка недавно наблюдал в зоопарке.

Минут через десять дым, висевший над домом неправильным надувным шариком, начал съеживаться и уменьшаться, — словно его укололи иголкой.

— Молодцы пожарные, быстро управились, — одобрительно заметил старик Нефедов.

— Повезло Клавке, — с сожалением вздохнула баба Катя, — и Вовка вспомнил, как ругалась она недавно с его бабушкой из-за перепутавшего огороды Борьки.

— В следующий раз у бабы Кати картошку воровать пойдем, — повернув голову, шепнул Вовка Димуле, и повел друга в ставший неопасным двор.

— Выключай насос, — спускаясь по лестнице с чердака, скомандовал главный пожарный. Его замечательный мундир был перепачкан, но смотрел он весело и даже был чем-то доволен.

— Сгорел хлам, ничего ценного, — главный пожарный подошел к зачерпывающую воду из ведра бабушке, подставил сомкнутые ладони под льющуюся из кружки струю. — Проводку поменяете и кусок крыши отремонтируете. Вовремя нас вызвали.

Вытершись поданным мамой полотенцем, главный пожарный подмигнул глазевшему на него Вовке:

— Пойдешь в мою команду? Будем вместе пожары тушить.

— Пойду! — воскликнул Вовка, оглядываясь на Димулю: все ли он слышал.

Помыв лицо и руки, пожарные свернули шланг, заняли свои места, — и машина, провожаемая бежавшими за ней Вовкой и Димулей, помчалась прочь.

Бабушка, мама и взявшийся им помогать старик Нефедов отодвинули от чердачного окна лестницу и, заведя ее конец на середину двора, отдернули руки.

Лестница упала с грохотом, похожим на взрыв маленькой атомной бомбы.



В глубине дома послышался шум и в проеме распахнувшейся входной двери показалась сердитая тетя Дора:

— Дадут мне в этом доме поспать или нет?! И вообще: какой дурак под моим окном коптил поросенка?

ПОДАРОК

— Мама, а кто в нашей семье главный? — пришедший на кухню пятилетний Дениска с серьезным выражением лица смотрел на разогревавшую суп маму.

— Зачем тебе? — отвернувшись от плиты, улыбнулась мама, думая, что сама хотела бы узнать ответ на этот вопрос. — Для меня и папы главный в семье — ты.

— Нет, я маленький! — замотал головой сын. — Нехорошо обманывать.

— Тогда, наверное, папа — вздохнула мама. — Особенно когда деньги приносит. Тебе-то это зачем?

— Поговорить надо.

— Ну, со мной поговори.

— Нет, только с главным. Я слышал сегодня в садике, как наша воспитательница Анна Андреевна другой воспитательнице объясняла: «Если хочешь чего-то добиться — беседуй с главным».

— Что у тебя такое серьезное? — разлив суп по тарелкам, мама поставила их перед собой и Денисом. — А вдруг я смогу помочь?!

— Нет, подождем папу! — нахмурившись, решил Дениска.

Папа пришел, когда Дениска досматривал по телевизору вечернюю сказку.

— Между прочим, у сына к тебе серьезный разговор — сообщила мама, ставя на стол ужин.

— Что-нибудь в детском садике? — встревожился папа.

— Не знаю, — пожала плечами мама. — Со мной Дениска откровенничать не захотел, потому что я в семье не главная.

— А кто тогда главный? — удивился папа.

— Я тут с народом посоветовалась и решила, что главный — ты, — объявила мама. — Кушай, потом с Дениской посекретничаешь.

Поужинав, папа, с грустью посмотрев в сторону телевизора, где диктор объявил о начале футбольного матча, отправился в детскую; за ним, притворяясь человеком-невидимкой, бесшумным шпионским шагом последовала мама.

— Рассказывай, что у тебя? — поцеловав Дениску, попросил папа.

— Помнишь: у меня через неделю день рождения? — выдержав паузу, торжественно спросил сын.

— Ты об этом! — облегченно вздохнул папа. — Конечно, помню. Я и мама уже и подарки тебе придумали.

— Опять какой-нибудь автомобиль или железную дорогу? — скривился Дениска.

— Не совсем, но почти, — растерялся папа. — А чем тебе такие подарки не нравятся?

— Они неправильные, от них только я радуюсь, — убежденно произнес сын. — А нужно, чтобы подарок для всех был.

— Для всех? — озадаченно переспросил папа. — Хорошо, я с мамой посоветуюсь.

— Не надо советоваться, — великодушно махнул рукой сын. — Я все придумал: вы подарите мне новое имя.

— А чем тебе нынешнее не нравится? — вмешалась мама, вспомним, что выбором имени занималась она. — Так звали греческого бога Дионисия, очень популярного, между прочим.

— Конечно, все-таки бог вина, — гордясь своими познаниями, мечтательно произнес папа, прислушиваясь к голосу телевизионного диктора.

— Не только, — бросив на папу сердитый взгляд, уточнила мама. — Дионисий еще и радости покровительствовал. Ты послушай, как звучит: Денис! Правда, красиво?!

— Наверное, — задумался сын и вздохнул — То, которое вы мне подарите, все равно лучше.

— Ладно! — переглянувшись с мамой, согласился папа. — Будем тебя называть другим именем. Наверное, Колей или Сашей, как твоих друзей?

— Нет! — отмахнулся Дениска. — Зовите меня теперь «Гарри Потер».

ИНДЕЙКА

Серьезных поручений Тоня не любила. Особенно от мамы. Придумала тоже: сидеть на кухне и караулить огромную, освобожденную от перьев и других пустяков тушу индейки, подготовленную для перекочевки со стола в духовку. Кому она нужна, пока сырая? Уж точно, не Тоне. И не Мурке: вон с каким равнодушным видом сидит она на пороге коридора!

— Мурочка! — на всякий случай спросила Тоня. — Ты как к индейкам относишься?

Мурка презрительно дернула хвостом, давая понять, что к индейкам она относится еще хуже, чем к индейцам, о томагавках которых так страшно рассказывал любитель ковбойских фильмов сосед Ваня.

— Умница! — обрадовалась Тоня и, подойдя к двери, ведущую из кухни в гостиную, прислушалась.

— Не ребенок, а наказание! — жаловалась мама подруге Люде. — Я вчера устала так, что к ночи еле ноги передвигала. Да еще Настька на свидание сбежала — в полночь вернулась, до сих пор спит! — пришлось посуду вместо нее мыть. Уложила Тоньку в постель, забралась под одеяло на соседнюю кровать — и мгновенно уснула. И чудится сквозь сон Тонькин голос:

«Мамочка, ты спишь?». Затем громче: «Мамочка, ты спишь?». Потом за ночную рубашку меня дергает: «Ты спишь, мамочка?» Просыпаюсь, говорю:

«Уже нет!». И слышу счастливое: «Спокойной ночи, мамочка!».

— Точно, как моя Ленка! — восклицает подруга Люда. — Воскресенье, решила подольше поспать, но где там: на рассвете толкает меня в бок:

«Вставай!». «Зачем?» — удивляюсь. «Будем делать зарядку и обливать холодной водой соседей». Представляешь?!

— А недавно Тонька читает «Доктора Айболита» Чуковского и спрашивает: «Если у Тянитолкая головы с обеих сторон, то как он писает?» — вспомнила мама. — Я, кстати, так ничего и не придумала.

— Нужно у Ленки спросить, у нее фантазии достаточно, — решает подруга Люда. — Захожу вчера в детскую: сидит и плачет. «Что случилось?» — заволновалась. А она: «Когда ты и папа умрете от старости, кто меня в детский сад водить будет?».

Догадавшись, что ябедничанье мам на дочек может длиться бесконечно, Тоня, взяв с Мурки клятву о том, что та не оставит индейку без охраны, выскочила в гостиную:

— Мамочка, а почему Настя до сих пор спит?! Столько дел, а она…

Хочешь, я ее разбужу?

— Не знаю, — заколебалась мама, спрашивая взглядом совет у подруги. — Будет сонная по дому бродить..

Мамины колебания прервал донесшийся со стороны кухни шум: что-то упало и не разбилось.

— Ой! — воскликнула мама и ринулась на кухню.

Индейка исчезла — так же, как и кошка.

— Инопланетяне! — ахнула Тоня. — Ваня говорил, что видел летающую тарелку.

Представив улепетывающих с индейкой на плечах зелененьких человечков, подруга Люда фыркнула, тогда как далекая от науки мама, галопируя, проскакала через кухню на улицу, где и обнаружила волокущую добычу воровку.

Тоня потом уверяла, что Мурка явно обрадовалась, что по уважительной причине вынуждена прекратить свой тяжкий труд и, юркнув в огородные чащи, скрыться до ужина в неизвестном направлении. Прокричав вслед беглянке невнятные угрозы, мама с трудом подняла тяжеленную индейку, помыла ее и, нашпиговав вкусностями, отправила в газовую духовку.

И долго потом обсуждали обитатели дома, куда и зачем тащила Мурка неподъемную для нее тяжесть. Тоня утверждала, что, связанная клятвой, кошка, решив прогуляться, была вынуждена захватить индейку с собой, и предлагала выделить Мурке часть индейки как награду за честность. Но мама и Настя почему-то с ней не согласились.

РАЦИОНАЛИЗАТОР

— Что такое «рационализатор»? — услышав по телевизору незнакомое слово, спросила у старшей сестры десятилетняя Тоня.

Учившаяся на первом курсе института Настя снисходительно посмотрела на «шестиклашку»:

— Это когда кто-нибудь придумает такое, отчего всем становится лучше.

Таких людей мало, их берегут и поощряют.

— Чем поощряют: деньгами? — заинтересовалась Тоня.

— Наверное, — растерялась Настя. — Но Почетную грамоту и подарок дают обязательно.

Тоня задумалась. И думала до обеда, на который мама, учитывая воскресный день и недавно полученную зарплату, приготовила отбивные и пюре.

— У меня — рационализаторское предложение! — подождав, когда все сядут за стол, громко объявила Тоня.

— Слушаем тебя, — с опаской сказала мама, готовясь защищать дом от очередной идеи младшей дочери.

— Ты недавно говорила, что Настя часто болеет, ей нужны особые условия, здоровое питание. Правильно?

— Да, — согласилась мама. — Я это и сейчас могу повторить. А что?

— Предлагаю следующее, — Тонин взгляд скользнул по сложенным в тарелку отбивным. — С сегодняшнего дня всю полезную еду — рыбий жир, овсянку, манную кашу — будем отдавать Насте. А остальное — вкусное, но вредное: жаренное мясо, например, — кушаю я. Мне Настино здоровье важнее, чем собственное. Согласны?

Мама и Настя оторопело молчали, глядя то на Тоню, то друг на друга.

— Между прочим, — заторопилась Тоня. — От своего рационализаторского права на Почетную грамоту я отказываюсь. Мне достаточно торта и мороженного. Желательно сегодня на ужин.

И тогда мама и Настя заговорили.

ТОНЯ

Вчера шестиклассница Тоня побила трех мальчишек, а сегодня ее нокаутировала контрольная по математике.

С мальчишками было просто. Они шли — нахальные, веселые, — бросали в спину возвращающейся из магазина Тони мелкие камешки, гоготали над ее красной шапочкой: в общем, вели себя не так, как положено мальчикам из порядочных семей. Случайно узнав на уроке арифметики, что «три» больше одного, они развлекались, гордясь своей безнаказанностью.

Вздрагивая от попадающих в спину камешков, Тоня шла, раздумывая, не будет ли ее разборка с хулиганами считаться нападением, поскольку принципы таэквондо разрешают применение приемов только для защиты. Ее этические мучения прервал увесистый камешек, стукнувший Тоню по голове.

Ойкнув, таэквондистка остановилась, поставила сумку с продуктами на землю и направилась к обидчикам. Ухмыляясь, мальчишки ждали ее приближения, готовые услышать: «Что я вам сделала? Маме скажу!» и прочие жалобные слова, поэтому Тонин непосредственный переход к действиям оказался для них сюрпризом. Через минуту, познакомившись с Тониными кулаками и ногами, два хулигана, подвывая, катались по земле, а третий — с расцарапанной физиономией — улепетывал прочь.

Как невелико расстояние от успеха до неудачи! Тонина победа, более двадцати раз пересказанная маме и старшей сестре Насте, позволила таэквондистке незаметно уклониться от изучения математических правил, что отразилось в неудовлетворительной оценке по контрольной.

Домой из школы Тоню сопровождал унылый осенний дождь, привычно развешивающий на ветках деревьев пасмурное настроение, — созвучное похоронным чувствам плетущейся по дороге двоечницы. «На таэквондо мама не пустит, и в цирк, обещанный на воскресенье, теперь не попаду, — мрачно размышляла шестиклассница. — Лучше бы меня мальчишки поколотили, чтобы я в больнице оказалась: хотя бы на сегодняшний день».

Мысль о больнице, появившись, не исчезала, подсказывая направление деятельности. Сложив зонтик и сняв шапочку, Тоня подставила макушку слетающей с неба влаге: «Если основательно простудиться, то «неуд» для мамы покажется мелочью».

Дождик оказался хорошим союзником: до своего двора Тоня дошла не только насквозь промокшей, но и — как она ощущала — заразившейся всеми известными человечеству болезнями.



В доме было пусто: мама зарабатывала деньги в колледже, а Настя околачивалась в институте, делая вид, что интересуется экономикой.

Поставив на газовую плиту наполненный водой чайник, Тоня зажгла газ и занялась развешиванием в коридоре мокрой одежды: чтобы каждый, входя в дом, упирался в нее носом, — и ахал, понимая, что ребенок с трудом спасся от мирового потопа.

Несмотря на то, что в комнатах было жарко — мама забыла утром выключить АГВ, — Тоня надела вязанные носки, теплые лыжные шаровары и шерстяной свитер, завершив композицию чалмой из пухового платка.

Полюбовавшись на себя в зеркале, Тоня осталась довольна: увидев дочку, мама если и не потеряет сознание от ужаса, то про контрольную забудет наверняка.

Будучи разумной девочкой, Тоня понимала, что для завершения натюрморта «Привет из могилы!» не хватает пустяка: термометра, где верхняя планка ртути уютно устроилась между тридцатью девятью и сорока градусами.

Порывшись в столе, Тоня достала свой любимый термометр. Сколько раз он выручал ее, освобождая от школьных уроков и ответственности за плохие оценки! И сегодня он обязан ее спасти!

Как часто мы не понимаем, что нельзя найти черную кошку в темной комнате, если ее там нет! Тоня с трудом сдерживала слезы: нырявший под свитер термометр при возвращении упрямо показывал тридцать шесть с половиной градусов. Под воздействием физических усилий, заключавшихся в трении термометра о шаровары, столбик ртути поднялся на две десятых градуса, после чего, обессилев, застыл на месте.

Только разбитый под Ватерлоо Наполеон мог бы понять охватившее Тоню отчаяние! Вспотевшей мышью бегала она по кухне, размышляя, как выбить из термометра недостающие ей градусы.

Стук раскрываемой во дворе калитки ударил в сердце двоечницы пулеметной очередью. Заметавшись, Тоня зацепилась взглядом за вскипевший чайник и, решив, что выход найден, сунула туда термометр, — мгновенно разорвавшийся на части.

Увидев мокрую от пота и слез дочку, одетую в поражающий воображение и приличия наряд, мама не упала в обморок, зато остолбенела на время, достаточное, чтобы кошка Тучка сделала вокруг маминых ног два неспешных круга. Занятый у соседей термометр разоблачил Тонину симуляцию, после чего настала очередь жуткому рассказу о коварной учительнице, неправильных математических задачах и невиновной шестикласснице.

Вымытая под душем и переодетая в цивилизованную одежду Тоня, оставшись с таэквондо, но без цирка, вскоре успокоилась и даже приняла участие в семейной викторине, пытавшейся угадать, как термометр оказался в чайнике. Тоня при этом вопросе недоуменно пожимала плечами («Сам залез!»), и мама постепенно склонилась к версии начитавшейся Андерсоновских сказок Насти, утверждавшей, что термометр толкнула в кипяток безнадежная любовь.

Все случается в странном мире детства. Возможно, термометр действительно погиб оттого, что не сумел помочь своей любимице Тоне.

ОЛЕЧКА

— А меня знаете как недавно наказали? — взахлеб рассказывала Ира. — Я мячиком вазу на пол сбила: шум, крик, ваза вдребезги, а мама меня веником, веником! Вот здорово было!

— Подумаешь, веником! — хмыкнул Сережа. — Меня папка, когда пьяный приходит, ремнем лупит: вот это наказание!

— Ремнем всем достается! — рассудительно сказал Ромка. — Мне тоже однажды перепало: кошку валерьянкой напоил! А вот когда тебя коленками на горох ставят: это, наверное, больно. Бабушка рассказывала, что ее так воспитывали.

Средняя группа детского садика почтительно притихла. Олечка шумно вздохнула: ее наказывали такими распространенными способами, о которых не стоило и говорить.

— Интересно: как там, на горохе?! — задумалась Леночка. — Меня тоже иногда ругают, в угол ставят, — но чтобы коленками, на горох! Мама не зря говорит, что раньше было лучше, чем сейчас!

— Нет, сейчас тоже иногда бывает, — запротестовал Сережа. — Отец однажды, когда мамку бил, промахнулся и в меня попал: я даже в больнице лежал!

— Честно, что ли? — с сомнением спросила Леночка, с уважением оглядывая Сережу.

— Зуб на холодец!

Эту клятву произносили в исключительных случаях, — и все сразу поверили.

— Сережа, ты со мной дружить не хочешь?! — улыбнулась Ира.

— Конечно, нет! — вмешалась стоявшая в сторонке Алла. — Он со мной дружить будет. Правда, Сережа?!

Сережа нерешительно кивнул головой.

— Это нечестно! — запротестовала Ира. — Я первая предложила.

— Ну и что?! — пожала плечами Леночка, любившая, как все девочки, блестящее и героическое. — У каждого человека есть право выбора: спросите у моего папы, он — адвокат!

— Устроим конкурс невест! — подпрыгнув на месте, закричал Саша. — Мальчики выбирают девочек, с которыми дружить хотят: по взрослому телевизору такое недавно показывали!

— Правильно! — обрадовались все новому развлечению.

— Дети! — зашедшая в комнату воспитательница обвела всех внимательным взглядом. — Соберите игрушки и в постель: «тихий час»!

— В другой раз конкурс проведем, — зашептала Леночка, подбирая с пола куклу и плюшевого медвежонка. — Придумаем, чтоб интересно было.

Все согласно закивали головами.

— Ты, мама, меня неправильно воспитываешь! — решительно сказала Олечка, когда бабушка привела ее вечером из садика домой.

Несшая кастрюлю с водой мама едва не уронила ее на пол.

— Как это: неправильно?!

— А так: не теми способами меня наказываешь! Ну, отругала, мороженного или конфет не купила: сейчас это не наказание. Современней надо быть, по-новому все делать!

— Но я в угол иногда ставлю, — начала оправдываться мама.

— Просто ставишь! — Олечка была неумолима. — А надо: коленками на горох, как во всех настоящих семьях. Мне сегодня в садике так за тебя стыдно было! У нас что: гороха нет?!

— Есть! Сейчас принесу.

Поставив кастрюлю с водой на плиту, мама открыла шкафчик, достала оттуда пакет и направилась в Олечкину комнату.

— Пойдем, неразумный ребенок! — позвала она Олечку.

Раздумывая, нужно ли обидеться на слово «неразумный», Олечка пошла вслед за мамой, с удивлением наблюдая, как та посыпает угол комнаты горохом.

— Становись! — велела мама.

— Коленками?! — протянула Олечка, с сомнением погладывая на круглые ядрышка гороха. — Ты что: меня наказываешь? Но я ничего не успела натворить!

— Когда набедокуришь, я тебя коленками на соль буду ставить! — объяснила мама. — Горох — это для тренировки.

Минут через десять Олечка поняла, что ничего хорошего в горохе нет.

— Мама! — закричала она. — Переставь меня на соль, пожалуйста! На горохе неудобно!

— Ладно! — согласилась мама, с интересом поглядывая на дочку.

Взяв совок, мама собрала горох, выбросила его в мусорное ведро, а освободившееся место засыпала крупными зернышками соли.

— Прошу, сударыня! — предложила она дочке.

— Ой, как щиплет! — То, что соль болезней, чем горох, Олечка поняла быстро. — Мама, ты плохо придумала! Забери меня отсюда!

— Не всякое новое лучше старого! — Мама помогла Олечке встать на ноги, убрала впившиеся в кожу крупинки с ее коленок. — Помой руки и садись ужинать!

Доев жаренную картошку с грибами, Олечка потянулась рукой к чашке с чаем и, задев фарфоровую сахарницу, сбила ее со стола. Привстав, мама сердито посмотрела на лежавшие на полу осколки, рассыпанный сахар…

— Мама, давай договоримся, — быстро сказала Олечка. — Наказывать меня будешь по-старому!

МЕТЕОРИТ

Такая погода Петю радовала: давным-давно летняя и все-таки чуточку осенняя. Можно от жары не прятаться и пот рукавом не вытирать. Маме потом рукава не нравятся. Кричит, что стирать надоело. Как будто ее заставляют. Петя, например, и в грязной одежде хорошо себя чувствует.

Даже лучше, чем хорошо. Можно в разведчика играть и по огороду ползать.

Между грядками с помидорами и картофелем.

Сегодня Петя тренировался в меткости. Мама, вскапывая участок с садовыми деревьями, нашла в земле кучу камней, обязав сына отнести их в приютившийся на параллельной улице мусорный ящик. Словно у Пети других дел нет! Но мама даже слушать сына не захотела. Когда он объяснял, что нельзя у деревьев камни забирать. Они ведь для чего-то их собирали. Не для мусорного же ящика! А мама засмеялась, переоделась и на рынок поехала: что-то из несъедобного покупать.

Кучу камней и улицу разделял скрытый кустами сирени деревянный забор, возле которого высилось вишневое дерево. Верхушка дерева причудливо переплеталась, образуя круг, напоминающий баскетбольное кольцо. В него-то Петя и швырял камни, насчитав три попадания из одиннадцати бросков.

В целях безопасности — своей и чужой — Петя периодически выходил на улицу: место приземления камней. Никого. Только через пять дворов приткнулся к обочине большой черный «Мерседес». Это к бабушке Наде из Москвы сын с внучкой приехали. Мама говорила: сын богатый-пребогатый.

А девочка симпатичная. Когда сережку вчера потеряла, Петя нашел и отдал.

Заинтересовавшись машиной, Петя подошел поближе. Красивая. Внутри пусто: гости, наверное, чай у бабушки Нади пьют. И богатством хвастают.

Конечно, их никто мусор носить не заставляет!

Вернувшись во двор, Петя продолжил тренировку, усложнив ее тем, что камни бросались из положения «сидя», а не «стоя». Разведчик все уметь должен.

Хуже всего летели куски черепицы, чертившие в воздухе загадочные знаки. Может, марсианам семафорили. Зато «голыши» описывали правильную кривую, если не поражая, то задевая цель. И вдруг…

Петя держал в руках вытащенный из поредевшей кучки черный камешек с серебристыми точками. Его края были твердые и острые, зато остальная часть — гладкая и приятная на ощупь. А серебристые пятнышки блестели так заманчиво, что не хотелось отводить глаз.

«Волшебный камень, — решил Петя. — Я его сейчас швырну, а потом подберу».

Взлетев, камень пронесся через середину кольца и рухнул вниз. И…

Петя сдержал готовый вырваться крик радости: камень ударился обо что-то, непохожее по звуку на утоптанную щебенку пригородной улицы.

Сквозь щель между кустами Петя увидел нечто черное, донеслось урчание мотора, — и перетрусивший разведчик понял, что камень угодил в машину московского гостя.

Упав на землю, Петя затаился, настороженно прислушиваясь к щелчку открываемых автомобильных дверок и злому мужскому голосу:

— Смотри, Катя, какая царапина на заднем стекле! Что за негодяй камень бросил! В семьсот долларов стекло обошлось, да и установка недешевая.



Петя еще сильней вжался в землю. Не разбираясь в валютном курсе, он догадывался, что семьсот долларов — это две маминых зарплаты.

По шуму шагов Петя понял, что мужчина, подойдя к забору, пытается заглянуть во двор.

— Странно: никого не видно, — недоуменно произнес мужчина. — Не с неба же он упал.

— Папа, смотри, какой камешек нас ударил! — послышался взволнованный Катин голос. — Ой, какой красивый! Папа, это метеорит!

— Ты думаешь? — недоверчиво спросил мужчина.

— Конечно! Нам такие камешки в обсерватории показывали: во время экскурсии. Я этот камешек с собой возьму: вот одноклассники удивятся!

— Да, любопытный камень! — согласился мужчина. — Подумать только: в мою машину попал метеорит! Будет о чем в Москве рассказать! Ладно, поехали!

Послышался стук дверок, фыркнул мотор, и машина медленно покатила прочь. Вспотевший от переживаний Петя приподнялся с земли, пригибаясь, добежал до входной двери дома и юркнул внутрь.

И мужчина, и Катя, и Петя — все были довольны. Особенно Катя, через просветы между ветвей сирени успевшая вовремя увидеть перепуганное лицо соседского мальчишки.

СЕМЬЯ

— Какая ты, Тоня, некультурная, — воспитывала младшую сестру начитавшаяся хороших книг Настя. — Когда кушаешь, нельзя чавкать.

Особенно в присутствии других людей.

— Почему ты поросенку ничего не говоришь? — перешла в наступление Тоня. — Он громче меня чавкает.

— Потому что, в отличие от тебя, он не мой родственник, — рассудительно объяснила Настя.

— Я в этом не уверена, — хитро прижмурила глазки Тоня.

— Тише, дети! — прикрикнула мама на сестричек, усаживая Настю, собравшуюся отвесить Тоне затрещину, обратно на стул. — Тоня, тебе сделали замечание, а ты продолжаешь чавкать.

— Ну и что? — пожала плечами Тоня. — Сейчас за столом людей нет.

— А мы?! — хором возмутились мама и Настя.

— Вы — свои, это не считается, — махнула рукой Тоня. — Вы обо мне всегда плохого мнения, даже когда я не чавкаю.

Тонино лицо перекосила плаксивая гримаса:

— Уверена: сейчас посуду мыть заставите.

— Потому что твоя очередь, — закричала Настя. — Вчера я посудой занималась.

— Вот-вот, — кивнула головой Тоня. — Когда тарелки жирные и грязные — сразу наступает моя очередь.

— Ладно, иди гуляй, — поморщилась мама. — Я сама посуду помою.

И Тоня тотчас куда-то исчезла.

Появилась Тоня часа через два, пояснив, что беседовала о важном, о девичьем с живущей поблизости подружкой Машей.

Промаявшись до вечера над домашними заданиями по математике, Тоня ласковым котенком начала тереться возле мамы.

— Что понадобилось? — насторожилась мама.

— Ты совсем не заботишься о Насте, — укоризненно сказала Тоня. — А она по ночам мерзнет. Пусть она теперь со мной спит.

— Я подумаю, — растеряно ответила мама, привыкшая с подозрением относиться ко всем добрым начинаниям младшей дочери.

Пройдя в зал, где Настя сидела за компьютером, мама встревожено спросила:

— Тебе ночью холодно?

— Нет, — удивилась Настя.

— Если хочешь, можешь спать в одной кровати с Тоней, — продолжала беспокоиться мама.

— Вот еще! — фыркнула Настя. — Тоня брыкается во сне, как мустанг.

— Тоня, зачем ты про Настю сочинила? — вернувшись в комнату, спросила мама.

— Потому что у меня ножки мерзнут, — охотно объяснила Тоня. — А Настя все равно ночью бездельничает, уроки не учит: пусть и будет мне вместо грелки.

Несколько секунд мама молча разглядывала дочку, потом вздохнула и тихонечко удалилась на кухню. Даже когда понимаешь, что родители и дети ходили не только в разные школы, но и в разные детские садики, семья все должна стерпеть, примирить и успокоить. На то она и семья.

ТОРТ

— Почему ты заставляешь меня пить кипяченную воду?! — обращаясь к бабушке, возмущалась маленькая Катя. — Сырая вода вкуснее.

— В сырой воде много микробов, — терпеливо объясняла бабушка. — При кипячении они умирают.

— Ты хочешь, чтобы я пила воду с дохлыми микробами?! — негодует Катя. — А говоришь, что меня любишь!

— Конечно, люблю! — растерянно оправдывается бабушка. — Но медицина…

— Если любишь: дай кусочек торта, — Катя с вожделением посмотрела в сторону холодильника, куда мама перед уходом на работу спрятала купленный в магазине торт.

— Не могу, внучка: мама отругает. Вечером гости будут: тогда торт и достанем. Я тебе самый большой кусок отрежу.

— Столько ждать! — скривилась Катя. — Сама говорила: то, что долго стоит, может испортиться.

— Торт свежий: к тому же окружен холодом! — доказывает бабушка и, желая отвлечь внучку от сладких мыслей, предлагает:

— Почитать сказку о богатыре?

Катя, поглядывая на холодильник, снисходительно кивает головой.

Обрадованная бабушка быстро раскрывает книжку. — …Выезжает богатырь на перекресток дорог, видит большой камень, а на камне написано: направо пойдешь — костей не соберешь, налево…, прямо…, — с выражением читает бабушка, перечисляя ужасы, которые ожидают богатыря. — И задумался богатырь: куда ему ехать?!

— Назад, к маме! — подсказывает богатырю Катя и слезает со стула. — Бабушка, я эту сказку слышала. Поиграем в прятки: ты прячься, а я буду жмуриться. Только ты хорошо прячься, чтобы я долго искала!

Бабушка вздыхает и покорно кладет книжку на стол.

— Один, два, три, четыре, пять…, — уткнувшись лицом в стенку, Катя запнулась, вспоминая следующую цифру. Ничего не вспомнив, выкрикнула:

— Пятью пять — двадцать пять. Я иду искать.

Забравшаяся в чулан бабушка, усевшись на старый чемодан, задумалась о своих делах, ожидая, когда ее обнаружат и заставят жмуриться. В чулане было так уютно, что уставшая от внучкиных проказ бабушка даже слегка вздремнула.

— А где Катя? — вдруг спохватилась бабушка. — Минут пятнадцать прошло, а ее нет. Не случилось ли чего?

Выбравшись из чулана, бабушка с тревогой забегала по квартире: детская, гостиная, спальня — пусто. Кухня…

Катя сидела за столом и ела торт.

— Бессовестная! — крикнула бабушка. — Кто тебе разрешил?

— Торт замерз и попросил погреться, — пояснила Катя, отодвигаясь на всякий случай на край стола.

С облегчением отметив, что большая часть торта осталась нетронутой, бабушка вернула беглеца в холодильник.

— Вот придет мама с работы — и тебя накажет! — пригрозила бабушка.

— А ты за меня не заступишься? — с надеждой спросила Катя, которой совершенно не хотелось быть наказанной.

— Нет, — отрезала бабушка. — Потому что ты еще и обманщица. Загнала меня в чулан, а сама…

Бабушка обиженно отвернулась.

— Я больше не буду! — сделав умильное лицо, произнесла Катя. — Давай помиримся.

Бабушка молчала.

Осознав, что неприятностей не миновать, Катя поежилась.

— Бабушка! — позвала она свою всегдашнюю защитницу. — Ты говорила, что меня купили в магазине. А мама тоже оттуда, из магазина?

— Да, — подтвердила бабушка, пытаясь понять ход мыслей ребенка.

— А кто ее покупал? — заинтересовалась Катя.

— Я, — ответила бабушка.

— Вот ты, бабушка, все делаешь неправильно, — сделала вывод Катя. — Нужно было купить не маму, а щенка: я бы тогда его вместо себя в угол ставила.

Бабушка рассмеялась — и Катя поняла, что мир восстановлен.

ДЕТИ КОМАНДИРА

— Раз, два! Раз, два! Левой! Левой! — выкрикивал пятилетний Сашок усердно марширующей по комнате четырехлетней сестричке Алене. Именно так командовал недавно на полковом смотре их отец капитан Новиков.

В отличие от солдат на плацу, строевой шаг у Алены не получался.

Постоянно сбиваясь с ритма, девочка едва не плакала. Окончательно запутавшись, остановилась и сердито сказала:

— Этим мальчики должны заниматься, а ты меня заставляешь! Я, как мама, буду медсестрой в военном госпитале. Понятно?!

— А если меня убьют: кто возьмет мой автомат и прогонит врагов? — возмутился Сашок.

— Так я стрелять готова, — защищалась Алена. — Я маршировать не хочу.

— В армии нужно все уметь и нельзя от чего-то отказываться, — объяснил Сашок. — Вот папа: на полигон ездить не любит, а приходится… Приготовься: я на тебя танк направлю, забросаешь его гранатами.

Танк — электромеханическая игрушка на батарейках — походил на настоящий и умел не только с противным скрежетом передвигаться, но и реветь сиреной и мигать фарами. Подаренный Сашку на день рождения, танк до сих пор вызывал страх у Аленки, что для будущей медсестры было непростительным.

Скривившись, Аленка зажала в руках деревянные чурбанчики-гранаты и залегла за креслом. «У-у-у!» — завыл танк, надвигаясь на Аленку. Пискнув, девочка вскочила и полезла на диван.

— Трусиха! — пренебрежительно заметил Сашок. — Ладно: иди сюда.

Мама говорила: генерал приехал, учения организовывать. Посмотрим папин «тревожный» чемодан: мама все утро его готовила.

«Тревожные» чемоданы офицеры брали с собой, когда их воинская часть поднималась по сигналу «Тревога!». В чемоданах находился суточный продовольственный паек, канцелярские принадлежности, мыло, полотенце, зубная щетка и прочее, могущее понадобиться офицеру, если его подразделение окажется в полевых условиях оторванным от источников снабжения.

Раскрыв папин чемодан, дети долго его изучали, пока Сашок не сделал критический вывод:

— Слабовато! Вдруг враги нападут, едва только папа приземлится на парашюте!

И дети озабоченно зашептались…

Ночь еще ползла по земле, когда командира роты Новикова выдернул из домашней постели сигнал «Тревога!», — и вскоре он стоял в общем строю, слушая рапорт полковника командующему военным округом о готовности полка к выполнению боевой задачи.

— Сейчас проверим вашу готовность, — проворчал генерал и ткнул пальцем в Новикова. — Покажите ваш «тревожный» чемодан.

Положив чемодан на принесенный стул, капитан быстро его раскрыл.

Видимость обстановки с трудом вытягивала на «удовлетворительно», размывая предметы в неясные пятна. Наклонившись над чемоданом, командующий поднял лежавшую сверху вещь и недоуменно спросил:

— Что это?

Присмотревшись, капитан узнал кавалерийскую саблю Сашка, и онемел.

Вернув саблю в чемодан, генерал достал оттуда водяной пистолет Аленки, хмыкнул, присоединил пистолет к сабле и заинтересовался танком, не догадываясь, какие сюрпризы могут преподнести незнакомые игрушки. И когда случайно включенный танк заревел сиреной и замигал фарами, потрясенный генерал, уронив чудовище на землю, отскочил в сторону, наблюдая вместе со всеми, как, громыхая гусеницами, танк бесстрашно атакует замершую шеренгу.

— Что это? — рявкнул командующий.

— Это дети, — выдавил из себя Новиков, глядя, как продолжающий бесноваться танк наезжает на солдатские сапоги.

— Возраст? — сердито уточнил командующий.

— Пять лет и четыре годика, — ответил Новиков, хмуро решив: «Минимум — гауптвахта!»

Капитан не подозревал, что у генерала тоже были дети, которые когда-то были маленькими.

— Подобрать это, — командующий ткнул пальцем в сторону танка, — закрыть чемодан и стать в строй.

— Слушаюсь, господин генерал! — отчеканил Новиков, еще не веря, что так легко отделался.

— И чтоб сорванцы были отшлепаны! — бросил генерал отлавливающему танк капитану.

Через минуту командир роты Новиков вместе с полком слушал боевую задачу и думал о том, что последний приказ генерала он все-таки не выполнит.

ТИЛИ-ТИЛИ ТЕСТО

— Мама, можно, я схожу в туалет? — спросила Катя.

— Зачем? — удивилась мама, весело глядя на пятилетнюю дочку.

— Пописать, — старательно объяснила Катя.

— Не знаю, — засомневалась мама. — Какой-то несерьезный повод.

Увидев, как обиженно сморщилось Катино лицо, махнула рукой:

— Беги!

Пока Катя исполняла обязательное дело, мама с огорчением думала о том, что в приучении дочки к самостоятельности успеха пока не добилась.

Посетив заветную комнату и помыв руки, Катя засуетилась вокруг кухонного стола, на котором мама лепила пельмени.

— Мама, ты их меньше делай, чтобы я целиком могла проглотить. А то, если половинки кусаешь, то они брызгаются.

— Постараюсь, — согласилась мама. — В детском садике все нормально?

— Ой, мама, Сережка опять пришел не в той рубашке, что мне нравится!

Пришлось отругать. Но он совсем не обиделся.

О детсадовском Катином поклоннике мама слушала каждый день.

— Мам, а почему мальчишки нас дразнят: «Тили-тили тесто, жених и невеста!»? Они глупые, да?!

— Конечно, — подтвердила мама, ставя на конфорку кастрюлю с водой и зажигая газ.

— Сережка — ужасная мямля, — пожаловалась Катя. — Пока я не скажу: ничего придумать не может. Совсем как наш папа.

— Да, — вздохнула мама. — Если бы я его в ЗАГС не потащила — до сих пор бы возле меня топтался.

— Вот и Сережка такой, — пригорюнилась Катя. — Как он там сейчас, с родителями? Плохо ему без меня.

— Наверное, — согласилась мама, бросая в кипяток пельмени.

На следующий день, когда мама пришла забирать Катю из садика, ее ожидал сюрприз.

— Я и Сережа решили пожениться, — объявила Катя. — Сережа, иди сюда!

Симпатичный белоголовый мальчик нерешительно подошел к маме.

— Вот! — ткнула в него пальцем Катя. — Теперь он с нами жить будет.

Правда, Сережа?

— Да! — стеснительно проговорил мальчик.

— Подождите! — воскликнула мама. И, обращаясь к Сереже, спросила:

— Твои родители знают?

— Нет, — мотнул головой Сережа.

— Тогда сегодня скажешь об этом маме и папе. А завтра, если они одобрят, пойдешь к нам. Я права, Катенька?

— Что ж: без родителей не обойтись, — подумав, подтвердила Катя.

По дороге домой мама молча восхищалась проявлением дочкиной самостоятельности и с ужасом думала о том, что говорить папе, если Сережины родители согласятся на Катино предложение.

УРОК

На новенькую обратили внимание все: даже второгодник Петренко, так и не сумевший переползти из четвертого класса в пятый, снисходительно произнес:

— Если тронут: сразу ко мне, я тому…

И покачал перед носом ошарашенной Насти внушительным кулаком.

«Им хорошо! — думал Сережа Карманов, поглядывая на одноклассников. — Стаценко — круглый отличник, Непряхин в компьютерах разбирается, Басов среди младших классов первое место по гимнастике держит, а я…»

Сережа вздохнул: с посредственностью ни одна девочка дружить не захочет, а до офицера-пограничника, кем Сережа обязательно будет, еще столько лет учебы!

Начались уроки: алгебра, английский язык… Учителя изумлялись энтузиазму, с каким мальчишки торопилась отвечать на вопросы, не понимая, почему так неодобрительно воспринимают это девочки.

На английском Карманов опозорился, неправильно просклоняв местоимение, зато на следующем, уроке украинской мовы, понял, что появился шанс прославиться: Сережины родители приехали в Красноперекопск из Чернигова и украинский язык бытовал в семье наравне с русским.

Учительница Татьяна Ивановна показала, как пишутся новые слова, а когда до окончания урока оставалось десять минут, велела четвероклассникам самостоятельно написать на обложке тетради свою фамилию, класс и название школы, и сдать тетради для проверки.

Загородившись локтем от пытающегося подсматривать соседа по парте, Сережа быстро выполнил задание, первым отнес тетрадь учительнице и, бросив гордый взгляд на Настю, вернулся на место.

Следующего урока украинского Сережа ждал с нетерпением, представляя, как, указав на ошибки одноклассников, Татьяна Ивановна отметит Сережину грамотность и тогда, в ореоле завистливого восхищения, можно будет подойти к Насте и предложить помощь в овладении украинским. Сережа уже видел, как Настя сидит в его комнате, пьет чай с пожаренными мамой пирожками, а Сережа, снисходительно игнорируя Настино восхищение, объясняет языковую премудрость.



Как Сережа и предполагал, Татьяна Ивановна начала урок с разбора допущенных ошибок, оказавшихся даже у отличника Стаценко.

— Тількі два учня надписали свої зошити без помилок, — Татьяна Ивановна подняла над головой две тетради, — Це Анастасія Віник, приїхавшая до нас зі Львову, і якийсь новий учень, про якого на минулому уроці староста мені не доповів. Хто це: Сергій Кишеня із Червоноперекопайська? Піднімись, будь ласка!

Сергей растерянно поднялся из-за парты.

— Ты, Карманов? — от изумления Татьяна Ивановна заговорила на русском языке. — Но названия и фамилии при переводе не меняются, я обращала внимание, ты, наверное, прослушал.

— Наверное, — слезы выступили из Сережиных глаз: он старался не вслушиваться в насмешливые реплики одноклассников.

— Тихо! — прикрикнула Татьяна Ивановна. — Сідай, Карманов! І будь уважніше!

Багровый от стыда, Сережа сидел, думая, куда сбежать от всех, и прежде всего от Насти, на переменке.

Прозвенел звонок; Татьяна Ивановна вышла из класса. Увидев, сколько насмешливых лиц повернулось в его сторону, Сережа обхватил голову руками и уткнулся в парту.

— Эй, Кишеня! — голос Стаценко.

— Из Червоноперекопайска! — это, конечно, Басов.

Хохот заполнил Сережины уши: смеялись все, даже девчонки.

— Как вам не стыдно! — неожиданно прозвенел Настин голос. — На себя посмотрели бы!

Сережа удивленно поднял голову: рядом с его партой стояла Настя и под ее сердитым взглядом смех стихал, словно его выключали.

— Действительно! — громко сказал Петренко. — Привязались к пацану!

— Послушай! — Настя обернулась и Сергей словно утонул в ее глазах. — Давай вместе украинским заниматься? Согласен?

— Да! — прошептал Сережа и понял, что означает слово «счастье».

ДИПЛОМАТКА

— Я, мамочка, всегда знала: ты меня не любишь, но чтобы так сильно! — десятилетняя Юля, закусив губу, уткнулась в стенку.

— Доченька, почему ты так решила?! — всполошилась мама. — Когда я тебя не любила?

— Сегодня утром. Я тебе жаловалась, что заболела, а ты не поверила! А Ванечка чихнул несколько раз, — и в больницу повела.

— Но температура у тебя нормальная: два раза измеряли, — оправдывалась мама. — А Ванечка третий день чихает и кашляет: врач подтвердил, что у него простуда. Юля, ты плохо к нему относишься, хотя он — твой младший братик!

— Ну и что?! — оторвавшись от стены, негодующе возразила Юля. — А кто вчера моего Мурзика, привязав к веревке, с балкона бросал и летать учил?

Котик так кричал, что соседи прибежали. А ты Ванечку только в угол поставила, хотя я ремешок принесла. Зато меня, когда в субботу тарелку уронила, два раза полотенцем ударила.

— Но я Ваню тоже отшлепала, когда супницу разбил. Если я не буду вас наказывать, то каждую неделю посуду покупать придется. А мы с папой не так много зарабатываем!

— На детей денег жалеть нельзя, сама папу упрекала, — парировала Юля. — Пока я маленькая, вы должны меня кормить и одевать, чтобы я была вашей опорой в старости. Правильно?

— Конечно! — согласилась мама.

— Тогда почему у тебя три платья, а у меня только два? — обличающим тоном спросила Юля. — На меня, между прочим, Вовка из параллельного класса засматривается, мне красивой ходить надо.

— Но я не знала, — смутилась мама. — Вовка, Вовка… Лопоухий такой?

— Ну и что? Зато глаза голубые и отец на машине в школу подвозит.

— Хорошо, поговорю с папой, — сдается мама. — После аванса пойдем в магазин… Да, так что с температурой? Ты вправду заболела?

— Хотела, но передумала, — поморщилась Юля. — Учти: если платье не купишь, месяц болеть буду. Поняла?

— Да! — вздохнула мама, подумав, что по дипломатическим способностям ее дочка намного опережает родителей.

ОБМЕН

Вовка знал, что у него очень умная бабушка. Он слышал об этом от родителей и не удивлялся, когда в редкие приезды бабушку поселяли в лучшую комнату и папа, любивший командовать, слушал бабушку с удивлявшей Вовку почтительностью.

Еще бабушка должна была купить Вовке красивый импортный велосипед. Об этом ему никто не говорил, но, если у родителей постоянно не хватает денег, то кто, как не бабушка, должна позаботиться о внуке?! И, услышав от мамы, что бабушка продала теленка, тут же объявил, что через неделю, после окончания четвертого класса, поедет к бабушке в село Зыбино.

Он догадывался, для чего бабушке нужны деньги.

В Зыбино Вовку отвезла мама. Закрывшись с бабушкой в комнате, она долго о чем-то говорила, потом забежала в гости к школьной подруге и вернулась в город.

У бабушки было интересно. Вовка приезжал сюда давно, еще маленьким — после первого класса, — и теперь с удовольствием заглянул в сарай, полазил, вымазав брюки и туфли, по огороду, объяснил корове Буренке, для чего у нее забрали теленочка, и почти подружился с кудлатым и сердитым Полканом. А вечером, сходив с бабушкой в магазин за конфетами, с удовольствием попил парного молочка и заснул в пахнущей травами постели.

Сверстников в ближайших дворах не оказалось, а с семиклассницей Аней, задавакой и воображулей, Вовка дружить не хотел. Он ждал, когда бабушка займется главным — тем, из-за чего он сюда приехал, — и, подсмотрев, как бабушка, положив в сумку пачку денег, куда-то собралась, заявил, что будет ее сопровождать. С сомнением посмотрев на внука, бабушка подумала и согласилась.

Вовка удивился, когда они пошли не в сторону магазина, а на соседнюю улицу, но решил молчать. Дойдя до зеленой калитки, бабушка толкнула ее и зашла во двор; Вовка последовал за ней. Сидевшая на скамейке симпатичная девушка с заплаканными глазами кинулась им навстречу и обняла бабушку:

— Как я ждала вас, Ирина Владимировна! Объясните родителям, вы с детства дружите, они вас послушают. Только на вас и надеюсь, помогите!

Очень прошу!

— Да, Верочка, помогу!

Поцеловав девушку в щеку, бабушка обняла ее и повела в дом, кивком головы предложив Вовке идти рядом. Встретившие их худощавый мужчина и черноволосая женщина с тревогой взглянули на бабушку.

— Делайте, как договорились! — спокойно сказала бабушка. — Веру — бабушка подтолкнула девушку вперед — заприте и несколько дней из дома не выпускайте. Смотрите, чтобы глупостей не наделала. А я улажу остальное.

— Спасибо, Ира! — мужчина подошел к девушке. — Пойдем, дочка!

Девушка отпрянула в сторону и с ужасом посмотрела на бабушку.

— Как вы могла? Моя крестная мать — и так меня предать! Ненавижу вас, ненавижу!

И залилась слезами.

Бабушка молча повернулась и, взяв ошеломленного Вовку за руку, вышла во двор.

— А что… — попытался спросить Вовка, когда они вышли на улицу, но бабушка, сжав ему руку, строго сказала:

— Или ступай домой, или молчи. Потом все объясню.

Идти пришлось долго, почти на другой конец села. Встретивший их в доме парень поразил Вовку красотой лица и наглым обращением к бабушке:

— Видишь, карга, жду, как обещал. Что предложишь?

— Вот письмо моему зятю: устроит тебя на завод и даст комнату в общежитии. — Бабушка положила на стол запечатанный конверт с написанным на нем адресом. — А здесь деньги: сумма достаточная.

Вовка с изумлением увидел, как пачка предназначенных для велосипеда денег легла рядом с конвертом.

— Покупаешь, старая! — зло рассмеялся парень.

— Покупаю! — согласилась бабушка. — Все твое, если уедешь прямо сейчас — вот билет на автобус — и исчезнешь для всего села на год.

— А если возьму деньги и обману? — с вызовом спросил парень.

— Расписку напишешь. Если уговор соблюдешь, то через год я ее порву.

— Н-да! — парень задумался, взял деньги, пересчитал. Прошелся по комнате, постоял у окна, и махнул рукой:

— Ладно: девок на мой век хватит! Диктуй расписку!

Когда пришли домой, Вовка спросил:

— Бабушка, я не понимаю. Эта девушка: такая хорошая, ждала тебя, надеялась, а ты ее обидела. А парень… Какой злой, неприятный, а ты дала ему деньги, на работу пообещала устроить. Зачем так? Объясни!

Усадив Вовку на стул, бабушка села напротив и сказала:

— Не всегда можно верить тому, что видишь: правда доступна не глазам, а сердцу. Моя крестница Вера — добрая, наивная девушка, влюбившаяся в отвратительного человека. Она не понимает, что ее ждет не радость, а горе, которое заденет ее родителей и близких. А парень… Злому человеку деньги счастья не принесут. Я выросла в этом селе, а он был для него опасен. Город или обломает его, или уничтожит.

Бабушка встала, подошла к внуку, погладила по голове:

— Я знаю, ты мечтаешь о велосипеде. Представь, что мы обменяли велосипед на счастье для нескольких хороших людей. Согласен на такой обмен?

Вовка задумался и твердо сказал:

— Согласен!

ТОВАРИЩИ

— Главное — это тренировка! — доказывал Юра. — Когда зарядку по утрам делаешь, на руках отжимаешься, кросс бегаешь: тогда можно и каким-то видом спорта заняться.

— А почему нельзя одновременно все делать?! — возражал Коля. — Скажи, Аня?

Стоявшая возле них Аня неопределенно пожала плечами. Бокс — мужское дело, пусть сами разбираются.

Пятиклассники Юра Громов, Коля Сидоренко и Аня Прима стояли возле объявления о наборе в младшую секцию бокса и решали, нужно ли Юре и Коле записываться в секцию.

— Если хочешь: иди! — резюмировал после долгих дебатов Юра. — Самому стыдно будет!

— И пойду! — решительно сказал Коля.

— Ха-ха! — засмеялся Юра. — Тренер увидит твои слабые ручки, полюбуется, как ты на турнике работать не умеешь, — и выгонит.

— Может, и нет, — нерешительно произнес Коля и отчаянно махнул рукой:

— Сейчас и пойду: будь что будет!

— А я домой: мускулы наращивать, — с удовольствием объявил Юра. — А ты куда, Аня?

— По парку прогуляюсь, потом уроками займусь, — подумав, ответила девочка. — Пока, мальчики!

Друзья расстались.

На следующий день, как только Коля зашел в класс, его сразу же окружили Аня и Юра.

— Ну что: приняли? — с надеждой спросила Аня.

— Да! — гордо ответил Коля. — Иван Макарович — это мой тренер — посомневался вначале, потом сказал, что берет меня с испытательным сроком.

— Как это? — не понял Юра.

— Если программу секции буду выполнять: останусь, если нет, — попросят уйти, — объяснил Коля.

— Трудно первый день было?

— Не очень, — сознался Коля. — Тренер об истории бокса рассказал, потом разминку делали, посмотрели, как «старички» боксируют — и все.

— А я пятнадцать раз от пола отжался, а утром пять кругов по двору пробежал, — похвастался Юра.

— Я тоже начну по утрам бегать! — решил Коля.

Зазвенел звонок на урок. Все поторопились к своим партам.

Юра, Коля и Аня жили на одной улице, учились в одном классе и считались друзьями. Поэтому даже соперничество, появившееся между Юрой и Колей — кто самый спортивный — не омрачило их дружбу. Конечно, Юре не очень приятно было слушать, как Коля щеголяет перед Аней словами «спарринг», «прямой левой», «нокдаун», зато Юриным мускулам через полгода завидовали все пятиклассники, а учитель физкультуры включил Юру в число участников школьной спартакиады.

Весна в этом году наступила неожиданно. Юра, Коля и Аня брели по аллеям Гагаринского парка и, как обычно, спорили.

— Не понимаю, почему ты на секцию не записываешься? — удивлялся Коля.

— Рано пока, — важно ответил Юра. — Еще сил насобираю — и тогда всех боксеров одной левой уложу. Тренер меня сразу на республиканские соревнования выдвинет. Пощупай, какие мускулы!

Коля с уважением сдавил пальцами напрягшуюся Юрину руку и восхищенно покачал головой:

— Да-а, как каменные! И все равно ты не прав.

— Ха! Докажи!

Уставшая от этих разговоров Аня пошла к берегу озера, решив полюбоваться проплывающей мимо стаей уток, и, споткнувшись о камешек, толкнула плечом одного из стоявших к ней спиной незнакомых мальчишек старше ее возрастом, увлеченно обсуждавших преимущество отдыха на Гавайях и Карловых Варах. Мальчишка, качнувшись, разъяренно повернулся к Ане.

— Ослица неуклюжая! — выругавшись, он, пропустив мимо ушей Анино «Извините!», уперся ладонью в ее лицо и толкнул в озеро. Возле берега было мелко и Аня смогла подняться на ноги и выбраться на землю, но, увидев, во что превратилась ее одежда, ощущая, как стекает с ее тела холодная вода, она расплакалась. Вид перемазанной илом девчонки показался хулигану крайне потешным и он весело загоготал; стоявший возле него точно такой же выхоленный парнишка присоединился к его хохоту.



— Как вы смеете! — увидев, что случилось с Аней, друзья бросились на помощь.

— Да я вас! — кричал плотный, широкоплечий Юра, напрягая мускулы.

Увидев бежавшего на него мальчишку, хулиган выхватил из кармана электрошокер: когда Юра послал кулак вперед, стараясь ударить хулигана по голове, тот коснулся электрошокером Юриной руки. Сильный удар электричеством отбросил Юру назад, рука онемела.

Слегка отставший от Юры худенький, невысокий Коля сразу разобрался в ситуации. Приняв боксерскую стойку, он уклонился от удара электрошокером и, резко нагнувшись, ударил хулигана «под ложечку».

Хулиган заорал, согнулся от боли и уронил электрошокер. Развернувшись, Коля «прямым правой» ударил второго хулигана в подбородок: тот откинулся головой назад и рухнул на землю. Подняв электрошокер, Коля швырнул его в озеро и, взяв Аню и Юру за руки, торопливо сказал:

— Уходим, пока милиция не вмешалась!

При выходе из парка ребята почистили Анину одежду и, сев на маршрутное такси, отправились домой. Юра всю дорогу молчал, а когда сошли на остановке, сказал, обращаясь к Коле:

— Ты был прав! Завтра запишусь в секцию.

КТО ХОДИТ В ГОСТИ ПО УТРАМ

По воскресеньям бабушка устраивала дочке и зятю небольшой праздник, позволяя отдохнуть не только от работы, но и от четырехлетней непоседы и баловницы Варечки.

— Опять к тете Нюре пойдем? — уточняла, одеваясь, Варечка. — У тебя что: других подруг нет?

— Есть, — вздохнула бабушка. — Но далеко: одна в Сан-Франциско, другая в Москве. А разве у тети Нюры плохо? Тем более Кирилл тебя ждет: в солдатики поиграете.

— А, мальчишка! — скривилась Варечка. — Тетя Нюра что: не могла внучку купить?

— Денег не хватило, — оправдывалась бабушка. — У нее пенсия маленькая.

— А ты почему не заняла? — Варечка с упреком посмотрела на бабушку. — Я в детском садике своей подружке Тане всегда куклу одалживаю. Меня ругаешь, а сама жадина.

— Хватит разговаривать! — вмешалась в диалог мама. — Целый час собираетесь!

И, выручая бабушку, добавила:

— Для дружбы все равно: мальчик или девочка. К тому же мальчика легко превратить в девочку.

— Как? — изумилась не только Варечка, но и бабушка.

— А так! — хитро прищурила глаза мама. — Нужно надеть на него юбку и бантики, вот и все!

И, подтолкнув дочку к выходу, велела:

— Слушайся бабушку и в гостях веди себя хорошо, не то вечером без пирожного оставлю.

Часть пути шли пешком: начитавшаяся ученых книг бабушка называла это «моционом». Заглянувший ночью в город майский дождик оставил в небе облака, спешащие куда-то по неотложным делам. Запрокинув голову, Варечка внимательно их изучала, находя сходство с различными животными и уговаривая бабушку подсадить ее на ближайшее облако.

— Я немножко покатаюсь и вернусь, — обещала она. — А маме мы ничего не скажем.

— Я не достану до неба, — сопротивлялась бабушка. — К тому же там самолеты летают, ты им мешать будешь. Видишь впереди остановку: подождем троллейбус и поедем.

Бросив грустный взгляд на небо, Варечка перенесла внимание на приближающийся троллейбус.

Войдя в салон, бабушка заняла пустовавшее место, посадив внучку на колени. Варечка тут же завертела головой, рассматривая проплывающие за троллейбусным окошком сценки городской жизни.

Троллейбус, вначале почти пустой, быстро наполнился пассажирами, занявшими не только кресла, но и проход. С интересом прислушиваясь к возникшей неподалеку ссоре («Женщина, не толкайте меня бюстом!» — «Я не толкаюсь, я дышу»), Варечка обратила внимание на стоявшую рядом даму с седыми волосами и, вспомнив усвоенные в детском садике правила вежливости, вскочила с бабушкиных колен:

— Садитесь, пожалуйста!

Оторопевшие дама и бабушка посмотрели друг на друга, потом на Варечку.

— Какой замечательный ребенок! — восхитилась дама. — Сколько тебе лет?

— Скоро семь, — приосанилась Варечка. Заметив укоряющий бабушкин взгляд, быстро добавила:

— Но пока четыре.

— Совсем взрослая, — констатировала дама. — Спасибо, девочка, за заботу, но, во-первых, я сейчас выхожу, во-вторых, твоей бабушке лучше сидеть, она тоже устает.

— Конечно: весь день не спит, всю ночь не ест, — любой устанет — согласилась Варечка, возвращаясь на бабушкины колени.

Дальнейший путь проехали без приключений и вскоре звонили в дверь тети Нюриного дома.

Радостно встреченные тетей Нюрой и с прохладцей — пятилетним Кириллом («Лучше бы вместо девчонки щенка в гости приводили!»), бабушка и внучка были тут же посажены за стол и накормлены вкусными пирожками. Завязавшаяся беседа велась в основном вокруг несомненной гениальности внуков, для доказательства чего приводились разнообразные примеры.

— Весь в отца: тоже инженером будет! — показывая на Кирилла, восклицала тетя Нюра. — Все время с молотком бегает, уже две вазы разбил.

А недавно я показала ему фотографии, — сразу после роддома сделали, — так Кирилл поизучал себя и говорит: «Какой уродливый! Если бы аист принес такого мне, то я бы взял аиста».

— А я Варечке вчера «Сказку о рыбаке и рыбке» читала, — подхватила Варина бабушка. — И вдруг внучка возмущается: «Какой глупый старик: то новый дом у рыбки просит, то новое корыто. Попросил бы сразу новую старуху!»

Похваставшись юным поколением, взрослые перешли к обсуждению материально-финансовых проблем, отправив заскучавших внуков в соседнюю комнату к телевизору и мультикам.

Посмотрев приключения Вини Пуха, детвора поиграла в солдатики, после чего занялась рассматриванием картинок в большой и разноцветной книжке о животных.

— Видишь эту собаку? — ткнул пальцем Кирилл. — Папа обещал мне такую на день рождения подарить.

— Красивая, — рассмотрев собаку, позавидовала Варечка. — А как ее зовут?

— Немецкая овчарка, — с трудом вспомнил Кирилл.

— Немецкая? — удивилась Варечка. — Она что: после войны нам в плен сдалась, да?

— Наверное, — смутился Кирилл, решив вечером спросить об этом у папы. — А это лев: за антилопой гонится. Сейчас схватит ее и съест.

— Такая маленькая, симпатичная, с рожками! — пожалела антилопу Варечка. И, вскочив, сердито объявила:

— Лев ее не поймает!

— Нет, поймает! — встал напротив Кирилл. — Знаешь, как он прыгает!

Грозившую перейти в драку ссору прервала бабушка, сообщившая, что пора отправляться домой. Показав Кириллу язык, Варечка пошла одеваться и всю обратную дорогу донимала бабушку вопросами, сможет ли антилопа убежать от льва.

— А если и догонит: вдруг лев добрый, а антилопа знакомая, — рассуждала Варечка. — Неужели лев ее съест?!

Правильный ответ так и не был найден. Зато ночью Варечке приснился сон: лев догнал антилопу, узнал ее и они пошли рядом по зеленой траве, а все вокруг радовались и завидовали их дружбе.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ КАПЕЛЬКИ

— Ты откуда взялась?

На Капельку, сердито нахмурившись, смотрела ученая Травинка.

— Меня уронили — торопливо, боясь не понравиться Травинке, объяснила Капелька.

— Кого-то ты мне напоминаешь, — поправив очки, сказала Травинка. — Молчи: сама все о тебе узнаю.

Достав из сумки небольшой прибор, Травинка направила его на Капельку. Раздался щелчок, на экране прибора замелькали цифровые и знаковые обозначения.

— Так, так, — пробормотала Травинка. — Жидкость без запаха, вкуса, цвета, в толстых слоях голубоватая; плотность 1,000 грамм на см. куб. При ноль градусов Цельсия превращается в лед, при ста градусов Цельсия — в пар.

Самое распространенное вещество в природе — занимает 71 % поверхности Земли.

— Так ты вода! — обрадовалась Травинка. — Только какая-то странная: абсолютно чистая — без грязи, без бактерий, биологические и органолептические свойства такие, что ахнуть можно. Ты из королевской семьи, наверное.



— Я — демократка! — обиделась Капелька и вытащила из кармана удостоверение. — Видишь, написано: «Вода искусственная, для всех и для каждого». Удовлетворена?

— Нет! — помотала головой Травинка. — Удостоверение подделать можно.

Я только в эксперименты верю. Пойдем к реке: я тебя с ней сравнивать буду.

Река медленно несла свои воды к расположенному поблизости озеру.

— Какое спокойствие! Какая важность! — восхитилась Капелька.

— Это она здесь такая — отмахнулась Травинка. — А выше по течению бурлит так, что перейти невозможно.

— Эй, Река! — став на берегу, закричала Травинка. — Расскажи о себе: нам для опытов надо!

— В меня впадают 78 ручьев, из них 23 — подземных. Я снабжаю питьевой водой 6 больших и 18 маленьких городов, не говоря уже о 132 селах и поселках, — гордо ответила Река.

— Ишь, пыжится! — усмехнулась Травинка. — Пресные воды составляют только три процента от общего объема воды на планете.

— Так мало! — удивилась Капелька.

— Представь: общий запас речных (русловых) вод составляет 1,2 тысячи кубических километров, или одну десятитысячную долю процента от всего объема гидросферы — разговаривая, Травинка опустила в речку знакомый прибор. — Остальная пресная вода распределена так: ледники — 24 тысячи, озера — 230 тысяч, почвенная влага — 75 тысяч, пары атмосфер — 14 тысяч кубических километров.

— Эй, речка! — прервавшись, воскликнула Травинка, всматриваясь в значки, мелькающие на экране прибора. — Какое ты имеешь право людям воду давать?! В твоей воде, кроме частичек глины, извести, камня, содержится свыше двадцати вирусов, вызывающих болезни.

— Меня дезинфицируют, — я после этого питьевой называюсь, — недовольно проворчала Река. — И пользуюсь успехом. На бытовые нужды в среднем в один день жители Парижа расходует 450 литров, Нью-Йорка — 600, Вашингтона — 700, Рима — 1000 литров воды.

— Знаю я эти дезинфекции: они лишь частично воду обеззараживают.

— Какая есть — такую и пьют! — невозмутимо ответила Река. — Да будет вам известно, третья часть населения планеты испытывает недостаток в воде.

На привозной воде существует целое государство — Алжир. А Гонконг питьевую воду получает по трубопроводу из Китая.

— Лично я предпочитаю дождевую воду, — объявила Травинка.

— Особенно когда тучи со стороны Чернобыля идут. Или, впитав в себя городской смог, на землю проливаются, — засмеялась Река. — Если я вам не нравлюсь, то поговорите с моим младшим братом — горным источником.

Надеюсь, его вода придется вам по вкусу.

До Источника добирались долго, а когда пришли, Травинка сразу занялась анализами.

— Конечно, твоя вода получше, чем у Реки, и все же подземные породы, через которые ты проходил, свой след в ней оставили.

— Это неизбежно — ответил Ручеек. — Тем не менее моя вода настолько ценится, что даже продается. Причем не только на внутреннем, но и на международном рынке. ФРГ, например, покупает питьевую воду у Швеции, США — у Канады.

— Я уверена, что состав этой воды больше похож на ту, из чего состоит она. — Травинка кивнула на Капельку.

— А что в ней такое особенного? — недоверчиво спросил Ручеек.

— Смотри. — Травинка продемонстрировала Ручейку показания прибора.

— Такого не может быть! — поразился Ручеек. — Это что: та самая «живая вода» из сказки, которая всех излечивает? Откуда такая вода берется?

— Люди создали. Около 65 % человеческого тела состоит из воды, вот и стараются. Тем более что вода — обязательный компонент всех технологических процессов, особенно при производстве продуктов питания и медицины.

— Между прочим, — присмотревшись, сказал Ручеек, — в Капелькином удостоверении телефон записан: можно позвонить, спросить про Капельку.

— Алло, это вы Капельку потеряли? Скажите, как вы такую чудо-воду создаете?

— Исходный материал поступает из источников Крымских гор и предгорья, после чего вода проходит 8 ступеней очистки, включая магнитный структуризатор, стирающий «память» воды о прошлых загрязнениях, ультрафиолетовое облучение, убивающее вегетативные и споровые бактерии, обработку ионами серебра, улучшающую органолептические и биологические свойства. Такая вода не только утоляет жажду, но и благотворно действует на жизненные органы человека.

— Сейчас приедем, посмотрим, — сообщила Травинка. — Да и Капельку домой возвратим.

Так и закончилась эта чуть-чуть сказочная и все-таки вполне вероятная история.

ПИСЬМО

Весенний рассвет, пробежавшись по улицам дремлющего города, с неохотой пролез в потемневшие от грязи окна старенького домика, потолкался среди громоздких, заполнивших темную комнату, вещей, — и, скользнув по лицу худенького остроглазого мальчика, поспешил дальше.

Давно проснувшийся, ожидавший рассвет мальчик осторожно выглянул из чулана, целиком заполненного кроватью, шкафчиком и стулом, прислушался к храпу спавших на диване мужчины и женщины и, сжимая в кулачке вырванный из тетради листик бумаги и авторучку, тихонько пробрался к заполненному остатками вчерашнего веселья столу. Стараясь не шуметь, сел за стол, привычным движением переставил в сторону пустую бутылку из-под водки, грязную тарелку, вилку, и, положив на освободившееся место бумажный лист, начал писать:

«Дорогой папочка! Скоро я закончу первый класс. Учусь хорошо, Анна Николаевна ставит меня в пример и обещает сфотографировать на школьную «Доску почета». Если не удается уроки выучить, когда мамкины друзья приходят, иду пораньше в школу, делаю там письменные задания и все успеваю.

Живу я хорошо. Дядя Вова привез маме картошку, я научился ее варить и все время сыт. А на Новый год мама купила мне в «Секонд хенде» почти новые курточку и брюки, так что мне тепло. И мама сейчас бьет меня редко, только когда сильно пьяная. Но я залезаю под кровать и она меня не достает, а швабра толкает не сильно.

Дорогой папочка, я очень по тебе скучаю! Помнишь, как ты водил меня в зоопарк и кормил мороженным?! А как здорово было кататься на карусели!

А еще ты обещал свозить меня на море. У меня есть картинка из журнала, море такое красивое.

Дорогой папочка, как жаль, что ты уехал. Я знаю, это из-за мамки. Я слышал, как вы ссорились и сильно ругались. Но она все равно тебя любит.

Недавно обняла меня и плакала, о тебе вспоминала. И я тоже плакал. Нам без тебя плохо. А то, что к ней друзья приходят, так они добрые. Дядя Миша позавчера мне две гривны дал, я на них конверт купил. Приезжай, папочка! Я всегда буду тебя слушаться, и полы подметать. Мы без тебя пропадем.

Приезжай, буду тебя ждать!

Твой сын Саша».

Положив письмо в конверт, мальчик заклеил его, написал адрес: «Город Киев, Иванову Сергею Михайловичу». Секунду подумав, дополнил: «Папе».

Бросив взгляд на спавших, надел старенькую курточку; придерживая рукой скрипнувшую дверь, осторожно выбрался во двор, потом на улицу и побежал к висевшему на стене магазина почтовому ящику.

РАССТРЕЛ Памяти семьи Лихомановых.

В комендатуру их привезли на большой военной машине, где, кроме Витьки, Светки, мамы Праськовны Иосифовны, деда Владимира и бабы Устиньи, сидели семь немецких солдат с автоматами и злющими овчарками.

Светка боялась, закрывала глаза, прижималась к матери — но что можно ожидать от трехлетней девчонки?! Вот Витька ничего не боялся. Не зря отец, уходя в партизанский отряд, сказал: «За хозяина остаешься! Шесть лет уже, матери во всем помогать должен!» Конечно, должен! Витька уже и в Баши ходил — картошку копал с ребятами на заброшенных огородах, до Енисала вместе с дедом добирался. А Светка только возле матери крутится, кушать просит. Вот глупая! Война ведь, всем с едой плохо!

Когда ехали по улицам Карасувбазара, Витька пытался через головы солдат смотреть вокруг, надеясь, что кто-нибудь из знакомых мальчишек заметит, как везут его в окружении автоматчиков, и позавидует. Еще Витька хотел, чтобы их отвезли и Тубин-сарай, где жили родственники, делившиеся с Лихомановыми всем, что собиралось в саду и огородах. Мама и Витька бывали у них часто, оставляя дома обиженную Светку, не понимавшую, что путь до Тубин-сарая неблизок и даже Витька уставал, хотя и делал вид, что все нормально. Проезжавшие мимо машины с немцами никого из русских не подвозили, и даже смеялись, глядя на бредущих по обочине женщину с мальчишкой. Только однажды Праськовне Иосифовне и Витьке повезло: на обратном пути возле них остановился грузовик с румынскими солдатами и офицер посадил Витьку и маму в кузов. Бабушка говорила потом, что румы37 ны более человечные, чем немцы, и даже расквартированы от них отдельно: на юго-западной части Карасувбазара, называемого Хан-Джамой.



Два дня Витькину семью держали в пустом, сделанном из калыба, сарае. По ночам было холодно. Светка часто плакала, да и у Витьки несколько раз навертывались на глаза слезы: он не понимал, чем они рассердили немцев, и переживал за оставленного дома на цепи щенка Шарика.

Дважды их допрашивал комендант города: высокий худющий немец со злым лицом. Он задавал вопросы о партизанском отряде, об отце — сколько раз и с кем приходил домой, Мама отвечала, но комендант оставался недоволен, кричал на маму и даже бил, а Витьку больно пнул ногой: когда Витька, сказал, что у отца есть автомат и он, если их продолжат обижать, перестреляет всех немцев.

Дедушка был молчалив и спокоен, а бабушка и мама волновались, шептались о чем-то, обнимали Светку и Витю, гладили их по голове. Мама просила коменданта отпустить детей домой, но комендант сказал, что партизанское отродье нужно уничтожать до седьмого колена.

Когда рано утром всех подняли и начали заталкивать в машину, Витька обрадовался, решив, что их отправляют домой. Он сообщил об этом маме, но та почему-то заплакала, начала прижимать Витьку к себе, и только Светка захлопала в ладоши и засмеялась. Пропетляв по улицам, грузовик, к Витькиному удивлению, свернул на дорогу, ведущую к Тубин-сараю, и остановился за Ласточкиным гнездом.

— Шнель! Нах унтен![1] — закричал немецкий фельдфебель и толкнул автоматом дедушку. Бабушка помогла Витьке слезть с машины, Светку мама все время держала на руках: та цеплялась за мамину шею, испуганно тараща глаза.

— Хир хер! Шнель![2] — кричал фельдфебель. Его лицо, да и лица остальных солдат были какие-то напряженные, и Витька почувствовал, что кричали и суетились они не столько из-за ненависти к Витькиной семье, сколько для того, чтобы заглушить свою растерянность и смущение.

Витька шел рядом с бабушкой, державшей его за руку. Их вели к подножию Ласточкиного гнезда: отец рассказывал Витьке, что там до революции жил помещик, построивший на горе красивый особняк с фонтаном и садом. Но революция все разрушила и на Ласточкином гнезде давно никто не жил.

— Хальт![3] — скомандовал фельдфебель. Все остановились. Мама со Светкой отстали, но солдаты не стали ее подгонять и ждали, когда она присоединится к остальным. Потом солдаты вместе с фельдфебелем отошли в сторону и повернулись лицом к Витькиной семье. Витька почувствовал приближение чего-то страшного. Схватившись за дедушкину руку, он ощутил, как дрожит его такая сильная и уверенная рука. Мама повернулась к солдатам спиной, закрывая от них Светку. Бабушка плакала и негромко повторяла: «Ироды! Ироды!».

Щелкнули предохранители немецких автоматов. Витькино тело напряглось: не отрываясь, он вглядывался в командовавшего солдатами фельдфебеля, ожидая, что тот сейчас улыбнется, скажет, что они их пугали, и отпустит домой.

— Хальт! — произнес фельдфебель. — Фердамте динзт! Их канн ден киндерн инс гезихт нихт шиссен![4]

Быстрыми шагами фельдфебель направился к Витьке. Витька обернулся и торжествующе посмотрел на маму: она напрасно боялась, их сейчас простят! Подошедший вплотную фельдфебель начал что-то говорить и показывать пальцем на небо. Витька поднял голову. По голубому небу медленно плыли облака, гонимые ветром туда, к горе Яманташ, где находился с партизанским отрядом Витькин отец. Синее небо было настолько прекрасным и бездонным, что Витька, заглядевшись, не заметив, как фельдфебель направил пистолет ему в затылок. Он еще услышал звук выстрела и увидел, как метнулись, падая вниз, облака — и это было последнее мгновение его шестилетней жизни.

6.10.1990 г.

СУХАРИ

Командир партизанского отряда Медведев был озабочен: отряд находился на грани распада. Конечно, в него входили в основном вчерашние гражданские люди, не приученные к армейской дисциплине, и среди них много лиц пожилого возраста, и даже один мальчишка, шестнадцатилетний Василек, самостоятельно нашедший дорогу в отряд и теперь несший тяготы партизанской службы наравне со взрослыми, но отряд должен сражаться, а не уныло прозябать в лесной чаще. Партия и товарищ Сталин поручили ему, майору НКВД Медведеву создать из этой человеческой массы смертоносное для фашистов оружие, и он сделает все для выполнения боевой задачи.

Комиссар отряда Петраков ничего посоветовать не мог.

Продовольственные склады были обнаружены и увезены немцами, а расположенные поблизости татарские села встречали партизанских фуражиров молчанием и предательством. Отряд голодал: и все надежды были на то, что сегодняшней ночью командование фронта выполнит наконец свое обещание и переправит на самолете продовольствие.

— Люди совсем озверели, — озабоченно сказал Петраков сидевшему напротив него в штабной землянке Медведеву. — Третий день без еды: только вода и щавель. Увидят мешки с продовольствием: набросятся и расхватают.

— Ничего, сейчас соберем отряд и объявим: кто хоть один сухарь возьмет из мешка — немедленный расстрел! — решил Медведев.

— И что: действительно расстреляем? — вопросительно посмотрел на Медведева Петраков.

— Обязательно! — тряхнул головой Медведев. — Слово командира — закон и бояться его должны больше, чем врага, — тогда хоть на смерть посылай: пойдут беспрекословно. Я в органах с 1927 года работаю и давно понял: в нашей стране только на страхе можно и дисциплину поднять, и производство наладить, и государство сохранить. А расстрел — он человеческое сознание всегда на место ставит: туда, куда его государство определило. Так что собирай отряд. …Василек, как и остальные партизаны, с нетерпением ждал наступления ночи, когда прилетит обещанный самолет. От голода сводило живот: поздняя весна могла порадовать партизан только листочками щавля и крапивой: их мелко секли и варили суп, лишь на мгновение создававший ощущение сытости.

Василек воспитывался в семье, считавшейся материально благополучной: его родители работали в Симферополе врачами и не отказывали ни в чем единственному ребенку. Василек вырастал, уверенный, что взрослые, как пишут в газетах и говорит мама, живут для того, чтобы обеспечить более счастливую жизнь детям страны. В начале войны родители ушли на фронт и Василёк остался в доме вместе с бабушкой; как и все мальчишки, бегал слушать сводки информбюро, помогал тушить зажигательные бомбы, вертелся возле воинских эшелонов. Однажды, вернувшись из бомбоубежища после налета немецкой авиации, вместо своего дома увидел груду развалин. Бабушка, скорее всего, погибла под развалинами, но Василек надеялся на чудо и несколько дней искал ее в городе, ночуя в одном из подвалов. Потом пришли немцы и Василек, как настоящий советский патриот, отправился в горы искать партизан, и через неделю поисков наткнулся на партизанские посты.

Месяцы, проведенные в отряде, отличались от героических картин, рисовавшихся раннее Васильку: с автоматом в руках вместе с верными товарищами он непрерывно побеждает фашистов. Отряд все время отступал, лавируя между немецкими засадами: у многих, в том числе у Василька, оружия не было, — да и применять его почти не приходилось, поскольку активности отряд не проявлял, напоминая скорее скрывающихся от фашистов беженцев, чем боевую единицу. Но особенно мучительным было чувство голода. Сидя на берегу ручья, протекавшего неподалеку от партизанской базы, Василек часами представлял в воображении ту массу вкусных вещей, которые скармливали ему когда-то родители, гадал, где они сейчас, живы ли, вспоминал довоенные дни… Все исчезло, и будущее казалось беспросветным, несмотря на всю агитацию комиссара Петракова. …Самолет прилетел поздно ночью. Скользнув над сигнальными кострами, он сбросил на парашютах четыре мешка и повернул на Большую землю. Три мешка удалось найти сразу: их принесли и аккуратно сложили в штабную землянку; поиски четвертого мешка отложили до утра.

Поднявшись на рассвете, Василек побежал в том направлении, куда, как успели заметить его зоркие глаза, отнес ветер четвертый мешок. Пробираясь сквозь заросли, Василек представлял, как, найдя сброшенный груз, он сообщит об этом Медведеву и тот его похвалит и, быть может, поручит какое-нибудь важное задание.

Чутье не обмануло Василька: мешок лежал в небольшой ложбине; падая, он зацепился за сук и из распоротой мешковины высыпались на траву желто-коричневые сухари. Белка, спустившись с дерева, сидела и грызла сухарь: Василек шуганул ее и, став на колени, собрал сухари и попробовал засунуть их через прорезь обратно в мешок, но ничего не получилось. От сухарей одурманивающе пахло хлебом; Василек жадно внюхивался в этот запах, судорожно сглатывая заполнявшую рот слюну. Недогрызенный белкой сухарь он положил отдельно; глядя на него, он думал о том, что если бы пришел чуть позже, то от сухаря ничего не осталось бы, а если бы вообще не нашел мешок, то белка и другие звери съели бы все рассыпанные на земле сухари, поэтому если он доест недогрызенный белкой кусочек, то ничего плохого в этом не будет.

Решившись, Василек схватил кусочек сухаря и запихал его в рот; потом у него во рту оказался целый сухарь, еще один… Только проглотив пять или шесть сухарей, Василек смог преодолеть свое голодное безумие и остановиться, с ужасом думая о том, что он натворил и как презрительно будут смотреть на него товарищи по отряду.

— Расскажу все и попрошу: пусть меня несколько дней не кормят! — решил Василек. — А остальные сухари…

Белка сидела неподалеку на дереве, явно ожидая, когда уход Василька позволит ей вернуться к прерванному завтраку.

— Ничего не получишь! — погрозил Василек кулаком белке и начал запихивать сухари в карман куртки. Прикрыв дыру в мешке большими ветками, Василек побежал к отряду и вдруг остановился, вспомнив вчерашний сбор и обещание командира расстрелять любого, кто украдет хоть один сухарь.

— Неужели и меня могут?! — с отчаянием подумал Василек. — Но я не крал, это получилось случайно… Что же теперь делать?

Повернувшись, Василек побрел к ручью, не зная, как поступить: пойти и все рассказать или спрятать оставшиеся сухари и сделать вид, что ничего не было. …Одна из посланных Медведевым поисковых групп наткнулась на мешок через полчаса после ухода оттуда Василька.

— Смотрите: дырка на боку! — крикнул, нагнувшись над мешком, бородатый партизан Хитунин. — И ветками кто-то мешок прикрыл: наверное, решил от нас утаить и себе оставить.

— И крошки от сухарей на траве: нажрался, видно, и сбежал, — присмотрелся работавший до войны егерем Лисицын. — Роса еще не высохла, следы видны: мы можем его догнать.

Оставив Хитунина возле мешка, Лисицын повел остальных партизан по следам похитителя.

Сидя в штабной землянке, Медведев и Петраков подсчитывали количество сброшенного самолетом оружия и продовольствия и ожидали, когда принесут четвертый мешок. Вскоре послышались голоса и в землянку вошли Хитунин и Лисицын, неся мешок и подталкивая съежившегося, испуганного Василька.

— Вот, командир, — гордо сказал Лисицын, — вора поймали. Дырку в мешке сделал, сухарей наворовал и хотел сбежать.

— Это правда? — Медведев повернулся потемневшим лицом к Васильку.

— Нет! — забормотал Василек, с ужасом глядя на Медведева. — Мешок был уже разорван, когда я его нашел…

— А почему у тебя сухарями карманы набиты? А почему в сторону от отряда шел? — прервал Василька Лисицын.

— Так получилось, я не хотел… Я нечаянно съел несколько сухарей, а эти собрал с земли, чтобы в отряд принести, а потом испугался.

— Мой вчерашний приказ помнишь? — сурово спросил Медведев.

— Да, — прошептал Василек.

— Заберите у него сухари, свяжите за спиной руки и выведите из землянки. И скомандуйте построение отряда — приказал Медведев, обращаясь к Лисицыну и Хитунову.

Вывернув карманы Васильковой куртки, партизаны вывели Василька из землянки.

— Неужто стрелять прикажешь? — недоверчиво спросил Петраков. — Может, просто из отряда выгоним?!

— Его тогда немцы подхватят и все о наших стоянках узнают. Спокойнее будет расстрелять.

— Молодой еще: шестнадцать лет! — покачал головой Петраков. — Совсем пацан.

— В войну все равны. Ты подбери коммунистов понадежнее, чтоб без колебаний стреляли.

Петраков вышел. Минут через десять, когда отряд был собран и построен в две шеренги, Медведев вышел на середину поляны, пересказал запечатанную в одном из мешков информацию о положении на фронтах, сообщил, какое количество оружия и продовольствия прислало им фронтовое командование, после чего, показывая на выведенного перед строем Василька, гневно объявил, что один из партизан был пойман при попытке кражи сухарей, за что его в соответствии со вчерашним приказом командование отряда приговорило к расстрелу, — и так будет с каждым, кто нарушит партизанскую дисциплину. Три подобранных Петраковым конвоира повели Василька в гущу леса; остальным Медведев приказал разойтись и готовиться к получению пайка из присланных с Большой земли продуктов.

Все это время: и когда он стоял перед строем, и потом, когда его куда-то повели, Василек молчал, не веря, что хорошо знакомые ему взрослые люди готовы убить его из-за нескольких сухарей. Ему казалось, что его пугают, или это вообще сон, и он сейчас проснется и увидит, что нет ни происходящего кошмара, ни войны, ничего, а только играет красками обещающее долгую жизнь детство и светятся лаской глаза родителей.

— Стой! — скомандовал один из конвоиров. Василек остановился и посмотрел вокруг: он стоял рядом с узким, давно высохшим каньоном. «Тело туда хотят сбросить, — как-то отстранено и отчетливо понял он. — Чтоб могилу не рыть и на завтрак успеть».

Василек, поднял побледневшее лицо: «Неужели конец?!»

— Простите! Товарищи! Родненькие! — закричал он, растерянно поводя глазами, и заплакал, обращаясь к единственному верному, что осталось из прошлого: «Мама! Мамочка!»

— Стреляй скорей! — нервно крикнул старший из конвоиров и вскинул винтовку.



Василек жил еще несколько минут и старшему из конвоиров пришлось добивать его выстрелом в упор. Потом тело сбросили в каньон и поспешили на базу. Отряд завтракал.

6–9 мая 1991 г.

НОВОГОДНЯЯ ЕЛКА

Несмотря на конец декабря, звезд не видно, да и луна показывалась лишь на мгновения, достаточные для перекочевки от одной тучки к другой.

Короткими рывками дул ветер, обещая замершему в безмолвии лесу предутреннюю метель.

Лежа на промерзлом, почти сплошь укрытым снегом бугре, Андрейка внимательно всматривался в темноту. По слухам, в эту предновогоднюю ночь дежурил «Дядя Сэм» — лесник, прозванный так за жадность и жестокость. Ему попадаться нельзя: в прошлом году, поймав со срубленной елкой Вовку Степанова, он у Вовкиной матери не только последние деньги забрал, но и одеяла с кроватей унес. А куда денешься?! Отвел бы парня в милицию: штраф неимоверный и уголовное дело за воровство. Пусть лучше так…

До двух красовавшихся на горке елочек-близняшек, одну из которых предстояло срубить, около пятидесяти метров. Страшно, конечно. Но Ася — пятилетняя сестричка, — так плакала, елку у мамы просила. А откуда у той деньги? После того, как отца током убило, на еду не хватает. Вот Катьке, Андрейкиной соседке по парте, повезло: хвасталась, что елка у них большая-пребольшая, вся в игрушках, а на макушке — серебряная звезда…

Вроде никого. Поднявшись с земли, Андрейка направился к горке. Он позавчера специально подальше от города елочку высмотрел. Хотя «Дядя Сэм» хитрый: везде засаду может устроить. Его «Уазик» любое бездорожье пройдет.

Б-р-р, как холодно! До костей мороз пробирает! Папка, папка, как без тебя трудно! А этот Акатов, хозяин фабрики, что отца на столб лезть заставил — хотя и нельзя в дождь, — так деньги и не заплатил. Принес в суд справку, что у отца выходной был — ложь несусветная! — и судья Синанькин матери в требованиях отказал. Судейский сынок Петька — Андрейкин одноклассник — бахвалился потом, что Акатов за решение пятьсот долларов отвалил.

Вот и близняшки. Из привязанной к поясному ремешку веревочной петли Андрейка высвободил топорик и огляделся по сторонам. Сейчас начнется самое опасное: стук топора в ночной тишине разносится на километры.

Выбрав одну из близняшек, Андрейка ударил топориком под корень. Он старался, спешил: но откуда взяться сноровке у двенадцатилетнего мальчишки?! Только минут через десять елка, шелестя ветвями, рухнула на снег, — и тут же Андрейка вздрогнул от приближающегося звука мотора.

Ну и влип! Овраг — одно из недоступных для «Уазика» мест — находился почти рядом, но в стороне, откуда торопилась машина, поэтому намеченный путь отступления отпадает. При бегстве в других направлениях — особенно вместе с елкой — машина догонит за несколько минут. Остается спрятать елку, затаится и понаблюдать за лесником.

Затянув на топорике веревочную петлю, Андрейка подхватил поверженную близняшку и оттащил к расположенной за кустами впадине.

Оставив там елку, поспешил к бугру. Едва успел залечь, как из чащи деревьев, сверкая фарами, вылетел «Уазик». «Дядя Сэм», его машина!

Чувствовалось, что лесник хорошо ориентируется в лесных насаждениях: метнувшись, свет фар уперся в место, где недавно высилась елка. Подкатив к подножию горки, машина остановилась. Выбравшись из нее, «Дядя Сэм» забросил за спину охотничью одностволку, включил электрофонарь и пошагал к елочному пеньку.

«Сейчас увидит в снегу следы, пойдет по ним и найдет елку, — понял Андрейка. — Что делать?» Его взгляд скользнул по валявшемуся возле бугра высохшему елочному деревцу, срубленного осенью при санитарном прореживании леса. Вскочив, Андрейка схватил деревцо за корневую шейку и, волоча по снегу, ринулся к оврагу.

Услышав топот, лесник обернулся. Темнота и опустошенная поллитровка сделали свое дело: «Дядя Сэм» ни на секунду не усомнился, что удаляющая и что-то тянущая за собой фигурка — похититель с украденной елкой.

— Стой! — заорал «Дядя Сэм». — Стой, а то застрелю!

Но беглец лишь увеличил скорость.

Выкрикивая угрозы и ругательства, «Дядя Сэм» тяжело впечатывал сапоги в снег и остановился, лишь увидев, что похититель достиг оврага, где в темноте легко сломать не только ноги, но и голову. И тогда в ярости на ускользнувшего вора «Дядя Сэм» сдернул с плеча ружье.

Хватая открытым ртом морозный воздух, Андрейка мчался, стараясь не вслушиваться в доносившиеся из-за спины крики. Сердце стучало так, словно готовилось выскочить из груди. Вот и овраг. Швырнув туда деревце, Андрейка прыгнул, заскользив вниз по склону: и с ужасом услышал, как пронеслась над головой, щелкая по веткам, утиная дробь.

«Промахнулся! — с досадой подумал лесник. — Нужно было сразу стрелять».

Зарядив ружье, «Дядя Сэм» залез в машину, угостился салом и самогоном, и, поглядывая на оставшуюся без подружки близняшку, решил прокатиться на другой конец леса и вернуться сюда для засады: охота на елочных браконьеров только началась.

Скатившись на дно оврага, Андрейка лежал, приходя в себя: «Ну и «Дядя Сэм»! Мог бы покалечить, а то и убить! Хорошо, что овчарку ему запретили: сильно кого-то погрызла!»

Послушав удаляющийся звук мотора, Андрейка облегченно вздохнул, с трудом выбрался из оврага, достал из впадины елку и, выбирая укромные места, направился обходным путем в город. Он шел, представляя, как обрадуется утром Ася, увидев стоящую в комнате елку, как они вдвоем будут цеплять на зеленые иголки сохранившиеся с прошлых лет игрушки. Маме скажет, что елку подарили.

В местах, где ветер смел с земли снег, Андрейка, оберегая елку от повреждений, нес ее на руках. Он устал; болели разбитые при спуске в овраг коленки. К тому же оказалось, что он вышел не к своей стоявшей на краю города пятиэтажке, а в район частных домиков.

«Здесь Катька живет, — вспомнил Андрейка. — Вон ее окно светится.

Телевизор, наверное, смотрит. Интересно, какая у нее елка? И откуда она?» Андрейка знал, что Катькин отец два года назад уехал на заработки и пропал без вести, оставив трех детей, из которых Катька — самая старшая.

«Катька, конечно, фантазерка, — думал Андрейка, подходя к Катькиному забору. — Как тогда, на школьной экскурсии, когда уверяла, что ест бутерброды с красной икрой. Но Андрейка подсмотрел: черный хлеб с маргарином, как и у него. Зато про елку вряд ли соврала: слишком убедительно рассказывала!» Андрейке очень захотелось посмотреть на Катькину елку и он, положив близняшку на снег, перелез через забор и подкрался к светящемуся окну.

Странно: елки не видно! За столом сидит Катька, что-то говорит матери.

Андрейка прислушался.

— Мам, а давай что-нибудь продадим! Я так елку хочу: пусть это будет последний раз в жизни! Она мне даже снится.

Катина мама помолчала, подошла к дочке, погладила по голове:

— Нам, Катенька, давно нечего продавать. Мы такие не одни: посмотрим елку по телевизору.

Взглянув на мать, Катька уткнулась лицом в ладони и горько заплакала.

Андрейка смутился: Катька слыла такой гордячкой, а тут… Волна сострадания к такой же, как он, обездоленной судьбой девчонке охватила его душу. Вернувшись к своей елке, он осторожно перевалил ее через забор и прислонил к окну. Стукнув в стекло, крикнул: «Подарок от Деда Мороза!» и поспешил прочь.

Через минуту, потуже завязав тесемки от ушанки и поправив топорик, Андрейка, устало переставляя ноги, шел по своему следу обратно: к оставшейся на горке близняшке.

ВОСПИТАТЕЛЬНИЦА

Авторитет я, выпускница педагогического училища, завоевывала строгим голосом, требованием: «Мы — одна семья!» и принципами равенства и справедливости, переданными по наследству мамой и бабушкой. Дети — шестнадцать мальчиков и девочек старшего дошкольного возраста — почти не сопротивлялись, утверждая меня в правильности педагогической линии, — и неизвестно, куда завел бы этот путь, если бы перед Новым годом наша детсадовская группа в числе прочих не получила от богатенького спонсора пачку сливочного масла и баночку красной икры: неимоверную по перестроечным временам роскошь.

Вскрыв банку консервным ножом и освободив от бумаги масло, я положила деликатес на стол и отодвинулась в сторону, разрешая обступившим меня детям полюбоваться изысканным натюрмортом.

— Что это? — приблизив нос вплотную к банке, спросила Оля. Только вчера ее мама, не получавшая второй год зарплату, упрашивала заведующую не исключать ребенка из садика.

— Красная икра! — блаженно объясняю я. — Сейчас принесу хлеб и сделаем вкусные бутерброды: намажем на хлеб сливочное масло, а сверху положим икру, и когда будем откусывать, икринки начнут лопаться, а во рту станет солоно и щекотно, — плотоядно завершаю рассказ, глотая наполнившие рот слюнки. Дети замерли, внимая нарисованной картине.

За хлебом бегала минут пять, не больше, и, открыв дверь, остолбенела, увидев, как Оля, найдя где-то столовую ложку, под внимательными взглядами детей погружает ее в баночку с икрой. Заметив меня, Оля поспешно зачерпывает полбанки и, теряя по дороге большую часть добычи, быстро сует ложку в рот.

— Бессовестная! — издаю я свирепый рык, в то время как Оля торопливо жует то, что досталось, а дети грустно рассматривают упавшие на пол икринки.

Толкнув правонарушительницу в угол, забираю покорно отданную ложку и, порезав хлеб и намазав ломтики маслом, раскладываю — чуть ли не по счету — оставшуюся в баночке икру. Оле бутерброд не полагается, ее наказание усугубляется тем, что она будет созерцать удовольствие, дружно получаемое правильными и хорошими детьми. Мстительно глянув на обиженное и злое Олино лицо, разрешаю приступить к еде.

Дождавшись команды, дети начинают есть, — кроме младшей по возрасту Жанны. Поднеся деликатес ко рту, Жанна останавливается, смотрит на Олю, потом на поощрительно улыбающуюся меня, — и вдруг твердо идет к Оле, на ходу вытягивая руку с бутербродом. Возмущенная своеволием, бросаюсь вперед, успевая выхватить бутерброд из Жаниной руки. Взгляды детей устремляются на нас.

— Ах, так! — в сердцах кричу Жанне. — Ты против равенства?! Ты считаешь справедливым, что Оля дважды получит то, что мы с тобой — ни разу?! Или ешь бутерброд, или его съем я!

Дети во все глаза глядят на Жанну. Та упрямо опускает голову. Тогда я — страж педагогических принципов — демонстративно надкусываю злосчастный бутерброд. Выражение моей жующей физиономии: непреклонно-растерянное.

Жанна поднимает на меня взор. Она беззвучно плачет, и вряд ли — по бутерброду. Завистливое лицо Оли наполняется страданием, она подходит к Жанне и благодарно прижимает ее к себе.

А я с отвращением дожевываю бутерброд, сажусь, закрыв лицо руками, на стул, и реву, молча обращаясь к ускользающей в даль душе: «Вернись! Я не хотела! Я не думала!»

И по теплу обхвативших меня детских рук понимаю, что была услышана.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЩЕНКА ТЯПУСЯ

Глава первая, в которой рассказывается о щенке Тяпусе, хулигане Геркулесе и побеге из сарая.

Тяпусь уныло отряхивался, приводя шерстку в порядок. Удивительно, как сильно вымазывает пыль и известь! Особым чистюлей Тяпусь, как и положено деревенскому щенку, не был, но все-таки…

Вздохнув, Тяпусь улегся на животик и принялся вспоминать события сегодняшнего дня.

Утром Тяпусь проснулся лишь тогда, когда солнечные лучи, забравшись в будку, начали его оттуда выталкивать. Обидевшись, Тяпусь тявкнул на них, потянулся, пробормотал, что из-за кое-кого в будке стало тесно и, выбравшись наружу, начал привычный обход двора.

Владения Тяпуся — он считал двор своей собственностью, — были невелики. С трех сторон двор окружала высокая стена из камня-ракушечника, четвертую сторону отгораживал от улицы деревянный забор с калиткой, а посередине высился домик с двумя комнатами, кухней и коридором.

Двор выглядел неприступным, но Тяпусь знал, что в самом укромном углу — за бочкой с водой, — в деревянном заборе имеется маленькая лазейка, через которую для щенка открывался путь на улицу. Там, на свободе, можно было отправиться в лес, или поиграть в пятнашки с другими собаками, или, добравшись до речки, геройски бултыхнуться в воду, — что сейчас из-за жаркой погоды казалось нелишним.

Прогулявшись вдоль каменного забора, Тяпусь свернул к курятнику: проверить, не попало ли что-нибудь вкусненькое в птичьи кормушки.

Вздохнув, обследовал с этой же целью и столь же безрезультатно сарай для гусей, и, побеседовав с петухом о несправедливости жизни, заторопился на кухню.

В это благословенное место вход Тяпусю был запрещен. Но разве может серьезный, уважающий себя щенок обращать внимание на какие-то запреты?! Особенно зная, что на кухне стоит любимая Тяпусина мисочка, которую кухарка Мотря обязана наполнить едой и предложить Тяпусю.

Последний месяц Мотря жила в доме одна: домовладелица, престарелая Анастасия Матвеевна, уехала в гости к дочери Нюре и внучке Тоне. Жили они неподалеку, в соседнем городе, но визит Анастасии Матвеевны затягивался, и Мотря чувствовала себя хозяйкой, требуя выполнять ее распоряжения неукоснительным образом. Кое-кто из домашних птиц и живности попытался возмутиться тиранией, но бунт был подавлен. И сейчас только Тяпусь в порядке развлечения отстаивал демократию и прогресс, испытывая кухаркин деспотизм на собственной шкуре, из которой Мотря периодически выбивала пыль веником.



Осторожно проскользнув в приоткрытую дверь кухни, Тяпусь наткнулся на свою мисочку, которая почему-то оказалась пустой. Подойдя к кухарке, Тяпусь звонко тявкнул, обращая внимание на странное недоразумение. Размышлявшая о сюжетных поворотах телевизионного сериала Мотря, не заметившая шпионского рейда щенка, вздрогнула от испуга и уронила на пол подготовленный для борща кусок мяса.

Как обрадовался Тяпусь: наконец-то Мотря решила вознаградить умнейшего щенка достойной его пищей! Схватив мясо зубами, он поволок его к двери — и поразился, услышав негодующий вопль Мотри, непонятно почему пожалевшей о своем подарке. Проигнорировав недостойное взрослой женщины поведение, Тяпусь ускорил темп отступления.

Завывая пароходной сиреной — если бы Тяпусь не был так занят, то составил бы Мотре компанию, — кухарка схватила чугунную сковородку и ринулась по следам исчезнувшего за дверью мяса. Догадавшись, что его хотят лишить добычи, Тяпусь, распугивая сновавших по двору гусей и кур, ринулся к заветной лазейке.

Пробежав несколько метров, Мотря поняла, что ее спринтерские способности уступают Тяпусиным, и, пожалев, что в школе пропускала уроки физкультуры, швырнула вслед щенку сковородку.

Как красиво летела через двор сковородка! Но вот оно: отсутствие спортивной подготовки! Ошибившись в объекте, сковородка вместо Тяпуся попала в свинью, уютно дремавшую возле корыта. Отчаянный визг невинной жертвы заставил Мотрю замереть на месте, — в отличие от домашних птиц, ринувшихся искать укрытие: каждая из них решила, что именно из нее собираются приготовить вечерний соус.

Переполох поднялся такой, что лежавший на крыше старый кот Васька, обычно игнорировавший даже дергавших его за хвост мышей, недовольно поднял голову и попытался установить причину шума. Он даже слегка привстал и оглянулся, проверяя, не грозит ли ему какая-нибудь опасность — вроде цунами или землетрясения, — но в деревне царило спокойствие и солнце безмятежно висело на небесной вешалке. И Васька, недоуменно поморщившись, вновь улегся дремать.

Куры и гуси тоже разобрались, что бедствий, способных оставить их без перьев, не предвидится, и вернулись к прежним занятиям. А Мотря подобрала сковородку и потрясая ею, словно томагавком, поклялась страшной кухаркиной клятвой поймать Тяпуся и хорошенько отшлепать.

Тем временем виновник суматохи весело бежал к реке. Мясо оказалось вкусным, и сытый желудок потребовал перейти к водным процедурам и общению с такими же, как Тяпусь, бездельниками.

Рядом с нависшей над рекой громадной ивой находился клуб «Гав-Гав», куда принимали после долгих дебатов на общем собачьем собрании.

Согласно этическому кодексу клуба, его члены должны были вести себя достойно, не уклоняться от ветеринарных прививок и регулярно гонять по селу кошек.

В клубе обменивались новостями и сплетнями, хвастались подвигами и устраивали поединки: одни исчерпывалась на уровне яростного рычания, в других сражались до крови. Побежденный обычно становился предметом насмешек и неделями прятался в своем дворе, зализывая раны и восстанавливая здоровье.

Добежав до ивы, Тяпусь радостно приветствовал собравшихся членов клуба, равнодушно слушавших рассуждения дряхлого сеттера Черныша.

Ничего нового в идеях Черныша не было: он вспоминал доброе старое время и ругал современность, утверждая, что жизнь в ней — хуже собачьей. Увидев Тяпуся, слушатели оживились: вот кто развеет их скуку!

Тяпусь в собачьем кругу считался кладезем информации. Кое-кто, впрочем, подозревал, что новости Тяпусь выдумывает, но доказательства отсутствовали.

Догадавшись, чего от него ожидают, Тяпусь заорал:

— Сенсация! Поезд столкнулся с немецким догом, пострадало пять пассажиров. У дога разбиты челюсть и лоб. Общество защиты животных объявило войну железной дороге. Машиниста суд приговорил к шестимесячному ношению намордника.

Собаки изумленно взвыли.

— Откуда известия? — спросил Черныш, недовольный, что его отодвинули на второй план.

— Из газеты, — небрежно ответил Тяпусь. — Я недавно на «Столичный вестник» подписался.

— Дай почитать! — попросили сразу несколько собак.

— Не могу, — пояснил Тяпусь. — Кухарке газету одолжил: она по ней буквы учит.

— У тебя есть кухарка?! — поразился Черныш.

— Конечно! Вредная, приходится наказывать. Вчера весь вечер в углу простояла.

Собаки восторженно смотрели на Тяпуся, а Черныш, завистливо поджав хвост, отошел в сторону. Подумать только: собственная кухарка!

Между тем Тяпусь, рассказывавший очередные выдуманные новости из «Столичного вестника», оглянулся и испуганно смолк: по тропинке спускался к иве огромный черный пес. Это был Геркулес: хулиганистый и задиристый пес, от драки с которым уклонялись все собаки. Недавно Тяпусь стащил у драчуна вкусную кость и сейчас убедился, что Геркулес обид не забывает: увидев Тяпуся, хулиган зарычал и ринулся на щенка.

Поняв, что бегством спастись невозможно — короткие ножки Тяпуся уступали здоровенным лапищам Геркулеса, — любитель чужих костей прыгнул в речку и, загребая «по-собачьи», поспешил на противоположный берег. Но Геркулес тоже умел плавать, что он и продемонстрировал, плюхнувшись в воду.

Выбравшись на берег, Тяпусь помчался по извилистой лесной тропинке в сторону села. К счастью для щенка, изгибы петлявшей между кустов тропинки не позволяли Геркулесу ускорить движение, поэтому дистанция между беглецом и преследователем оставалась неизменной.

Достигнув сельской околицы, Тяпусь поспешил к своему дому.

Уставшие лапки заплетались, дыхание участилось, но снижать скорость было нельзя: позади огромными прыжками несся разозленный Геркулес.

Спасение казалось невозможным: и вдруг Тяпусь увидел шествовавшую навстречу полненькую женщину, державшую в руке большую пустую корзину. За женщиной, оживленно беседуя, шло четверо мужчин; у одного из них висело за плечами охотничье ружье.

Чувствуя, что следующим прыжком Геркулес его настигнет, Тяпусь сходу прыгнул в корзину.

— Ой! — вскрикнула от неожиданности женщина, перехватывая внезапно потяжелевшую корзину второй рукой, — и завизжала от ужаса, когда на нее обрушился пытавшийся достать Тяпуся зубами Геркулес.

— Спасите! Бешенная собака! — кричала женщина.

Воспользовавшись суматохой, Тяпусь выскочил из своего убежища — что позволило женщине стукнуть опустевшей корзиной Геркулеса по носу, — и юркнул между мужчинами. Готовый последовать за ним Геркулес, увидев, что охотник снимает с плеча ружье, остановился и ринулся наутек.

Нацеленный ему вслед заряд мелкой дроби догнал его, когда он нырял в кусты, испортив драчуну не только настроение, но и украшенный хвостом тыл.

Ликующий и довольный, возвратился Тяпусь домой, совершенно позабыв о недоставшемся борщу куске мяса. И когда мощная кухаркина рука, схватив правонарушителя за загривок, подняла в воздух, отшлепала и швырнула в запертый сарай, Тяпусь даже затявкал от возмущения, пока не напряг память. Что ж, поступил он нехорошо, хотя и правильно.

А теперь шерстка в мусоре, жизнь разбита и хочется кушать. Мотря оставила щенка без обеда, заявив, что вор должен ходить голодным.

Промаявшись несколько часов от безделья, Тяпусь забегал по сараю, обдумывая план побега. Какой прекрасной кажется свободы, когда ты ее лишен! Через небольшое окошко заглядывали в сарай солнечные лучи, доносилось кудахтанье кур и гоготанье гусей, которым Мотря, приговаривая:

«Ах вы, милые мои! Кушайте, кушайте!», бросала комбикорм и пшеничные зерна.

Представив, какими интересными делами он мог бы заняться, оказавшись во дворе, Тяпусь взвыл от возмущения. Нельзя так строго наказывать маленьких!

Взгляд пленника остановился на окошке, расположенном метрах в двух от пола. Если залезть на стоявший неподалеку ящик, то удастся — хотя и с трудом — допрыгнуть до узенького оконного подоконника. А затем через дырку в стекле, сделанную неудачно стрельнувшим из рогатки соседским мальчишкой Вовкой, можно выскочить во двор.

На ящик Тяпусь вскарабкался сразу, а вот дальше… Дважды Тяпусь не допрыгивал до подоконника и летел кувырком вниз, и только в третий раз, собрав все силы, достиг цели.

Осторожно, стараясь не соскользнуть с подоконника, Тяпусь высунул мордочку из оконной дыры. Мотри не видно: вероятно, зашла в дом. Гуси купаются в лохани с водой, свинья чешется об угол хлева, куры под руководством петуха усердно разгребают пыль: ищут клад. Все при деле.

Лишь кот Васька приоткрыл один глаз, попытался шевельнуть хвостом, приветствуя Тяпуся, и продолжил ничегонеделание.

Зажмурив от страха глаза, Тяпусь прыгнул вниз. Упал удачно, спружинив четырьмя лапами и хвостом, после чего, воинственно задрав кверху нос, прошелся по двору, инвентаризуя кормушки. Не найдя в них ничего полезного, поплелся на кухню.

Толкнув дверь лапой, щенок проник в самую аппетитную в доме комнату. От дремавшей на плите кастрюли пахло фасолевым борщом, от чугунного котла — гречневой кашей с маслом. Глотая наполнившие рот слюнки, Тяпусь собрался самостоятельно добраться до еды, но, вспомнив о сарае, решил встать на путь исправления. Усевшись посередине кухни, Тяпусь горестно завыл, призывая строгую кухарку спасти щенка от голодной смерти. И Мотря, перепуганная услышанным вселенским плачем, примчалась на помощь.

Конечно, вначале Тяпусь был слегка отшлепан, но потом Мотря, умиленная благонравным поведением правонарушителя, не только накормила щенка до отвала, но и почистила ему шерстку. И тогда Тяпусь наконец-то разобрался, почему честных на земле больше, чем воров: им лучше живется.

Глава вторая, в которой рассказывается о дальнейших приключениях щенка, новом знакомстве и приезде девочки Тони

На другой день Тяпусь проснулся поздно: из-за войны с блохами, согласившимися на почетный мир только к полуночи. Вылез из будки, поприветствовал солнце и развалившегося на крыше кота Ваську и, похозяйски осмотрев двор, направился на кухню.

К щенячьему возмущению, Мотря, вместо того, чтобы срочно готовить для образцовой собаки полноценный завтрак, сидела на стуле и рассматривала явно несъедобный лист бумаги. Заметив Тяпуся, кухарка улыбнулась:

— Проснулся, шалунишка! А у меня радость: Тонечка в гости приезжает.

Понял?!

Поддерживая царившее на кухне хорошее настроение, Тяпусь одобрительно гавкнул, что побудило Мотрю немедленно заняться щенячьей миской.

Набив животик вкусной едой, Тяпусь вернулся во двор. Тут было скучно. Устраивая поудобнее свое отвисшее пузо, возилась в хлеву свинья.

Согретые солнечными лучами, дремали в пыльных воронках куры.

Успевший позавтракать раньше Тяпуся, лентяйничал на крыше кот Васька.

Покосившись в сторону кухни — Мотря запрещала несанкционированные вылазки на улицу, — Тяпусь проследовал к лазейке.

Целью щенячьей экспедиции был клуб «Гав-Гав», но ее осуществлению помешало неожиданное препятствие.

Последнюю неделю Тяпуся мучил вопрос: собака он или нет? Если собака — в чем убеждали Мотрины крики, — то почему он не охотится на кошек? Даже с котом Васькой Тяпусь вел себя дружелюбно и уступал при встрече дорогу, объясняя себе, что у Васьки длиннее хвост. Но то — дворовые отношения, где дипломатия простительна. А как быть с улицей, где Тяпусь, замечая кошку, делал вид, что это — предмет обстановки, вроде бревна или камня, поэтому главное: о них не споткнуться.

И, размышляя над этой проблемой, Тяпусь приходил к грустному выводу: он, вероятно, собака, — но собака трусливая. А так плохо жить трусливой собакой!

Наткнувшись на спавшего под кустом черемухи кота, Тяпусь остановился. Свернувшийся в клубок кот выглядел таким маленьким и беззащитным, что Тяпусь решил: вот на ком он докажет свою храбрость!

Зарычав, Тяпусь подскочил к коту и цапнул того за ухо. Заорав от боли, кот вскочил на ноги — и Тяпусь понял, что ошибся в выборе жертвы.

Во-первых, кот был не маленький — эту иллюзию создавала ямка, в которой он лежал. Во-вторых, его исполосованная шрамами морда выглядела такой разбойничьей, что нормальный щенок поостерегся бы ему хамить не только в глухом переулке, но и на милицейском новогоднем утреннике.

Приняв боевую стойку, кот повел глазами, отыскивая обидчиков. На маленькую собачонку он внимания не обратил, ожидая увидеть кого-то если и не величиной со слона, то хотя бы размером с корову. И лишь когда поблизости не обнаружилось ничего достойного, кот с яростным изумлением уставился на щенка.

Вначале у Тяпуся задрожал хвостик, потом — лапки. Чуть позже он узнал, что умеет ходить не только вперед, но и назад — причем очень быстро.

А когда кот, зашипев, взвился в прыжке, собираясь перевести нахального щенка в разряд потомственных инвалидов, Тяпусь ринулся наутек. Он бежал так, словно готовился стать птицей и лететь, обгоняя облака и самолеты, — но возникший перед щенячьим носом овраг помешал этим планам и вместо парения над домами Тяпусь кубарем покатился вниз, получив по дороге столько ссадин, что, приземлившись, сделал окончательный вывод: он — собака не только трусливая, но и глупая.

А кот, успевший затормозить на краю оврага, оглядел его обрывистый склон и тоже задумался, после чего помчался в ветеринарную амбулаторию.

Отстояв длинную очередь, кот потребовал отдельную палату, медсестру и вакцинации, поскольку его жестоко покусал взбесившийся щенок.

Тем временем невольник обстоятельств, облизав нанесенные оврагом раны, поплелся по каменистому дну к выходу. Как трудно живется тем, у кого нет друзей! Только друг может понять боль и обиду, поделиться косточкой и помочь найти выход из запутанной ситуации.

Выбравшись из оврага, Тяпусь уныло потрусил в сторону села. И вдруг… Тяпусь замер от удивления: возле дикорастущей лесной груши сидел симпатичный темно-коричневый щенок и, глядя на Тяпуся, дружелюбно вилял хвостиком. Остановившись, Тяпусь гавкнул, приветствуя незнакомца. Щенок завилял хвостиком еще быстрее и тоже гавкнул: сильно и звонко. Знакомство состоялось. А после взаимного обнюхивания щенки полностью подружились.



Незнакомца звали Лаки, что в переводе с английского языка означало «Любимчик». Так его прозвала хозяйка, девочка по имени «Вика». Лаки пояснил, что живет в городе, вчера был украден двумя мужчинами и привезен в село. Утром ему удалось сбежать, и теперь он не знает, что делать дальше.

— Держись меня: не пропадешь! — небрежно сказал Тяпусь, намекнув, что обладает властью, достаточной, чтобы переправить Лаки не только в город, но и подальше: например, в другую галактику.

Восторженно глядя на Тяпуся, Лаки почтительно произнес, что рад встрече со столь значительной особой и готов следовать за ней куда угодно: хоть на живодерню.

Поморщившись от неприятного слова, — собаколовы появлялись иногда в селе, отлавливая бродячих и больных собак, — Тяпусь объявил, что о плохом говорить нельзя, иначе оно к тебе приползет. Лучше поспешить в Тяпусевы хоромы, где личная кухарка приготовит путешественникам торжественный обед.

Пробравшись через лазейку во двор, Тяпусь познакомил Лаки с его обитателями, и повел гостя на кухню. Мотря задумчиво посозерцала замерших на кухонном пороге щенят и неизвестно, какое бы приняла решение, если бы Лаки, догадавшись, что Тяпусь преувеличил свое влияние на кухарку, не поднялся на задние лапы и не проскакал человекообразным способом вокруг Мотри. Пораженная цирковым номером — спасибо девочке Вики, не пожалевшей для обучения Лаки своих каникул! — Мотря накормила скитальцев вкусным обедом и не стала возражать, когда для отдыха два щенка оккупировали одну будку.

Тяпусь блаженствовал. Выспавшись, друзья отправились в «Гав-Гав», где Тяпусь — убедившись, что Геркулес отсутствует, — представил Лаки в качестве полномочного посла городского собачьего клуба «Нюх-Нюх» в их поселок. Скромный, с элегантными манерами, Лаки всем понравился, а бульдог Смок, чьи предки эмигрировали в село из Лондона, даже заявил, что в манерах новичка есть нечто от английских джентльменов.

После культурных мероприятий — куда входили обязательные «пятнашки» — уставшие, но довольные друзья вернулись домой. Поужинав, друзья слегка погоняли по двору петуха — чтоб не зазнавался, — и залезли в будку, где Тяпусь долго рассказывал, как великолепно он плавает, пользуясь при желании одной лапой или хвостом. Не считая множества выигранных Олимпийских игр, в плавании наперегонки перед ним пасуют даже акулы.

Лаки слушал и восторженно ахал, понимая, что его друг принадлежит к числу фантазеров, которым можно внимать, но нельзя верить. Фантазеры не врут: обладая богатым воображением, они самообманываются, убежденные в реальности нарисованных ими картин. Таких фантазеров много среди политиков: что тогда говорить о собаках!

Проснувшись следующим утром, друзья позавтракали, после чего Тяпусь пообещал угостить Лаки потрясающим зрелищем: поединком собак.

— Надеюсь, не с нашим участием? — робко спросил Лаки.

— Нет! — заверил друга Тяпусь. — Учти: это дело, за которое не стыдно.

И Тяпусь рассказал следующее.

Геркулес обижал всех собак, кроме преданной ему кавказской овчарки Туман, обладавшей, как и он, задиристым характером. Недавно Туман поссорился с бульдогом Смоком и пообещал расправиться с ним, как только выздоровеет от дроби Геркулес. Один на один Смок сумеет справиться с Туманом, но против двоих ему не устоять. Поэтому необходимо организовать бой сейчас, пока Геркулес отсутствует.

Выслушав составленный Тяпусем план действий, Лаки поежился. Он был миролюбивой комнатной собачкой и не привык к приключениям, но, не желая подводить друга, согласился участвовать в военной кампании. …Летнее солнце, подползая к зениту, мягко обнимало лучами землю.

Пришедшие в клуб собаки, обсудив сегодняшние сплетни, мирно дремали, опустив голову на передние лапы. На вынырнувшего из кустов и пристроившегося рядом с Туманом Лаки никто внимания не обратил: что интересного можно услышать от новичка?

Возле Тумана лежала украденная неделю назад на бойне свиная кость, почему-то полюбившаяся овчарке. Убежденный, что все лопаются от зависти, с этой обглоданной костью Туман не расставался, периодически демонстрируя, каким сокровищем он обладает.

Растянувшись на траве, Лаки, делая вид, что дремлет, исподлобья наблюдал за собаками. Все сильнее припекало солнце, беседовать было не о чем и оставалось погружаться в сон, — что все и делали. Улучив момент, Лаки схватил зубами Тумановскую кость, юркнул в кусты, передал добычу Тяпусю и незаметно вернулся на место.

Ухватив кость поудобнее, Тяпусь сделал за кустами полукруг и, оказавшись позади Смока, быстро выскочил, положил кость возле бульдожьего носа и весело заорал:

— Приветствую всех! Смотрите, какая шикарная косточка появилась у Смока!

Открыв глаза, собаки радостно гавкнули: пришел главный поставщик новостей!

Обнаружив возле себя кость, Смок осторожно взял ее в зубы, демонстрируя собравшимся свалившийся с неба подарок. Члены клуба одобрительно залаяли, — кроме Тумана, увидевшего свое сокровище в пасти у Смока.

Только сильный имеет право забирать у слабого, — а Туман себя слабым не считал. Зарычав, с налитыми кровью глазами Туман бросился на Смока и, сбив наземь, навалился, стараясь добраться зубами до горла врага. Однако неповоротливый, но сильный бульдог, уронив кость, вывернулся из-под Тумана и вскочил на ноги.

Злобно рыча, противники медленно ходили друг против друга по нескончаемому кругу. Первым не выдержал Туман. Он прыгнул на бульдога, но тот, ожидая нападения, подставил плечо и Туман отлетел в сторону.

Догнав овчарку, бульдог сбил ее с ног и начал дырявить вражью шкуру клыками. Поняв, что ему несдобровать, Туман, с трудом поднявшись, ринулся наутек.

Победитель его не преследовал. Край надорванного уха свисал, шкура в нескольких местах была прокушена, но выглядел Смок бодро и, усевшись, принялся зализывать раны.

Тяпусь объяснил Лаки, что собачья слюна обладает целебными свойствами: более сильными, чем у любого лекарства. Поэтому собаки так редко обращаются к ветеринару: свою аптеку они носят с собой.

Поздравив Смока с победой, Тяпусь и Лаки отправились домой. Они брели по улице, обсуждая подробности схватки, как вдруг из-за угла показался кот-великан с прокусанным ухом.

Тяпусь остановился. Заметив щенка, кот, уставившись на обидчика, тоже застыл на месте.

— Почему стоим? — ткнулся мордой в Тяпусину спину недоумевающий Лаки.

— Молчи и готовься бежать, — прошипел Тяпусь, не спуская глаз с великана.

Между тем кот, подумав, повернул обратно и, свернув в переулок, пошел к цели другой дорогой, решив, что от этого сумасшедшего щенка лучше держаться подальше.

Облегченно вздохнув, Тяпусь, а за ним Лаки продолжили путь.

Зайдя во двор, друзья похлебали суп с кусочками хлеба и забрались в будку для послеобеденного отдыха. К их удивлению, Мотря вместо полуденного сна оделась и куда-то ушла. Появилась она не скоро: как раз тогда, когда выспавшиеся щенки выбрались из будки и Тяпусь, потягиваясь и зевая, рассуждал вслух о том, что бы такого сделать плохого. У него даже появилась мысль стащить кота Ваську с крыши за хвост и выяснить, почему он не ловит мышей. Но, к счастью для Васьки, исполнению этого замысла помешало появление во дворе Мотри и темноволосой симпатичной девочки Тони, несшей в руках соблазнительно пахнущие пакеты.

Уловив божественный мясной аромат, щенки наперегонки помчались к девочке.

Увидев Лаки, Тоня изумленно окликнула его по имени, после чего Лаки обрадовано залаял и запрыгал вокруг девочки.

— Откуда у вас эта собака? — спросила Тоня.

— Не знаю, Тонечка, не знаю, — ответила Мотря. — Вместе с Тяпусем пришла, я и приютила. А тебе она откуда знакома?

— Это любимый щенок моей подружки Вики: мы в одном подъезде живем. Недавно Лаки исчез: так Вика по всему городу развесила объявления «Пропала собака» и даже в газету послала: вместе с фотографией. А щенок, оказывается, у вас.

Вынув из пакета кусок колбасы, Тоня разломала его на две части и бросила щенкам, тут же принявшимся уплетать редкое для них лакомство.

— Через неделю возвращаюсь домой и Лаки забираю с собой, — предупредила Тоня кухарку. — Представляю, как Вика обрадуется!

Услышав, что Лаки заберут в город, Тяпусь от огорчения даже перестал кушать. Но неделя — это большой срок не только для щенка, но и для человека, — и Тяпусь, отогнав неприятные мысли, вернулся к угощению.

Глава третья, в которой рассказывается о пленении Лаки, храброй девочке Тоне и хитроумном Тяпусе

Как улучшилась жизнь после приезда Тони, охотно игравшей со щенками в «пятнашки» и никогда не отказывавшей в лишнем черпачке супа постоянно голодным друзьям!

Утром первым просыпался Тяпусь, будивший привыкшего к безмятежному городскому существованию соню Лаки. Совершив обход двора и приветствовав его обитателей, друзья мчались на кухню, где, несмотря на брюзжание Мотри, недовольной нарушением режима питания, Тоня подсовывала щенкам что-нибудь перекусить. После завтрака Тоня вела щенков на речку или в лес, или прогуливалась с ними по селу, не позволяя никому их обижать.

Тяпусь научил Лаки плавать, за что благодарный друг пообещал поделиться с Тяпусем своим опытом вскакивания в трогающийся с места троллейбус. Об этом умении Лаки рассказывал Тяпусю так часто, что тому захотелось как можно быстрее попасть в город и ощутить ни с чем не сравнимое удовольствие погони за троллейбусом.

Лаки настолько освоился в селе, что иногда — когда Тяпусь ленился, а Тоня помогала Мотре по хозяйству, — выбирался на улицу самостоятельно.

Эти вылазки были приятны тем, что избавляли скромника и молчуна Лаки от обязанности выслушивать хвастовство Тяпуся или участвовать в его сомнительных проделках.

Именно такая ситуация возникла сегодня. Тоня и Мотря пекли на кухне какой-то замечательный пирог; Тяпусь лежал неподалеку и внюхивался в доносившийся с кухни божественный аромат, попросив Лаки не отвлекать его от приятной процедуры, — и Лаки, обозвав Тяпуся токсикоманом, отправился путешествовать в одиночку.

Село нежилось в солнечной благодати, отягощенное плодами садовых деревьев и огородных насаждений. Большая часть людей работало в поле и во дворах виднелись только занимавшиеся своими делами старики и маленькие дети. Пару раз навстречу Лаки попадались члены клуба «Гав-Гав», с которыми Лаки церемонно раскланялся. Прогулка получалась скучной и Лаки начал жалеть о своей самостоятельности, когда впереди послышался шум, отчаянный собачий лай, — и любопытный Лаки ускорил шаги.

За углом, на перекрестке Лаки наткнулся на разместившийся у обочины грузовик-фургон, через распахнутые задние двери которого виднелись сделанные из толстой проволоки большие клетки, в трех из которых суетились, воя на разные голоса, перепуганные собаки. Неподалеку от грузовика стояли, держа в руках длинные палки с петлей на конце, два красномордых мужика. Заметив Лаки, один из них, сделав умильную физиономию и вытянув вперед палку, направился к щенку, ласково приговаривая: «Какой красивый цуцик! Иди, иди к дяденьке!» Обманутый доброжелательным голосом и приветливыми словами, Лаки нерешительно завилял хвостом, — и внезапно почувствовал на шее веревочную петлю. Рванулся назад: но петля, скользнув по веревке, так туго сдавила горло, что он захрипел, судорожно пытаясь вдохнуть воздух. Между тем мужик, подтащив Лаки к машине, открыл свободную клетку, швырнул туда щенка и, сдернув с него петлю, закрыл клетку на щеколду.

Только сейчас Лаки догадался, что схвачен собаколовами, собиравшими собак для живодерни, — и забегал по клетке, не зная, что предпринять.

Поскуливая, он просунул кончик носа сквозь железные прутья, — и вдруг увидел высунувшуюся неподалеку из кустов бульдожью морду Смока.

— Беги, это собаколовы! — крикнул Лаки. — Сообщи Тяпусю, что я попался!

Мотнув головой в знак того, что он все понял, Смок помчался прочь. А Лаки застыл на месте, думая о том, сумеет ли его спасти маленький щенок.

Тяпусь доедал кусок пирога, когда услышал лай звавшего его Смока.

Недовольный тем, что его отрывают от любимого дела, Тяпусь выскочил через лазейку на улицу — и ужаснулся от принесенного Смоком известия.

Раздумывал Тяпусь недолго.

— Поспеши в клуб «Гав-Гав!», — попросил он Смока. — Собери всех собак и веди их к фургону: будем его атаковать. А я позабочусь о союзнике.

С уважением посмотрев на щенка, Смок помчался в клуб. А Тяпусь быстро вернулся во двор, нашел Тоню и, отчаянно лая и хватая зубами за рукав платья, попытался ей объяснить, что она должна идти за ним. Тоня вначале подумала, что щенку хочется с ней поиграть, но, разглядев озабоченное выражение его мордочки и не обнаружив во дворе Лаки, сообразила, что что-то случилось, и поспешила за щенком на улицу.

Тоня и Тяпусь добежали до фургона как раз тогда, когда собаколовы, поймав еще двух собак, собирались закрыть заднюю дверь машины и уехать из села. Увидев заметавшегося по клетке Лаки, Тоня сердито крикнула:

— Отдайте мою собаку!

— Была твоя, а теперь наша, — ухмыльнулся один из мужиков и оттолкнул Тоню, пытавшуюся помешать ему закрыть дверь, так сильно, что она упала на землю. — Проваливай! Не то собачонок, что с тобой прибежал, тоже в клетке окажется.

Поднявшись на ноги, Тоня схватила камень и запустила его в обидчика, попав тому в ногу. Ойкнув от боли, мужик схватил палку с петлей и, крикнув второму мужику: «Заходи слева!», ринулся ловить девочку.

А где отважная команда клуба «Гав-Гав!», на помощь которой надеялся Тяпусь? Увы, Смоку не повезло: когда он, запыхавшись, прибежал к иве, то увидел там разглагольствовавшего перед собаками Геркулеса, предлагавшего исключить из клуба всех щенков и тех, кто не нравится Геркулесу.

Прервав оратора, Смок сообщил о собаколовах и предложил напасть на них и отбить пленников. Предприятие выглядело очень опасным и собаки заколебались: у каждого была только одна шкура и никому не хотелось с ней расставаться. И тут взял слово Геркулес, заявивший, что только слабаки могут попасть в клетку и туда им, слабакам, и дорога, поскольку по теории естественного отбора выживает сильнейший. Выслушав Геркулеса, члены клуба признали его правоту, и Смоку ничего не оставалось, как с унылым видом поспешить обратно в село.

Но вернемся к Тяпусю. Спрятавшись в кустах, он наблюдал за пытающимися поймать Тоню мужиками, выжидая, когда они окажутся на значительном от машины расстоянии. Улучив удобный момент, Тяпусь подскочил к фургону, изо всех сил оттолкнулся лапами от земли и в невероятном для маленького щенка прыжке приземлился возле клеток.

— Тише! — опасаясь привлечь внимание мужиков, шикнул он на поднявших радостный шум пленников.

К сожалению, Тяпусино предостережение опоздало: услышав счастливое собачье повизгивание, тщетно ловившие Тоню мужики остановились, оглянулись и ринулись к машине.

Клетки запирались опускавшимся вниз рычагом, которые Тяпусь, используя лапы и нос, начал поднимать. Первым он освободил Лаки, тут же взявшемуся помогать Тяпусю освобождать остальных пленных.

Ничего бы у щенят не получилось, если бы не Тоня. Используя полученные в секции самбо навыки, Тоня, догнав бежавшего последним мужика, сделала ему в подкате подножку. Зацепившись за Тонину ногу, собаколов с диким ревом шмякнулся об дорогу. Его товарищ, запнувшись, хотел оказать другу помощь, но, увидев выскакивающих из фургона собак, продолжил бег. И тогда Тоня, сообразив, что схватившийся за дверку мужик сейчас захлопнет ее, закрыв в фургоне Тяпуся, Лаки и двух сидевших в клетках собак, в прыжке, используя прием «ножницы» (левая нога — под коленки, правой — удар по горлу), свалила мужика на землю. Упав, собаколов схватил правую Тонину ногу и сжал ее так сильно, что девочка закричала от боли.

Открыв последние клетки, Тяпусь и Лаки выпрыгнули из фургона и, отбежав в сторону, залаяли, не зная, как помочь своей спасительнице. И в это время на улице показался несшийся во всю прыть Смок. Приблизившись к Тониному обидчику, бульдог так свирепо зарычал и клацнул зубами, что перепуганный собаколов отпустил Тонину ногу и, подхватившись с земли, ринулся в кабину машины, куда еще раньше залез его напарник. Фыркнул мотор и фургон, теряя падающие через открытые дверки опустевшие клетки, поспешил прочь.

А победители во главе с прихрамывающей Тоней гордо отправились домой, — и даже Мотрино брюзжание о том, что приличные девочки не приходят на обед в грязной одежде и с синяком на коленке не испортило им хорошего настроения. Впрочем, после Тониного рассказа о происшествии Мотря перестала ворчать и начала жалеть о своем отсутствии на поле боя, где она познакомила бы «окаянных мужиков» с кухонной скалкой.

После вкусного обеда все отправились на отдых. Сон — лучший лекарь: он прогоняет усталость и прячет в мешок прошлого сегодняшние неприятности. После сна помнится только хорошее, а заглядывающее в окошко время столь же счастливо и невинно, как первый день рождения.

Глава четвертая, в которой рассказывается о том, как друзья разоблачили воров и отомстили Геркулесу

На следующее утро Тяпусь проснулся поздно: из-за Лаки, который мешал Тяпусю спать, рассказывая, как далеко находятся звезды и какие они красивые. Зачем Тяпусю то, от чего нельзя откусить?! Мотря права: лишние знания — для больной головы.

Толкнув в бок ученого друга, — Лаки тотчас вскочил, ошалело моргая глазами, — Тяпусь предложил совершить прогулку по «злачным местам», к которым в селе принадлежали кафе, бар и два магазина.

После завтрака и наведения порядка во дворе — пришлось погонять курицу, усевшуюся в неположенном месте высиживать яйцо, — друзья отправились на экскурсию.

Кафе — откуда щенков сразу выгнали, — напоминало Мотрину кухню, только кормили хуже. Еще больше разочаровал друзей бар: громкая музыка, гусиный гогот подростков и бутерброды пятой свежести. Зато «Гастроном» Тяпусю понравился: он наконец-то понял, откуда Мотря достает мясо, колбасу и сметану. Что касается промтоварного магазина, то, если бы не Лаки, пожелавший «испытать наслаждение изящными вещичками», Тяпуся туда затащили бы только на аркане.

Выйдя на площадь, где разместился магазин, друзья увидели возле дверей беседовавших о чем-то двух мужчин. Оба находились в солидном возрасте и отличались тем, что один был лысый и толстый, а второй явно потратил свою жизнь не на еду, а на отращивание длинных усов.

— Это те воры, которые украли меня в городе и привезли сюда, — с ужасом прошептал Лаки, прячась за Тяпуся.

— Побудь здесь, — решил Тяпусь. — А я разведаю, что они затевают.

Докурив, мужчины бросили сигареты в урну и зашли в магазин; Тяпусь поспешил за ними.

Кроме стоявшего за прилавком продавца и приценивавшихся к товарам воров, в магазине никого не было. Тяпусь шумно вдохнул воздух: из сумки, которую лысый вор держал в руке, вкусно пахло копченным салом. Тяпусь подошел поближе, принюхиваясь и размышляя о том, что сильнее блестит: воровская лысина или трюмо в Тониной комнате? Отдав предпочтение трюмо, Тяпусь судорожно сглотнул слюну, строя планы о том, как подобраться к сумке толстяка.

С улицы, стихая возле магазина, донесся звук мотора.

— Павел Васильевич! — послышался чей-то возглас.

— Вас зовут! — обратился усач к продавцу. Тот, подняв прилавок, выскочил наружу; усач последовал за ним, встав так, чтобы помешать продавцу быстро вернуться.

Оглянувшись на закрывшуюся за продавцом дверь, лысый вынул из сумки скомканную, в сальных пятнах газету, — создававшую видимость, что сумка набита вещами, — выдернул со дна лежавшей на стойке кучи ткани кусок дорогого атласа, утрамбовал материю в сумке и прикрыл сверху той же грязной газетой.

Вернувшись с улицы, продавец бросил взгляд на лысого. Тот стоял в стороне от прилавка и, зевая, объяснял продавцу, что интересного в магазине нет, и пора ему топать дальше.

В это время дверь распахнулась. В магазин вошли трое мужчин и две женщины. Лысый отодвинулся, уступая им дорогу, и оказался рядом с Тяпусем.

Такого случая Тяпусь упустить не мог. Подскочив, он схватил зубами вкусно пахнущую газету, выдернул ее из сумки и принялся вылизывать языком сальные пятна.

— Мой атлас! — закричал продавец, увидев, что лежит в сумке. — Держи вора!

Лысый ринулся к двери, но стоявший у входа высокий широкоплечий здоровяк схватил его за шиворот.

— С ним еще один был: на улице ждет! — крикнул продавец и посетители — кроме здоровяка, захватившего лысого в плен — поспешили к выходу.

Когда Тяпусь исчез за дверьми магазина, Лаки залез в густую придорожную траву, скрывшую его от посторонних глаз. Он видел, как продавец беседовал с водителем машины, тут же уехавшим прочь, как прохаживался возле магазинной двери усатый вор. Потом в магазине послышался шум, выскочила толпа людей и ринулась догонять усача, решившего искать спасение на той стороне дороги, где затаился Лаки.

Увидев летевшего на него с вытаращенными глазами усача, Лаки испугался и понесся по дороге вперед.

— Лови его, лови! — кричали бегущие позади люди.

— Пропал! — в отчаянии подумал Лаки. — Поймают и отправят на живодерню. Что плохого я им сделал?

Лаки бежал быстро, но усач, для которого такие гонки явно были не в новинку, мчался еще быстрее. Заметив, что усатый его догоняет, растерявшийся Лаки метнулся вначале влево, потом вправо: как раз под ноги вору.

Интересно, о чем мечтал беглец, когда, споткнувшись о щенка, он летел, целясь лбом в могучий ствол дремавшего у дороги дуба? Наверное, о крыльях! Или о рыцарском шлеме, способном спасти неразумную голову от сотрясений и потери сознания. Ускользнувший огородами Лаки так об этом и не узнал.

Вылизав газету, Тяпусь присоединился к преследовавшей усача толпе, но понял, что опоздал. Облаяв валявшееся возле дерева потерявшее сознание воровское тело, Тяпусь заметил мелькавшие в чужих огородах темно-коричневые уши Лаки и, утратив интерес к дальнейшим событиям, поспешил домой.

Плотно покушав, друзья устроились в будке на отдых, попутно слушая разговор между Мотрей и зашедшей во двор соседкой. Охая и причитая, соседка рассказала, что поймали воров, собиравшихся ночью ограбить промтоварный магазин. Придя сегодня в магазин на разведку — где что лежит, — воры воспользовались благоприятной возможностью и украли кусок материи, но были схвачены благодаря бдительности продавца, которого за это наградят.

Услышав про награду, Тяпусь иронически тявкнул: глупая Фортуна привычно совала рог изобилия не в те руки.

У Тони все еще побаливала нога; к тому же она взяла в библиотеке интересную книжку и, устроившись под окном на лавочке, читала не отрываясь, — поэтому попытка друзей заинтересовать Тоню игрой в мячик провалилась.

Побродив по двору, щенки выбрались на улицу и побрели по селу, раздумывая, чем заняться. Очень хотелось пойти в клуб «Гав-Гав», но по настоянию Геркулеса их оттуда исключили.

Свернув к речке, щенки искупались, после чего решили прогуляться по лесу. Деревья росли так тесно, что лучи ползущего по небу солнца не всегда добирались сквозь густые ветки до земли. И только заросшие травой и цветами поляны позволяли щенкам погоняться за бабочками и стрекозами, полаять на плывущие в вышине облака и, вдыхая наполненный лесными ароматами воздух, ощутить, как хороша жизнь.

Лаки наткнулся на заброшенную тропинку, и щенки взялись ее исследовать. Они долго шли по извилистой, заросшей сорняками тропе, гадая, куда она может привести, — и удивились, наткнувшись на старый, полуразрушенный мостик, переброшенный через узкий и глубокий овраг.

Пройдясь по деревянному настилу, друзья обнаружили, что часть досок сгнила и, выдерживая вес щенков, под более крупной собакой неминуемо обломились бы.

Выяснив, что за мостиком тропинка теряется в непроходимых зарослях, щенки повернули обратно. Пройдя метров пятьдесят, свернули в ту сторону, где находилось село, и вышли на край поляны, посередине которой спиной к ним сидел Геркулес и жадно пожирал кусок украденного на бойне мяса.

Попятившись в кусты, друзья переглянулись.

— Его давно пора проучить, — прошептал Тяпусь. — И я знаю, как это сделать.

Уточнив план действий, Лаки поспешил к тропинке, ведущей к мостику.

Выждав условленное время, Тяпусь вылез на поляну и принялся облаивать Геркулеса, называя того хвастунишкой и трусом.

Несколько секунд Геркулес оторопело слушал щенка, решая, не сниться ли ему эта невероятная сцена, потом, уронив мясо, ринулся, яростно рыча, за нырнувшим в кусты Тяпусем.



Какое сладостное волнение вызывает вид погони у зрителей и как тяжко приходится его участникам! Только извилистость тропинки, не позволявшей Геркулесу развить необходимую скорость, спасала Тяпуся от немедленного знакомства с клыками овчарки. Ощущение, что его жизнь разместилась на кончиках его лап, не оставляло Тяпуся в течение всего марафона. Так быстро Тяпусь никогда не бегал, — и надеялся, что больше не придется.

В отличие от неутомимого Геркулеса, вскоре после начала погони Тяпусь почувствовал усталость. Дыхание с хрипом вырывалось у него из горла, шерстка была мокрой от пота. Только бы добежать до поворота, где тропинка поворачивала почти под прямым углом, и где его ждал Лаки. Вот она!

Резко свернув влево, Тяпусь прыгнул в кусты, а по тропинке, испуганно лая, темно-коричневым комком понесся Лаки.

Щенячьи голоса одинаковы и цвет шкурок у друзей совпадал, — и выскочивший из-за поворота Геркулес, не заметив подмены, ринулся вслед за Лаки, с наслаждением представляя сцену расправы с беглецом.

Тропинка почти не петляла, и Лаки очень быстро почувствовал за спиной свирепое дыхание Геркулеса. Но мостик близко, вот он!

Как пуля, перелетел деревянный настил Лаки, тогда как сделавший громадный прыжок Геркулес вместе с подломившимися досками с воем рухнул вниз, сломав лапу и разбив о камни голову.

Остатки моста позволили Лаки, осторожно балансируя, вернуться назад, — иначе пришлось бы искать обходной путь вокруг оврага. Дойдя до поляны, где недавно пировал Геркулес, друзья доели оставленное овчаркой мясо и весело потрусили домой.

А Геркулес с трудом выбрался из оврага и поклялся никогда не задевать маленьких, но умеющих огрызаться щенков.

Глава пятая, в которой рассказывается, как горе сменилось счастьем, а также о письме Тяпуся

Утро началось без неприятностей. Разве что петуха пришлось загнать на насест: слишком вызывающе косился на щенков. А после завтрака…

— Вечером уезжаем в город, — сообщила Тоня Лаки. — Увидишь свою хозяйку.

Лаки подпрыгнул и залаял от радости. Потом посмотрел на удрученного Тяпуся и залаял еще громче: от огорчения.

Прогулявшись вместе с Тоней по селу, — щенки шли с похоронным видом, — Тяпусь и Лаки направились в «Гав-Гав», где, узнав о происшествии с Геркулесом, им восстановили членство в клубе.

Покупавшись в реке и повалявшись на солнышке, щенки попрощались с коллегами по клубу — причем Лаки пожал лапу каждой собаке, — и вернулись домой, где Тоня, закончив укладывать чемодан, наполнила друзьям мисочки с едой.

Послеобеденный отдых, бесцельное блуждание по двору, — и Лаки надевают на шею красивый ошейник с пристегнутым к нему поводком.

Мрачно созерцавший это зрелище Тяпусь тотчас поднял кверху мордочку и тоскливо завыл. Его друг уезжал, оставляя Тяпуся с противным Геркулесом, жадным Туманом, ворчуном Чернышем. Конечно, в клубе есть и другие собаки, но никто не сможет заменить элегантного, доброжелательного Лаки.

К горестному завыванию Тяпуся присоединился и Лаки, начавший причитать о том, что ни одна городская собака не достойна кончика Тяпусиного хвоста.

Растерявшиеся Мотря и Тоня попробовали приструнить щенков, но те не умолкали. Тогда Мотря схватила Тяпуся за шкирку, швырнула в сарай и заперла дверь, а Тоня потащила упиравшегося всеми четырьмя лапами Лаки на автостанцию.

Услышав, как затихает приглушенный домами и деревьями плач Лаки, Тяпусь, вспомнив о разбитом оконном стекле, начал взбираться на ящик и прыгать, стараясь попасть лапами на узенький подоконник. Он так волновался, что только пятая попытка оказалась удачной.

На автостанцию Тяпусь прибежал, когда Тоня и Лаки готовились залезать в большой красный автобус. Увидев друг друга, друзья опять горестно завыли, — и тогда Мотря, махнув рукой, сокрушенно сказала:

— Ладно, Тонечка, бери Тяпуся с собой. Пусть у вас поживет, а на каникулах привезешь обратно.

— Согласна! — обрадовано произнесла Тоня.

И друзья снова взвыли: на этот раз от восторга.

Вскоре автобус, прощально посигналив, тронулся с места, увозя друзей навстречу новым приключениям.

А через месяц путешествующая автостопом собака передала Смоку письмо, написанное на косточке, с которым бульдог ознакомил всех членов «Гав-Гав».

Тяпусь писал:

«Здравствуйте, уважаемые! Надеюсь, вы меня не забыли. А тем, у кого плохая память, обещаю напомнить о себе следующим летом: я и Лаки приезжаем в село навсегда, поскольку станем большими и неудобными для маленьких городских комнат.

Кормят тут хорошо, но жить веселее в селе. В городе много машин, троллейбусов, многоэтажных домов, суетятся прохожие: в такой тесноте приличная собака без скандала не порезвится.

Я научился на ходу впрыгивать в троллейбус — и выскакивать из него.

Недавно это умение пригодилось.

Я шел по улице и тренировался дышать загазованным воздухом, как вдруг возле троллейбусной остановке почуял вкусный запах жаренной курицы. Щенок я деревенский, к еде отношусь положительно, поэтому замираю и осматриваюсь. Гляжу: неподалеку пожилой мужчина в пенсне беседует с толстой женщиной, а возле его ног приютилась большая кошелка.

Что тут думать: незаметно ныряю в кошелку и, стараясь громко не чавкать, принимаюсь за внеплановый обед. Мужчина так заболтался, что не замечает, как курица перекочевывает в мой желудок.

Подъезжает троллейбус. Мужчина схватил кошелку — вместе со мной — и ринулся в распахнутые двери. Поскольку его примеру последовали многие, то толпа сдавила нас, как творожный пирог. Возмутившись, высовываю из кошелки мордочку, и слышу вопль кондуктора: «С собаками не положено!».

Мужчина продолжает взбираться на троллейбусную площадку, и тогда сердитая кондуктор начинает его выталкивает. Мужчина сопротивляется и кричит, что собак у него не водится, и кондуктору пора носить очки, чтобы не путать жареную курицу с собакой. Словесная баталия перешла у них в схватку, причем опытная в таких делах кондуктор разбила мужчине пенсне.

Что было дальше, не знаю: оказавшись третьим лишним, выпрыгиваю из кошелки и троллейбуса, оставив мужчине на память обглоданные косточки.

Если, конечно, их у него не отберет для ужина драчливая кондуктор.

Будьте здоровы! Член клуба «Гав-Гав» Тяпусь.» Вот и поставлена точка в истории о храбром щенке, который, хотя и страдал избытком аппетита и любил прихвастнуть, в трудную минуту всегда был готов прийти на помощь другу, не уклоняясь от сражения с более сильным противником. До завтра, читатель: этого волшебного завтра, где никогда ничего не заканчивается — в том числе и наша жизнь.

ЛЕГЕНДЫ БЕЛОГОРЬЯ

ЧЕТЫРЕ БРАТА

Взвивавшееся вверх пламя колыхнулось под порывом ветра, выхватывая из темноты бородатые лица сидевших у костра вооруженных мечами русичей. Осыпавшие небо звезды, отражаясь в водах реки БиюкКарасу, суетились, перескакивая с волны на волну, подталкивая приткнувшуюся к берегу новгородскую ладью.

— Напрасно в Карасубазаре не остановились, — продолжая разговор, сказал Федор. — Село маленькое, грязное, и все же не на земле ночевать.

— В лесу спокойнее, — пожал плечами Иван, поправляя кольчугу. — Тем более с ужином повезло: Афанасий вовремя свинью подстрелил.

Тот, о ком шла речь, привстав, покрутил лежавший на вкопанных в землю рогатинах огромный вертел с нанизанными на него кусками свинины.

Аромат жаренного мяса заставил всех встрепенуться в ожидании близкого ужина.

Четверо расположившихся у костра мужчин были братьями, везущими из Новгорода меха, кожу и мед на продажу в Судак.

— Если б от каравана не отстали: были бы уже на месте, — вздохнул младший брат, Никита, рассматривая лежавший у него на ладони желудь. — А так еще дня два пути, и не столько по воде, сколько по земле на катках.

Мелеют реки: видно, дождей долго не было.

— Зато обратно вместе с караваном пойдем: обещали нас подождать в Судаке, — рассудительно заметил Федор. И, обращаясь к Никите, произнес:

— Что ты этот желудь баюкаешь? С начала пути как с дитем с ним возишься.

— Мечта у меня: посадить на крымской земле новгородский желудь, — объяснил Никита, пряча семя в прикрепленный к поясу мешочек. — Дед говорил, что дуб больше тысячи лет живет. Представляете: нас давно не будет, а память в веках останется.

— Дуб — великое дерево, — согласился Иван. — Не зря Перуну посвящено.

Там, где дубовые срубы колодцев, вода никогда не «цветет», всегда студеная и чистая. Дуб и в воде не гниет, и шашель его не «берет». Солнце, мороз — ему все нипочем!

— Дед говорил: чем больше живет дерево, тем выше качество древесины, — вспомнил Афанасий. — Ободья и полозья гнут из дуба в возрасте сто пятьдесят — двести лет. А какие из него бочонки! Молодец младшой, хорошо придумал!

— Ужинать пора! — поднялся с земли Федор — и, бросив взгляд в сторону кустов орешника, с криком: «Разбойники!» прыгнул к лежавшим возле костра щитам. Мгновенье — и братья, закрывшись щитами и ощетинившись мечами, стали спиной друг к другу, отбиваясь от выскочивших из кустов двух десятков человек с кривыми саблями и ножами.

Крепка новгородская кольчуга и остра сталь: шесть нападавших лежало убитыми вокруг умело сражавшихся братьев. Заколебались разбойники, надумали отступать, — и сделали братья ошибку: разомкнули круг, решив преследовать врага. Тотчас каждый оказался в окружении. И вот, взмахнув руками, упал Иван от удара в бок, уронил щит изнемогший от ран Афанасий.

— Беги! — крикнул Федор, придя на помощь младшему брату. — Спасайся: я отвлеку!

Замешкался Никита, — и потерял мгновение. Нырнул в кусты, но поздно: догнал его, пробив кольчугу и ударив в спину, нож, брошенный разбойничьим предводителем. Недолго бежал младший брат — и опустился, захлебываясь кровью, на траву. Было слышно, как, в последний раз выкрикнув: «За Русь! За Новгород!», замолчал Федор, и стихли звуки битвы.

Послышались голоса: оставшиеся в живых разбойники приближались в поисках младшего брата. Выхватил кинжал Никита, быстро выкопал ямку и положил туда вытащенный из мешочка желудь. У него еще хватило сил засыпать ямку землей и встать, чтобы встретить смерть так, как встречают герои: лицом к лицу. Изрубленный саблями, он упал, и его кровь, пропитав землю, стала той влагой, которая пробудила дремавшую в желуде жизнь.

Прошли годы, сложившиеся в века. Вырос из желудя громадный дуб.

Десять человек не могут его обхватить, восемнадцати метров достигла его вершина. Именуется дуб Суворовским: под ним в 1777 году вел русский полководец перед битвой переговоры с посланником султана. Но чаще, глядя на ствол, из основания которого отходят четыре больших сросшихся ветки, напоминая стоящих друг к другу спинами мужчин, называют дуб: «Четыре брата», — в память о русских купцах, привезших желудь из далекого Новгорода.

ТАМГА

— Папа, почему эти пещеры называют «Сарматскими»? — требовательно спросила четырнадцатилетняя Полина, стоя рядом с отцом у подножия Белой скалы (Ак-Кая).

Был май: время пионов. Солнце ползло к полудню, усиленно доказывая, что лето все-таки наступит.

— «Сарматами» назывались кочевники, обитавшее в этих местах восемнадцать веков назад. Археологи нашли в пещерах сарматские «тамга»: высеченные на стене знаки, свидетельствующие о праве собственности рода на эти жилища, — взяв дочку за руку, папа повел ее в тень ближайшего дерева.

— Остатки керамики, пепла и прочего мусора, обнаруженные в земле перед пещерами, объясняют, что сарматы жили здесь лет двадцать, не меньше.

— А что это были за люди? Красивые? — продолжала любопытствовать дочка.

— Очень! Они были высокие ростом, бородатые, светловолосые, с правильными чертами лица. Греческий историк Геродот пишет, что сарматы появились в результате слияния амазонок и одного из скифских племен. Это был кочевой народ, вытесненный гуннами с Азии в Крым.

— И что: от них ничего не осталось? — погрустнела Полина — Почему же? Остались названия рек: Днестр — или Данастр, Днепр — или Данапер, Дон — по сарматски «вода». Да и слово «тамга» породило наименование «таможня». А еще с давних времен блуждает по Белогорью одна история. Вот она. …От погони уходили долго. При переправе через реку пришлось бросить телегу с кибиткой, а вместе с ней необходимые для обихода вещи: огромный железный котел, плоскодонные тарелки со скошенным бортиком, невысокие чашки, кувшины с узким горлом. Амига втайне жалела о своих украшениях — зеркале, бусах, цепочках, серьгах, — но молчала, понимая, что ей, воину и жрице богини солнца, не предстало говорить о безделушках. К счастью, сохранились сменные лошади, позволявшие сарматам, перепрыгивая с лошади на лошадь, скакать, не останавливаясь, сутками: к седлу трех из них были приторочены кожаные тюки с запасным оружием и набором утвари для приготовления пищи.

Путь к перекопскому перешейку был закрыт: шедший из Боспора многочисленный отряд скифов, на который сарматы неожиданно наткнулись, отрезал их от степи, и единственным спасением оставались горы.

Гатал оглянулся: шесть человек — из них две женщины — составляли скачущее за ним войско. Все, что осталось от некогда могущественного сарматского племени Барана. Вытесненные с Танаиса вначале азиатскими хуннами, а затем — уже с территории Буга — кочевавшими на юг от Балтийского моря готами, сарматы искали спасения на крымской земле. И вот… Стада скота, овец, табун лошадей, не говоря о женщинах, детях и стариках, — все превратилось в добычу Боспорского царства.

Смеркалось. Остановив коня, Гатал поднял руку — и отряд замер на месте. Гатал прислушался: шума погони не было. Степной народ не любит гор и лесов, и только беда может загнать их в тесноту деревьев, делающих бесполезными лук и копья.

Гатал опустил руку — и отряд спешился.

— Полезай на дерево, поищи возвышенность: будем устраиваться на ночлег, — приказал Гатал самому молодому воину: Тасикаю.

— На севере — высокая белая скала, — сообщил, спустившись с громадного дуба, Тасикай.

— Трогай! — велел Гатал отряду.

До места добрались, когда Медведица, растолкав остальные звезды, разлеглась на середине неба. Стреножив лошадей, выставили охрану. Амига при неярком свете костра осмотрела и подлечила раны воинов. Поужинав убитым по дороге зайцем, нарубили веток и, набросав сверху запасную одежду, легли спать.

Утром собрались на совет.

— Нужно пробираться туда, где сохранились сарматские племена, — предложил грузный, покрытый шрамами Витал.

— Некуда! — вздохнул Гатал. — Кавказских сарматов подчинили себе аланы, дунайские сарматы перешли на службу Риму и отправлены Марком Аврелием в Британию. Мы уступили свои степи другим народам, наше племя — последнее.

— Почему не остаться здесь? — предложила Амига. — В скале две пещеры, я с восходом солнца их осмотрела: для жилья подходят. Рядом речка, зверья в лесу хватает.

— Мудрая мысль! — согласился с женой Гатал. — Подлечим раны, осмотримся: а там будет видно.

Нижнюю пещеру заняли холостые воины, а семейные пары — Гатал с Амигой и Витал с Диной — обустроили верхнюю пещеру, перегородив ее пополам кожаной занавесью.

Через месяц стоянка превратилась в укрепленный лагерь, огороженный забором из бревен, защищающий лошадей от ночных хищников.

Обстоятельства вынуждали к зимовке: по приказу Гатала охотники начали заготавливать копченое мясо, Амага и Дина собирали в лесу и высушивали съедобные коренья и лечебные травы. Выкопали колодец, сделав сруб из дубовых стволов. Ближе к осени Гатал с тремя молодыми воинами проехали, держась лесных предгорных троп, в греческую факторию Феодосия, где выменяли на меха запас стрел, ткани, пшеницу и кухонную утварь. Здесь же были куплены на невольничьем рынке три юные девушки, ставшие женами молодых сарматов.

Прошло десять лет. У Гатала с Амагой и Витала с Диной родились и подрастали дочки: Ника и Карен. Не остались бесплодными девушки, купленные в Кафе. Временный лагерь у Белой скалы превратился в маленькое стойбище: в отдельных загонах разместились отара овец и стадо коров, увеличился табун лошадей, появилась собственная кузня, где ковались длинные обоюдоострые мечи — спаты, — и сшивался из шкур, рогов и металлических пластин чешуйчатый панцирь. По утрам Амига возносила благодарственную молитву богине солнца Табити.

Из-за перехода с кочевой на оседлую жизнь многие обычаи племени Барана были утеряны. Амига не стала отрезать родившимся девочкам мешавшую натягивать лук правую грудь, что были вынуждены делать сарматские женщины, воевавшие наравне с мужчинами и осыпавшие врага стрелами, сидя на бешено скачущем по степи коне. Здесь, у Белой скалы, Амига, Дина и их подрастающие дочки занимались домашними делами, оставляя мужчинам охоту, рыболовство, скотоводство и охрану стойбища. И замуж девочки должны были выйти по достижению двадцатилетнего возраста, а не тогда, когда убьют первого врага, — как когда-то получили право на мужей Амига и Дина.

Перед совершеннолетием дочери Гатал и Амига повезли ее в Феодосию: вместе с ними отправился, захватив своего двадцатилетнего сына Тоторса, Тасикай. Гатал знал, что рожденный от аланской рабыни Тоторс собирается брать Нику в жены. Тоторс великолепно ездил на лошадях и умело владел мечом, — и все же в глубине души Гатал относился к нему с недоверием: ему не нравились хитрость и коварство Тоторса. Такого же мнения были Ника с Амигой, но выбирать было не из кого.

Феодосия — по-гречески «Богом данная», — дочери понравилась: она с восторгом бродила по ее каменным улицам, любовалась украшениями местных жительниц и надолго замерла перед блестящей поверхностью моря.

«Переедем сюда жить!» — попросила она отца. «Нет, дочка, — объяснил Гатал.

— Это город купцов, центр торговых путей в Средиземноморье. Нас примут только слугами или воинами-наемниками. Помни: сарматы живут и умирают свободными».

Возвращались из Феодосии, как обычно, по предгорной лесостепи северного склона Главной гряды крымских гор. Прежде чем пересечь очередную поляну, останавливались, присматривались и, галопом проскакав открытое место, ехали дальше. Такая осторожность в мире, где каждый чужой мог оказаться врагом, не была лишней, — в этом сарматы убедились, услышав впереди звуки сражения. Застыв в кустах перед обширной поляной, они видели, как с противоположной стороны выскочил на поляну всадник, отмахиваясь мечом от трех наседавших на него боспорских конников.

— Ловко рубится, — восхитился Тасикай всадником. — Может уйти.

— Вряд ли! — с сомнением произнес Гатал. — Трое для одного — слишком много!

Гатал оказался прав: всаднику удалось поразить мечом одного из боспорцев, но другой ударом меча по шлему сбил всадника с коня.

— Поможем ему, — умоляюще прошептала Ника, увидев, как скифы, спешившись, подняли мечи, собираясь добить лежавшего без сознания всадника.

Гатал кивнул головой: и тотчас стрелы, посланные Амигой и Тасикаем, свалили скифов на землю.

К удивлению сарматов, спасенный ими всадник оказался юношей года на три старше Ники.

— Херсонесец, — определил по вооружению Тасикай. — И богатый, судя по одежде. Что занесло его в эти места?

Амига промыла рубленную рану на голове херсонесца, приложила травы и перебинтовала куском ткани. Из двух палок и попоны сделали носилки: привязав их к двум пойманным скифским лошадям, положили на них находившегося в забытье раненного и продолжили путь.

Херсонесец болел долго: ухаживала за ним, к ярости и неудовольствию Тоторса, Ника. Придя в сознание, херсонесец рассказал, что зовут его Маркус, он происходит из знатного римского рода и его отец Клавдий в должности военного трибуна командует сейчас римскими сухопутными и морскими силами в Крыму. Маркус стоял во главе отряда, везшего на телегах с территории Гипаниса (Южного Буга) купленное у местных племен зерно: пшеницу, ячмень, просо. Нападение скифов оказалось неожиданным: отряд был перебит, зерно захвачено, а Маркус спасся только благодаря сарматам.

Выздоровев, Маркус покинул стоянку не сразу: охотился, ловил рыбу, помогал сарматам по хозяйству и все свободное время старался быть с Никой.

— Опомнись, ты обещана Тоторсу! — говорил Гатал бродившей со счастливой улыбкой дочери. — Не каждому чувству можно открыть двери. Он забудет о тебе за первой горой! В Херсонесе есть театр, баня, водопровод, мощенные камнем улицы, — что перед этим великолепием наши пещеры!

Осенью, перед началом больших дождей, Маркус уехал. Тайком поплакав, Ника вновь стала такой, как всегда: приветливой и спокойной. Но, когда весной Тоторс пришел брать Нику в жены, то получил отказ.

— Вы дали слово! — кричал Гаталу багровый от ярости Тоторс. — Под горой стоит новая телега с кибиткой: я готовил ее для Ники. Заставьте ее туда войти!

— Нет! — сурово сказала Амига. — Сарматская девушка — не рабыня, она вольна в своих чувствах.

— Тогда я знаю, кто мне поможет! — уходя, сверкнул глазами Тоторс.

Утром обнаружили, что, захватив сменных лошадей и запас еды, Тоторс исчез.

— К аланам, наверное, отправился, — решили, собравшись, сарматы.

О том, что они заблуждались, сарматы поняли через месяц, когда рано утром стоявший на вершине Белой скалы сторожевой пост протрубил в рог тревогу.

— Скифы! Большой отряд! — забежав в пещеру, крикнул Витал. — Как они нас нашли?!



Это было первое серьезное нападение на сарматов, — несколько стычек сразу после поселения у Белой скалы с проживавшими в дальнем лесу таврами закончились соглашением о мире.

Гатал быстро отдавал распоряжения: частокол и ров перед ним должны были остановить врага. Вот только… Сарматов — четырнадцать человек вместе с детьми, а скифов — более полусотни. Воткнув меч в кучу хвороста, Гатал, склонившись, громко произнес обращение к богу огня, покровителю сарматов: «О великий Агни! Дай нам волю и силу духа! Укрепи руки и сделай меткими стрелы, напои сарматские мечи кровью врага. Подари победу в битве! Пусть сегодня она будет разная: наша дорога и дорога смерти…».

Полукольцом подойдя к лагерю, скифы засыпали его стрелами, не принеся сарматам урона: дети были спрятаны в пещерах, а поднятые над головой сарматские щиты стрелы не пробивали. Тогда здоровенный, одетый в панцирь с оплечьем предводитель скифов затрубил в рог: и скифы пошли на приступ. Восемь человек упали, пробитые сарматскими стрелами, остальные добрались до частокола. Гатал поднял руку — и сарматы отступили в построенную из бревен конюшню, где, слыша звуки битвы, волновались привязанные кони. Осмелев, часть скифов с радостными криками перебралась через частокол, готовясь к штурму пещер, — и вдруг ворота конюшни распахнулись и оттуда вылетел на врага маленький отряд сарматской конницы: той самой, которая разбивала некогда македонские фаланги и римские легионы. Ринулись скифы обратно: но мало кто спасся!

— Более двадцати покрошили, — удовлетворенно сказал Гатал Виталу. — А у нас только один убитый и двое раненых.

— Смотри! — удивленно воскликнул Витал. — Тоторс! Вон там!

Гатал поднял голову: на опушке леса возле скифского военачальника стоял Тоторс и что-то объяснял ему, показывая рукой на сарматский лагерь — Предатель! — скрипнул зубами Гатал.

Выслушав Тоторса, скифский военачальник отдал распоряжения: шесть скифов, собравшись, куда-то ушли, остальные начали осыпать зажженными стрелами конюшню, хозяйственные постройки, частокол. Заблеяли овцы, замычали коровы, заметались в загоревшейся конюшне лошади. Несколько сарматов ринулись тушить пожары — и упали, настигнутые скифскими стрелами.

— Закрыться щитами и ждать, — крикнул Гатал своим воинам.

Даже тогда, когда к полудню деревянные постройки сгорели, а живность наполовину разбрелась, наполовину была уничтожена, сарматы еще надеялись на победу. Но когда с вершины Белой скалы на них посыпались камни, — вот куда Тоторс послал шесть скифов! — заставив сарматов укрыться в пещерах, их положение стало безнадежным.

Два дня провели осажденные в пещерах, надеясь на помощь богов. На третий день, предпочтя смерть от оружия гибели от жажды и голода, сарматы вышли из пещер на последнюю битву.

Храбро сражались сарматы, но многочисленны враги. Упал Витал, рухнула со стрелой в груди Дина. Застонал, захлебываясь кровью, Тасикай…

Рубиться мечом Гатал, прикрывают его с боков жена и дочь, но неравны силы. И вдруг чей-то рог затрубил в лесу — и на опушке, смыкаясь в ряд, показались римские легионеры. Снова затрубил рог и, ощетинившись копьями, легионеры твердой поступью пошли на скифов.

— Это Маркус! — радостно закричала Ника. — Вон он, смотрите!

Из леса выехала группа всадников, среди которых выделялся осанистый мужчина со знаками военного трибуна. Рядом с ним гарцевал на сером коне Маркус.

Увидев херсонесцев, скифы растерялись. Их предводитель, сгруппировав скифский отряд, попробовал пробить строй легионеров, но был отброшен. Скифы ринулись бежать; присоединившийся к ним Тоторс был заколот скифским военачальником, решившем выместить на предателе злость от поражения.

Стоят сарматы, смотрят на римлян, на поле боя. Четверо человек осталось от племени Барана: семья Гатала и осиротевшая Карен.

— Меня привела не только благодарность за сына, но и необходимость, — спешившись, военный трибун подошел к Гаталу. — Готовится военный поход против скифов: мы устали от их набегов. В пешем строю легионеры непобедимы, но против конницы они бессильны. Римский сенат приказал создать тяжеловооруженную кавалерию по образцу сарматской: и вас я приехал просить стать ее организатором и командиром.

Гатал вопросительно посмотрел на жену.

— Соглашайся, — решительно сказала Амига. — Нам все равно здесь не жить: через месяц — другой скифы вернутся.

— В Херсонесе вам выделят отдельный дом, ваша должность будет высоко оплачиваться, — подчеркнул Клавдий.

— Хорошо: мы выедем завтра утром. Сегодня займемся похоронами.

Легионеры помогут выкопать могилы? — обратился Гатал к трибуну.

— Обязательно, — кивнул головой Клавдий, с интересом наблюдая, как стоят, взявшись за руки и глядя друг на друга, Маркус и Ника.

На высоком кургане неподалеку от Белой скалы положили павших в выкопанные четырехугольные ямы — с оружием в руках, с необходимыми для загробного проживания запасными одеждами, посудой, утварью, украшениями. После того, как забросали могилы землей, Амига прочитала прощальную молитву, попросила богиню солнца помочь мертвым сарматам найти дорогу в страну предков, — и похороны закончились.

Готовясь в дорогу, Гатал, Амига и Карен обошли лагерь, собирая и упаковывая в тюки все, что могло пригодиться в завтрашней жизни. Зайдя в нижнюю пещеру, Гатал с удивлением увидел выбитую на стене тамга: знак племени Барана.

— Тасикай сделал, — когда пещеру осаждали скифы, — пояснила Карен.

— Давно я не видела этот знак, — тихо произнесла Амига. — Когда-то тамга, поставленная на шкурах лошадей и скота или на другом имуществе, принадлежавшем нашему племени, предупреждали воров, что за кражу они поплатятся головой. А сейчас племени нет и все, что осталось от сарматской собственности: пещерное жилье, которое мы покидаем.

— Прошлое сарматов не ясно, а будущего как не было, так и не появилось, — грустно сказала Карен. — Мы рассеялись, как пыль от проскакавшего табуна.

— Неправда! — возразил Гатал. — Нас будет помнить Белая скала.

Взяв резец, он поднялся в пещеру, где прожил с семьей последние годы, и, выбив тамга, продолжил вытесывать слова.

Стоя за его спиной, Амага читала:

— Шедшие через Таматарху в Керу через переправу быка, мы, степные люди, остались и выжили в лесах. Великое Солнце, не забывай о своих солнечных детях!

Закончив вытесывать последние буквы, Гатал выбрался из пещеры на землю, поднял руки и, обращаясь к небу, громко закричал:

— Мы были!

И долго, отражаясь от скал, гудело эхо, унося дальше и дальше, сквозь расстояния и века, слова последнего из сарматов.

ДИКАЯ ПЕЩЕРА (Киик-Коба)

После окончания научной конференции археологи Саша Гаврилов и Гена Тощев зашли в кафе.

— Не понимаю: почему так мало говорят о необычайности неандертальской стоянки в пещере Киик-Коба? — продолжая начатую на конференции дискуссию, сказал Тощев. — Даже ее открытие БончОсмоловским в 1924 году напоминает детектив: археолог случайно забрел в заросли леса — и наткнулся на грот. На всякий случай заложил разведочный шурф — и обнаружил кремневые изделия и обломки ископаемых костей.

Расспросил местных татар и узнал, что грот известен у них под названием «Киикин-Кобасы» — «Пещера дикаря».

— Но назвал он грот Киик-Коба, — напомнил Гаврилов, взяв с подноса принесенные официанткой две чашечки кофе. — В переводе с крымско-татарского — «Дикая пещера».

— Правильно, — согласился Тощев. — Шум поднялся на всю страну: открытие мирового значения! Но начались исследования — и появились загадки.

— Ты имеешь в виду найденное в центре пещеры захоронение женщины, лежащей на правом боку со слегка подогнутыми ногами? — уточнил, прихлебывая кофе, Гаврилов. — Да, поза странная. И непонятно, почему похоронили именно в пещере. Да еще так старательно: могила частично врезана в скалистое дно грота. Это сколько сил надо было потратить: с их неразвитыми руками, с трудом удерживающими дубинки и каменные рубила.

— И почему похоронили только ее? Остальных что — выбрасывали в реку? — допив кофе, Тощев отставил чашечку в сторону. — Причем учти: забросав могилу землей, остались там жить — фактически на кладбище.

Напомни: каким сроком датирована стоянка?

— Нижний культурный слой, о котором мы говорим, начался шестьдесят тысяч лет назад и наслаивался несколько тысячелетий. Потом пещеру оставили и вернулись туда через пять тысяч лет.

— Представляешь, сколько поколений прошло: при средней продолжительности жизни неандертальца не более 25–30 лет?! — покачал головой Тощев. — Кстати, там имеется еще одна загадка: с помощью рентгенологического исследования удалось установить, что при жизни женщины в ее надколеннике произошли изменения. Вероятно, она часто выполняла какую-то тяжелую работу стоя на коленях. Интересно: что это была за работа?

— Жаль, что отгадок мы не узнаем, — вздохнул Гаврилов, с сожалением заглядывая в опустевшую чашку. — Ладно, пошли по домам.

Разговор закончился. Проводив археологов взглядом, наденем андерсеновские калоши счастья (спрятанные в сундучке у каждого писателя) и заглянем в далекое прошлое человечества. …Узкая тропинка, извивавшаяся между нависшим скальным массивом и многометровым ущельем, на дне которого пенились воды глубокой, по-осеннему темной реки, была достаточной для прохождения человека, но узкой для носорога или медведя, — не говоря уже о мамонте. Поднявшись наверх, Анну остановилась у высокой осины и замерла, вслушиваясь в тишину и ловя ноздрями приносимые восточным ветром запахи. Коренастая, с покатым лбом и выступающими вперед надбровными дугами, в одежде из шкур, она, несмотря на небольшой рост, обладала мощной мускулатурой, позволяющей легко нести сделанную из толстой ветки тяжелую дубинку.

Здесь, на горе, опасаться приходилось только медведя или рысь — остальные животные предпочитали низину. Впрочем, Анну думала не о них. Самыми опасными врагами оставались ее сородичи: кочующие племена неандертальцев, ищущие новую среду обитания. Точно так несколько весен назад пришли сюда возглавляемые Анну кииты, прогнав живший в пещере немногочисленный род сапуров.

Постояв, успокоенная Анну поспешила вниз по склону, к бьющему из-под земли роднику. Напившись воды, медленно пошла вниз по течению реки, периодически становясь на колени и собирая в привязанный к поясу мешок из бычьей кожи съедобные коренья, плоды растений, личинки насекомых и грибы. На шее у Анну на сделанной из медвежьей жилы веревке висел изумруд — знак главенства над родом.

Внезапно Анну почувствовала чей-то взгляд. Схватив лежавшую рядом дубинку, быстро вскочила. К счастью, это был не чужак: на нее смотрела ходившая на рыбалку пятнадцатилетняя Лата. В ее мешке трепыхалось несколько пойманных с помощью копья щук.

Приветствуя сородича и поощряя ее успех, Анну раздвинула рот в улыбке. Вопреки обычаю, Лата не ответила тем же: она отвернулась и направилась вверх, в пещеру.

Это было то, чего Анну боялась: Лата показала, что не признает ее как главу рода. Моложе Анну на десять лет, Лата верховодила среди своих сверстников, которых было на два человека больше, чем мужчин и женщин старшего возраста. Анну и раннее замечала, как неохотно исполняет Лата ее приказы, но, не желая раздора, молча игнорировала Латино недовольство.

Род должен быть цельным, иначе он станет добычей врага. Тайное соперничество продолжалось несколько месяцев, а сегодня стало явным.

Почему?

Причину Анну поняла, вернувшись в пещеру: ушедшие на рассвете проверять ямы-ловушки охотники вернулись не только без добычи, но и с кашляющим и сморкающимся Тануром. Самый сильный мужчина племени, Танур безоговорочно принимал и поддерживал все решения Анну. А теперь…

Анну посмотрела на собравшихся в пещере китов. Семнадцать человек, умеющих добывать еду, и главная ценность рода — шесть маленьких детей.

Если с детьми что-то случится — племя вымрет. Именно поэтому родом руководили женщины: они организовывали быт племени так, чтобы удобно было растить новорожденных.

Схватившая Танура болезнь была заразной. Если его оставить в пещере — заболеют все, причем часть детей может не выздороветь.

Подойдя к Тануру, Анну показала рукой в сторону леса. Танур должен уйти. Если он победит болезнь и сумеет остаться в живых, то вернется в пещеру. Но такие случаи были редки. Человек-одиночка обычно погибал — если не от болезни, то от звериных зубов.

Сгорбившись, Танур положил на каменный пол свое копье — это была собственность племени, брать его с собой изгнанникам запрещалось, — и молча пошел к выходу. Его физическая мощь не один раз спасала киитов в битве с врагами, но сейчас он представлял угрозу племени — и понимал это.

— Постой! — окликнула охотника Анну.

Метнувшись в угол пещеры, она вытащила из запасника кремни для добычи огня, горстку высушенной лекарственной травы, подняла оставленное Тануром копье и сунула все в руки охотника.

Схватив драгоценные для него предметы, Танур благодарно взглянул на главу рода и поспешил в лес. Он должен был до заката солнца оставить территорию, которую племя считала своей, и попытаться найти пещеру или нечто подобное для ночлега.

— Ты напрасно это сделала! — услышала Анну голос Сиюты — самой старой женщины племени. — Копья часто ломаются, их нелегко делать. Танур — все равно что мертвый.

Анну окинула киитов взглядом. Многие — и в первую очередь юноши, мечтавшие получить копье изгнанника, — смотрели на нее с укоризной. Зато Лата улыбалась: зло и торжествующе. Анну преступила обычай, — и Лата собиралась этим воспользоваться.

— Анну — не глава рода, — выкрикнула Лата. — Она не уважает племя.

Молодежь одобрительно зашумела, поддерживая Лату.

— Пусть уходит вслед за Тануром — громко сказал Латин друг Кагул.

— Твои слова жестоки! — возмутилась Сиюта. — И несправедливы.

— Традиция нарушена! — отрезала Лата. — Киитам нужен новый глава рода.

— Лата — глава рода! — воскликнул Кагул.

Сиюта — а за ней другие противники Латы — схватилась за копье.

Молодежь сделала то же самое. Кииты приготовились убивать друг друга.

— Подождите! — подняла руку с зажатым в ней изумрудом Анну. — Я передаю власть Лате. Пусть Сиюта и другие женщины совершат над Латой обряд посвящения.

Род должен жить — этот закон, переданный предыдущими поколениями, Анну впитала с детства. И готова была для выполнения этого закона на любое унижение.

Копья опустились. Женщины образовали круг, в центр которого с гордо поднятой головой вошла Лата. По команде Сиюты женщины запели и, убыстряя движения, пошли по кругу — вначале в одну, потом в другую сторону. Остановившись, выкрикнули имя Латы, славя ее как новую главу рода. Взяв у Анну изумруд, Сиюта надела его на Латину шею. Обряд закончился.

— Слушайте все! — отдала Лата свое первое распоряжение. — Анну остается в племени, но до первого снега будет получать половинную порцию еды.

Это было справедливо — и все согласились. Затем Лата перераспределила обязанности среди молодежи, — и Анну отметила разумность решения. Вероятно, Лата долго его обдумывала.

Утром следующего дня, захватив шкуры недавно убитых животных и каменные скребки, Анну отправилась к реке. Став на колени перед слегка выступающей из воды каменной плитой, Анну положила на плиту шкуру мехом вниз и скребком начала убирать жир. Затем, намочив шкуру, с помощью песка и пепла полностью очистила ее, сделав пригодной для изготовления одежды.

Это была тяжелая работа, от которой постоянно болели колени, но Анну привыкла к ней. К тому же она знала, что никто другой из киитов не сумеет сделать шкуру такой гладкой и мягкой.

— Тебе надо было убить Лату тогда, когда впервые натолкнулась на ее непослушание, — завела разговор подошедшая к Анну Сиюта. — Твоя пассивность взрастила ее наглость.

— Одно убийство прокладывает дорогу другому, — коротко ответила Анну. — Мне пришлось бы жить, ожидая удара в спину, — хотя бы от Кагула.

К тому же Лата начала неплохо.

— Самое трудное — руководить охотой на крупного зверя. А у девчонки нет опыта, — вздохнула Сиюта. — Да и характер строптивый. Погубит она нас.

Анну промолчала. Она тоже считала, что к власти Лата пришла рано. До должности главы надо дорасти, — хотя бы для того, чтобы понять, что власть — это не только право руководить, но и обязанность нести ответственность.

— Понимаю — у тебя не было выхода, — вновь вздохнула Сиюта. — Через пять дней — охота на носорога. Надеюсь, Лата справится.

И, повернувшись, ушла.

Добыча крупных зверей — мамонта и носорога — при всей своей опасности давала основное: запас копченного мяса и сала на зиму. Через месяц должны были наступить холода и кииты торопились заполнить подземные хранилища. В двух из них уже лежало мясо мамонта. Анну так удачно организовала тогда охоту, что ни один киит не погиб, а двух раненых быстро вылечили. И сейчас Лата должна была сдать свой главный экзамен.

Загонять носорога в выкопанную мужчинами яму — где его потом добивали копьями — должно было все племя. Увидев, как Лата расставила охотников, Анну поняла, что охота может оказаться неудачной. По Латиному замыслу, загонщики должны были перехватить носорога в момент его ухода с водопоя и, окружив с трех сторон, гнать в ловушку. Подобный план был хорош для мамонта, но не для обладающего коварным и непредсказуемым нравом носорога. Сиюта и другие старики попытались втолковать это Лате, но та, отмахнувшись, сказала, что если они такие трусы, то на самые опасные места она поставит молодежь.

Поначалу казалось, что Латин замысел оправдается: вспугнутый загонщиками, носорог потрусил в направлении скрытой ветками глубокой ямы. Однако радость киитов оказалась недолгой. Не дойдя до ямы несколько метров, носорог развернулся и ринулся к слишком близко подошедшей к нему молодежи.

Анну ахнула. Взрослые охотники обычно бежали на таком расстоянии от зверя, чтобы в случае опасности скрыться за деревьями. Но расхрабрившаяся молодежь пренебрегла этим правилом, — чем носорог и воспользовался. Пронзив рогом находившегося рядом Кагула, носорог нацелился на Лату. Ее гибель была неминуема, — если бы не Анну. Закричав, она швырнула копье, вонзившееся по счастливой случайности в носорожий глаз. Взревев от боли, зверь помчался к обидчику. Анну могла бы спастись, спрятавшись за стволом клена, но, помня о пустых хранилищах, поспешила к ловушке. Она надеялась успеть стать так, чтобы между нею и зверем оказалась яма, но ошиблась в расчетах. Увеличив скорость, носорог догнал Анну, а когда та попыталась увернуться от разъяренной туши, мотнул головой, вспоров кончиком рога Аннин живот. Отлетев в сторону, Анну упала на землю. Затормозив рядом с ловушкой, носорог собрался развернуться к Анну, чтобы растоптать ее, но не успел. Выскочивший из кустов Танур — выздоровев, он, возвращаясь к роду, наткнулся на охоту, — ударом копья повредил сухожилие носорожьей ноги. Покачнувшись, носорог сделал шаг вперед, наступил на скрывавшие ловушку ветки, и рухнул в яму.

Набежавшие кииты камнями и копьями добили зверя.

Анну была еще жива, когда ее, положив на шкуру, принесли в пещеру.

— Что нам делать с Латой? — спросила Сиюта у старающейся не стонать Анну. — Забрать у нее изумруд?

— Пусть остается главой рода: первые ее решения были правильные, — прошептала Анну. — У нее есть ум — только надо его поправлять.

И, вздрогнув, умерла.

— Я знаю, кто сможет контролировать Лату, — проговорила Сиюта.

И, найдя взглядом Танура, велела:

— Выкопай в центре пещеры яму. Положи там Анну: так, словно она спит. Забросай яму землей. Мы будем жить, зная, что Анну здесь, с нами.

И обратилась к Лате:

— Помни о той, чей изумруд ты носишь. Принимая решение, думай, как бы она к нему отнеслась. Ты готова к этому?

— Да, — потрясенная гибелью Кагула и самопожертвованием Анну, твердо сказала Лата. — Я беру Анну в наставники.

ХРОНИКА ОДНОЙ СЕМЬИ

ОТ АВТОРА

Безмятежнее и счастливее детства может быть только благополучная старость, примирившаяся с неизбежным. В детстве мы живем в замкнутом пространстве — семья, двор, улица, город, — не подозревая о бесконечности времени, — верим, что так будет всегда, и, став взрослыми, мы лишь получим больше прав и свобод, и сможем наконец-то килограммами покупать шоколад и мороженное. Детство всегда обещает: отталкиваясь от детства, как от берега, мы живем, постоянно оглядываясь назад, измеряя достигнутые результаты шкалой детских надежд и иллюзий.

Детство никогда не исчезает: покрытое слоями текущих годов, оно продолжает дремать в нашей душе, просыпаясь в самые неожиданные минуты, которые позже мы сами назовем прекрасными. И взрослая мечта о несбывшемся — это подспудное желание повториться, снова стать маленьким, когда судьба других так же близка и бесценна, как собственная.

«Хроника одной семьи» — это попытка вернуть Вас, читатель, в дни, о которых у всех, даже шестнадцатилетних, сохранилась смутная память, словно о разноцветном сне, который забываешь, проснувшись. Это те дни, которые мама и папа сопереживают вместе со своими детьми — и данный процесс гораздо привлекательнее и важнее тех суровых забав, которыми нагружают нас государство и общество. Так в путь, читатель, смелее открывай книгу, и пусть позавидуют Вам те, кто никогда ее не прочтет.

НОВОГОДНЯЯ ЕЛКА

— Дети, — зайдя в комнату, где трехлетний Родион и пятилетняя Полина строили из кубиков домик, сказала мама. — На завтра нас пригласили в Дом пионеров на новогодний утренник. Если будете себя хорошо вести, дед Мороз и Снегурочка дадут вам подарки.

— И мне? — обрадовался Родя.

— Тебе нет, — заявила Полина. — Ты моего медвежонка по голове бил и балбесом обзывал.

— А он меня не слушался и в футбол играть не хотел! — закричал Родион.

— Тише, дети — строго сказала мама. — Подарки получат все. Подумайте лучше, какие стихи расскажете Деду Морозу.

— Мы стихи знаем! — закричали Поля и Родя. — Нас папа научил.

— Да?! — удивилась мама. — Когда он успел? Он ведь вчера в командировку уехал.

— Давно учил: три дня назад, — пояснила Полина.

— Ну и ладно, — резюмировала мама. — Сейчас по телевизору мультики покажут: смотреть будем?

— Да-а-а! — закричали дети и, отталкивая друг друга, побежали занимать места перед телевизором.

На следующий день мама долго примеряла детям маскарадные костюмы. Родиона замаскировали под лисенка; Полина, надев белое, расшитое блестками платье, объявила себя принцессой.

На утренник опоздали, потому что Родя по дороге к Дому пионеров два раза поскользнулся и упал, а потом залез в такой глубокий сугроб, что его пришлось вытаскивать объединенными усилиями мамы, Поли и прохожих.

Задержались и в вестибюле, вытряхивая из Родиных ушей и карманов кусочки снега.

В зале стояла елка, украшенная разноцветными игрушками, серпантином и фонариками. Дед Мороз и Снегурочка, отогнав родителей в сторону, собрали детей в хоровод и кружили вокруг елки, распевая: «Зимой и летом стройная, красивая была».

Засуетившись, мама начала подталкивать своих чад к хороводу. Дети упирались и цеплялись за мамино платье, грозя оборвать его с непредсказуемыми для мамы последствиями.

Заметив разгорающийся семейный скандал, подбежала Снегурочка, оттащившая с некоторыми затруднениями Полю к елке, но бессильно отступившая перед Родей, начинавшим при малейшем покушении на сто свободу верещать так, словно его собирались бросить в прорубь.

— Внимание! — остановив хоровод, захлопала в ладоши Снегурочка. — Сейчас мы Дедушке Морозу стишки расскажем, а он нам за это подарки дарить будет. Правда, Дедушка Мороз?

— Конечно! — забасил Дед Мороз. — Особенно если стихи хорошие будут.

Первой Снегурочка уговорила выступить девочку с большим бантом.

Прошепелявив стишок про бычка, который шатается, но идет, девочка получила из огромного, стоящего возле елки мешка, красивую куколку.

Увидев подарок, Поля оживилась и, когда подошла ее очередь, с готовностью продекламировала:

Солнце вздумало резвиться,
Когда мне так сладко спится.
Как тебе не стыдно, солнце,
К нам заглядывать в оконце?!
Мы тебя накажем сходу:
У нас блат в бюро погоды!

— Молодец! — сказал Дед Мороз. — Получай награду.

И он вручил Полине зеленую пластмассовую мартышку. Надеявшаяся на куклу Поля растерянно взяла подарок, отнесла его устроившейся возле окна маме и, дождавшись, когда очередной счастливчик получит приз, закричала: «А я еще стих знаю, — меня папа научил. Можно, я прочитаю?» — Ну, раз папа… — пробасил Дед Мороз, — тогда, конечно, читай.

Поля набрала в грудь воздуха и выкрикнула:

А у нашей мамы драма:
Она съела два стакана.
А запить чем — не нашла,
Вот и плачет у окна.

Сидевшие и стоявшие вдоль стен родители захихикали и посмотрели на маму, сделавшую вид, что она ничего не видит и не слышит, и внимательно изучает потолок, вычисляя, не пора ли ему обвалиться на голову тем, кто над ней смеется.

— Что ж, — хмыкнув, сказал Дед Мороз. — Интересный стих и, главное, жизненный. Бери!

И он протянул Поле большую коробку с настольной игрой.

Родя уже давно отошел от мамы и теперь крутился возле елки, с завистью разглядывая получаемые детьми подарки. Заметив его пешеходные манипуляции, Снегурочка взяла Родю за руку и вывела на середину круга, сказав: «А вот этот мальчик тоже стихи знает. Правильно?» Родя кивнул головой и, опасаясь, что Снегурочка передумает и отправит его обратно к маме, торопливо проорал:

То не чучело идет
В свой любимый огород:
Это свои кости
Мама несет в гости.

Зал остолбенел, потом все начали смеяться. Родя растерянно посмотрел вокруг, и сообразив, что прочитал что-то не то и как бы ему не остаться без подарков, громко объявил: «Я еще знаю. Вот:

Говорят, что наша мама
На метле вчера летала, —
И притом в тот самый дом,
Где пропал бутыль с вином.


Смех в зале усилился. Смеялись все, за исключением сидевшей у окна мамы, придумывавшей, что она скажет папе, когда он приедет из командировки, и недоуменно озиравшегося Роди, не могущего понять причину всеобщего веселья.

— Молодец, мальчик! — отсмеявшись, сказал Дед Мороз. — Я такие интересные стихи первый раз слышу. Это тебя в садике научили?

— Нет, это папа, — посматривая на мешок с подарками, пробормотал Родя.

— Да! — оживился Дед Мороз. — А кто он у тебя?

— Соседка говорит, что «хулиган», — он ее собаку ногой стукнул, — подумав, сообщил Родя. — А мама называет «жадиной»: он ей шубу покупать не хочет.

— Ясно! — понимающе вздохнул Дед Мороз и, вытащив из мешка плюшевого медвежонка, вручил Роде. Схватив подарок, Родион оттащил его маме и, выслушав приказ стихов не читать, вернулся в круг и подошел к Деду Морозу.

— Будешь опять стихи рассказывать? — заметив Родю, засмеялся Дед Мороз.

— Мама запретила, — объяснил Родя. — Я еще подарок хочу.

— Да-а-а? — удивился Дед Мороз. — Ладно, заслужил.

И протянул Роде коробку с кубиками.

— Нет, — не принимая подарка, сказал Родя. — Я хочу ружье, как у Сережи.

И он показал пальцем на мальчика из соседнего дома, получившего в качестве приза красивое серебристое ружье. Дед Мороз порылся в наполовину опустевшем мешке и огорченно произнес: «Такого ружья больше нет. Не хочешь кубики — возьми самосвал».

— Давайте! — уныло согласился Родя и взял самосвал; подумав, схватил также и кубики и побежал к маме. Проводив его растерянным взглядом, Дед Мороз захлопал в ладоши и предложил: «Ребята, будем вокруг елочки ходить и петь?» — Будем, — обрадовались дети и вместе со Снегурочкой и некоторыми почувствовавшими себя малышами родителями зашагали вокруг елочки, выкрикивая: «Два словечка, три словечка — будет песенка».

После хоровода начались игры. На елку пришли нахальные кот Базилио и лиса Алиса: они пытались украсть мешок с подарками и вообще вели себя безобразно, пока Дед Мороз, к восторгу детей, не вытолкал их палкой.

Покушалась на мешок с подарками и баба Яга-Костяная нога, но дети по команде Снегурочки стали на нее дуть и махать руками, и выгнали бабу Ягу из зала.

Поля активно участвовала во всех мероприятиях, тогда как Родя, поглазев на Алису, Базилио и бабу Ягу, быстро утратил к ним интерес и направился туда, куда влекли его мысли: к не доставшемуся ему серебристому ружью. Не подозревавший о грозящей опасности Сережа целился из ружья и щелкал курком, когда Родя, ухватившись за ствол, дернул ружье к себе и потребовал: «Дай!». Сережа, вцепившись в приклад, начал тянуть ружье к себе, плаксиво повторяя: «Уйди!». Сопя и сверкая глазами, мальчики дергали приз, пока Родя, почувствовав, что старший возрастом Сережа начинает его одолевать, не ударил противника ногой в живот. Отпустив приклад, Сережа согнулся пополам и завизжал, тогда как Родя, подхватив ружье, помчался к маме.

Музыка прекратилась; внимание всего зала — и в первую очередь Сережиных родителей — сосредоточилось на Сереже. Всхлипывая и тыча рукой в Родину сторону, Сережа поведал присутствующим жуткую историю совершенного на него нападения, требуя возвращения собственности и наказания виновного.

Разобравшись в ситуации, Родина мама начала отнимать у сына завоеванную добычу. Родион попробовал сопротивляться, но силы оказались неравны и ружье у него отняли, после чего Родя горестно заревел. Не обращая внимания на его рев, мама с извинениями передала ружье Сережиным родителям, вытащила Родиона в вестибюль и предъявила ультиматум: прекратить плач и исправиться или одеваться и уходить.

— А Поля? — сквозь слезы спросил Родя.

— Полю оставлю с соседкой: утренник продолжается и конфеты еще не роздали.

Услышав про конфеты, Родя мгновенно перестал плакать и согласился исправляться. Держа сына за руку, мама вернулась в зал.

Поиграв с детьми в различные игры. Снегурочка объявила, что желающие получить подарок должны показать танцевальный номер.

Желающих оказалось много, и мешок с подарками быстро пустел. Полина, с завистью поглядывая на очередь за призами, медленно продвигалась к мешку, пока не оказалась в центре круга.

— Танцевать хочешь? — подбежала к Полине Снегурочка. — Тебе какую мелодию подыграть?

Поля задумалась, потом махнула рукой: «Сыграйте что-нибудь». И, обернувшись к баянисту, скомандовала, копируя Снегурочку: «Начали!» Баянист послушно заиграл «Солнечный круг, небо вокруг». Поля закружилась, потом остановилась и запрыгала козленком, подбрасывая ноги вверх и в стороны, за что получила именно такую куклу, о которой мечтала, — и тут же отнесла ее маме.

Снегурочка предложила мальчикам и девочкам потанцевать друг с другом и принялась комплектовать пары. Изнывавший от безделья Родя начал вырываться из маминой руки, решив увеличить собой число танцующих. Поколебавшись, мама не стала усложнять ситуацию и предоставила сыну свободу.

Составление пар уже закончилось, и в партнеры Роде досталась девочка Катя, возвышавшаяся над ним на две головы.

— Возьмитесь за руки! — скомандовала Снегурочка. Катя протянула Родиону руки, но тот отпихнул их и, нахмурившись, отвернулся. Заиграла музыка, все стали танцевать, только Родя и Катя стояли на месте.

— В чем дело? — подбежала к ним Снегурочка.

— Я хочу другую девочку, — пробурчал, глядя в сторону, Родя. — Эта не моего размера.

— Хорошо! — засмеялась Снегурочка. — Сейчас что-нибудь придумаем.

Отыскав девочку одного роста с Родей, Снегурочка подвела ее к Кате и уговорила девочек поменяться кавалерами. Взяв новую подругу за руки, Родя с удовольствием запрыгал с ней под музыку.

Утренник заканчивался. Раздав кульки с конфетами и печеньем, Дед Мороз забросил пустой мешок в угол и устало опустился на стул. Утомленно улыбаясь, Снегурочка провожала родителей и детей к выходу и желала им счастливой встречи с Новым Годом.

Сложив конфеты и призы на подоконник, мама упаковала Полю и Родю в шубки и сказала: «Возьмите каждый по игрушке, чтобы домой нести, а то все на меня взвалили».

Хитрый Родя первый подбежал к подоконнику и схватил самый яркий приз: куклу.

— Отдай! — закричала Полина. — Это я ее выиграла!

И, видя, что Родя, прижав к себе белокурую красавицу, бочком пробирается к выходу, догнала его и стукнула рукой по голове. Схватив куклу за ногу, Родя трахнул куклой по Полиному плечу: сделанная из пластмассы кукольная нога отвалилась и кукла упала на пол.

— А-а-а! — завыла Поля, подбирая одноногую красавицу. — Мама, посмотри, что Родька сделал!

Хитрый Родя тоже заревел, жалуясь, что Поля ударила его первая, да еще по голове — специально, чтобы он дурачком стал.

— Хватит плакать! — сложив подарки в сумку и выслушав взаимные претензии, строго сказала мама. — Оба хороши! Сейчас придем домой — я обоих поставлю в угол. Поняли?!

— Да-а-а! — сопя и всхлипывая, подтвердили дети и, взявшись за руки, пошли вместе с мамой к выходу.

ПОЛЯ В МУЗЫКАЛЬНОЙ ШКОЛЕ

Утро в доме началось, как обычно, со звонка будильника. Папа, вздохнув, поднялся, включил и гостиной спет и, поставив на электропроигрыватель пластинку с песнями И. Николаева, запрыгал, стараясь проснуться и зарядиться энергией. Вскоре от производимого папой и пластинкой шума в гостиную пришел сердитый и сонный Родя. Выслушав папино предложение побегать за ним по ковру, Родя отвернулся и, направившись в спальню, начал взбираться на мамин живот, собираясь досмотреть на нем прерванный сон. Мамин протест разбудил спавшую рядом Полю; она открыла глаза и начала помогать маме спихивать Родю на пол.

— Между прочим, — сказал папа, зайдя в спальню, — я через полчаса иду на работу, а Поля в садик еще не собрана.

— Не пойду в садик! — заныла Поля.

— Почему? — удивилась мама. — Я и папа уходим, дома никого не будет.

— Мамочка, не отправляй меня в садик, — всхлипнула Поля, усердно выдавливая из себя слезы. — Я к тебе на работу хочу. В садике скучно.

— Может, и в самом деле взять ее с собой? — нерешительно спросила мама, оглядываясь на папу.

— Как хочешь! — сухо ответил папа, недовольный маминым либерализмом, и, одевшись, ушел.

Наступила пора безвластия. Поля и Родя, вскочив с постели, бегали по комнатам друг за другом; за ними бегала мама, на ходу одевая им колготки.

Вскоре пришла бабушка Даша, на попечение которой оставался Родя: соединять его с Полей бабушка боялась, так как это вредно отражалось на комнатной мебели и бабушкином здоровье.

— Постарайся, Полечка, вести себя дисциплинированно, — говорила мама по дороге в музыкальную школу, где она учила детей гармонично нажимать на клавиши фортепиано. — Ты ведь хорошая девочка?

И мама с сомнением и надеждой посмотрела на Полю. Поля, уцепившись за мамину руку, подпрыгивала на одной ножке, соглашаясь с тем, что она хорошая.

В музыкальной школе было очень интересно. В актовом зале через полчаса начиналась Олимпиада, и туда собирались взволнованные и нарядно одетые ученики, учителя, а также отдельные экземпляры сбежавших с работы родителей. В середине зала за высокими столиками уселись члены экзаменационной комиссии; мама и Поля устроились на стульях неподалеку.

Объявили начало Олимпиады. Все стали очень серьезные. На сцену поднялась девочка и, наигрывая на пианино, запела про тучи, которые мчатся и вьются. Выслушав аплодисменты, она спустилась со сцены в зал, а на ее место сел мальчик, запевший про Мороз — Красный нос.

— Странно, — думала Поля, разглядывая сменявших друг друга участников Олимпиады, — за что им хлопают? Я тоже пою и стучу по фортепиано, когда удается пробраться в гостиную, но меня только ругают. А я еще и на барабане играю, а так рычать и мяукать, как я, никто здесь не сможет.

Дождавшись, когда толстая румяная девочка закончит петь про погоду, Поля в наступившей тишине громко мяукнула. Дети и взрослые, собиравшиеся хлопать в ладоши, вместо хлопанья оглянулись на Полю.

Обрадовавшись вниманию, Поля начала корчить рожи и махать головой, вызвав хихиканье детей, довольных внепрограммным развлечением.

— Кто там хулиганит? — сердито спросил председатель комиссии.

Мама оглянулась по сторонам, словно страус, разыскивающий песок, в который можно спрятать голову. Но песка поблизости не было и красной от стыда маме пришлось пояснять: «Это моя дочь. Она больше не будет».

— Что ж, продолжим конкурс, — объявил председатель комиссии.

— Если ты издашь хоть один звук, — прошептала мама Поле, — я выведу тебя в коридор и отшлепаю.

Поля, приготовившаяся порычать, вздохнула и отложила рычание до лучших времен.

На сцене мальчик заиграл на баяне, потом стали петь дуэты и хор. На баяне Поля никогда не играла и позавидовала тем, у кого он был. Зато Поля не раз била по струнам гитары, висевшей на стенке бабушкиной квартиры, а здесь, хотя возле сцены стоял огромный, похожий на учетверенную гитару контрабас, никто на нем не бренчал: видимо, не решался или не умел.

Огорченная невежеством музыкальных детей, Поля, выбрав момент, быстро — чтобы не поймала мама — подбежала к контрабасу и сильно ударила по струнам. Контрабас загудел; все вновь стали смотреть на Полю и смеяться. Неторопливо вышагивая, Поля важно вернулась на место, гордая внесенным в Олимпиаду вкладом.



— Я не знаю, что с тобой сделаю, когда мы выйдем отсюда! — прошептала Полине мама. Она была уже не красная, а лиловая от стыда.

— Сделай из меня тигра, — попросила Поля. — Я тогда всех напугаю.

Превращать детей в тигров маму никто не учил, поэтому, когда через сорок минут комиссия объявила оценки и зал опустел, Полине в качестве наказания была прочитана лекция о том, чем отличаются плохие дети от хороших. Судя по маминым объяснениям, жизнь у плохих детей протекала гораздо веселее, чем у хороших, и Поле сразу же захотелось попасть в дурную компанию.

Мама пошла в класс, разрешив Поле погулять по коридору. Глазея по сторонам, Поля завернула за угол и обрадовалась, увидев первоклассницу Аню из соседнего дома.

— Давай играть! — предложила Поля.

— Давай! — согласилась Аня. — В догонялки.

Девочки начали бегать друг за дружкой. Коридор был тесный, и они то и дело натыкались на детей и взрослых. Одна дама даже слегка взвизгнула, увидев несущуюся на нее Полю с открытым ртом и вытаращенными глазами.

Но самое грустное случилось, когда Поля, убегая от Ани, столкнулась с толстым мужчиной, несшим кипу книг, — тут же, естественно, оказавшихся на полу. Аня, пытаясь перепрыгнуть через книги, зацепилась за них и в падении ударила толстого мужчину головой в живот.

— Безобразие! — закричал толстый мужчина, которому все это чрезвычайно не понравилось. — Чьи девчонки?

— Одна моя, — созналась выскочившая на шум мама и, посмотрев на Аню, добавила: «Вторая — тоже», — поскольку Аня была ее ученицей.

— Неправильно воспитываете, Мария Яковлевна! — продолжал сердиться толстый мужчина, оказавшийся директором школы. — Если дети балованные, нужно их контролировать.

— Я их сейчас накажу, — пообещала мама и, схватив лежавший на подоконнике первомайский красный флажок с надписью: «Миру — мир!», побежала вытаскивать из-под рояля спрятавшуюся там Полину. А тем временем умная Аня, про которую вес забыли, встала и тихонько шмыгнула в туалетную комнату.

Вытащив из укрытия Полю, мама начала бить ее по попке флажком, приговаривая: «Бессовестная, никогда больше на работу не возьму. Дома все папе расскажу, он тебя ремнем накажет!» — А-а-.а! — кричала Поля. — Я больше не буду!

— Проси прощения! — предъявила ультиматум мама. Поля с готовностью попросила прошения у всех, кого обидела, и в первую очередь у мамы и директора школы.

Путь домой был длинный и в конце его мама и Поля почти помирились.

Поля запела песенку, запрыгала на одной ножке — и вдруг расплакалась.

— Что случилось? — встревожилась мама.

— Ты папе ничего не скажешь, да? — уткнулась Поля в мамины колени. — Я ведь уже исправилась.

Мама с сомнением посмотрела на Полю, вздохнула — и согласилась.

Папе ничего сказано не было. И, засыпая в своей кроватке, Поля с удовольствием вспоминала музыкальную школу и думала о том, что день сегодня прошел хорошо.

ПОЕЗДКА В МЕЛИТОПОЛЬ

— Ох, намучаемся мы с ней! — с сомнением глядя на Полю, говорила мама. — И оставлять нельзя: бабушке Даше дай бог с одним Родионом справиться!

Мама и папа собирались ехать в Мелитополь к тете Вере и решали, что делать с пятилетней Полей и трехлетним Родионом.

— Не намучаемся: Полечка уже большая и понимает, что в гостях нужно вести себя хорошо, — уверенно произнес папа. — А Родя пока посидит дома.

Счастливая Полина ринулась собирать в дорогу игрушки, тогда как Родион, с надеждой взиравший на родителей, уткнулся лицом в стенку и горестно запричитал: «Да-а, если я маленький, то меня и обижать можно! Вот вы какие! Возьму сейчас и умру: где вы другого такого мальчика себе найдете?!» Мама и бабушка, окружив Родю, начали его утешать, обещая в будущем всяческие удовольствия, но Родион позволил себе успокоиться только после заверений, что из Мелитополя ему привезут конфеты, жвачку и солдатиков.

Вещи упаковали быстро. Возникший между Полей и мамой конфликт — Поля заполнила мамин чемодан своими игрушками, — был ликвидирован грубым вмешательством папы, ставшим на защиту маминых интересов.

Попробовавшая сопротивляться Полина, услышав, как принесший по собственной инициативе ремень Родион уговаривает папу применить его по прямому назначению, доказывая, что Полю давно не били, мгновенно капитулировала и самостоятельно вернула игрушки на прежнее место.

В Мелитополь электропоезд прибыл поздно вечером. Во время пути Поля вначале сидела у окошка, радостными взвизгиваниями приглашая родителей и всех, кто имеет уши, полюбоваться пасущейся на лужайке коровой, барахтающимися в грязном ставке утками и прочими прелестями проплывающего мимо пейзажа, потом устала, притихла и, положив голову на мамины колени, заснула, — и пришлось папе нести дочку на руках до самого тети Вериного дома: к папиному счастью, расположенного неподалеку от вокзала.

Проснувшись на рассвете в незнакомой комнате, Поля расплакалась.

Перепуганная мама, вскочив с постели, большими кенгуровыми прыжками помчалась спасать ребенка от неведомой опасности, но, зацепив по дороге стоявшее на полу ведро с водой, с криком: «Ай!» плюхнулась в образовавшуюся по ее вине лужу. Услышав шум от падения маминого тела, начитавшийся криминальных романов папа схватил в качестве оружия валявшийся неподалеку дуршлаг и ринулся убивать забравшихся в дом грабителей, — однако коварное ведро прервало его победоносную атаку, заставив взлететь в воздух и мягко обрушиться на мамину спину. «Ай!» — еще раз крикнула мама, стукаясь лбом о пол. «Ой!» — воскликнул папа, скатываясь с мамы и обнаруживая, во что превратили ее вода, падения и неуклюжесть супруга.

В доме уже никто не спал. Первой прямо в ночной рубашке прибежала тетя Вера. За ней, перестав плакать, пришлепала любопытная Поля. Третьей — как раз тогда, когда папа помогал маме встать на ноги, — прибрела со своим выводком кошка Мурка, на наглядном примере демонстрируя котятам характерные особенности семейной жизни людей.

От грохота ведра, дуршлага, а также последовавших затем разговоров на тему «Кто виноват?» проснулись соседи, начавшие заглядывать во всегда такой тихий тетин Верин двор и спрашивать, не нужна ли медицинская или милицейская помощь. Выйдя к ним, тетя Вера объяснила, что к ней на четыре дня приехали родственники из Крыма; услышав это, соседи сочувственно вздохнули, пожелали тете Вере мужественно выдержать свалившееся на ее голову испытание и разошлись.

Завтракали молча. Мама была сердита на папу, папа был недоволен плаксой Полиной, а Поля была обижена на тетю Веру, не разрешившую усадить за стол Мурку и ее котят. Только тете Вере обижаться было не на кого — сама в гости пригласила, — и она оживляла застолье унылым монологом о своих кулинарных способностях.

Позавтракав, папа предложил отправиться в поход по магазинам. Как он и ожидал, эта идея вызвала на мамином лице счастливую улыбку, так как, за исключением детей, мама больше всего любила магазины.

Самые интересные универмаги находились в центре города, и добираться туда пришлось двумя автобусами. Устрашенная мельканием машин и людской толчеей, Поля прижималась к маме, стараясь ни на секунду не отпускать ее руку. Заглядывавшей во все витрины и очереди маме это мешало и она уговаривала Полю перейти под охрану папы, но Полина еще судорожнее вцеплялась в маму, показывая своим видом, что только ей она может доверить столь важную миссию.

Решив проехать в магазин «Ткани», мама заставила семью втиснуться в переполненный народом автобус. С каждой остановкой количество людей в автобусе увеличивалось; сдавленная со всех сторон мама, отпустив Полину руку, сообщила папе, что из-за тесноты последние две минуты она дышит только одним легким и дальше такое опасное для ее жизни безобразие продолжаться не может, поэтому она вынуждена самостоятельно пробиваться вперед, к открытому в потолке люку, чтобы хоть чуть-чуть пообщаться с воздухом. Перехватив Полину руку, папа прохрипел свое согласие, с завистью наблюдая, как освобожденная от тяжести Полиных килограммов мама костлявым штопором продвигается сквозь мокрые от летней жары рубашки и блузки пассажиров и блаженно запрокидывает лицо перед открытым люком.

Озабоченная спасением своего носа от бедер толкающихся дядей и теть, Поля не сразу заметила мамино дезертирство, а когда догадалась, что прижимается не к розовому маминому платью, а к коричневым брюкам папы, то, заволновавшись, начала забрасывать папу вопросами о мамином исчезновении. Будучи честным человеком, папа показал, в каком направлении затерялось мамино тело, и Поля, вырвавшись из папиной руки, двинулась на поиски мамы. Проталкиваясь сквозь чащу разнокалиберных ног, Поля уперлась в непроходимую толстую тетку с двумя чемоданами; пытаясь обогнуть ее, натолкнулась на спинку сиденья — и поняла, что заблудилась. «Мама! — заорала Полина, с ужасом ожидая, что вот-вот из чащи ног выскочит серый волк, о котором так страшно рассказывала бабушка, и унесет ее в свое логово. — Мамочка!» — Полечка, я здесь! — откуда-то издалека донесся мамин голос, пока еще не понявший всей серьезности Полиных проблем. — Иди сюда!

Автобус остановился и доехавшие до своей остановки пассажиры начали выскакивать на тротуар. Заметив среди них розовое, похожее на мамино, платье, Поля бросилась на улицу. «Держите девочку!» — закричал стиснутый толпой папа, с трепетом наблюдая, как Поля стремится увеличить своей персоной количество потерявшихся детей. Услышав папин вопль, толстая тетка, не раздумывая, отпустила ручку одного из чемоданов, благополучно упавшего на сандалию очкастого мужчины, и, сделав шаг, схватила Полю как раз в тот момент, когда она собиралась окончательно распрощаться с автобусом. «Пропустите меня к дочке!» — попросил папа, и все, кто имел детей, понимающе расступились. Но забрать Полю из рук спасшей ее толстой тетки папа не успел — это уже сделала мама, словно на крыльях, а точнее — на чьих-то плечах перелетевшая от кислородного люка к Полине. «Остановка — магазин «Ткани» — объявил водитель, и обретшая друг друга после жестокой разлуки семья устремилась в объятия улицы.

Поправив одежду и прически, родители долго объясняли Полине неправоту ее действий, после чего, купив дочке в качестве компенсации за пережитые опасности плитку шоколада, занялись исследованием магазинов.

Через несколько часов те из тети Вериных соседей, кто мечтал хоть одним глазом увидеть виновников утреннего переполоха, могли лицезреть торжественное возвращение семьи из товарно-продуктовой экспедиции: впереди вышагивала, дожевывая вторую плитку шоколада и прижимая к груди кулек с конфетами, очень довольная путешествием Полина, за ней, озабоченная предстоящим приготовлением обеда, тащила сумку с продуктами мама, а позади трехгорбым верблюдом нес на своей хилой спине палас, циновки и еще какие-то тряпки несчастный папа.

Время до вечера протекло в благодушной обстановке. Мама и тетя Вера, сидя на лавочке, обменивались новостями и мнениями, Поля залезла на шелковицу, заставив папу бродить, подобно ученому коту, вокруг дерева и оберегать насыщающийся калориями Полин организм от злых разбойников.

Потом Поля и папа, прислонившись к забору, считали пролетающие самолеты, — и выяснилось, что в Полином небе их пролетело в два раза больше, так как Полина, в отличие от недогадливого папы, считала не только те, что видела, но и те, которые слышала.

Посмотрев по телевизору «Спокойной ночи, малыши!», Поля помогла Мурке уложить спать котят, после чего, сняв платьице, начала умащиваться на той части кровати, где ночевал папа. «Ты почему на моем месте разлеглась?!» — возмутился папа. «Какой ты, папочка, трусишка! — рассердилась Полина. — Всегда возле мамы норовишь устроиться! Большой уже, пора и отдельно спать научиться. А я маленькая, меня царь Кощей украсть может».



Попробовавший ссылаться на то, что на Полином диванчике ему некуда положить ноги, папа был мгновенно усмирен поддержавшей Полины претензии мамой, сообщившей, что ей не хочется по ночам вскакивать и сбивать ведра с водой, и что папины ноги, если нельзя их хранить отдельно, вполне можно положить на подоконник или привязать к стулу.

Утром, разбудив спавшего на полу папу, семья отправилась помогать тете Вере снимать черешни. Наполнив свой вместительный живот и крохотное ведрышко черешнями, Поля потихоньку перекочевала к дому, где занялась таким интересным делом, как обучение Мурки и ее котят тем пяти буквам, которые знала сама учительница. Мурка и особенно котята противились процессу просвещения, предпочитая прозябать в невежестве, поэтому для улучшения показателей успеваемости Поле пришлось применять прутик, что склонило хвостатых учеников к побегу на крышу, откуда они спустились лишь после того, как Поля согласилась передать в их собственность приготовленные тетей Верой к обеду котлеты. Позже это дало возможность Полине единственной правильно ответить на тетин Верин вопрос: «Куда делись котлеты?», хотя она и споткнулась на его второй части: «Что мы будем кушать?», и отвечать на него пришлось маме, срочно пославшей гонца, то есть папу, в магазин за продуктами, в то время как сытая Мурка, избавленная на некоторый срок от житейских хлопот, повела котят в огород принимать солнечные ванны.

После запоздавшего, но все-таки состоявшегося обеда семья поехала в магазин «Обувь». Считавшая себя опытной путешественницей Полина свысока поглядывала на окружающих; с самоуверенным видом она вошла в первый попавшийся на их пути универмаг и устремилась к самому серьезному отделу: «Игрушки». Чутье не обмануло Полину: ассортимент красовавшихся на полках игрушек был гораздо разнообразнее, чем в Белогорске.

— Мама! — закричала Полина, показывая на огромную пластмассовую блондинку. — Я хочу вон ту куклу!

— А я хочу в Париж! — отрезала сердитая с утра мама. — Нам деньги на более важные вещи нужны.

— А помнишь, ты мне обещала еще одну куклу купить? — предъявила счет Полина. — Зимой обещала, когда я манную кашу кушать не хотела.

Действительно, что-то такое было или могло быть, — и мама, кляня свой длинный язык, начала жалобно объяснять Полине семейные неувязки с деньгами.

— Обещания важнее, чем деньги, — отвергла мамины оправдания Полина. — Сама так говорила. Я тогда манную кашу всю съела, а ты… Вот такая ты, мамочка!

И Поля приготовилась заплакать, чувствуя, что это тот самый заключительный аккорд, который превратит блондинку в Полину собственность. Но мир наш жалок и несправедлив, и мечты разбиваются о грубую действительность — в данном случае в образе подошедшего папы, сурово осудившем Полину попытку вымогательства и соблазнившем маму неслыханными чудесами в отделе «Парфюмерия».

Принципиально не пойдя в какие-то «Парфюмерии», Поля замерла возле пустого прилавка, с вожделением разглядывая такую близкую и одновременно такую далекую блондинистую красавицу.

— Тетенька! — не найдя другого решения, обратилась она к продавцу. — Хотите, я вам свои стихи почитаю?

— Прочитай, — удивленная неожиданным предложением, разрешила продавец.

Приняв выразительную позу, Поля продекламировала:

По двору идет индюк:
Маме он несет сундук.
А навстречу курочка,
Беленькая дурочка.
Говорит им вдруг козел:
— Кто из вас помоет пол?
— Я! — сказала курочка,
Беленькая дурочка.
— Только дайте мне сундук:
В нем я спрячу свой утюг.
А баран уселся в лужу,
Всех зовет к себе на ужин,
Бьет по пузу кулаком.
Вот какой веселый дом!
В этом доме мы живем.

— Да-а! — восхитилась продавец. — Замечательные стихи' Придется тебе за них что-нибудь подарить.

— Подарите вон ту куклу — умильно попросила Полина. — Пожалуйста!

Оглянувшись, продавец посмотрела на куклу, потом на ценник и вздохнула: «Не могу, милая, очень дорого. Возьми пищалку: когда ее надуешь, она так пищит, что хоть в комнату не заходи. У меня внук с утра до вечера этим занимается.

— Спасибо! — схватила пищалку Полина и, бросив последний взгляд на куклу, помчалась искать родителей.

Полино приобретение родители обнаружили только на улице, когда визгливые звуки разорвали на клочья гармонию летнего дня.

— Что это? — с ужасом спросила мама, затыкая уши. — И откуда оно у тебя?

После Полиного рассказа мама потребовала вернуться и возвратить пищалку, но папа, рассудив, что подарок делался от чистого сердца, позволил Поле продолжить музыкальное хулиганство, правда, на некотором удалении от родителей.

Магазин «Обувь» поразил семью обилием выставленного товара. То ли день был такой удачный, то ли на торговой базе ожидалось нашествие ОБХСС и она, избавившись от обуви, готовилась встретить дорогих гостей пустыми стенами, — но в мамины руки наконец-то попались чудесные австрийские сапоги («Ах, как позавидует Наташа Кучинская!» — по-доброму подумала мама о своей подруге) и резиновые сапожки для Поли, тут же представившей, как она в этих сапогах залазит на середину самой большой дворовой лужи, и то время как Родька и прочая ребятня робко мочат свои туфли на ее окраинах. Надев для примерки точно пришедшие по ноге сапожки, Поля грациозно шагнула вперед, не заметив, что сапоги связаны недоверчивыми продавцами крепким шпагатом: спотыкнувшись, она ухватилась руками за стеллаж и рухнула вместе с ним на пол. Но даже это событие, ранее вызвавшее бы море слез, не омрачило Полино настроение; поднявшись и сняв сапоги, она схватила их и несла до тети Вериного дома, не поддаваясь на папины намеки о помощи, — а затем, натянув сапоги на ноги, до темноты важно прохаживалась вместе с Муркой по улице, ожидая то ли цветов, то ли аплодисментов, пока какая-то сердобольная старушка, нарушая идиллию, не спросила: «Девочка, тебе ходить не в чем? Такая жара, а ты в резине паришься. Возьми мои старые тапочки!» — после чего Поля, гордо отвернувшись и осознав, что уровень интеллекта не позволяет местным жителям, за исключением Мурки, оценить зеркальный блеск ее сапог, сняла их и спрятала в надежном месте, — пока мама, пытаясь ночью понять, во что такое холодное и мерзкое упирается ее нос, не изъяла Полины сапоги из-под своей подушки.

На третий, предпоследний день пребывания в гостях мамой было намечено два основных мероприятия: заключительный сбор черешни и ужин у двоюродной сестры Гали. У Поли тоже возникли кое-какие идеи, которые она начала осуществлять сразу после того, как была изгнана с черешневых плантаций, где пыталась внедрить новый, более прогрессивный способ съема черешен: не срывание ягод руками, а сбивание их камешками. Но, как все гениальное в нашей жизни, этот метод не получил поддержки большинства, и даже неблагодарная Мурка, которой случайный камешек попал под глаз, присоединила свое «Мяу!» ко всеобщему вотуму недоверия. «Ничего, скоро они все попросят у меня прощения, особенно мама с ее вечной нехваткой денег», — размышляла Полина, карабкаясь по неосмотрительно оставленной тетей Верой лестнице к чердачному окну ее дома. Целью Полиной экспедиции было обнаружение и присвоение клада, наверняка спрятанного в таком загадочном и темном месте, как чердак. Конечно, на Полином пути могли возникнуть различные опасности, в том числе и пираты, но для них был приготовлен острый гвоздь, который, если что, мог с легкостью проткнуть самый толстый живот.

Чердак встретил Полину пылью, паутиной и многочисленными темными пятнами. Продвигаясь на ощупь к его середине, Поля задела ящик и поцарапала ногу, но путешественники должны привыкать к трудностям, и отважная кладоискательница, обрывая головой паутину и тыча в сомнительных местах перед собой гвоздем, храбро ползла вперед, надеясь вот-вот наткнуться на сундук с золотом.

Неожиданно в правом, самом темном углу что-то зашелестело. «Кто там?» — спросила Полина. В ответ — молчание. Поле стало страшновато, и она пожалела, что не захватила верных друзей с карабинами.

Шорох раздался снова. «Ты почему меня пугаешь? Мы так не договаривались!» — закричала Полина, убеждаясь, что пора возвращаться: а в экспедицию она пойдет в другой раз, более подготовленная. Развернулась и замерла: невдалеке что-то сверкало зловещим зеленым огнем. «А-а-а! — заорала Полина, швыряя в дракона — а это несомненно был он, — свой очень острый, но такой маленький гвоздь. — Мама! Мамочка!» Но первым Полины вопли услышал папа, привыкший с детства хорошо мыть уши. Мигом вскарабкавшись на чердак, он извлек оттуда нечто грязное и зареванное, в котором с трудом можно было узнать чистенькую, благовоспитанную девочку, обещавшую полтора часа назад вести себя положительно и примерно.

— Как тебе не стыдно, Полечка! — собирая с дочкиного лица паутину, сердилась мама. — Ты только и делаешь, что балуешься!

— Конечно! — всхлипнула Поля. — Мне одной скучно. Вот найдите еще какого-нибудь ребенка, чтобы я с ним играла, тогда перестану баловаться.

— Вечером пойдем к тете Гале: ее сын Андрюшка — ровесник нашего Родиона, с ним и поиграешь.

Умывшись и переодевшись, Поля заставила папу еще раз слазить на чердак: поймать дракона и напугать им Мурку. Однако, когда дракон был схвачен, Мурка его не испугалась, потому что сверкающим зеленым огнем чудовищем оказался ее котенок, залезший на чердак, как и Полина, без маминого разрешения.

В доме у тети Гали звучала музыка и пахло хорошей едой. Перетерпев церемонию знакомства, Поля вслед за толстым, розовощеким Андрюшкой направилась в детскую, где убедилась, что Андрюшкины игрушки по качеству и стоимости выше, чем у нее и Роди, хотя Андрюшка обращался с ними небрежно, пиная ногами и расшвыривая по сторонам. Еще у Андрюшки оказалась вредная привычка считать своих маленьких гостей нанявшимися в услужение лакеями, — и Поля, разобравшись, с кем имеет дело, уединилась с кубиками в углу, собираясь построить для паровозика домик. Андрюшка попытался паровозик отнять, а когда это не удалось, разрушил почти достроенный домик, после чего Полине пришлось, забыв про девичью скромность, взять Андрюшку за уши и потыкать носом в разбросанные кубики — точно так, как тетя Вера воспитывала утром нашкодившего котенка. Прибежавшая на Андрюшкин рев тетя Галя, обнимая сыночка и сердито косясь на Полину, заявила, что маленьких бить нельзя, — но, нарвавшись на Полин ответ: «Хорошие мальчики девочек не обижают!», прекратила дискуссию и пригласила всех за стол.

Ужин оказался вкусным, хотя праздничную сервировку стола несколько нарушал процесс насыщения Андрюшки, до сих пор не научившегося пользоваться столовыми приборами и, подобно птенцу, то и дело открывавшему рот в ожидании маминой ложки. После ужина дети опять занялись игрушками, причем Андрюшка, оценив Полины физические возможности, безропотно выполнял ее указания, — и тетя Галя, с тревогой зайдя в детскую и умилившись мирной обстановке, пригласила Полю почаще приезжать в гости.

Взрослые решили потанцевать, для чего из комнат подходила масштабами только детская. Тетя Галя попросила детей собрать игрушки в ящик; Поля быстро убрала кубики и удивилась, обнаружив, что Андрюшка по-прежнему сидит на полу и, обращаясь к своей маме, с плачем причитает: «Ты зачем меня работать заставляешь? Я такой маленький: посмотри, как устали мои ножки, как болят мои ручки! Подумай, какой я слабый — и вспомни, какая ты сильная!» — Конечно, конечно, сыночек! — заохала тетя Галя и, встав на колени, занялась сбором игрушек.

— Да-а! — пробормотал наблюдавший эту сцену Полин папа. — Правильно писал Евгений Шварц: детей надо баловать, тогда из них вырастают настоящие разбойники.

А Поля, подойдя к лукаво улыбавшемуся Андрюшке, гневно сказала: «Ты не маленький, а хитренький. Сам разбросал, сам и собирай. Мама устала, еду готовила, а ты ее заставляешь по полу ползать. Я с тобой больше играть не буду!», — после чего испугавшийся остракизма Андрюшка принялся за уборку комнаты.

Во время танцев Полина, жалея, что ей не разрешили надеть в гости новые сапоги, кружила по очереди то с мамой, то с папой, а затем, на зависть ничему не умеющему Андрюшке, сплясала выученный в детском саду матросский танец.

Домой возвращались поздно вечером. Уставшая Полина, раскапризничавшись, начала требовать, чтобы ее отвели ночевать к бабушке Даше, поскольку у тети Веры ей надоело, и успокоилась только после маминого объяснения, что завтра они уезжают в Белогорск, где Полина сможет ходить в гости к бабушке Даше когда захочет.

Потом была ночь, был поезд и Поля, сидя на папиных коленях, слушала стук колес, глядела на пролетающие назад деревья и думала о том, как много интересного расскажет она друзьям о поездке в Мелитополь.

ВОСКРЕСЕНЬЕ — ДЕНЬ ВЕСЕЛЬЯ

Всем неприятно, когда заставляют делать то, что не хочется. По телевизору передают объясняющие смысл жизни воскресные мультики, а тут надо вставать, умываться, садиться за стол, что-то жевать. Представив всю эту суматоху, Поля и Родя начали уговаривать маму принести завтрак в постель и почти убедили ее, что иной тропы для проникновения в детский желудок нет и не будет, — но вмешался папа с разговорами о дисциплине — кому она нужна, если несъедобная? — и пришлось несчастным деткам плестись в ванную и притворяться любителями водных процедур и чистых зубов.

Молочная пшенная каша, которую приготовил дежуривший по кухне папа, оказалась съедобной; быстро проглотив свою порцию, Поля помчалась включать телевизор, тогда как Родя, бороздивший ложкой, словно кораблем, молочную поверхность, с окончанием завтрака явно не спешил.

— Мультик! О Мюнхаузене! — возглас Поли сладким эхом отозвался в Родином сердце и он, грозя затоптать все и всех на своем пути, ринулся в детскую.

— Дела-а! — пробормотал папа, наблюдая неудержимое продвижение Роди.

— А как быть с его едой? Выбрасывать жалко.

— Съешь! — решила мама. — Мне после Поли доедать надоело.

— Как говорил один обжора: «Чем добру пропадать, пускай пузо лопнет!» — весело сказал папа, очищая Родину тарелку, и, закончив этот приятный процесс, удалился в гостиную читать Чейза. А мама занялась чисткой картофеля, собираясь сварить на обед гороховый суп.

Досмотрев мультик, Родя, вспомнив, что собирался завтракать и даже мыл для этой цели руки, вернулся на кухню, сел за стол, придвинул свою тарелку — и вдруг обнаружил, что ее содержимое куда-то исчезло.

— Кто съел мою кашу? — не веря своим глазам, закричал Родя.

— Папа, — хладнокровно объяснила мама. — И кастрюля тоже пустая: все слопали. Вовремя нужно кушать, а не по мультикам бегать.

Распиравшее Родю негодование требовало выхода; поставив тарелку ребром на пол, Родя вытряс остатки каши на недавно вымытый линолеум и искоса взглянул на маму, ожидая потока негодующих слов, размахивания руками и прочего пикантного зрелища. К его удивлению, мама молчала и с интересом рассматривала борющегося за кухонные права ребенка.

Обманутый в психологических расчетах, Родя гордо поставил босую ногу в середину образовавшейся из каши лужи, готовясь замереть в позе американской статуи Свободы, но вдруг поскользнулся и упал попкой на то место, где только что находилась его нога.

— Вставай! — предложила мама, завершая созерцание сына. — Бери тряпку и вытирай.

— Кого? — спросил Родя, сидя на каше. — Себя?

— И себя тоже — согласилась мама. — И побыстрей, пока папу не позвала.

Аргумент был весомый и Родя, поднявшись, взял тряпку, вытер себя и лужу, после чего, продолжая психологические забавы, водрузил тряпку на середину обеденного стола.

— Ты что? — вот теперь мама рассердилась. — Немедленно отнеси в ванную!

Решив не искушать судьбу, Родя схватил тряпку, швырнул в миску с грязным бельем, а затем, расставив руки в стороны, кукарекнул и ощипанным, но непобежденным петушком поскакал в детскую.

Пожарив яичницу, мама все-таки накормила Родиона и позавидовавшую ему Полину, принципиально потребовавшую такую же порцию, как у брата, но проглотившую лишь маленький кусочек, — и маме пришлось вновь звать на помощь прожорливого папу.

Поставив будущий суп на газовую плиту, мама, проинструктировав оставшегося на хозяйстве папу, что и в какой последовательности бросать в кипяток, начала собираться в музыкальную школу на концерт, решив захватить с собой Полину: мастеривший вместе с папой самолетики Родион предпочел остаться дома.

В это недавно построенное здание музыкальной школы Полю привели впервые. В отличие от прежнего, маленького, где Поля изучила все закоулки, новое школьное помещение поражало высотой потолка и обширностью актового зала, легко вмещавшего два Полиных детских садика.

Мама, озабоченная и взволнованная — она должна была аккомпанировать хору, — то и дело куда-то исчезала, поручая Полю заботам полузнакомых теть.

Концерт считался очень ответственным — на нем присутствовало возглавляемое собственными женами местное правительство, — поэтому его участники суетились больше обычного.

Прозвенел звонок, призывая зрителей разместиться в креслах. Поля оказалась вместе с мамой в пятом ряду и, схватив ее за руку, завертела головой по сторонам. Неожиданно ее внимание — и не только ее — привлекли сценические подмостки, на которые выскочила маленькая, плюгавенькая собачонка. Пробежавшись по сцене, собачонка вернулась к ее середине и закрутила носом, вынюхивая чьи-то следы.

— Это Жужа Галины Александровны! — воскликнула мама. — А где, интересно, Галина?

Этот вопрос задавали многие и в первую очередь — собравшийся объявить о начале концерта директор школы, не подозревавший, что в это время Галина Александровна, пробравшись в его кабинет, украшает личную жизнь телефонными разговорами.

Позавидовав успеху конкурента, на сцену выскочил конферансье и попытался прогнать Жужу в зал. Заметавшись по освещенному прожекторами пространству и явно боясь его покинуть, собачка, увернувшись от пинка конферансье, шмыгнула за ножку рояля, оперлась хвостом о пол и обречение завыла.

Наблюдавшие забавное происшествие зрители уже давно шептались и пересмеивались: сейчас в зале раздался громкий хохот. Услышав эти страшные, летящие из темноты звуки, Жужа подняла голову и завыла еще громче; ей в унисон заплакала пожалевшая собачку Полина. И в этот критический момент на сцену ворвалась найденная и призванная к исполнению хозяйских обязанностей Галина Александровна: подхватив счастливую Жужу на руки, она унесла ее прочь от человеческой черствости и безнадежного собачьего одиночества.

Начался концерт. Успокоившись за Жужину судьбу, Поля послушала Листа, Чайковского, Шопена и, заскучав, занялась подсчитыванием пальцев на своих руках, которых почему-то получалось то семь, то одиннадцать.

Поняв, что в этом деле ясности добиться трудно, Поля запрыгала в кресле, воображая себя цирковой наездницей.

— Перестань! — одернула ее мама. — Побудь пока с тетей Заремой, а мне на сцену пора.

Поля, считавшая, что опека над ней важнее концерта, попробовала помешать маминому уходу и согласилась отпустить ее платье лишь после обещания вернуться очень быстро.

Хор принялся петь разные песни, а мама, сидя за фортепиано на краю сцены, усердно ему аккомпанировала. Длилось это долго и Поля, убрав взгляд от маминой спины, решила посозерцать зал — и обнаружила вокруг множество придавленных музыкальным шумом незнакомых людей, показавшимися ей, как во вчерашнем телевизионном кинофильме, вылезающими из гробов мертвецами. Всхлипнув от ужаса, Поля выскочила из своего ряда и побежала по ступенчатому проходу к маме; достигнув сцены, ухватилась руками за ее край и попыталась вскарабкаться наверх, а когда это не удалось, заревела и, в отчаянном броске дотянувшись до маминой ноги, вцепилась в ее туфлю.

Хор гремел «Коль славен!» Архангельского и мама в общем шуме обнаружила Полино явление народу лишь тогда, когда почувствовала, что кто-то старается сдернуть ее со сцены. Ахнув от неожиданности, мама задергала ногой, пытаясь освободиться из плена, но Полина бульдожьей хваткой тянула ее к себе. То и дело сбиваясь с ритма, мама судорожно била по клавишам, со страхом ощущая, как ее тело, повинуясь Полиным усилиям, медленно съезжает со стула и готовится, пролетев по воздуху, шмякнуться в партер. Набрав в грудь воздуха, мама брыкнулась взбесившимся мустангом — и с облегчением осознала, что ее нога, оставив туфлю Полине, возвращается в исходное положение. Усевшись поудобнее, мама обрадовалась еще больше, увидев Полю в надежных руках прибежавших на выручку коллег. Конечно, вид пианистки в роскошном вечернем платье и с одной туфлей на нижних конечностях не вполне соответствовал классическим канонам и кое-кто из зрительниц заговорил о нездоровом влиянии докатившегося до Белогорска сюрреализма, но в целом выступление хора было отмечено как удачное, а мужская половина даже поаплодировала снявшей вторую туфлю маме за изящество линии и благородство форм обтянутых колготками ног.

Умыв и причесав дочку, мама дождалась завершения концерта, шепотом внушая Полиным ушам статьи из Дисциплинарного устава, после чего повела Полю домой, с тревогой думая, все ли там благополучно. Опасения оказались напрасными: папа и Родя в обнимку лежали на кровати и созерцали телевизор, суп был доварен и посолен, а в прихожей вымыты полы.

— Какие у нас мужчины, Полечка: просто золото! — сказала довольная мама. — Переоденься и помой руки, а я стол накрою: обедать будем.

Обед проходил в теплой дружественной обстановке. Папа предложил соревноваться: кто первый съест свою порцию, — и выиграл ввиду явного преимущества.

— Да-а, у тебя рот больше — сердито заявил Родя празднующему победу папе.

— Просто я более тренирован — сознался папа. — Зато если будет конкурс грязнуль, то ты, Родик, займешь первое место.

— Почему?! — возмутился несправедливому обвинению Родион, вытаскивая из-за уха каким-то образом пробравшиеся туда из тарелки кусочки лука.

— Потому что ты превратил обеденный стол в кучу отбросов, а себя — в сидящего на ней поросенка — по научному объяснял папа.

— А ты: карапузик! — ответил ударом на удар Родя и, выбравшись из-за стола, гордо направился мимо сторожившей дверь мамы к обещавшему мультики телевизору.

— Ты куда? — схватив сына за ворот рубашки, мама толкнула его в ванную. — Иди умойся: с головы до ног в супе!

— Не надо так! — обернувшись, негодующе вымолвил Родя. — А то дырку в рубашке сделаешь!

Пораженная не замечавшемуся раннее бережному отношению сына к одежде, мама выброшенной на берег рыбкой открыла и закрыла рот, после чего, окончательно смутившись, принялась извиняться за грубое обращение с Родиной рубашкой. Независимо поведя плечом, Родя намочил лицо и руки, вытер их и поспешил к телевизору.



Отдохнув, мама решила вывести детей на прогулку в город, оставив папу охранять квартиру от воров, мышей и соседей. Узнав о предстоящем «променаде», Поля занялась примеркой платьев, выбирая, какое из них наверняка ошеломит при встрече Юрку из соседнего дома, а Родя объявил о непреодолимом желании сопровождать барышень верхом на самокате — и только после папиной аргументации согласился идти пешком.

Продефилировав по Луначарской улице, мама, имея в голове тайные мысли, а в кошельке — немного денег, завернула в универмаг, где, поведя сама с собой внутреннюю борьбу и проиграв ее, приобрела блузку с заграничной этикеткой.

— Ты зачем такую дорогую блузку покупаешь?! — осуждающе произнесла Полина. — Вот увидишь, папа опять ругаться будет. Лучше бы нам шоколадку взяла: она всего три рубля стоит!

— А мы папе пока ничего не сообщим, ладно? — заискивающе попросила мама. — За это я вас жвачкой и мороженным угощу!

— Мне «Турбо» и эскимо — выскочил почуявший наживу Родион.

— И мне — подхватила довольная заключенным корыстным союзом Поля.

— Конечно, конечно — согласилась на все готовая мама. — Вот только в аптеку зайдем.

Пока мама и Поля горбились в хвосте длинной аптечной очереди, Родя улизнул на улицу и занялся обозреванием окрестностей, постепенно сосредоточив внимание на стоявших внизу, возле покрытых облицовочной плиткой ступенек, двух мужчинах. Разговаривая, мужчины курили сигареты, и Родя с восхищением и завистью наблюдал, как элегантно выдувают они изо рта дым, небрежно стряхивая пепел в разместившуюся рядом урну. Закончив беседу, мужчины пожали друг другу руки, швырнули недокуренные сигареты в урну и разошлись.

Воровато оглянувшись, Родя мгновенно очутился возле урны. Окурков оказалось в ней много и Родя, удивляясь расточительности взрослых, набил оба кармана, после чего, заняв то место, где недавно находились мужчины, сунул один из окурков в рот и, пыхтя и надувая щеки, «закурил», изящно выдувая воображаемый дым в загазованную атмосферу.

Поймав удивленный взгляд прохожего, Родя приосанился, понимая и разделяя восхищение окружающих Родиной особой («Такой маленький, а такой взрослый: курит!»), и принялся высматривать знакомых мальчишек, надеясь приобщить их к потреблению убивающего лошадь, но пасующего перед Родей никотина.

Но откуда взяться счастью и справедливости в мире, построенном на беззаконии злоупотребляющих властью родителей, особенно когда рядом с ними крутятся в роли доносчиков такие противные девчонки, как Полина, подсмотревшая и доложившая маме о Родином вступлении в братство курильщиков. Конечно, Родю мгновенно лишили всех приобретенных благ, одновременно пообещав надрать уши, — и малолетнему любителю табака, защищая поруганные идеалы, пришлось сесть на ступеньку и объявить, что останется здесь, пока не умрет: и даже потом, после смерти его душа продолжит прилетать сюда, сожалея о возвращенных в урну окурках и напоминая поседевшей от слез маме о погибшем по ее вине ребенке. И лишь тогда, когда устрашенная мама напомнила про жвачку и эскимо, несостоявшийся курильщик, выторговав заодно и катание на американских горках, согласился зарыть топор войны и вернуться на тропу мира.

Эскимо быстро таяло и выпачкало Родину одежду, за что не разбирающаяся в юриспруденции мама отругала Родю, а не пренебрегающую своими функциональными обязанностями эскимосную палочку — пусть бы получше за своим мороженным присматривала! — зато жвачка оказалась вкусной и ко всему прилипала, а катание на американских горках было выше всяких похвал, — поэтому Родя, приведя домой маму и Полину, чувствовал себя в эйфорическом настроении.

— А мама новую блузку себе купила — прямо с порога поспешил он обрадовать отца.

— Как? — оживленное лицо папы мгновенно потухло. — На какие деньги?

Те, что на еду отложили?

— Мне что: хуже всех одетой ходить?! — ринулась в контратаку мама, с досадой поглядывая на болтливого сына. — Ничего, займем. Возьмешь у Галки Малининой: у нее всегда деньги есть.

— Да сколько можно занимать?! — взъярился папа. — И потом: что взял, отдавать нужно!

— Это твои проблемы — сердито отрезала мама. — В конце концов, ты — глава семьи. А я и о себе должна позаботиться: больше некому! Через месяц — академический концерт, мне что на него: голой идти?

Пока родители выясняли: «кто есть кто?», дети оккупировали телевизор, наслаждаясь мультиком «Приключения капитана Врунгеля». Досмотрев фильм, Поля ушла в гости к подружке Люде, а к Роде в огромных сапогах, которые он упорно называл «охотничьи», притопал его ровесник Антон, периодически навещавший живущую на первом этаже свою бабушку.

Устроившись на полу в детской, мальчики достали кубики и занялись возведением многоэтажных домов, то и дело воруя друг у друга дефицитный материал, что отнюдь не способствовало добрососедским отношениям.

Пользуясь положением хозяина («Кто здесь живет? Ты, что ли?!»), Родя все спорные вопросы уверенно разрешал в свою пользу, после чего обидчивый Антон, сопя, как перекипающий чайник, мрачно направлялся в коридор, к «охотничьим» сапогам, угрожая Роде пожизненным отъездом за пределы его территории, — и не желавшему прозябать в пустоте и унынии Родиону приходилось, скрипя зубами и сердцем, хватать Антона за руку и возвращать в детскую, обещая дружбу и всяческие кубиковые привилегии.

Достроив шедевры инженерной мысли, юные архитекторы начали выяснять, чей домик лучше, громогласно отстаивая приоритет собственных усилий. Устав от упрямства соперника, а также от несомненной правоты его доводов, импульсивный Родион, схватив используемую в качестве вешалки палку, принялся ожесточенно разрушать плод своего недавнего титанического труда, после чего, разозлясь на удачливость друга, ударил бывшей вешалкой по его домику.

— А-а-а! — взвыл Антон. Выхватив у Родиона палку, он стукнул коварного агрессора по макушке. Заревев от боли, Родя метнулся к отдыхавшей у дивана швабре, похищенной утром из кухни с загадочными для самого вора намерениями, и, схватив ее, начал тыкать перекладиной Антону в лицо.

На шум Ледового побоища прибежал папа, с изумлением увидевший, как еще час назад интеллигентные мальчики с заплаканными физиономиями разъяренно вырывают друг у друга швабру, попутно высказываясь об истинной сущности противника. Обогатив свой лексикон новыми, только что услышанными словами, где наиболее часто фигурировали общепринятые в детском саду понятия «дурак» и «писька», папа, забрав у драчунов швабру, погнал Родиона в ближайший угол, велев Антону надевать сапоги и катиться вниз по лестнице к своей или иной бабушке, — что было сделано создателем лучших в подъезде домиков очень быстро.

— Если пообещаешь, что не будешь драться и говорить плохие слова, то я тебя из угла выпущу — постепенно разобравшись в ситуации, попытался смягчить поспешный приговор папа.

Но оскорбленный наказанием Родион, подобно великому индейскому вождю, невозмутимо стоял в углу, не поддаваясь на уговоры бледнолицего горожанина.

— Как хочешь! — пожал плечами папа. — Мог бы с нами сейчас поужинать.

Отвернувшись, Родион погрузился в изучение оклеенной обоями стенки: и ни просьбы мамы, ни заманчивые предложения вернувшейся из гостей Полины не отвлекли его от важных дум и настенных изысканий.

Мама разложила но тарелкам жареную картошку и остатки семьи, изображая необыкновенную радость, принялись за еду.

— Сейчас появится — заговорщицки прошептал многоопытный папа.

Он оказался прав: вскоре, привлеченная веселым шумом, в кухню осторожно заглянула верхняя половина Родиного туловища, пожелавшая узнать, что такое интересное здесь происходит. Обнаружив устремленные на него взгляды, туловище спряталось, потом высунуло голову и, выкрикнув: «Я вас не люблю!», вновь исчезло, но ненадолго: через несколько минут Родя в полном объеме появился в проеме дверей, вызывающе размахивая найденным в мамином шкафу платочком и, повторив свой безжалостный лозунг, юркнул в прихожую.

Самовольное оставление угла считалось тяжким преступлением, но в этот раз единственной папиной реакцией на Родино скоморошество был жизнерадостный смех, — и мама, ободренная папиным весельем («Слава богу, забыл о блузке и вообще смягчился!), громко сказала:

— Ты, Родя, машешь платочком, словно матрешка. Мы назовем тебя теперь «Родя Матрешкин».

Все, кроме блудного сына, засмеялись, а Поля, спеша внести лепту в общую потеху, ехидно выкрикнула: «Матрешкин муж — вот он кто!».

Разоблаченный по всем статьям Родя, услышав о себе столько правды, нахмурился, но плакать не стал и даже заулыбался, жалея, что не принимает участия в семейном капустнике, — и, когда папа, забрав его из угла, отвел в ванную и вымыл лицо, то он сам, вырвавшись из папиных рук, помчался к своему месту за столом и вскоре, поедая жаренную картошку, дразнился и корчил рожи не хуже Полины.

По телевизору показывали приключенческий фильм и семья, разместив папу посередине, устроилась перед экраном на кроватях. При демонстрации сцен насилия Поля, попискивая: «Боюсь! Боюсь!», закрывала глаза и утыкалась лицом в мощный папин живот, а Родя, наоборот, старался все запомнить, чтобы потом с успехом применить какой-нибудь смертельный удар на друге Антоне. Мама к таким фильмам относилась скептически, а папа — с изрядной долей иронии, и когда в финале главарь разбойников, заскрежетав зубами, взмахнул саблей над несчастной жертвой, папа дурашливо простонал: «Я тоже боюсь! Спасите меня!» — и почувствовал, как рука сына ласково обняла его за шею и прижала к своему маленькому, но храброму сердцу, молча обещая защитить от всех бед и ненастий.

После кинофильма дети дружно помчались в туалет, спеша избавиться от накопленных за два часа отходов пищевого производства. Лежавший на краю кровати Родя первый добежал до заветной двери и мгновенно закрылся, оставив Поле возможность безрезультатно стучать кулаками по деревянной поверхности.

— Не ломай дверь, Полина! — сердито воскликнула мама. — Имей терпение: Родя скоро выйдет!

— Да-а, — протянула Полина. — Знаю я его: он там год сидеть будет. Я сейчас до трех посчитаю и чтобы потом он сразу вышел: слышишь, Родя?!

Полина стукнула кулаком по двери.

— Слышу! — недовольно буркнул занятый интимными делами Родион.

— Хорошо. — Поля подняла палеи и начала отсчет. — Один, два, два с половиной, два с четвертью, два с осьмушкой, два с шестнадцатой, на ниточке, на иголочке, ниточка обрывается, три начинается. Вылезай, Родя!

Будучи джентльменом, Родя, хотя и с неохотой, уступил место даме, тем более что его ожидала наполненная теплой водой ванна. Пока Родя нырял, изображая охотящегося за пароходами кита, Поля возилась со взятым напрокат у Люды котенком Тишей; когда подошла ее очередь купаться, она контрабандой попыталась протащить котенка с собой, объясняя произведшей таможенный досмотр маме, что Тиша тоже хочет быть чистым.

Выкупанных детей папа аккуратно отнес в детскую, где принявшая их как эстафетную палочку мама вытерла сына и дочку полотенцем, уложила в постель и поручила заботам приплывающих со звездного неба волшебных сновидений, окутывающих теплотой и нежностью всех, кто засыпает по вечерам с чистой, не омраченной злом, совестью.

У БАБУШКИ ДАШИ

Чаще всего в гости к бабушке Даше ходил Родя: лишь там, на Перекопской улице, его душа вкушала истинный покой и вылечивалась от ран, нанесенных жестоким, неблагодарным миром, в составные части которого входили не только детсадовский драчун Чаныга и эксплуатирующая право первородства сестра Полина, но и замученные работой, бытом и друг другом родители: мама, не всегда понимающая, что ребенку в садике симпатизирует одна девочка и ей нравятся, когда Родя в холодный день щеголяет распахнутой рубашкой и голой грудью — на фоне упакованных в куртки и свитера сверстников, — и грубый, неотесанный папа, всерьез думающий, что мальчику нужно каждый день умываться и чистить зубы — занятие явно не обязательное — все равно загрязнишься, — о чем в качестве консультанта всегда готова поведать папе знакомая Роде кошка, с пеленок брезгающая мочалкой и мылом и прекрасно себя чувствующая. А бабушка…

Какими вкусными блюдами угощает она вечно голодного ребенка, как приятно массажирует ножки и, разрешая рыться в гардеробе, не устраивает скандал, когда Родя ломает какую-нибудь безделушку вроде часов или использует не по назначению что-либо из вещей: как в прошлый раз, когда он превратил белую скатерть в ковер-самолет и летал на ней по огороду. А как интересно рассказывает бабушка Даша о своем детстве: о сестричке Оле, погибшей от жадности взрослых, о ворожее Элине, о привидениях, колдунах.

Мама называла эти истории «сказками», тогда как папа загадочно изрекал: «Что есть в сознании, есть в действительности», — но, независимо от их мнений, не было ничего приятнее, как сидеть на кровати возле бабушки и парить воображением в нарисованных ею волшебных картинах.

Смышленая Поля тоже уловила разницу между бабушкой Надей, проповедовавшей идею ежедневных розог и казарменного воспитания, и бабушкой Дашей, чей голос даже в самых тяжких случаях — когда Поля высыпала муку в лужу и приготовила невкусные пирожки, а Родя напоил валерьянкой кота Рыжика — не поднимался выше уровня шума журчащего летом ручейка. Вот и сегодня вместо командировки к бабушке Наде, куда собиралась отправить дочку строгая мама, Поля увязалась за Родей на Перекопскую улицу, и теперь те конфеты, которые приготовила для внука бабушка Даша, придется делить с жадной сестричкой, почему-то уверенной, что ей причитается не третья часть конфет, а гораздо больше.

— Бабушка! — сообразив, что Родя, зажав в руке кулек с конфетами, не собирается с ним расставаться, затеяла скандал Полина. — А мне Родька конфеты не дает!

— Я поделюсь конфетами, — предвидя результат судебного разбирательства, поторопился выкрутиться Родя. — Но пусть Поля за это что-нибудь споет.

Услышав Родино предложение, бабушка Даша растерянно посмотрела на Полю и обнаружила, что внучке идея неожиданно понравилась: до сих пор ее вокальный талант привлекал только маму, предполагавшую в далеком будущем запихать дочку в музыкальное училище, а тут число ее поклонников сразу удвоилось. Приняв позу лауреата Государственной премии, Полина захватывающе исполнила знаменитую детсадовскую песню «Серенькая кошечка села на окошечко», причем Родя, увлекшись, то и дело помогал певице своими подвываниями, что позже послужило ему поводом для присвоения двух сестричкиных конфет — за оказанную гуманитарно-звуковую помощь, — и в итоге выяснение отношений между партнерами по дуэту закончилось тем, с чего должно было начаться: небольшой, но упорной дракой, где крепким Полиным кулакам противостояли не менее твердые и проворные Родины ноги, — и бабушке Даше для прекращения вооруженного конфликта пришлось наряду с голосовыми связками применить веник, способствовавший не только установлению мира, но и справедливому дележу конфет.

— Мозги застоялись: хватит в комнате сидеть! — ворчала бабушка Даша, выталкивая драчунов во двор. — Идите с Ваней поиграйте: он как раз на велосипеде катается.

Ох, не вовремя вывел своего «Зайчика» во двор живший рядом с бабушкой Родин ровесник Ваня, — и он понял это, увидев, как мчится по направлению к его имуществу жаждущая добычи орда. Закрутив педалями, Ваня попробовал прорваться к калитке своего дворика, но перегородившая путь Полина, схватив руль, грозно потребовала: «Дай покататься!». Трусливо озираясь по сторонам, Ваня попытался выдвинуть аргументы, мешающие принять столь лестное для «Зайчика» предложение, но в это время напавший сзади Родион принялся молча стаскивать скупердяя Ваню с его двухколесной собственности, — и только после Ваниного вопля с обещаниями позвать на помощь маму, папу и вообще всех живых и покойных родственников умерил пыл и, ограничиваясь корректными тычками в спину, присоединил свой вежливый голос к сестричкиной просьбе. Страдая и мучаясь, Ваня нехотя передал «Зайчика» захватчикам и даже зрелище кратковременной стычки между победителями, уточнявшими, кто первый оседлает велосипед, не согрело его озябшую от переживаний душу. И только после того, как Поля верхом на велосипеде ударилась о дерево, а Родя шмякнулся в чернозем огорода, Ваня стал смотреть на мир веселее, а когда Поля, разбив коленку, окончательно перекочевала в толпу зрителей, Ваня, растаяв от обилия полученных его недругами неприятностей, расчувствовался и предложил посмотреть на недавно появившихся у них в сарае козлят.



Велосипед — точнее: то, что осталось от него после общения с деревом и огородом, — был мгновенно забыт. Полюбив Ваню как родного брата, Поля и Родя весело ворвались вместе с ним на огороженную забором территорию, на посещение которой Ванины родители, уходя на работу, наложили сыну строгое табу.

«Мэ-э!» — закричали, увидев ребят, козлята, с надеждой разглядывая их ладони. Увы, они были пусты! Сердобольная Полечка, догадавшись о чаяниях малолетних животных, ринулась в Ванин огород собирать все зеленое и растущее, — и вскоре, скармливала малышам щавель и картофельную ботву. К счастью для Ваниных родителей, ленивые мальчишки не последовали Полиному примеру, тем самым сохранив для грядущего урожая островки ускользнувшей от Полиных ног редиски и клубники: удлинив свои руки палками, юные исследователи начали тыкать ими в козлят, проверяя практикой теорию академика Павлова о реакции живого организма на сенсорные раздражители. В соответствии с учением академика, козлята подпрыгивали и негодующе мекали, вызывая у удачливых естествоиспытателей приступы громкого смеха, пока занявшая антинаучную позицию Полина не прекратила эксперимент, пригрозив подать жалобу в самую грозную после бога инстанцию — своему папе. Презрительно пофыркав, мальчики — и в первую очередь Родион, друживший с папиным ремнем часто и основательно, — решили на всякий случай поменять объект изучения и переместились к расположенным неподалеку ульям, где, шуруя в литках палкой и пиная пчелиные домики ногами, стали требовать от их обитателей продемонстрировать двум великим ученым искусство высотного пилотажа. Занятые изготовлением меда для лечения будущих ребячьих ангин, пчелы переполошились, решив, что из далеких североамериканских лесов к ним пожаловал медведь гризли, и, проведя всеобщую мобилизацию и попрощавшись с друзьями, обречено вылетели на родные просторы для последнего, решительного боя. Обнаружив отсутствие медведя, пчелиная армия растерянно заметалась, но, заметив в непосредственной близости от себя чумазые мальчишеские физиономии, пчелиный штаб, сопоставив данные разведки, вник в ситуацию и отдал приказ изгнать двуногого противника из пчелиных владений.

— Так вам и надо, хулиганам! — выкрикивала, размахивая руками и подбадривая пчел, Поля, с удовлетворением наблюдая, как улепетывают, повизгивая от пчелиных укусов, не оправдавшие Павловских надежд рефлексологи, — пока один из пчелиных отрядов, заинтересовавшись Полиными телодвижениями, не ринулся в ее направлении. «Ай!» — дернулась от боли Поля, не сразу сообразив, что ее кусают те, чьи интересы она защищала. «Ой!» — вскрикнула она еще раз, отмахиваясь от наседавших на нее пчел, и, догадавшись, чего от нее хотят, помчалась, всхлипывая, к бабушкиному дому.

— Почему они такие глупые? — жаловалась Поля бабушке, вынимавшей пчелиные жала и смазывавшей раны пострадавших спиртовой настойкой. — Я их не трогала, а они меня искусали. За них никто заступаться не будет, если они так себя ведут!

— Они ведь русского языка не знают, — попыталась реабилитировать агрессоров бабушка. — Вот и решили, что ты заодно с мальчишками.

— А у них какой язык: пчелиный? — задумалась Поля. — Хорошо бы его выучить' Я бы тогда с ними подружилась и от приставучего Юрки из соседнего дома меня защищать уговорила.

— Вырастешь — все сделаешь! — обнадежила внучку бабушка.

И Поля, замечтавшись о ждущих ее удивительных свершениях, вновь стала счастливой, — как и Родя, взахлеб излагавший бабушке грандиозный план победоносного отмщения пчелам. то неприятный разговор пришлось пережить бабушке, когда Ванина мама, подсчитав нанесенные ее семье убытки, попробовала вчинить бабушке Даше денежный иск о возмещении велосипедно-огородного ущерба, — но, наткнувшись на категоричный отпор, перенесла свой гнев на поддающегося дурным влияниям отпрыска, — и вскоре Поля и Родя, стоя на бабушкином крыльце, услышали глухие Ванины вопли: мама воспитывала сына в одной из комнат тем, что попадалось под руки. Для Роди это был нормальный житейский процесс, тогда как Поля, заметавшись, принялась упрашивать бабушку отправиться выручать Ваню.

— Давай совсем его заберем, — возбужденно предлагала Поля. — Папа раскладушку ему в детской поставит, а едой я с ним делиться буду: у меня ее всегда много.

— Нельзя, внученька! — вздохнула бабушка. — Чужой дом — чужая крепость: там свои законы и вмешиваться в них нельзя. Ваню все-таки за дело наказывают: я и вас должна бы отругать, да знаю, что сама расстроюсь и сердце заболит… Чтобы скандал не слушать, сходим пока на речку Карасевку, природой полюбуемся.

Возглавляемые бабушкой походы пользовались у детей успехом: Поля захватила с собой куклу, пожелавшую подышать речным воздухом, а Родя вооружился сделанной из проволоки шпагой, собираясь с ее помощью казнить и миловать всех встречных собак и прохожих. В результате, продвигаясь к речке, малочисленная экспедиция растянулась на длину верблюжьего каравана, поскольку кукла то и дело останавливалась для беседы с какой-нибудь букашкой, а Родя забегал вперед в поисках засад и выкопанных на тротуаре ям-ловушек.

Речка, медленно перекатываясь через камешки и ныряя в небольшие омуты, лениво разлеглась между двумя невысокими, поросшими кустарником, берегами. Родя, превратив шпагу в гарпун, занялся охотой на головастиков, Поля принялась сооружать из камышинок «фазэнду» для куколки, а бабушка… Она уселась на пригорок и, всматриваясь в волны, задумалась о том, что когда-то на этих берегах прошло ее детство, потом детство ее сына, а сейчас та же Карасевка воспитывает тишиной и спокойствием новое поколение: такое маленькое, непослушное…

— Бабушка, можно, я к гусям сбегаю? — уронив гарпун в речку, Родя решил поменять вид деятельности и, заметив метрах в ста задремавшее на солнышке гусиное семейство, ощутил неодолимую потребность нанести непрошеный визит.

— Хорошо! — согласилась бабушка.

Вооружаясь — какой же мужчина согласится пойти в опасную даль без острого меча?! — Родя подыскал подходящий прут и замахал им по воздуху, проверяя, легко ли будет рубить гусиные головы.

— Ты, Родя, с палкой не расстаешься: словно и родился с палкой, — засмеялась бабушка.

Но разве станет отважный рыцарь обращать внимание на недалекость дамского мышления?! Оседлав горячего коня — для этой цели иве пришлось пожертвовать одной из своих веток, — Родя помчался, держа над головой меч, прямо на вражеский лагерь. Путь был трудный и к его концу всадник устал, да и конь начал хромать то ли на задние, то ли на передние копыта: к тому же врагов, пока еще не подозревавших о своей неизбежной гибели, оказалось неожиданно много и выглядели они вблизи сильными и упитанными: поэтому вместо намечавшейся атаки в центр гусиного стойбища рыцарь, смалодушничав, повернул на скаку коня и ткнул остриём меча в спавшую неподалеку от стаи молоденькую гусыню.

— Га-га-га! — закричала в ужасе гусыня, бросаясь под защиту родителей.

— Спасите!

Обижать женщину?! — этого гусаки оставить безнаказанно не могли.

Размахивая крыльями и грозно шипя, они со всех сторон ринулись на одинокого кавалериста, спеша захватить его в плен и подолбить клювом.

Осознав грозящую ему участь, Родя, намочив от страха штаны, повернул обратно, оставив неприятелю коня и меч, но гуси, презрительно переступив через добычу, продолжали преследование.

— Бабушка, там Родю бьют, — забеспокоилась Полина, увидев, как мчится за ее братом разъяренное гусиное войско.

Поднявшись на ноги, бабушка резво поспешила на помощь ребенку.

Обнаружив новые неприятельские силы, гуси, негодующе гогоча, остановились и, возмущаясь, отправились назад, на родину, предоставив бабушке возможность утешать мокрого и плачущего внука.

О продолжении прогулки не могло быть и речи, и бабушка, взяв детей за руки, повела их домой. Поля, достав карандаш и бумагу, сразу занялась рисованием, переодетый в сухую одежду Родя, успокоившись, отловил бабушкиного кота Рыжика и начал приучать его к поводку, решив выдрессировать из Рыжика ученую собаку, а бабушка взялась за приготовление обеда, гадая, как совместить вкусы детей и обещавшего заглянуть на обед их папы.

Через полчаса, решив, что дети достаточно наигрались, бабушка в рамках курса будущего хозяина возложила на Полю обязанность подмести пол, одновременно поручив Роде протереть обеденный стол. Полечка послушно взялась за веник, тогда как Родя, поупрямившись и попробовав улизнуть от задания под предлогом тяжкого пчелино-гусиного травматизма, а также ответственности перед обществом за своевременную переподготовку Рыжика, нехотя подцепил пальцем тряпку и в обнимку с котом удалился в столовую. Пообещав проверить результаты работы, удовлетворенная бабушка занялась довариванием борща, как вдруг забежавшая в кухню Поля заговорщицки зашептала: «Бабушка, посмотри, что Родька делает!».

Взволновавшись, бабушка заторопилась в столовую и остолбенела, увидев, как Родя, положив смирившегося со своей судьбой кота на стол, вытирает им мокрую клеенку. Обнаружив непрошеных зрителей, Родя пробурчал: «Нельзя, что ли?!» и нехотя отпустил Рыжика на пол, после чего, к своему тайному удовольствию, был немедленно изгнан по двор, где залез на шелковицу и вместе с присоединившимся к нему Ваней, спешившем поделиться подробностями произведенной над ним экзекуции, принялся изображать Тарзана.

Папа пришел, когда дети сидели за столом и обедали.

— Привет, поросенок! — крикнул он выскочившему из-за стола Роде.

— Привет, карапузик! — ответил на бегу Родя и, вцепившись в папину левую руку, начал карабкаться по ней наверх.

— Здравствуй, крыса! — улыбнулся папа Полечке, мчавшейся к его правой руке.

— Здравствуй, папулечка! — воскликнула Поля, стремясь опередить Родю в гонке к папиной макушке.

Приподняв детей, папа в соответствии с семейной традицией спросил: «Как живете, караси!» и, услышав единодушное: «Ничего себе, мерси!», обчмокал юных альпинистов и отнес к загрустившим без них стульям.

— Ты знаешь, что Родька делал со мной, когда тебя не было? — поторопилась наябедничать Поля. — Он брал линейку и бил меня по голове: вот сюда бил, где больше всего мозгов!

— Она первая начала! — сердится Родион. — Карандаши не давала рисовать и ногой драться лезла.

— Дети балованные — просто ужас! — не удержавшись, бабушка выдвинула свои претензии. — В огород к соседке залезли, что-то с велосипедом ее сделали и между собой никак не помирятся!

— Ладно, пообедаем, потом разберемся, — дипломатично подытожил информацию папа. — Мне через полчаса уходить нужно. Я уже понял, что всех придется в угол ставить: за то, что сделали, и за все, что сделаете.

— И бабушку тоже? — осторожно поинтересовался Родя.

— Бабушку нет, — серьезно ответил папа.

— Конечно, бабушка сама тебя в угол поставить может, потому что она — твоя мама, — догадалась Полина.

— Правильно, — согласился папа. — Кушайте, пока еда не остыла.

Обед, несмотря на неприятные папины намеки, протекал весело. Родя, успешно вымазавший борщом не только колени, но и голову, хвастливо рассказывал, какой урон он нанес сегодня гусиной армии, и как она бежала за ним, чтобы попросить пощады, Поля жаловалась на пчелиную неблагодарность, а бабушка поведала о неравном поединке с соседкой, — и лишь папа молча ел, слушал и улыбался. Работа у него такая: всех слушать, все запоминать и ничего напрасно не говорить.

После обеда, по требованию бабушки, в угол был поставлен только Родион. Амнистированная Полина на радостях помыла посуду, а затем, дождавшись ухода папы, начала уговаривать бабушку выпустить несчастного узника на свободу. Нашедший такое интересное дело, как незаметное отколупывание от стен штукатурки, Родя из угла согласился выйти не сразу, гордо заявляя, что будет стоять здесь, пока не умрет, — и пришлось бабушке, никак не могущей понять, кто наказан — она или внук? — пообещать невинно осужденному мальчику испечь пирожки с картошкой.

Папа принес две одинаковые книжки с требующими раскраски рисунками; дети занялись этим важным делом, разрешив бабушке отдохнуть на кровати. Устав от забот, бабушка незаметно заснула, а когда проснулась, то с тревогой обнаружила, что не слышит детских голосов. Вскочив, она поспешила в соседнюю комнату, где с удивлением (и одновременно с облегчением) увидела вытянувшуюся на диване лицом вверх Полину, а рядом на полу — развалившегося Родиона.

— Что случилось? — забеспокоилась бабушка. — Заболели?

— Нет, мы играем, — объяснила Поля. — Я — Спящая красавица.

— А Родя что: спящий красавец? — поинтересовалась бабушка.

— Нет, он принц. Он сейчас меня будить будет.

Действительно, Родя, схватив длинный рожок для обуви, резво поднялся и, ткнув Полю рожком в живот, свирепо рыкнул: «Ты, вставай!», после чего красавица, взвизгнув, мгновенно пробудилась к жизни.

— Какие-то странные игры! — резюмировала бабушка. — Лучше бы Шарика покормили.

Родя, не успевший отодрать в углу намеченный кусок штукатурки, притворился глухонемым, зато покровительница животных Полина тотчас побежала выполнять бабушкину просьбу.

Постояв на крыльце, бабушка прикрикнула на Шарика, попытавшегося в благодарственном порыве вымазать лапами Полечкино платье, и, заинтригованная непонятными звуками, доносившимися из комнаты, заглянула туда. Родя, поддев рожком кусок штукатурки, как раз выворачивал его из гнезда, когда бабушкина ладонь с размаху опустилась на его макушку.

Отпустив рожок, Родя гневно развернулся, желая узнать, кто помешал его архитектурному творчеству — и увидел бабушку.

— Не надо по голове бить, — ничуть не смутившись, сердито сверкнул Родя глазами. — А то я буду глупый. Нужно бить по попке.

— Я так и сделаю, — строго сказала бабушка, терпению которой явно пришел конец. — Вот только ремень найду.

— А я его спрятал, — хитро прижмурился Родион. — Хоть сто лет ищи — не найдешь!

Действительно, усилия бабушки и составившей ей компанию Полины пропали зря: ремень так и не был найден. Выговорив прощение, Родя ликующе объявил, что, ожидая прихода папы, еще до обеда спрятал ремень в будке у Шарика, велев тому никому ничего не рассказывать.

Замешав глину с известью и песком, бабушка устранила нанесенные Родей штукатурные повреждения, а затем, накормив внуков испеченными на сковородке пирожками с картошкой, отвела их родителям. Передав детей по списку из рук в руки, бабушка устало побрела домой, с удовольствием представляя, как включит сейчас телевизор и будет смотреть очередную серию кинофильма «Богатые тоже плачут», отдыхая душой и телом от нашествия своих очень любимых, но таких беспокойных внуков.

ЗАЙЧИК, ПАЛЬМА И ДРУГИЕ БЕЗДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

— Вонюченький ты мой! — мама целовала голенького Родю, принесенного папой из ванны, в мягкие беленькие ягодицы. — Прямо-таки съела бы всего!

И вредненький, и плаксивый, — а самый, самый любимый!

Родя, демонстрируя затылком, как ему все надоело, недовольно ворчал, но от маминых ласк не уклонялся.

— А я не самая любимая, да?! — обиделась Поля. — Только Родьку и целуешь! Возьму и уйду из дома: можете тогда сыночком любоваться сколько хотите!

— Что ты, Полечка, — всполошилась мама. — Иди, милая, я тебя приголублю!

И, оставив Родиона, тут же начавшего плакаться: как ему холодно, голодно и неуютно, — мама занялась обчмокиванием замершей в неприступной позе Полины.

— Многостаночница! — восхитился папа, глядя на маму. — Хлебом не корми: дай кого-нибудь губами потрогать!

— Радуйся, что не зубами! — процедила мама.

— И то правда! — вздохнул папа. — Слушайте, детки: что хорошего в поцелуях? Давайте я лучше каждому по шалобану отпущу!

— Ну и отец! — возмутилась мама. — Нет, чтобы о детях позаботиться, спросить о чем-нибудь!

— Так я и спросил, — пожал плечами папа, но, заметив зловещий блеск в маминых глазах, послушно произнес: «Родик, тебя сегодня в садике вкусно кормили?»

— Не помню: спроси у мамы, — отмахнулся Родион, созерцая процесс запихивания себя в трусы и майку. — И вообще: не мешай, я занят.

— Да-а, детки! — покачал головой папа. — Цветы на могилах родителей.

— Папа, а что такое «смерть»? — вмешалась в разговор Полина.

— Это исчезновение человека из числа живых. Сегодня он ходит, что-то говорит, делает, а завтра лежит в глубине земли и никуда не вмешивается.

— А ты скоро умрешь? — заинтересовался Родя, еще с пеленок ревновавший отца к маме и считавший, что папа слишком часто вмешивается в его личную жизнь.

— Не знаю, — задумался папа. — Надеюсь, что лет двадцать у меня еще есть.

— И мама умрет? — забеспокоился Родя.

— Конечно, — успокоил его папа. — Только гораздо позже: женщины живут дольше мужчин.

— Значит, Родя умрет раньше, чем я? — обрадовалась Полина. — Я тогда его игрушки себе заберу: можно?!

— А я их выброшу, — умерил сестричкин восторг предусмотрительный Родион. — Или Антону отдам. И вообще: если боженьку попросить, то никогда не умрешь. Правда, мама?

— Наверное, — дипломатично ответила мама. — Спать пора: нашли тему для разговора! А ну-ка, быстро в постель!

Командирский тон мамы возымел действие и вскоре дети дружно посапывали в своих кроватках. Впрочем, особых иллюзий родители не питали, зная, что где-то заполночь они будут разбужены стуком в дверь и два маленьких привидения — поодиночке или толпой — займутся их уплотнением на сдвинутых вместе полутора спальных кроватях. А утром папа станет жаловаться, что у него отдохнул только левый бок, так как правый всю ночь готовился к свиданию с полом, а мама, продремавшая до утра в позе лотоса, уныло направится в детскую, готовя ритуальную фразу: «Опять постель обмочили? У каждого горшок под кроватью: могли бы и туда пописать!». Но дети, умывшись и переодевшись в сухое белье, будут заняты другими заботами: Родя начнет уклоняться от посещения детского садика, где его вчера поколотил местный хулиган Чаныга, а Поля, у которой подобные проблемы не возникали, поскольку она предпочитала тумаки раздавать, а не получать, примется уговаривать маму разрешить взять в садик роскошную куклу-негритянку, недавно подаренную папиными родственниками. Пока мама убеждает Родиона и разубеждает Полину, папа, кляня холостяцкую долю, жарит себе яичницу: затем, прекратив все дискуссии, помогает детям одеться и ведет их и детский садик, заинтриговывая предстоящей встречей с зайчиком.

Лучший друг детей зайчик возник с легкой руки папы, которого судьба предназначила водить в детский садик сначала Полину, а потом и подросшего сына. Плестись по утрам в казенное учреждение, особенно в грязную или холодную погоду, детям не хотелось, и папе, подавляя восстания, пришлось, кроме угроз, использовать принцип материальной заинтересованности, сочиняя, что возле декоративной самшитовой аллеи их ждет зайчик, приготовивший для детей какие-то лакомства, — и доверчивая детвора весело устремлялась вперед, первую часть пути гадая о размерах и количестве подношения, затем бегая вдоль аллеи в поисках яств, а оставшийся отрезок дороги поедая угощение, незаметно подброшенное обманщиком папой, и сравнивая, кому что досталось Рассудительную Полю слегка смущала застенчивость зайчика, предпочитавшего засовывать подарки в кусты, а не вручать их лично, но в целом ситуация подозрений но вызывала, тем более что несколько раз, после провоцирующих возгласов папы, дети видели, как зайчик, оставив в самшите купленные в магазине мамой-зайчихой яства, убегал в свой лесной детский садик. Поля и Родя пытались узнать, какую группу — старшую или младшую — посещает их шустрый друг, но папа упорно ссылался на свое неведение, давая возможность каждому из детей считать зайчика своим ровесником.

Сегодня папа вел детей в садик с особенным удовольствием: у него в кармане лежали полученные недавно в качестве взятки три импортные конфеты. Дети, цепляясь за папины руки, спорили, кого из них зайчик больше любит, аргументируя свои доводы анализом полученных ранее презентов. Когда до аллеи осталось метров двадцать, практичный Родя, перейдя от слов к делу, ринулся вперед, спеша заграбастать приготовленные зайчиком лакомства; за ним потрусила, безнадежно отставая, тяжеловесная Полина.

Аллея была длинной, и дети, суетясь и отталкивая друг друга, заползали на четвереньках вдоль кустарника, с надеждой вглядываясь в переплетенье прутьев. Выждав удобный момент, папа подбросил поближе к Полине первую конфету, сердито наблюдая, как рассеянная дочка проползает мимо угощения, не обращая на него внимания. «Тут поищи!» — наконец вынужден был сказать он Полине, — и сразу настороженно поднял голову застрявший неподалеку Родион.



— Ах, конфетка! — радостно воскликнула Полина, блаженно разглядывая завернутое в красочную обертку незнакомое лакомство, но тут налетевший коршуном Родя схватил заячий подарок и сунул его в карман.

— Отдай! Я нашла! — закричала Полина, жалобно поглядывая на папу.

— Кто первый взял, тот и первый нашел! — отойдя подальше, авторитетно заявил Родя.

Догадавшись, что попытка физически поколебать идеологическую позицию сына закончится скандальным плачем, папа примирительно произнес: «Не расстраивайся, Полечка, зайчик где-то еще две конфеты спрятал», решив отдать дочке и ту — третью — часть взятки, с которой собирался познакомить свой желудок. Успокоенная Полина волнительно заерзала вдоль аллеи, а вслед за ней, чутко прядя ушами и искоса поглядывая на соперницу, пополз Родя.

— Плюх! — неизвестно откуда упавшие конфеты оказались прямо перед Полиным носом и она, протянув руку, начала соображать, какую из этих одинаковых красавиц надо отправить в карман первой, но ее попытку повторить подвиг Буриданова осла прервал быстрокрылый Родион, ловко схвативший одну из конфет и только из-за порыва великодушия, вызванного папиным присутствием, не захвативший в плен третью конфету.

— А-а, — подобрав остатки роскоши и глядя на пустое место, недоуменно протянула Полина. — А где моя вторая конфета?

И она, заглядывая во все обнадеживающие места, отправилась в новое путешествие вдоль аллеи.

. — Не ищи, Полечка, больше конфет нет, — хмуро сказал папа, сердито поглядывая на невозмутимого Родю.

— Как?! — приподнявшись, Поля растерянно захлопала глазами. — Почему тогда у меня одна конфета, а У Родьки две?

— Потому что нельзя быть такой медлительной, — ответил папа. — Пойдемте в садик, а то на завтрак опоздаем.

— Никуда я не пойду, — голубые глаза Поли наполнились слезами, — Родька у меня конфеты забирал, а ты молчишь. Почему у него больше конфет, чем у меня? Это несправедливо!

— Родик, ты Полечке одну конфетку не хочешь отдать? — заискивающе спросил папа.

— Не хочу, — заглянув внутрь своей души, твердо сказал Родя.

— Тогда мне отдай, — решив выступить в роли передаточного звена, потребовал папа.

— И тебе не дам, — голосом, хладнокровию которого позавидовал бы готовящийся к пыткам индеец, произнес разгадавший папину хитрость Родион. — Или отдай конфету, или, чтобы всем было поровну, ее выбрось, — усилил нажим папа, не сомневаясь, что корыстолюбивый Родя, подбиравший на улице и тащивший в дом разный хлам, никогда не выбросит импортный подарок. — Понял?

— Понял, — кивнул головой Родя и, секунду поколебавшись, швырнул зажатую в кулаке конфету в непроходимую чащу кустов.

— Ах! — воскликнула Поля, печально провожая глазами полет не доставшейся ей конфеты.

— Гм! — хмыкнул папа, с уважением подумав: «Мужик растет. Ну и характер!» А вслух, обратившись к детям, строго сказал: «Теперь довольны? У каждого по конфете — как и хотели!».

И, заставив конкурентов взяться за руки, поторопил их на завтрак.

Вечером детей забирала из детского садика и приводила домой бабушка Даша. Позже, заглянув в почтовый ящик, в квартире появлялся папа, избавляя бабушку от охраны посуды, которую регулярно разбивал Родя, и от утихомиривания Полиных эмоций, старавшейся любой спор с братом перевести в плоскость кулачных отношений. Папа начинал готовить ужин и к середине данного процесса в прихожую заходила мама, перехватывавшая бразды кухонного правления в свои могучие руки. Поужинав и обменявшись новостями, семья устремлялась к незавершенным и начинающимся делам или усаживалась созерцать телевизор.

Сегодня предметом обсуждения стало отсутствие писем и газет, которых в доме на Нижнегорской не получали третьи сутки.

— Это из-за Пальмы, — доложила знавшая все сплетни Полина. — Почтальонша сказала: или я, или она!

Пальмой звали жившую во дворе многоэтажного дома огромную овчарку, которую уже второй год кормили и любили дети, но ненавидела недавно появившаяся толстощекая и румяная почтальон Надя, утверждавшая, что собака питает к ней людоедские чувства. Действительно, получив от пугливой Пади несколько ударов кирпичом по спине, овчарка вместо приветливой улыбки стала показывать ей сердитые зубы, демонстрируя рычаньем нежелание видеть толстощеких почтальонов в своем дворе, после чего Надя, чье тело уже не раз кусали собаки, комары и мухи, заявила, что человеческая жизнь ценнее газет и пока Пальму не посадят в тюрьму или не перевоспитают, нога почтальона не будет топтать территорию опального дома. Конфликт продолжался около двух недель и завершился однажды утром громким выстрелом во дворе.

— Пальму убили, — прибежавшая домой Полечка была бледная и напуганная. — Приехали какие-то дядьки на машине, выстрелили, бросили Пальму в кузов и увезли. Мы рядом стояли, все видели.

Полечка заплакала. Мама, обняв дочку, начала ее утешать, в то время как Родя, размахивая руками, воинственно выкрикивал, что он, когда вырастет, возьмет ружье и перестреляет всех плохих дядек.

— Папа, сегодня нельзя смеяться, — сообщила Поля пришедшему обедать отцу. — Сегодня убили Пальму. Все дети во дворе собрались и так решили.

— Конечно! — согласился папа, которого тоже расстроило известие о смерти овчарки.

На следующий день траур закончился и во дворе вновь зазвучал детский смех. Почту приносили регулярно, чему все были довольны. Вот только с Надей почему-то перестали здороваться, да она и сама через месяц перешла работать на другой участок. Наверное, не понравилось, что дети, когда она заходила во двор, останавливались и молча на нее смотрели. А почему смотрели — никто из них так и не смог объяснить.

ПУТЕШЕСТВИЕ ПОЛИ, МАМЫ И БАБУШКИ НАДИ В ДОМ ПИОНЕРОВ

Бабушка была недовольна: «Сколько можно этой девице, — имелась в виду шестилетняя Поля, — сидеть на моей шее? Давно пора отправить в какоенибудь приличное заведение!» — В какое? — горестно спросила мама. — Из садика ее выпустили, потому что большая, а в школу не пустили: сказали, что маленькая. А остальные заведения в Белогорске скорее публичные, чем приличные.

— Отведите меня в Дом пионеров, — предложила наряжавшая куклу Полина. — Мне подружка Люда говорила, что там лучше, чем в школе: веником по голове не бьют и лапшу на уши не вешают.

— Да?! — удивилась бабушка. — Кого же они там воспитывают: неженок и дебилов?! Еще Маркс доказал, что битие определяет сознание: чем больше бьют, тем больше сознания, чем больше сознания, тем больше ума.

Бабушка была воспитана 1937-м годом и считала, что стране не хватает твердой руки, папирос «Герцеговина Флор» и Нины Андреевой в Кремле.

Мама, наоборот, уверяла, что нужно все и всех распустить и ничего не собирать — кроме урожаев.

— Или я пойду в Дом пионеров, или буду плакать, — обострила ситуацию Полина.

— Придется вести, — вздохнула мама.

Где находится Дом пионеров, в городе знали не все, поскольку вывеску Дома пионеров сняли на память его бывшие воспитанники. Но бабушкин язык мог довести не только до Киева, но и до крейсера «Аврора», поэтому вскоре бабушка, мама и Полина поднимались по ступенькам симпатичного двухэтажного здания.

В вестибюле техничка Елена Ивановна мыла полы.

— Ноги вытирайте! — рявкнула она на вошедшую троицу. — Ходят тут всякие, век бы вас не видать!

— Как — ноги?! — удивилась мама. — Такой грязной тряпкой? Вы еще лицо предложите нам ею вытереть!

— Здесь, наверное, как в садике, — заступилась за Елену Ивановну Полина.

— Там всегда ноги моют и вытирают, прежде чем спать уложить. А грязная тряпка потому, что мы последние в очереди. Я в детском садике и не такой вытиралась!

— Перестаньте говорить чепуху! — рассердилась бабушка. — Вам русским языком предлагают вытереть подошву обуви.

— Деревня! — прокомментировала бабушку Елена Ивановна. — Ничего не умеют делать.

Пристыженные мама и Полина вслед за бабушкой вытерли обувь, зашли в вестибюль и остановились возле большого плаката с заголовком: «Сегодня — день открытых дверей». А ниже: «направо пойдешь — в театр попадешь, налево пойдешь — в аквариум упадешь, вниз побежишь — стихи сочинишь, наверх попадешь — игрушку сошьешь». В левом углу плаката чернело: «Утверждаю. Н. М. Самбурская». И маленькое примечание: «Случайных посетителей ждет во дворе злая собака».

— А кто такая Н. М. Самбурская? — спросила бабушка гардеробщицу.

— Это наш директор, — охотно пояснила гардеробщица. — Скажу вам: голова! Ей палец в рот не клади!

— А что: она разрешает пальцы в рот класть? — поинтересовалась мама. — Ведь это негигиенично!

— Неужели она их откусывает?! — широко раскрыла глаза Полина. — Какой ужас!

— Ну, зачем так… — смутилась гардеробщица. — Нельзя все понимать буквально. Хотя кое-кто, конечно, и плачет.

— Вообще-то советские люди, — сказала изучавшая плакат бабушка, — должны ходить непроторенными путями, по бездорожью. Поэтому предлагаю идти по кривой.

Кривая привела в комнату, где сидел красивый мужчина бальзаковского возраста.

— Талят Кадырович! — представился мужчина. — Чем могу быть полезным?

— Полезным? — переспросила бабушка. — У меня дров нарубить некому…

Или у вас другое направление полезности?

— Я готовлю корреспондентов, — сообщил Талят Кадырович. — Учу детей писать очерки, фельетоны, статьи.

— Да?! — хмыкнула бабушка, сразу вспомнившая о воспитавшем ее времени. — Полину — корреспондентом?! Знаю я, чем это кончается: вначале пишет она, потом пишут на нее, под информацию подбирается статья — и вот моя внучка греется в холодильнике где-нибудь на Чукотке.

— Какой опасный кружок! — вздрогнула мама. — Пойдемте скорее отсюда.

Пусть лучше неграмотной будет, чем такое…

Когда в комнате напротив симпатичный мужчина представился: «Эскандер Кадырович!», мама растерялась, «Я не знала, что Дом пионеров на семейной аренде».

— Нет, нет, — успокоил ее Эскандер Кадырович. — Нас здесь пока только трое. Когда дети подрастут, тогда уж… Вы девочку в какой кружок привели: натуралистов или фотографов?

— Мама! — восторженно взвизгнула Полина. — Посмотри, какие рыбки в аквариуме плавают!

— А они не кусаются? — спросила осторожная мама.

— Если не дразнить, то они спокойные, — пожал плечами Эскандер Кадырович.

— У вас здесь и бабочки, и тараканы разные, — брезгливо сказала бабушка. — Как можно ребенку с такой гадостью возиться?! Ей нужно что-нибудь интеллигентное.

— А при проявлении фотографий красный свет на зрение плохо действует, — добавила мама. — Нам нужно и научиться чему-то, и здоровым остаться.

Подхватив упирающуюся Полину под руки, бабушка и мама дружно вытащили ее в коридор.

Дверь с табличкой «Директор» оказалась закрытой — Надежда Михайловна была вызвана для дачи показаний к инспектору районо Марьиной, и маме так и не удалось посмотреть на женщину, расправлявшуюся с подчиненными такими крутыми методами. Зато она познакомилась с завхозом Галиной Николаевной и, оценив количество ключей, которые Галина Николаевна возила за собой на тележке, мама начала уговаривать Галину Николаевну взять Полю в ученики, шепотом объясняя бабушке, что Полине пора с детства быть поближе к материальным благам. Бабушка против такой программы не возражала, и Галине Николаевне удалось отбить их атаку только тогда, когда выяснилось, что затащить тележку на второй этаж Поле еще не по силам.

Из-за закрытой двери послышались звуки музыки.

— Там Исаак Абрамович руководит эстрадным оркестром, — пояснила Галина Николаевна.

— Замечательно! — обрадовалась мама. — Музыка и интеллигентность — близнецы-сестры.

— Чего надо? — сердито спросил Исаак Абрамович, когда тройка путешественников прервала его музицирование.

— Мы хотим свою девочку, — мама указала пальнем на притихшую Полину, — устроить к вам в оркестр.

— Не бесплатно, конечно, — добавила знающая жизнь бабушка.

— Гм… — задумался Исаак Абрамович. — Я, конечно, с удовольствием…

Но у меня все инструменты заняты, только барабан свободен. — Этот? — спросила Полипа и, подойдя к барабану, посмотрело А как я на нем играть буду, он ведь большой?

— Очень престо! — объяснила бабушка. — Сядешь на него сверху и будешь стучать ножками.

— А если я упаду? — продолжала сомневаться Полина.

— Ничего! — успокоила ее бабушка. — У нас «Скорая помощь» хорошо работает.

— Нет — решительно сказал Исаак Абрамович. — Ногами бить по барабану я не позволю. И трешку вашу заберите: тоже мне, нашли деньги!

Мама, пытавшаяся засунуть три рубля в карман Исаака Абрамовича, покраснела и объяснила: «Я больше не взяла. Я не знала, что у вас так дорого».

— Хозрасчет! — солидно пояснил Исаак Абрамович и начал подталкивать гостей к выходу.

Удрученные бабушка, мама и Поля добрели до вестибюля и остановились.

— Куда теперь? — спросила мама.

— К звездам! — ответила бабушка. — Советские люди всегда идут к вершинам.

И они начали взбираться на второй этаж. — «Совет ветеранов», — прочитала бабушка надпись на двери. — А они что здесь делают?

— Ветеранят, наверное, — предположила Полина.

— Нет, — досадливо поморщилась мама. — Здесь, наверное, филиал дома для престарелых. К тому же — не в обиду вам сказано — сами знаете: старое и малое — одно и то же. Вот их сюда и определили!

— Мама! — позвала заглянувшая в одну из дверей Полина. — Смотри: рисуют!

Поспешившие на ее зов мама и бабушка с интересом начали рассматривать уткнувшихся в рисунки ребят.

— Это все — будущие художники? — с почтением спросила мама у руководителя кружка Рамиза Андреевича, делавшего вид, что он в упор не видит посетителей.

— Да, — буркнул Рамиз Андреевич, глядя в безвоздушное пространство.

— Все художники — богачи, — прошептала бабушка маме и громко спросила: «Вы нашу девочку к себе возьмете?» — Насовсем?! — встревожился Рамиз Андреевич.

— Только на кружок, — заторопилась с ответом мама.

— Талант есть? — посмотрел на них Рамиз Андреевич.

— Нет, — растерялась мама. — Таланта нет. Но есть три рубля.

— Да, — подтвердила бабушка. — Почти бездарность.

— Вся в маму и в бабушку, — дополнила Полина.

— Не принимаем, — отвернулся Рамиз Андреевич. Путешественники грустно потянулись к выходу в коридор.



В соседней комнате стрекотала швейная машинка.

— Ткацкий цех, наверное, — предположила мама.

— Незамужние ткачихи составляют большинство, — пропела вспомнившая молодость бабушка и открыла дверь. Что-то объяснявшая девочкам Ирина Васильевна подняла голову.

— Здравствуйте! — сказала мама. — Хотим свою девочку в перспективный кружок устроить.

— А шить она умеет? — спросила Ирина Васильевна.

— Скажем, так: она об этом слышала, — честно объяснила бабушка.

— И видела: по телевизору, — дополнила Полина.

— Этого мало! — вздохнула Ирина Васильевна. — И возраст неподходящий. А усидчивость есть?

— Нет, — твердо сказала решившая проявить характер Полина. — И усидчивости нет, и иголку могу проглотить.

— И вообще ткачи мало зарабатывают, — погрустнела бабушка.

— Можно пойти в кружок «Мягкая игрушка» или «Рукоделие», — проинформировала Ирина Васильевна. — Но там тоже шить придется.

— Знаете, — сказала мама, посмотрев на Полину. — Лучше не рисковать.

Дочка такая упрямая, что из прнципа не только иголку, но и ножницы проглотить может. А какие кружки еще есть?

— В подвал не спускались? — поинтересовалась Ирина Васильевна.

— К крысам? — возмутилась бабушка.

— Там не только крысы, там еще и поэты поселились. Стихи пишут, в газете публикуются.

— Газета — это хорошо. Но подвал… — мама. содрогнулась. — Вода по стенам, плесень, туберкулез… Обойдемся без стихов, тем более что Поля их и так сочинять умеет. Прочитай, Полечка, то, что вчера придумала.

Поля опустила руки по швам и послушно прокричала:

До, ре, ми, фа, соль, ля, си —
Села кошка на такси,
И поехала в метро
Покупать себе ведро.

— Гениально! — зааплодировала бабушка.

— Девочка хорошо декламирует, — сказала Ирина Васильевна. — Отведите ее к Светлане Григорьевне: она руководит театром «Волшебный фонарь». Ее дверь — напротив моей.

— Театр… — благоговейно прошептала мама. — Кулисы, рампа, поклонники… Такси у подъезда, цветы… Пойдем быстрее, Полечка, пока твое место не заняли.

— А чем Поля любит заниматься? — спросила Светлана Григорьевна, когда путешественники объяснили ей цель визита.

— Дразниться, — созналась Полина.

— Такие гримасы корчит, словно ее не я родила, а обезьяна, — недовольно добавила мама.

— Это то, что нам нужно, — обрадовалась Светлана Григорьевна. — Артисты таким путем в роль входят. Ты хочешь быть принцессой, Полина?

— Конечно! — воскликнула Поля. — Только чтоб принц меня не целовал: я этого не люблю.

— Ладно, — согласилась Светлана Григорьевна.

— Вот и пристроили внучку, — заулыбалась бабушка. — Теперь и на душе, и в доме спокойно будет.

— Ты в этом уверена? — посмотрела на бабушку мама. — Поля наверняка репетировать будет дома и нас к этому привлечет.

— Обязательно! — подтвердила Полина. — Я вам от родительских обязанностей уклоняться не позволю.

— Что делать?! — мама и бабушка с надеждой взглянули на Светлану Григорьевну.

— Искусство требует жертв, — пожала плечами Светлана Григорьевна.

Возражать было нечего. И жертвы вместе со своей будущей мучительницей обречено поплелись к выходу. Жизнь продолжалась.

ПЕРВЫЙ РАЗ В ПЕРВЫЙ КЛАСС

— Неужели завтра в школу? — мама, подперев подбородок руками, сидела за столом и смотрела на Полечку изумленно-растроганными глазами.

— Кажется, недавно папа забирал нас из роддома, ты такая крохотная была, чуть больше кошки, и я, когда ехали, боялась, что папа тебя уронит.

— А какая машина была? — перебил маму мужским вопросом Родион.

— Ему начальник милиции свою «Волгу» дал, — вспомнила мама.

— Да-а?! — с завистью протянул Родя. И с надеждой:

— А меня на какой машине везли?

— Тебя — на дежурной машине РОВД: с сиреной и «мигалкой». Папа очень занят на работе был и взял то, что под рукой оказалось.

— А у меня машина лучше: с сиреной, «мигалкой»! — торжествовал Родя, свысока поглядывая на Полю. — Правда, мама?!

— Обе одинаковы: не как у нормальных людей, — отмахнулась мама, поднимаясь из-за стола. — Пойдем, Полечка: примерим, что завтра в школу оденешь.

Женщины важно направились к гардеробу, а вслед за ними, раздумывая: «Что бы такого сделать плохого?», поплелся Родион.

Одевшись в школьную форму, Поля покрутилась перед зеркалом, затем сняла ее и с вожделением в глазах начала примерять мамино вечернее платье.

— До него еще дорасти нужно, Полечка! — засмеялась мама.

— А потом ты мне его отдать? — умоляюще попросила Поля. — И сережки тоже: вон те, с янтарем?!

— Да, все отдам, ничего себе не оставлю, — грустно согласилась мама. — На работу голая ходить буду.

— Тебе папа еще купит, — утешила маму Полина. — Или у бабушки Даши фуфайку возьмешь: она все равно ее не носит.

Между тем Родион, нырнув в проем гардероба, пошарил руками, вытащил бюстгальтер и принялся с недоумением приспосабливать его к своей голове и ушам.

— Что это? — не выдержав неизвестности, спросил он. Женщины обернулись.

— Это сисник, — с легким презрением к невежественному мальчишке объяснила Полина. — Его только девочки носят: положи на место!

— Как ты вообще здесь оказался?! — возмутилась мама. — Марш в детскую!

Небрежно швырнув бюстгальтер в гардероб, Родя тайком от мамы показал сестричке язык и хулиганской походкой направился прочь. Поля открыла рот, собираясь пожаловаться: и в это время зазвенел дверной звонок.

— Это, наверное, Валентин Николаевич, — предположила мама. — Он обещал отремонтированные часы занести. Открой дверь, Полечка, а я пока вместо халата что-нибудь поприличнее одену.

Но дверь уже распахивал настежь нетерпеливый Родион.

— Здравствуйте, дети! — войдя и прихожую и поставив на пол портфель, вежливо промолвил Валентин Николаевич. — Есть кто-нибудь из родителей дома?

— Я сейчас, Валентин Николаевич! — откликнулась из спальни мама. — Проходите пока в гостиную.

— Да, да, конечно, — неловко произнес Валентин Николаевич, пытаясь сообразить, почему дети, выстроившись стенкой, разглядывают его с каким-то нехорошим интересом. «Как голодный — хлеб с маслом, — мелькнула у Валентина Николаевича мысль. — Слава богу, что я несъедобный!».

Повеселев от этого вывода, Валентин Николаевич бодро спросил: «Как дела?».

— Хорошо идут дела: голова еще цела, — процитировала Поля любимый папин афоризм и выжидающе замолчала.

— Ты нам что-нибудь вкусненькое принес? — поняв, что бестолковый дядька намеков не понимает, перешел к сути дела Родион.

— Нет, — потея от смущения, сознался Валентин Николаевич. — У меня только будильник.

— Да?! — оживился Родион, припомнив, что в прошлый раз, выясняя, почему крутятся стрелки, он не до конца разобрал часовой механизм. — Где он?

— В портфеле. Но я только маме отдам: это ведь ты, кажется, его сломал?!

С досадой посмотрев на хитрого дядьку, Родя отвернулся и вслед за потерявшей интерес к гостю Полиной направился в детскую.

— Пойдемте на кухню чай пить, — пригласила вышедшая из спальни нарядная мама. — Дети к вам не приставали? Взяли моду попрошайничать, словно в нищете живем.

— Нет, все нормально — пробормотал Валентин Николаевич, вручая маме часы и откланиваясь. — Извините, я внизу велосипед оставил, как бы не украли.

— До свидания! — закрыв за Валентином Николаевичем дверь, мама завела будильник, поставила его на верхнюю, недоступную для Роди, полку и отправилась готовить ужин.

После ужина мама занялась штопкой носков, папа решил пообщаться с телевизором, а дети вместе с пришедшей в гости Полиной подружкой Людой начали играть в семью. Исполнявшая обязанности матери Полина, войдя в азарт, покрикивала на непослушную дочь Люду и даже пыталась ее отшлепать, одновременно заботливо откармливая отца Родиона похищенным с балкона песком. Это неравенство Люду обижало, тем более что Родион, презрев матримониальную субординацию, то и дело толкал дочь в бок, валил на пол и вообще высказывал всяческими путями свою нежную, отнюдь не родственную привязанность. Людино повизгивание вынуждало Полю время от времени изгонять блудливого отца из семейного стада и с неохотой, из-за отсутствия других кандидатур, принимать обратно, что привело уставшего от неопределенного семейного положения Родиона к решению переквалифицироваться из заботливого папаши в разбойника. Улучив момент, Родион похитил у простодушных женщин кукольные одеяльца, но из-за отсутствия воровского опыта не сумел их надежно спрятать и был изобличен бдительной Полиной. Расследуя Полину жалобу на недостойное поведение супруга, мама, утихомиривая страсти, вынесла вердикт о прекращении семейной стажировки детей. Вошедшая во вкус семейной жизни Полина попробовала заупрямиться и признала мамину правоту лишь после напоминания о том, что завтра рано вставать, — после чего, проводив Люду домой, вместе с непутевым мужем Родей приступила к водным процедурам с последующим погружением в постель.

Утром все поднялись раньше обычного. Мама быстро приготовила сына к трудностям детсадовского существования и даже разрешила вооружиться автоматом, а затем занялась Полиной, от волнения помывшей в третий раз лицо и ноги. Заняв сам за собой очередь к холодильнику, папа выманил у него кусок колбасы, перемешал с хлебом и чаем, затолкал в свой желудок и, полностью готовый к конвоированию сына в детский садик, начал торопить Родиона к скорейшему отправлению по этапу.

В этом путешествии папа и сын были не одиноки: отовсюду из подъездов выводили своих чад к светлому детсадовскому будущему спешившие на работу родители. Размахивая автоматом, Родя весело перекликался со сверстниками, обещая кое-кого из них обязательно застрелить; заметив плетущегося рядом с бабушкой младшего Людиного брата Витюшку, потащил папу в их направлении.

— У тебя такой автомат есть? — приблизившись, гордо спросил Родя у малорослого, не достававшего ему до плеча, Витюшки.

— Нет, — ответил Витюшка, скорбя и завидуя.



— Это мне папа купил, — пояснил на всякий случай Родион, дабы Витюшка не усомнился в его праве собственника. — А ты Люду сегодня увидишь?

— Она в школу собирается, — задумался Витюшка, но, придя к выводу, что ночевать в школе его сестру, скорее всего, не оставят, объявил: «Увижу!».

— Передай, что я на ней женюсь! — небрежно сказал Родион, сворачивая на ведущую к его садику улицу. — Понял?!

Онемев от счастья стать ближайшим родственником человека с оружием, Витюшка молча кивнул, тогда как бабушка вполголоса проговорила: «Жених нашелся: от горшка два вершка!». Но величественно шагавший Родион и его задумавшийся о предстоящих свадебных расходах папа уже удалялись в противоположную сторону и, конечно, ничего не слышали.

В школу Поля и Люда шли вместе; вслед за ними, обсуждая предстоящие ученические тяготы дочерей, тянулись их мамы.

— Ты пенал взяла? — спрашивала Поля у подруги.

— Да! — кивала головой Люда.

— А учебники все есть?

Опять молчаливый кивок.

— Жаль, а то могла бы у меня брать, — вздохнула Поля. — Но за партой мы вместе сидим, правда?!

— Конечное, — соглашалась хрупкая Люда, привыкшая рассчитывать на Полину физическую мощь во всех сложных ситуациях.

Учеников в школе оказалось очень много и, выстроенные четырехугольником, они выглядели такой плотной, внушительной массой, что Полина, испугавшись, подбежала к маме и прижалась к ее ногам.

— Не бойся, Полечка, все будет хорошо, — успокаивала дочку мама. — Это — школьная линейка. Подождем, когда классы начнут формировать.

С приветственным словом перед собравшимися выступил директор школы, затем с началом учебного года поздравили учеников представители районо и райисполкома. После представителей к микрофону вышел завуч и стал вызывать первоклассников к их учителям.

Поля и Люда попали в 1-ый «В» класс к молоденькой, симпатичной учительнице Наталье Ивановне. Большинство учеников составляли девочки, но виднелись и мальчики, среди которых внушительными плечами и тупой физиономией выделялся Васька-переросток, которому болезни, лень и ущербность мозговых извилин не позволили в прошлом году успешно доползти до окончания первого класса.

Прозвенел звонок и первоклассники нестройной толпой заторопились за своими учителями к школьным дверям. Мама, поднявшись на носки ног, с щемящим сердцем наблюдала, как ее дочка, цепко держа за руку Люду, спешит, стараясь не отстать от учительницы, такая взволнованная, озабоченная, не думающая ни о чем, кроме предстоящих уроков, — и маме почудилось, что ее маленькую, беззащитную дочурку оторвала от нее и уносит куда-то холодная, чуждая семейному теплу, стихия — и это только начало долгого пути, превращающего детей во взрослых и навсегда уводящего их из дома в мир производственных необходимостей и борьбы за существование. Но как иначе? Иначе нельзя. И, утерев выступившие на глазах слезы, мама, проследив, как проглотил Полечку черный проем дверей, повернулась и побрела прочь, в свой день, состоящий из работы, заботы, быта и старания казаться счастливой.

Войдя в класс, Поля и Люда уселись за симпатичную парту в дальнем ряду и занялись ее обживанием.

— Эй! Проваливайте отсюда! — ворвался в их уютные заботы наглый голос. — Здесь в прошлом году я сидел.

Обернувшись, девочки увидели стоявшего с вызывающим видом Ваську-переростка.

— Какой ты грубый! — поморщилась Полина. — Так нельзя с девочками разговаривать. А что ты в прошлом году здесь делал?

— Как что?! — опешил Васька, пораженный Полиным хладнокровием. — За партой сидел. И учился иногда.

— Тогда тебе во второй класс надо, — осуждающе покачав головой, объяснила Поля глупому мальчишке.

— Не-е, мне в первый, — протянул Васька, на минуту задумавшись: может, в самом деле не туда попал? — Валите с моей парты, пока целы!

— Так ты всю жизнь в первый класс ходить будешь, да? — с сочувствием догадалась Полина и, обращаясь к Люде, добавила: «Быстрее другую парту занимай, эта — специальная парта для дурачков, а мы не знали».

Но все удобные места уже разобрали и девочкам досталась первая парта возле двери.

Наталья Ивановна, потребовав внимания, начала объяснять правила школьного поведения и распорядок занятий. Полине понравилось, что урок у первоклассников длится только тридцать минут, а все оценки фиксируются в дневнике; в классе было красиво, чисто, на передней стене висела большая коричневая доска, какие-то таблицы с буквами и цифрами, возле окон в углах комнаты виднелись горшки с цветами.

Во время переклички Люда ойкнула и шепотом пожаловалась Полине, что кто-то бросает в нее кусочки жеванной бумаги. Оглянувшись, Поля заметила приготовившегося к броску Ваську и, вскочив, крикнула:

— Наталья Ивановна, а тот дурачок, который в школу со своей партой пришел, бумагой швыряется.

Все захихикали, а Наталья Ивановна, прикрикнув на Ваську, стала объяснять, что обзываться нельзя: в классе дурачков нет и все одинаково умные.

— Так он сам сказал, что глупый, — громко произнесла Полина. — Он второй год на своей парте сидит и никогда с ней не расстанется: правда, Вася?!

Первоклассники заинтересованно оглянулись на переростка, изумляясь его целеустремленности, а тот, брызгая слюной, зашипел разъяренным котом: «Ты! Сама дура! Ты!».

— Смотрите, у него слюна течет, как у бешенного, — забеспокоилась Полина. — Наталья Ивановна, а он нас не покусает?

Наталья Ивановна засмеялась и вслед за ней облегченно захохотал весь класс, до этого испуганно поглядывавший на агрессивные зубы переростка.

Справившись с приступом смеха, Наталья Ивановна, подхватывая ускользающую из-под контроля ситуацию, призвала всех к порядку и объявила урок рисования.

Поле нравилось чувствовать себя художником и, открыв альбом, она с удовольствием занялась вариациями на свободную тему.

— А у меня карандаша нет, — отвлек Полино внимание своим воплем сидевший на соседней парте лопоухий мальчишка.

— Как нет?! Почему ты их не взял? — строго спросила Наталья Ивановна.

— Я специально родителей предупредила.

— Я, наверное, взял, но они потерялись, — посмотрел честными глазами на учительницу лопоухий хитрец.

— Ну, не знаю, что теперь делать будем, — с досадой сказала Наталья Ивановна.

— А я знаю, — вмешалась в разговор пожалевшая лопоухого Полина. — Нужно в милицию позвонить: пусть приедут и найдут потерю.

— Не надо звонить: я вместе с Колей рисовать буду, — испугался лопоухий, успевший по пути в школу обменять карандаши на две жвачки.

— Отлично! — обрадовалась Наталья Ивановна и, поднявшись из-за учительского стола, принялась прохаживаться между партами, интересуясь, кто что рисует. Как она и предполагала, мальчики были увлечены войной, а девочки разукрашивали бумагу куклами и цветочками.

— А почему у твоих кукол треугольные сердца? — рассмотрев Полин рисунок, спросила Наталья Ивановна.

— Чтобы никто не цеплялся, — пояснила Полина. — Края у сердец острые: кто полезет, сразу уколется.

Прозвенел звонок и Наталья Ивановна отпустила первоклассников на перемену. Сбегав в туалет, Поля и Люда чинно прогуливались по коридору, когда на их пути вырос жаждущий мести Васька.

— Ты че там выступала? — грамотным русским языком спросил он и, схватив Полю за волосы, сильно дернул.

— Ай! — вскрикнула от боли Полина.

— Как, понравилось?! — отпустив волосы, захохотал довольный Васька, ожидая, что противная девчонка, у которой на глазах уже выступили слезы, сейчас с плачем забьется в угол или ринется искать учительницу. Жалкий дилетант, он не знал, какую боевую выучку прошла Поля в столкновениях с воинственным Родей, поэтому, когда жертва его агрессии с визгом вцепилась в Васькино ухо и повисла на нем всей тяжестью своих килограммов, он не сразу сообразил, какая молния, увеличив ухо вдвое, повалила его на пол и сдавливает грудь коленками. И только когда Поля совместно с Людой занялись обстукиванием неразумной головы второгодника, Васька догадался, что его впервые в жизни бьют девчонки, — и заревел от боли и обиды.

— Как вам не стыдно, девочки! — прибежавшая на шум Наталья Ивановна, с изумлением поглядывая на раскрасневшуюся, со сверкающими от ярости глазами Полину, освободила Ваську из плена и отправила к умывальнику смывать грязь и зализывать раны, после чего, преследуя педагогические цели — втайне Наталья Ивановна была на стороне победительниц, — объяснила юным амазонкам, что мальчиков, даже очень плохих, девочкам бить нельзя.

— А если они первые задираются? — спросила Люда.

— Сразу сообщайте мне, — подумав, внесла ясность учительница.

— Тогда вы их сами бить будете?! — обрадовалась Полина.

— Нет, я запишу замечание в дневник.

— Ого! — ужаснулись девочки, с уважением думая о могучем воздействии дневника на заблудшие души малолетних хулиганов.

— Наталья Ивановна! — держа за руку одного из первоклассников, подошла к учительнице завуч. — Это ваш ученик?

— Да, — сказала Наталья Ивановна. — А что случилось?

— Этот мальчик бегает по коридору, словно угорелый; я дважды его останавливала и ругала, а он твердит: «Я — Петухов!», вырывается и продолжает баловаться.

— В чем дело, Петя? — спросила у провинившегося ученика Наталья Ивановна. — Почему по коридору бегаешь: я ведь говорила, что этого делать нельзя!

— Мне папа разрешил, — гордо сообщил Петя. — Он сказал: «Делай, сынок, в школе что хочешь, только туда ходи».

— А кто твой папа? — вмешалась завуч.

— Петухов. Вы что, его не знаете?! — изумился Петя. — Он в милицейском подвале работает и любого в камеру посадить может: и вас тоже, если ко мне приставать будете.

— Да?! — переглянулись завуч и Наталья Ивановна. — Звонят на урок: иди в класс и веди себя хорошо. А твоего папу мы завтра в школу вызовем.

— Вызывайте, — снисходительно разрешил Петя. — Он к вам на специальной машине приедет, в которой преступников возят.

— Пусть приезжает хоть на верблюде! — оборвала развязного ученика завуч. — Тогда и поговорим. А сейчас — марш в класс!

На втором уроке Наталья Ивановна объяснила, как правильно держать ручку и чертить палочки. Поле, уже умевшей писать почти все буквы, стало скучно, и она обрадовалась, когда, внося разнообразие в монотонный учебный процесс, из-за парты вдруг поднялась маленькая ученица с бантиком на голове и принялась заполнять портфель своими учебниками и тетрадями.

— Ты куда собираешься, Оля? — прервав урок, подошла к ученице Наталья Ивановна.

— Домой, — застегивая портфель, застенчиво сообщила Оля.

— Может быть, ты в туалет хочешь? — с надеждой спросила Наталья Ивановна.

— Нет, домой, — упрямо мотнула головой Оля. — На уроки я завтра приду, если погода хорошая будет.

— Свой характер проявляй с мамой, а не со мной, — рассердилась уставшая от сегодняшних хлопот Наталья Ивановна. — Если каждый с уроков станет уходить, когда захочет, то учить некого будет. Потерпите немного: минут через десять я всех отпущу домой. А пока запишите домашнее задание.

Услышав о домашнем задании, Оля заколебалась, нехотя расстегнула портфель, взяла дневник и уселась за парту.

Домой Ноля и Люда шли возбужденные и довольные. Светило ползущее к зениту солнце, суетились готовящиеся к холодам птицы, подставляли сентябрьскому ветерку свои пока еще упругие щеки зеленые листья, а люди вокруг были удивительно добрые и приветливые, и словно говорили спешащим домой первоклассникам: «Поздравляем с новой учебной жизнью, ребята! Счастливой вам школьной дороги!».

СУЕТА СУЕТ…

Подождав первомайских праздников, в дом эту неприятность, именуемую «болезнь», принес, конечно, Родя. Полине такая пакость не пришла бы в голову, нагруженная продовольственными сумками мама излишнюю тяжесть просто не донесла бы, а папе с его сумасшедшей работой подобными пустяками заниматься было некогда. Не то что Роде: приплелся из детского садика, кашляет, из носа течет, а он еще по комнатам бегает и вирусы по углам разбрасывает, причем так хорошо маскирует, что Поля, как ни искала, ни одного не нашла.

— То вши притащит, то грипп, — разворчалась мама. — Я тебя за этим в детский садик посылаю? Возьми пример с Полечки: из школы ничего, кроме пятерок, — а могла бы!

Первоклассница Поля, в дневнике у которой красовалась полученная сегодня и пока скрываемая от родителей двойка по поведению, слегка поежилась, но поскольку критике подвергался Родион — ее главный конкурент в присвоении семейных удовольствий, то она храбро поддержала маму:

— Всегда ты такой, Родечка: только о себе думаешь! Возьмем и обменяем тебя на другого мальчика, если слишком часто болеть будешь. Правда, мамочка?!

Не ожидавшая подобных выводов из своих слов мама растерянно произнесла: «Не совсем так», — и, увидев, как лицо несправедливо обижаемого Родиона перекосила плаксивая гримаса, энергично запротестовала: «Глупости говоришь, Полина! Мы Родика очень любим, ни на кого не поменяем и сейчас будем лечить».

— Давно бы так! — одобрил папа. — У ребенка наверняка повышенная температура, а они изгаляются. Одно слово: женщины!

Несмотря на Родины протесты, его уложили в постель и начали поить горячим молоком с медом и маслом. Затем подошла очередь лекарств, к выбору которых подходить надо было осторожно, поскольку Родион, несмотря на мамины рассуждения о пользе, все горькое выплевывал, и приходилось прибегать или к маминой хитрости, или к папиной физической силе. Хитрость заключалась в том, что таблетки измельчали в порошок, смешивали с вареньем, и, отвлекая Родино внимание сказкой о Дюймовочке, запихивали эту смесь ему в рот. Для убедительности папа иногда стоял рядом и жалобно просил, чтобы аспирино-вареньевого троянского коня отдали ему, а не Роде, после чего жадный Родион, с опаской косясь на папу, мгновенно проглатывал мамину наживку. Но в этот раз хитрость не удалась: Родя при виде ложки с вареньем верещал так, словно с ним собирались познакомить гремучую змею, — и пришлось папе, вспомнив свое спортивное прошлое — у него был третий разряд по шашкам, — держать сына за руки и ноги, в то время как мама, умело разжимая Родины челюсти, всовывала ему в горло противную смесь. Сцену из семейного быта дополняла Полина, бегая, попискивая, вокруг, и пытаясь помочь то Роде, то родителям: в зависимости от того, на чью сторону склонялись ее симпатии. Процесс лечения с перерывами на отдых продолжался до позднего вечера, после чего Родю хорошенько укутали и усыпили сказкой о приключениях Маши в спальне трех медведей.

На следующий день радио и телевизор объявили о первомайской демонстрации, куда с рассветом начали собираться Полина и объявивший себя очень здоровым Родион. Но термометр и глухой кашель разоблачили Родину симуляцию и ему пришлось, глотая вместо намечавшегося мороженого слезы, остаться дома, вместе с мамой, переложившей на Полю и папу свою гражданскую обязанность помахать перед трибуной транспарантом «Слава КПСС!».

С демонстрации Поля и папа пришли веселые и счастливые, переполненные информацией «кто как шел» и «что где продавалось», и сколько стаканов газированной воды выпили наперегонки Поля и ее подружка Люда. Завистливый Родя попытался переключить внимание на себя, разглагольствуя о пельменях, изготовленных мамой под его руководством, но, осознав нищету нарисованной им картины, затих и приуныл, и только принесенные папой зефир и леденцы улучшили его настроение.



Лечение, несмотря на активное сопротивление больного, продолжалось: Родя глотал лекарства, парил в горячей воде ножки и то и дело выпрыгивал из постели и бегал босиком по комнатам, понимая, что мама не позволит его отшлепать. Но неистощимо лукавство взрослых, — и Родя был усмирен папиным обещанием оставить его без мультиков и без вечерней игры в прятки.

В честь Первого мая мама состряпала миниатюрный праздничный ужин, перед началом которого папа торжественно откупорил бутылку массандровского вина. В бокалы детей — по их ходатайству — налили персикового компота и, зазвенев стеклом, семья дружно выпила за прекрасное будущее.

— Папа, а почему ты вином только себя и маму угощаешь? — спросила Полина, обнюхивая горлышко бутылки. — Мы тоже хотим то, что вкуснее.

— Вам компот не понравился? — удивился папа. — Вино пьют только взрослые, потому что от него хмелеют и в голове шарики за ролики заходят.

— Ты, Поля, ничего не понимаешь, — авторитетно поддержал папу Родя.

— Мы, когда вырастем, не будем пьяницами, потому что нас с детства не приучили к алкоголю. Правда, папа?!

— Конечно, — подтвердил папа, забирая бутылку от Полиного носа и пряча ее в холодильник. — Давайте лучше в прятки играть.

— Ура! — закричали дети и принялись выстраивать народ в круг. После недолгого спора руководство захватила Полина, начавшая по очереди тыкать в каждого пальцем и выговаривать: «Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана: «Буду резать, буду бить, с кем останешься дружить? Говори поскорей, не задерживай добрых и честных людей». Тот, на кого падало последнее слово, выходил из круга.

Жмуриться досталось папе. Выключив свет во всех комнатах, кроме прихожей, толпа прислонила папу лицом к входной двери и разбежалась по темным местам.

Определив по шлепанью шагов, кто куда удалился, честный папа медленно прокричал: «Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать. Кто не спрятался, я не виноват». И, предусмотрительно добавив: «Кто за мной стоит, тот в огне горит», отправился на поиски.

Первой была обнаружена Родина голова, высунувшаяся из-за шкафа для более удобного наблюдения за папиным маршрутом. Убедившись, что она «заплевана», голова, дополнив себя остальными частями Родиного тела, принялась бродить вслед за папой и громко намекать о своем желании выдать жуткую тайну местонахождения мамы и Поли. Тотчас под одним из столов в гостиной послышался шорох: это возмущенно заерзала попкой рассердившаяся на Родю Полина.

«А вот и дочка!» — заглядывая под стол, хладнокровно констатировал папа и, повернувшись, чтобы бежать к двери, наткнулся на устроившегося у него в ногах неповоротливого Родиона. Пока мужчины уступали друг другу дорогу, Поля бесшумной мышкой прошмыгнула мимо них к входной двери и, стукнув о дверь рукой, радостно запрыгала: «А я «заплевалась!» А я «заплевалась!».

Осталось найти маму — и папа, осмотрев детскую, кухню, ванную и туалет, направился в сопровождении переживающих за мамину участь детей в спальню. За шкафом и в других укромных местах никого не оказалось, и папа уже начал вспоминать случаи похищения женщин инопланетянами, как вдруг, отодвинув штору, с подоконника с диким визгом спрыгнула мама и, отпихнув папу локтем, устремилась к двери. Попытка ее догнать завершилась неудачей, и папа, с завистью пробормотав: «Тебе бы на ипподроме работать: скаковой лошадью!», признал свое поражение.

Попробовавшего уклониться от обязанностей жмуриться Родиона пристыдили и заставили закрыть глаза, — в таком положении он держал их недолго и, досчитав до трех, забегал по освещенному квадрату прихожей, не решаясь углубиться в темные провалы комнат: вдруг там затаились не только члены семьи, но и нечто более страшное?! Сам того не подозревая, Родя оказался в роли охотника, залегшего в засаду, — и первой, устав ждать, когда займутся ее поисками, выскочила из своего тайника нетерпеливая Полина, тут же «заплеванная» Родей. Отругав недобросовестного жмура, мягкосердечная Полина согласилась сопровождать его в мрачную гостиную, откуда был извлечен на свет толстый папа, не вписавшийся животом в габариты стула. И только мама, бодро прогалопировав из-за шкафа в детской, вновь гарцевала победителем.

Через полчаса, в связи с участившимся кашлем Роди, игра была прекращена. Уложив детей в постель, мама напоила их горячим молоком, попарила Роде ножки, и, почитав о похождениях Винни-Пуха, пожелала спокойной ночи.

На следующий день самочувствие Роди ухудшилось, и мама, найдя козла отпущения в лице папы и вчерашней игры в жмурки, занялась вталкиванием в Родю лекарств и массажем его хрипящей груди. В промежутках между этой трудоемкой процедурой она позвонила домой директору музыкальной школы и обрадовала его сообщением о том, что завтра ее ученики окажутся безнадзорными. Директор, у которого недавно два члена коллектива, не согласовав своих действий с администрацией и парткомом, удалились в декретный отпуск, а еще одна сбежала лечиться в Строгановскую психбольницу, хмуро произнес: «У вас, Мария Яковлевна, все случается вовремя!» — и положил телефонную трубку.

К обеду температура у Роди упала, и мама согласилась принять предложение подруги Гали поучаствовать в праздничном застолье. Родя и Поля остались дома; для поднятия их тонуса тетя Галя выгнала к ним в гости свою дочь Дину, гордившуюся тем, что она старше Роди на семь месяцев.

После того, как за родителями захлопнулись входные двери, в квартире воцарил матриархат. Объяснив одинокому мужчине преимущество большинства над меньшинством — для чего бестолкового Родю пришлось слегка попинать ногами, — властительные девицы уселись рисовать и играть в кубики, милостиво разрешив согласившемуся на вассальную зависимость Родиону участвовать в их кампаниях в качестве младшего партнера. Через час, устав от кубиков и однообразия жизни, Поля организовала рыцарский турнир, использовав для защиты и нападения мамину, Родину и свою подушки, — причем одну из них, приведенную в непригодность Родиными зубами, после завершения поединков пришлось прятать в шкафу. Это мероприятие натолкнуло Полю на такую интересную мысль, как детальное знакомство с маминым гардеробом. Перетащив на кровать всю хранившуюся в шкафу одежду — кроме папиной, которую охранял висевший на переднем плане ремень, — бесшабашные девицы вместе с юным шалопаем Родей украсили свой обнаженный торс импортными колготками, вечерними платьями и прочим антуражем, с помощью которого мама завоевывала восхищенные взоры знакомых и незнакомых мужчин. Вершиной балаганной эпопеи оказалась Динина идея улучшить свои лица красками французского парфюмерного набора, используемого мамой из экономии только в самых значительных случаях.

Куда там итальянскому карнавалу до того веселья, что загудело и запищало в доме. на Нижнегорской улице! Одетый в черную юбку, белую блузку и оренбургский платок Родя, сверкая разрисованной физиономией, гонялся за не менее экзотично наряженной Диной, благоухающей от вылитой на голову склянки «Опиума», как парфюмерный салон после визита слона, — в то время как затмевающая телевизионных красавиц Полина, вертясь перед зеркалом, демонстрировала пробегающей мимо публике особенности глубокого декольте.

Запихав не понадобившуюся одежду обратно в шкаф, банда павлинов забралась на купленную недавно Родину кровать и занялась испытанием прочности матраса, изящно подпрыгивая на его жалобно повизгивающих пружинах. Уличив Дину в том, что она отталкивает законного владельца кровати, Родион потребовал удаления посторонних с принадлежащей ему территории, — и Дине пришлось, отстаивая свою дипломатическую неприкосновенность, высыпать на эгоиста Родю коробку пудры, после чего в детской мог вольно дышать и петь песни только человек в противогазе.

Переместившись на кухню, удалые гуляки решили закатить праздничный ужин, опустошив для этой живототрепещущей цели холодильник и верхние полки. В процессе сервировки неуклюжий Родя рассыпал муку и разбил мамину голубую чашку, дав возможность. дамам показать свое умение в обращении с веником и совком, — после чего, слегка устав от активного отдыха, малолетние обжоры с аппетитом набросились на все, что разрешало себя скушать.

— Мамочка, папа, у нас так весело! — радостно закричала Полина, бросаясь навстречу вернувшимся домой родителям, никак не могущим понять, туда ли они попали и что за разноцветные существа в непонятных одеяниях пытаются их обнимать. Плавающий по комнатам пух и превращение Роди в грязно-белого поросенка заставило папу предположить, что на квартиру, пользуясь их отсутствием, совершил налет отряд пьяных махновцев, но мама, наткнувшись на остатки своей парфюмерной роскоши, быстрее разобралась в ситуации и начала вести себя неподобающим для интеллигентной женщины образом, выкрикивая слова о поразившем ее божьем наказании и бегая с ремнем за оскорбленными такой грубостью своими детьми, — шустрая Дина, переодевшись, испарилась через семь секунд после появления взрослых. Излив негодование, мама упала в кресло, запивая слезы приготовленным папой валерьяновым напитком, а рядом, плача и каясь в грехах, выстроились Поля и Родя, прося прощения, — и, конечно же, получив его от несчастных родителей, помнивших, что и они когда-то были маленькими.

Утром ряды семьи поредели: папа ушел зарабатывать деньги, а Поля поплелась в школу за выдаваемыми на большой перемене булочками и прилагаемым к ним знаниям. Измерив Роде температуру, мама занялась внеплановой уборкой квартиры и ожиданием вызванного по телефону врача, который пришел только через два часа и, выписав кучу рецептов, обрадовал маму справкой о трехдневном освобождении от уз музыкальной школы.

Родион тоже с удовольствием пообщался с врачом, принесшим интересные приборы и задававшем серьезные, полные уважения к Родиному телу, вопросы. Потом по телевизору замелькали мультики, обед оказался очень вкусным и, лежа в мягкой постели, было приятно слушать, как мама ругает за двойку вернувшуюся из школы Полину. К сожалению, после Полиных жалоб на вялость, головную боль и особенно после измерения температуры отношение к двоечнице изменилось, и вместо справедливого выстаивания в углу Родина сестрица была уложена в постель, — и мамино внимание, в волнах которого весь день нежился Родя, мягко окутало Полину, и больному мальчику осталось только молча умирать под одеялом, сердито прислушиваясь к звучащему на соседней кровати диалогу:

— Ножки я тебе помассажировала, а сейчас грудь помассажирую, — ворковала мама. — Покажи, Полечка, где у тебя находится домик, в котором живет простуда?

— Вот здесь, на чердаке у животика, — слабым голосом притворяется Родина сестричка.

— Правильно, в груди, — любезничает мама. — Сейчас я здесь помассажирую и прогоню простуду.

— Вот ты, мамочка, прогонишь простуду, домик опустеет и туда снова кто-нибудь залезет, — резонно замечает Полина.

— А мы закроем двери на ключ и забьем окна досками, — не теряется мама.

— Забьем чем: гвоздями? — уточняет Поля.

— Наверное, — вот теперь мама растеряна.

— Хитренькая какая: гвоздями больно будет, — отвергает Поля жестокий замысел мамы.

— А мы папу попросим: пусть он что-нибудь придумает, — выкручивается мама в надежде на то, что к вечеру об этом разговоре все забудут, — и эта ее надежда, в отличие от мечтаний сиреневой юности, разрешает себе сбыться.

Полечка разболелась не на шутку, и маме через три дня пришлось опять радовать директора школы сообщением о невыходе на работу.

Выздоровевший Родя по утрам в сопровождении папы шагал в детский садик, а вечером помогал родителям запихивать в Полю купленные в аптеке лекарства, обвиняя маму в том, что она подбирает для дочки не такие горькие пилюли, как для него. Посмотрев вечернюю сказку, семья садилась играть в домино, причем папа незаметно подыгрывал своей любимице Поле, а Родя то и дело попадался на жульничестве.

Через неделю температура Полиного тела достигла нормального уровня и жизнь вошла в привычную колею: папа перевоспитывал несовершеннолетних преступников, мама мучила гаммами тех, кого судьба и родители загнали в музыкальную школу, Полина осваивала процесс чтения, а Родя мечтал о том времени, когда он назовет себя «первоклассником».

Обычная жизнь обыкновенной семьи, где день незаметно переходит в вечер и заканчивается ночью, а утро ничем не отличается от того, каким оно было вчера и будет завтра. В общем: суета сует…

ЮЛЬКА В СТРАНЕ ВИТАСОФИЯ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Одесса тысяча девятьсот семьдесят третьего года. Площадь имени Мартыновского — некогда и в будущем Греческая. В вечерних тенях прячется поздняя весна, наконец-то принесшая в озябших лапках хорошую погоду. Я, двадцатитрехлетний лейтенант гвардии, иду с десятиклассницей Юлькой Савченко, рассказывая, как обычно, нечто романтическое и философское.

— Славик! Напиши сказку! — неожиданно попросила Юлька. — И чтобы я тоже в ней участвовала.

Сказки я писать не собирался. В ближайшем будущем я готовился стать великим революционером или, на крайний случай, знаменитым ученым. Но глаза симпатичной девушки смотрели так умоляюще, с такой надеждой…

— Напишу, — нехотя согласился я.

Юлька успокоилась. Она знала, что я всегда выполняю обещания.

…Прошли годы. Периодически я садился за стол и вымучивал очередной вариант сказки, которую я назвал «Юлька в стране Витасофии».

Наиболее долго я работал над вариантом пьесы, а также — значительно позже — над повестью обличительного характера, должной высмеять капитализм и социализм. Все это долго сочинялось — и со вздохом выбрасывалось. Пока не высветился последний сюжет, давший в результате то, что я определил как учебник по философии, написанный в детективно-приключенческом жанре.

Он же — сборник истин, свободно помещаемый в карман и легко из него вынимаемый. Удобный для чтения в метро и в зале ожидания, когда то и дело поднимаешь голову и вслушиваешься в нечленораздельный голос диктора, опасаясь опоздать на поезд или самолет. Опустив глаза к лежащему на коленях сборнику, возвращаешься к чтению, — и вдруг понимаешь, что книга — это якорь, удерживающий нас на волнах самоуважения. Отталкивая в сторону мысль о том, что вся наша жизнь — это боязнь куда-либо опоздать.

Вячеслав Килеса
8 ноября 2010 года

ИНТЕРЛЮДИЯ

Они стояли рядом: красивая девушка с изменяющимся неуловимым лицом, гневно смотревшая на суровую, похожую на каменное изваяние женщину, сейчас пренебрежительно улыбающуюся. Несколько в отдалении разместился на валуне широкоплечий мужчина, с иронией следивший за перипетиями привычной для него сцены. Они — Властительницы Времени и Вечности и Владыка Пространства — были детьми одного Создателя, что не мешало им ненавидеть друг друга до той точки, где вместо ненависти начинается что-то другое.

— Ты опять воруешь у меня прошлое! — кричала девушка. — Мало мне забот с этой тварью — нашей сводной сестрой Неизвестностью, хапающей будущее, — еще ты мне проблемы создаешь! У Времени должно быть три состояния — прошлое, настоящее и будущее, — иначе какое оно Время? Тебе что: своего не хватает?!

— Бывает и так, — согласилась женщина, признавая разумность доводов сестры, но, не собираясь их принимать. — Поскольку зачастую непонятно, где мое, а где его.

Женщина кивнула головой в сторону мужчины, тут же вмешавшегося в разговор:

— Не забывайте, что я — старший, и от меня зависит, кому что предоставить.

— Понимаю, почему отец дал мне Медальон Времени, — сняв висевший у нее на шее медальон, сделанный в форме песочных часов, девушка показала его присутствующим. — Он от вас единственная защита.

— Покажи, — женщина выхватила у девушки медальон и неожиданно изо всех сил швырнула его вверх. Со свистом прорезав горизонт, медальон нырнул в плывшую на севере тучу и исчез.

— Ах! — шесть рук взметнулись, творя заклятья — и бессильно опустились.

Мужчина, девушка и женщина недоуменно посмотрели друг на друга.

— Его нет на Земле, — растеряно сказала женщина.

— Его нет и в Космосе, — произнес застывший на секунду, словно куда-то всматривавшийся мужчина.

— Тогда где он?! — воскликнула девушка и в ярости прыгнула на женщину, стремясь расцарапать ей лицо. — Это ты во всем виновата!

— Нечего было хвастаться! — оттолкнув девушку, женщина провела рукой по лицу, стирая следы ногтей. — Не цепляйся, я тебе не по зубам.

— Хватит ссориться! — властно велел мужчина. — Медальон Времени — слишком серьезный амулет, чтобы находится в чужих руках. Займемся его поиском.

И троица, одарив друг друга злыми взглядами, растаяла в воздухе.

В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ

— Я совершенно не разбираюсь в жизни, — с отчаянием твердила Юлька. — Скоро шестнадцать лет исполнится, — а ощущение, словно вчера родилась.

Всегда считала себя умной: оказалось — наоборот. Даже понимание любви у меня и сверстников разное.

— Поругались? — понимающе спросил Юлькин наставник Славик.

— Хуже, — поморщилась Юлька. — Мы отвернулись и пошли по перпендикулярным направлениям. Настолько чужие, что не помним вчерашних разговоров.

— Совсем не помните?! — не поверил наставник.

— Чуточку. Меня назвали принцессой на горошине и объяснили, что я привезена не из роддома, а из сборника сказок. И посоветовали отправиться на родину.

— Интересное предложение! — воскликнул Славик.

— Что вы имеете в виду? — посерьезнела Юлька.

— Как повествуют легенды, человек с определенной настроенностью психики и культуры может попасть в волшебную страну: ту, которая его примет.

— Меня не примет ни одна, — отмахнулась Юлька. — Из Муми-троллей[5] и Вини-пухов[6] я выросла, а до гоголевского Вия[7] и гриновской Фрези Грант[8] не доросла.

— Ты слышала о Витасофии?

— «Вита» — в переводе с латинского «жизнь», «софия» — мудрость, а вместе: «жизнь мудрости»… Страна философских теорий, каждая из которых считает себя единственно верной? Вы когда-то рассказывали.

— Да, в самом деле, — вспомнив, согласился Славик, — и повернулся к домоправительнице Галине Ивановне, усердно двигавшей огромной тряпкой по книжным полкам. — Вы не могли бы вытереть пыль в кабинете чуточку позже: когда я закончу разговор?!

— Намусорят тут, — недовольно проворчала Галина Ивановна. — Раньше или позже — все равно убирать надо. Лишь бы нашлось кому.

И вышла из кабинета.

— Ви-та-со-фия — повторила Юлька, словно пробуя это слово на вкус. — И как туда попадают?

— Выкрикнув фразу, указанную в «Центуриях» Нострадамуса[9], — Славик медленно ее произнес, — и попросившись в Витасофию.

— Мне и здесь хорошо, — пожала плечами Юлька. — Что я в Витасофии буду делать?

— Действительно, — согласился наставник. — Тем более что в сказку попасть трудно, а выйти из нее — еще труднее.

И они распрощались.

ВЕЧЕРОМ

— Это страна, созданная человеческой мыслью, поэтому попасть туда может только человек — причем не каждый, — объяснил Владыка Пространства, продолжая начатый разговор. — Насколько я знаю, сестры тоже ищут туда дорогу. Шанс есть: осталось найти человека.

— Уже нашла, — задумчиво произнесла фигура в маске. — Лишь бы эта девочка смогла перенести Медальон Времени от красно-коричневого камня к Комнате перекрестков: только там я смогу его забрать.

— Почти через всю страну, наполненную ненавистью и раздорами… Не самое приятное место для путешествия.

Помолчав, Владыка Пространства спросил:

— А что будет с девочкой потом?

— Витасофию населяют люди: на одну особь окажется больше, — пожала плечами фигура в маске.

И собеседники расстались.

НОЧЬЮ

Юлька со стоном металась по кровати. Огромные псы гнали ее по нескончаемой улице, замкнутой с двух сторон глухими стенами каменных домов. Несколько раз Юлька падала, разбив в кровь коленки, и вновь бежала, спасаясь от настигающих ее оскаленных морд. И вдруг, когда сил бежать не осталось, в одном из домов раскрылась дверь и фигура в маске ласково воскликнула:

— Девочка, тебя здесь ждут. Выкрикни слова из Центурий и попросись в Витасофию — и ты спасена.

На секунду остановившись, Юлька шагнула мимо двери.

Провал в памяти, и вот она стоит, привязанная к кресту, на помосте, обложенном дровами.

— Зажигай! — раздался возглас.

Вспыхнуло пламя.

— Спасите! — крикнула Юлька, пытаясь порвать впившиеся в тело веревки.

— Ведьма! Ведьма! — скандировала толпа. — Гори! Гори!

— Я не ведьма! — заплакала Юлька, с ужасом глядя на подступающее пламя. — Отпустите меня!

— Слова из Центурий и обращение к Витасофии, — мягко сказала очутившаяся рядом фигура в маске. — Ну же, девочка!

Закрыв глаза и сжав губы, Юлька приготовилась к смерти.

Провал в памяти и она видит того, кого недавно любила, лежащего под готовым опуститься лезвием гильотины. Разметавшиеся волосы, искаженное страхом лицо, стянутое ремнем тело.

— Ты знаешь, как его спасти, — подняв руку к рычагу гильотины, напомнила фигура в маске.

Торопливо кивнув головой, Юлька выкрикнула слова, найденные когда-то Нострадамусом.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Белые кирпичи дороги, покрытая травой равнина — с выпуклостями гор на горизонте, — и разноцветное небо, приплывшее сюда из картин Чюрлёниса[10]… Первые минуты отчаяния прошли: перестав плакать, Юлька поднялась на ноги, огляделась по сторонам… Чья бы злая воля не забросила ее сюда, нужно идти: только так можно найти выход.

Шаг, еще шаг… Дорога успокаивала; дышалось легко и приятно. Юлька порадовалась тому, что одета в джинсовый костюм, удобный для путешествий. Расчерчивали горизонт птицы, мелькали прятавшиеся в траве насекомые, жужжали, собирая нектар, пчелы. Привыкшая к тротуарам Юлька шла, чувствуя себя инородным телом. «Словно в картине художника оказалась, — думала она. — Или соскочила, как кошка-Хромоножка, со стенки».

Справа из-за бугра вынырнула и влилась в Юлькину еще одна дорога, сделанная из таких же белых кирпичей. Юлька задержалась, раздумывая, не свернуть ли на эту дорогу, но, поняв, что она вернет ее назад, осталась на прежнем маршруте.

Впереди показалось непонятное сооружение, оказавшееся вблизи перегородившими дорогу воротами, по бокам которых, упершись алебардами в землю, дремали на стульях два стражника. На верхней перекладине ворот сверкала надпись «Витасофия».

Приветствовав стражников, Юлька окинула взглядом пустынные окрестности и недоуменно спросила:

— Вы что: здесь и живете?

— Почему бы и нет?! — потянувшись, ответил Старший стражник. — Работа не пыльная, зарплату платят исправно, пенсия обеспечена.

Догадавшись, что над ней насмехаются, Юлька замолчала.

— Это вход или выход? — кивнув на ворота, вновь спросила она.

— Для нас — вход, для тебя — выход: из ситуации, в которой оказалась.

— Что вы об этом знаете? — насторожилась Юлька.

— Ничего, — с удовольствием объяснил Старший стражник. — Нам по должности не полагается.

— Пройти можно?

— Можно. Но нужно ли? — прищурил глаза Старший стражник. — Мудрость — она для умиротворенных, а ты гневом переполнена.

— Могу и обратно пойти, — сердито сказала Юлька.

— Не сомневаюсь, — кивнул головой Старший стражник. — Белая дорога, сделав круг, тебя приведет обратно, но ты успокоишься — и будешь способна думать.

— А сейчас неспособна? — резко спросила Юлька.

— Нет. Ты все еще плачешь о сбежавшем молоке.

— Откуда сбежавшем? — изумилась Юлька.

С сожалением посмотрев на Юльку, Старший стражник откинулся на спинку стула, надвинул на глаза шапку и задремал.

— Это цитата из книги Дейла Карнеги[11] «Как перестать беспокоиться и начать жить?» — опасливо глянув на Старшего стражника, подсказал Младший стражник.

— Правильно! — вспомнила Юлька. И, покосившись на Старшего стражника, с невольным уважением сказала:

— Верно подметил: я разучилась рассуждать.

Пройдясь перед воротами, остановилась перед Младшим стражником:

— Вы меня пропустите в Витасофию?

— Без разрешения начальника нельзя, — вздохнул Младший стражник. — Но попасть туда можно и без нас.

— Как? — заинтересовалась Юлька. — Нужно заклинание какое-то произнести?!

Младший стражник отрицательно покачал головой:

— Подумай!

И Юлька начала думать: «Вот — дорога. Вот — ворота. За воротами дорога продолжается. Вокруг трава растет и цветы цветут: какие красивые!»

Юлька еще подумала и еще, но ничего не придумала, и, решив отвлечься, спросила у Младшего стражника:

— Цветы для букета нарвать можно?

— Конечно! — разрешил Младший стражник.

Цветы были разные, но Юльке более всего нравились ромашки; двигаясь от ромашки к ромашке, она снова вышла на дорогу, но — Юлька удивленно застыла — нечаянно она забрела на территорию Витасофии и теперь стояла по другую сторону ворот.

Из-за перекладины высунулась голова Младшего стражника.

— Молодец! — крикнул Младший стражник. — Правильно задачу решила!

— Я ее уже решила? — недоуменно спросила Юлька. — Так просто?!

— Конечно. Умное — всегда простое, это глупость все усложняет.

— Поскольку я обожаю сложности, то, как и подозревала мама, я круглая дура, — сделала вывод Юлька и, вздохнув, поинтересовалась у Младшего стражника:

— Можно идти дальше?

— Конечно. Счастливого пути!

— Спасибо!

Топ-топ… Стук-стук… Это Юлька идет по стране Витасофии, и нет в этой стране ничего удивительного: трава как трава, небо как небо, дорога как все дороги: скучная для одного и приятная при хорошем попутчике.

Час идет Юлька, второй — нет никого на дороге. Впереди лес показался: но не мрачный, сказочный, а обыкновенный, с полянками и солнечными зайчиками. Видит Юлька: высится возле дуба огромный красно-коричневый камень, а из-под камня ручеек пробивается. Подошла Юлька, напилась воды, и так ей кушать захотелось!

— Эй, кто-нибудь! Пора завтракать! — сердито крикнула Юлька, поглядев вокруг. Раз закричала, другой, но никто не отозвался, и поняла Юлька, что придется ей идти дальше голодной. И, осознав это, Юлька ужасно возмутилась, обратив свой гнев на своего наставника:

— Это вы виноваты: нечего было о Нострадамусе рассказывать!

Забирайте меня отсюда!

— Но я ничего не могу сделать! — огорчился Славик, осторожно просовывая голову в окошко сказки. — Пока сказка продолжается, ее никто не сможет остановить. Возьми три котлеты, хлеб, поешь, поспи и иди дальше. И учти, что ты меня еще только один раз на помощь позвать можешь.

Юлька пофыркала, угрожая итальянской забастовкой, затем успокоилась, поела котлеты, свернулась клубочком на травке и уснула.

Проснулась Юлька оттого, что кто-то легонько, но настойчиво дергал ее за рукав платья.

— Сейчас, мамочка, сейчас! — пробормотала Юлька, потом, сообразив, что мамой этот «кто-то» быть не может, испуганно открыла глаза и увидела одетого в средневековую одежду старика, опиравшегося на трость и с интересом рассматривающего Юльку.

— Доктор Фауст![12] — поклонившись, представился старик. — Вероятно, вы та, кого я жду. Пожалуйте в мою обитель.

— Тот самый Фауст?! — недоверчиво спросила Юлька.

— Тот самый! — согласился старик. — Прошу в гости!

Фауст подошел к красно-коричневому камню, ударил по нему тростью и камень раскрылся, пропуская старика и слегка оробевшую Юльку в комнату.

Зайдя в помещение, — неожиданно просторное, — Юлька, скользнув взглядом по полкам с книгами и выстроившимся на столе тарелкам с варенным мясом и хлебом, с любопытством уставилась на вычерченную на полу заключенную в круг звезду.

— Это пентаграмма[13], — предупредил Юлькин вопрос доктор Фауст. — С ее помощью я поймал вчера Медальон Времени. Об этом и другом — после обеда.

Во время еды доктор Фауст развлекал Юльку историями из своей жизни, подшучивал над собой, над спутником по земным приключениям Мефистофелем[14].

— Вы казались мне таким серьезным, — отсмеявшись, сказала Юлька. — Из тех, кто всем недоволен. Вы очень изменились по сравнению с Фаустом, о котором писал Гете. А почему вы здесь?

— Понимаю, почему вас выбрала госпожа Неизвестность, — усмехнулся Фауст. — Другой на вашем месте бился бы в истерике и требовал отправить его домой, а вы начинаете интересоваться чем-то помимо себя.

— А вы можете отправить домой?

— Нет. На это способна только Комната перекрестков — именно туда, как мне сообщила надпись в пентаграмме, вы должны отнести Медальон Времени. Эта комната — единственное место в Витасофии, куда разрешен вход Властительницам и Владыкам.

Вынув из кармана куртки надетую на цепочку фигурку в форме песочных часов, Фауст повесил медальон на Юлькину шею.

— Что касается вашего первого вопроса… — поднявшись из-за стола, Фауст прошелся по комнате. — Люди осознают себя во времени, чтобы потом растворится в вечности. В Витасофию после смерти попадают люди, создававшие своим бытием культуру человечества, — в первую очередь философскую. Причем этот вклад как положительный, так и отрицательный.

Человек, создавший теорию, и человек, эту теорию разрушивший — оба представлены в Витасофии, поскольку каждый следовал своему идеалу.

Сейчас вы встретили меня: не удивлюсь, если по дороге к Комнате перекрестков вам попадется Мефистофель.

— А она обязательна, эта дорога? — спросила Юлька. — К сожалению, — кивнул головой Фауст. — Вы оказались в ситуации, которую вчера не могли представить. Ваше смятение сравнимо с ужасом, которое испытывает плывшая на купеческом корабле девушка, захваченная взявшими корабль на абордаж пиратами. Вы попали в игру, правил которой не знаете: причем не вы играете, а вами играют.

— А вы знаете эти правила?

— Очень смутно. Медальон Времени — чрезвычайно могущественный артефакт, способный ускорять и замедлять время и регулировать пространство. Как он это делает — неизвестно. Ко мне он попал случайно и мне не нужен. Я рад, что передал его вам: хранить подобную вещь опаснее, чем прятать под кроватью бочку с порохом. Тем более что за медальоном идет охота.

— Кто такая госпожа Неизвестность?

— Она всегда на пороге — но в дом не входит. Госпожа Неизвестность тасует варианты судьбы и служит привратником у двери, расположенной между временем и вечностью.

— Зачем ей медальон?

— Не знаю. Надеюсь, что это тот кусок, который она не сможет проглотить.

— Меня волнуют родители: как им передать, чтобы не беспокоились?

— То, что в Витасофии длится годы, для земной жизни — один миг. Никто не узнает о ваших приключениях, если вы сами о них не расскажете. И еще, — достав с полки кувшин с темной жидкостью, Фауст наполнил стакан. — Это — эликсир Знания. Тому, кто его выпьет, не нужна никакая еда, кроме духовной. Узнала новое или интересное — и сыта!

Юлька выпила эликсир и поморщилась:

— Какой горький!

— Знание всегда такое! — ответил Фауст. — Возьмите в дорогу вот этот кошелек с деньгами и учтите следующее: в Витасофии расположены множество городов, поселков и деревень, где люди живут, подчиняясь своим Истинам. Поскольку Истины у всех свои, то события интерпретируются поразному, из-за чего возникают войны. В Витасофии много лесов, гор, подземелий, где живут странные существа, о которых ничего не известно.

Поэтому при неожиданных встречах соблюдайте осторожность.

Выслушав доктора, Юлька положила кошелек в карман, встала, поблагодарила за обед.

— Теперь ваши заботы перешли ко мне? — внимательно посмотрела она на собеседника.

— Да, — смущенно согласился Фауст. — Но другого выхода нет. Я готов заменить вас в этом походе — но тогда вы навсегда останетесь в Витасофии.

Глянув на задумавшуюся Юльку, Фауст негромко проговорил:

— Однажды судьба выдергивает нас из мелочных дел, составляющих наше сегодня, и бросает в водоворот испытаний, к которым мы не готовы. Но без этих испытаний не состоится взросление души и поиск смысла жизни.

— Я иду! — твердо сказала Юлька и направилась к выходу.

Фауст молча склонился в поклоне. И, удаляясь от красно-коричневого камня, Юлька еще долго ощущала на себе взгляд одного из интереснейших личностей прошлых столетий, и думала о том, что эта встреча почти примирила ее с ситуацией, где она, переполненная страхом, вынуждена брести по белым кирпичам, готовая к любой неожиданности.

В сторону от дороги убегали тропинки; Юлька заглядывалась на них, но, помня наставления Фауста об осторожности, никуда не сворачивала. Птицы пели вокруг, с ветки на ветку перепархивая, и было это настолько красиво, что у Юльки даже настроение улучшилось, и тоже полетать захотелось.

«Фауст такой умный! — размышляла Юлька, шагая по белым кирпичам.

— Приятно, наверное, чувствовать себя умной! Мне столько знаний никогда не приобрести, как бы ни старалась!».



Сидевший на обочине дороги черный пудель Юльке понравился сразу.

Приветливо махая хвостом, пудель весело посматривал на Юльку, а когда девушка поравнялась с ним, пристроился рядом, явно набиваясь в попутчики.

— Где твои хозяева? — спросила Юлька, радуясь неожиданному напарнику. — Такая симпатичная собачка не может быть бездомной.

Пудель радостно взвизгнул, объясняя, что если раньше он и был бесхозный, то теперь, с появлением Юльки, эта неприятность устранена.

— Ладно, пойдем вместе, — согласилась Юлька.

Как здорово, когда в пути есть с кем поговорить: даже если в ответ ничего, кроме тявканья, не услышишь! Юлька поделилась с Чернышом — как она назвала пуделя — своими проблемами, пообещала в ближайшем селе купить мясную косточку и позаботиться о счастливом собачьем будущем.

Черныш одобрительно полаивал и то и дело забегал вперед, исследуя окрестности на предмет обнаружения ловушек и диверсантов.

Отходившая влево от Белой дороги серая полоса асфальта так сильно напомнила Юльке улицы ее родного города, что она остановилась, — тем более что Черныш, призывно лая, свернул на новую дорогу.

«А вдруг Фауст ошибается, — мелькнула у Юльки мысль. — И этот путь приведет меня домой!».

Решительно тряхнув головой, Юлька отправилась вслед за Чернышом.

Вначале послышалась музыка — нежная, ненавязчивая, — потом асфальт уперся в приоткрытые ажурные ворота, за которыми виднелся усыпанный клумбами с цветами огромный двор и красивое двухэтажное здание с крыльцом, выстроенное в стиле рококо. Устремившийся вперед Черныш, оглушительно лая, помчался через двор к крыльцу.

«Наверное, его хозяева здесь живут» — решила Юлька, глядя, как, открыв лапой дверь, пудель исчезает в здании. Пройдя через ворота, Юлька пересекла двор и нерешительно постучала в дверь.

— Входите! — послышался мужской голос.

Толкнув дверь, Юлька оказалась в обширном вестибюле, посередине которого стоял, глядя на Юльку, высокий человек во фраке. Резкие угловатые черты лица, острый нос, скулы, бородка-эспаньолка показались Юльке смутно знакомыми; смущенно поздоровавшись, она спросила:

— К вам моя собака забежала: не видели?

— Нет, — качнул головой незнакомец. — Но это не имеет значения: вы приглашены.

— Куда? — опешила Юлька.

— У нас сегодня бал, — объяснил незнакомец. — А на балу обязательно должна быть гостья, о которой ничего не известно. Прошу в дом: отдохнете пока в своих покоях.

— А Черныш… — начала говорить Юлька, но незнакомец махнул рукой:

— Не волнуйтесь: его найдут и накормят.

Подхватив Юльку под руку, незнакомец повел ее по широкой лестнице на второй этаж и, заведя в комнату, освещенную льющимися через большое окно солнечными лучами, перепоручил заботам молоденькой горничной.

Приняв ванну, уставшая от дороги Юлька забралась в кровать, поправила висевший на шее Медальон Времени — она решила не снимать его в любой ситуации, — и незаметно заснула.

Проснувшись, Юлька не сразу поняла, где находится. Незнакомая комната, красивая, явно богатая обстановка, предзакатные лучи солнца… Ах, да: Черныш, незнакомец и… У Юльки перехватило дыхание: приглашение на бал… Настоящий, как в кинофильмах…Юлька представила себя танцующей в шикарном платье, — и вспомнила про свой джинсовый костюм. «Вот так и бьются воздушные корабли о скалы действительности!» — грустно подумала Юлька, решив, что ограничится на балу ролью подсматривающей из-за кулис зрительницы.

Словно услышав Юлькины размышления, в дверь деликатно постучали.

Вошли две горничные. Первая несла на вытянутых руках роскошное платье, вторая — дамские перчатки, туфельки и жемчужное ожерелье.

— Вас приглашают в зал! — сообщила одна из горничных. — Прибыл оркестр: бал начинается.

Из распахнувшейся двери до Юльки донесся нежный звук флейты. …Через полчаса, одетая с помощью горничных в бальный наряд, Юлька была проведена мажордомом в громадный зал, где плыли в звуках венского вальса нарядные танцующие пары. Подбежавший к Юльке юноша в мундире юнкера склонился в полупоклоне — и Юлька понеслась в чарующих звуках музыки. «Если это сон — мелькнула мысль — то пусть он продлиться подольше».

Менялись кавалеры, а Юлька продолжала кружиться в вихре танца.

Даже на школьных вечерах она не чувствовала себя такой счастливой, как здесь, с незнакомыми, хотя и весьма симпатичными людьми.

Бросая взгляды по сторонам, Юлька обратила внимание, что хозяин дома не танцевал. Сидя с равнодушным видом в кресле, он кивал головой проходившим мимо гостям, иногда улыбался, отвечая на реверансы дам и — почувствовала Юлька — внимательно за ней наблюдал.

«Ему что-то от меня надо, — поняла Юлька. — И попала я сюда не случайно».

Воспользовавшись перерывом в музыке, она извинилась перед очередным партнером и направилась к незнакомцу.

— Благодарю за приятный вечер, — сказала Юлька, склонившись перед незнакомцем в полупоклоне. — Вы позволите у вас переночевать?

— Конечно! — ответил незнакомец. — Я даже предлагаю остаться здесь надолго. Как вы относитесь к катанию на лошадях, купанию в горном озере, прогулкам в сосновом бору?

— Положительно, — ответила Юлька. — Но принять ваше предложение не могу: утром мне придется уйти.

— Зачем вам чужая ноша? — неожиданно спросил незнакомец. — Отдайте Медальон Времени мне.

Юлька вздохнула: почему-то она ждала именно этих слов.

— Вы очень любезны, — мягко произнесла Юлька. — Предпочту вас не затруднять.

— Бывают обстоятельства, — поманив пальцем пробегавшего мимо лакея, незнакомец взял с подноса бокал с шампанским и медленно отпил глоток, — вынуждающие человека делать то, что не хочется.

— Вы имеете в виду насилие? — стараясь казаться невозмутимой, спросила Юлька. Ей стало страшно; она поняла, что попала в беду.

— Или созерцание насилия, применяемого к другим, — допив шампанское, незнакомец поставил бокал на поднос и отослал лакея прочь. — Вы попали в войну, где ни одна из сторон не является вашим союзником. Вас бросили сюда жертвой, — и я единственный, кто способен в обмен на медальон вернуть вас домой.

Юлька заколебалась; ее рука потянулась вверх, готовая снять медальон.

— Не будьте столь доверчивы! — внезапно раздался голос. — Вас обманывают.

Юлька обернулась: за ее спиной стояли темноволосый, с острым носом и со свешивающимся на лоб клоком волос мужчина примерно тридцати восьми лет и красивая, чуть косящая на один глаз тридцатилетняя женщина с букетом мимозы в руках.

— Время злодейских дел — полночь, Мефистофель, — обращаясь к хозяину дома, резко проговорил мужчина. — Несолидно браконьерничать!

— Вам-то что за забота, Мастер?! — несколько смущенно огрызнулся хозяин дома.

«Значит, это и есть Мефистофель! — молча ахнула Юлька. — А Мастер…

Неужели это те самые булгаковские влюбленные: Мастер и Маргарита?»[15] — Когда видишь, как уничтожают беззащитного, — трудно удержаться, — медленно произнес Мастер. — Если злу не ставить преграду — оно потечет потоком.

— Ну и что?! — хмыкнул Мефистофель. — Зло — двигатель истории. Войны, катастрофы, болезни меняют историю, превращают средние века в новые.

Там, где нет зла, добро спит. Прогресс — это способы защиты от зла, придуманные люди. И чем больше зла — тем яростнее и плодотворнее вынужден прогресс защищать свои позиции.

— Интересно, сколько идей сгорело с Александрийской библиотекой[16]? — спросил Мастер. — А сколько изобретателей и ученых, не успевших обнародовать результаты своих изысканий, погибло от меча солдата или невежественного приговора инквизиции? Не сосчитать этапов цивилизации, потерянных в битвах самолюбивых полководцев и содроганиях земной коры.

Если бы не происки зла, люди сейчас гуляли в саду, выращенном на Марсе.

— Не люди, а мягкотелые, не способные к сопротивлению существа: легкая добыча для галактических полчищ, — усмехнулся Мефистофель. — Или вы воображаете себя единственными во Вселенной? Только борьба создает характер, выковывает воинов и первопроходцев, — и для многих является счастьем. Лишь одиночкам нужны мудрые, но равнодушные книги, — большинство предпочитает веселье незатейливых плотских утех.

— Хватит спорить, — махнул рукой Мастер. — Я беру девушку с собой.

Мефистофель привстал, его глаза злобно блеснули. Несколько секунд он и Мастер смотрели друг на друга, потом Мефистофель опустился в кресло и небрежно бросил:

— Забирай! Я дождусь своего времени.

Подхватив перепуганную Юльку под руку, Мастер, огибая танцующие пары, повел ее прочь; вслед за ними поспешила женщина, сунув мимозы грустившей у стены даме.

— Подождите! — остановилась Юлька. — Мне нужно переодеться. И найти Черныша: это мой пудель, не хочу его здесь оставлять.

— Пудель? Черного цвета? — переспросил Мастер.

— Да.

— Забудь о нем: это одна из личин Мефистофеля. А одежда тебе нужна.

Где твоя комната?

Минут через двадцать переодетая в джинсовый костюм и кеды Юлька вслед за Мастером и Маргаритой выходила из ажурных ворот. Пройдя метров десять по серой полосе асфальта, Мастер и Маргарита свернули на узкую, незаметную тропинку.

— У нас неподалеку собственный домик, — обернувшись к Юльке, сказала Маргарита. — Побудешь у нас до утра: потом Мастер выведет тебя к Белой дороге.

Нарождающиеся сумерки красили небо в темно-синий цвет. Озабоченно поглядывая по сторонам, Мастер ускорил шаги:

— От Мефистофеля можно ожидать любой подлости: даже в Витасофии хватает существ, готовых ему услужить, — пояснила Маргарита, беря Юльку за руку.

В кустах неподалеку раздался волчий вой; вздрогнув, Юлька прижалась к Маргарите. Быстро сунув руку в висевшую на плече сумку, Маргарита вынула горсть засушенной травы, что-то прошептала и, поднеся ладонь ко рту, сдула траву в направлении кустов. Вой прекратился.

— Вот так-то! — удовлетворенно воскликнула Маргарита. И, обращаясь к Юльке, сказала:

— Не бойся: надо мной и Мастером власть Мефистофеля потеряна, а к тебе его не подпустит Медальон Времени. Поэтому все Мефистофельские угрозы: воздействие на сознание.

«Легко вам говорить, — подумала Юлька, слушая Маргариту. — Ваша судьба определена, а с моей ничего не известно».

Домик, где жили Мастер и Маргарита, стоял на берегу небольшого озера.

— Как красиво! — восхитилась Юлька, рассматривая сверкавшее сквозь темноту водное зеркало.

— Очень! — кивнула головой Маргарита. — Это порой единственное, что примиряет меня с нашим растительным существованием.

Уловив растерянный Юлькин взгляд, Маргарита мягко произнесла:

— Я и Мастер — неудачники. В земном существовании мы потерпели поражение — и сейчас стоим в стороне, глядя на текущий рядом поток событий.

— Но с вами любовь, — возразила Юлька. — Взаимная любовь — это так много.

— Особенно для женщины, — согласилась Маргарита. — Холодными осенними вечерами, когда Мастера охватывает тоска по недостигнутым вершинам, я, словно шалью, окутываю его своей любовью, — и она согревает нас, помогая дожить до рассвета.

Маргарита помолчала, потом добавила:

— Затем приходит день… Такой же, как много лет назад. Разучившийся спрашивать и не умеющий отвечать. Уговаривающий заплыть на середину озера и там остаться… И тогда Мастер успокаивает меня и спасает от карьеры русалки.

Отперев дверной замок, Мастер отвел Юльку в ее спальню, показал, где лежит постельное белье, и пригласил на вечернее чаепитие, от которого уставшая и натерпевшаяся страху Юлька отказалась. Лежа в постели, она долго вспоминала родителей, свою комнатку, друзей, — и это было таким далеким, что хотелось плакать.

Ночью Юлька проснулась: почудилось, что кто-то ее зовет. Встав с постели, она подошла к окну, глянула на подступающий к забору ночной лес и вздрогнула: освещенный луной, возле березы стоял Мефистофель. Заметив в окне Юлькин силуэт, Мефистофель махнул рукой, приглашая Юльку к себе. Со стучащим от страха сердцем Юлька нырнула в постель и закуталась с головой в одеяло, — и долго лежала, ожидая чего-то страшного…

Утро всегда обещает; улыбнувшись бегающим по комнате лучам солнца, Юлька вскочила с постели, умылась, оделась и спустилась в столовую, где ее встретили Мастер и Маргарита. Чаепитие, прощание с Маргаритой, последний взгляд на покрытое легкой дымкой озеро, — и Мастер ведет ее через лес к дороге из белых кирпичей.

— Постарайся с дороги не сходить, — уклоняясь от покрытых росой веток, поучал Юльку Мастер. — Не знаю почему, но Белая дорога — самое безопасное место в Витасофии. И запомни: не верь обещаниям, подобным Мефистофельским. Комната перекрестков — единственная дверь в Витасофии, ведущая на Землю.

Вот и дорога.

— Иди, девочка! Пусть будет с тобой удача! — улыбнувшись, подтолкнул Юльку Мастер. — Иди и не оглядывайся. Позади нет жизни, она всегда впереди.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Дорога, дорога… Юлька шла по белым кирпичам, и ей казалось, что они знают о ее существовании и подбадривают: «Не бойся: пока мы с тобой — никто тебя не обидит». Вспомнились строчки из «Приморского сонета» Анны Ахматовой[17]: «И кажется такой нетрудной, белея в чаще изумрудной, дорога не скажу куда…», и Юлька повторяла их, думая о том, что добрых людей больше, чем злых, — и это дает цивилизации шанс на продолжение.

«Если подумать, ничего опасного в моем походе нет, — рассуждала Юлька. — Как в математической задаче: из пункта А донести С в пункт В».

Дорога сделала поворот, и Юлька с удивлением увидела стоявшего посередине дороги старика с бритой головой, с остервенением бившего клюкой по одному из кирпичей. Увидев Юльку, старик смутился:

— Извините, барышня! Вспомнил, как этот — старик показал клюкой на кирпич — трижды увольнял меня с Харьковского Коллегиума, и озлобился.

— А что: это не просто кирпичи? — с некоторой осторожностью приближаясь к старику, спросила Юлька.

— Каждый кирпич сделан из души умершего человека, мыслившего неумело или ошибочно, но все-таки мыслившего. Этому когда-то не давала покоя моя идея о том, что мироздание состоит из трех миров: вселенной, человека и соединяющих их священных текстов.

— Понятно! — сказала Юлька, с уважением посмотрев на кирпичи и молча попросив прощение за то, что на них наступает. — И многие вас обидели?

— К сожалению… Несколько веков живу в Витасофии, а сердце еще там, в клейкой стихийности земного мира. Куда путь держите?

— В Комнату перекрестков, — решив, что старик не опасен, честно ответила Юлька.

— Знаю это сооружение, — кивнул головой старик. — Неподалеку от города Капитолия находится, где живут мудрецы Древнего Рима. Бывал там не раз, общаясь со своими друзьями — Цицероном[18], Сенекой[19] и Марком Аврелием[20].

Но идти туда далековато, да и места опасные. Не страшно?

— Страшно, — созналась Юлька.

— Понимаю, — старик внимательно посмотрел на девушку. — Что ж: не горит сено, не касаясь огня. Не бойтесь: не все то яд, что неприятно на вкус. Меня, кстати, Григорием Сковородой[21] зовут. Слышала обо мне?

— «Нужность не трудна, трудность не нужна» — ваше? — припомнила Юлька.

— Мое. — Обрадовался старик. — Бог создал мир так, что все, что нужно, не очень сложно, а все, что сложно — не очень нужно. Доброго пути, барышня!

— И вам того же! — поклонилась Юлька. — Пусть не догонят вас ваши обиды!

— Мир ловил меня, но не поймал, — подмигнул Сковорода. — То же самое будет и в Витасофии.

И они распрощались.

Шагая по дороге, Юлька поймала себя на том, что ей нравится ее приключение. Знакомство с интересными людьми, красота чередующихся пейзажей, безмятежность голубого неба наполняли душу восторгом, перед которым поблекли опасения возможных происков Мефистофеля.

«Пусть сунется: я так завизжу, что все философы сбегутся! — думая о Мефистофеле, расхрабрилась Юлька. — Или пожалуюсь пушкинскому Балде, чтобы тот по лбу его щелкнул!»

От этих мыслей Юлька повеселела: тем неожиданнее было увидеть стоявшие в стороне от дороги три виселицы, возле которых прохаживался, что-то бормоча, пожилой мужчина: его подбородок был поражен какой-то болезнью. Подойдя ближе, Юлька расслышала слова, произносимые мужчиной: «Свободные ассоциации… Психоанализ… Либидо… Толкование сновидений… Символы…».

Уяснив, что мужчина не обращает на нее внимания, Юлька собиралась пройти мимо, — но любопытство оказалось сильнее.

— Извините, что тревожу ваше беспокойство, — обратилась Юлька к мужчине. — Вы не скажете, зачем эти виселицы?

— Они вытесняют из моего бессознательного тягу к смерти, — объяснил мужчина, продолжая метаться вдоль виселиц. — Знание того, что в любой момент я могу совершить переход к неживой материи, помогает обрести спокойствие и примиряет с необходимостью жить.

— Для чего так много виселиц?

— Во-первых, увеличивает сумму спокойствия. Во-вторых, позволяет надеяться, что я могу умереть в приятной компании. Вы, кстати, не хотите стать ее участником? Я, как даме, лучшую виселицу выделю. И веревку лично намылю.

— Вы чересчур добры! — испугалась Юлька, торопясь убраться подальше от поклонника мертвечины. — Как-нибудь в другой раз! Извините, пора идти.

— Вот так всегда! — вздохнул мужчина, глядя вслед удаляющейся Юльке.

— Глупое сознание, стремящееся к самосохранению! А зачем?!

«Откуда берутся люди с негативной энергией? — думала Юлька, ускоряя шаги. — Они не только себя, но и других разрушают».

Лес прервался, и на очищенной от деревьев равнине Юлька увидела аккуратный поселок с геометрическими правильными улицами и овальной площадью, — и домами, выражавшими своими фасадами и украшениями вкусы хозяев. Поравнявшись с поселком, уставшая от ходьбы Юлька постучала в дверь стоявшего на отшибе домика, решив отдохнуть от тягот путешествия.

— Открыто! — послышался голос. — Заходите!

Войдя в небольшую комнату, Юлька увидела сорокалетнего мужчину с длинным носом, пухлыми губами и чахоточным румянцем на щеках, увлеченно следившим за боем двух пауков в огромной стеклянной банке.

— Садитесь! — махнув рукой в сторону стула, сказал, закашляв, мужчина, не отрывая глаз от банки.

Выполнив его указание, Юлька кинула взгляд на пауков, — показавшимися ей такими мерзкими, что она решила больше на них не смотреть, — с интересом прочитала написанные на бумаге и вывешенные над столом фразы: «Не плакать, не смеяться, не ненавидеть, а понимать»;

«Истина есть мерило себя и лжи», «Невежество не есть аргумент». Затем изучила надписи на корешках книг: «Этика», «Богословско-политический трактат», «Краткий трактат о боге, человеке и его счастье», и сделала два вывода: во-первых, хозяина дома зовут Бенедикт Спиноза,[22] во-вторых, он крайне негостеприимен.

— Молодец! — воскликнул мужчина, обращаясь к победившему пауку, и, наконец-то обратив внимание на Юльку, спросил:- Что вас сюда привело?

— Усталость, — объяснила Юлька и ехидно добавила:

— Извините, если помешала вашим научным занятиям.

— На философской ниве я тружусь с пяти до девяти утра, остальное время шлифую оптические стекла или прохлаждаюсь, — насмешливо посмотрел на Юльку Спиноза и, взяв со стола набитую табаком трубку, предложил:

— Покурить не хотите?

— Нет, — возмущенно фыркнула Юлька.

— Напрасно! — благодушно сообщил философ. — Табак полезен для здоровья.

— Особенно для вашего туберкулеза, — согласилась Юлька.

— Всякое определение есть ограничение, — пожал плечами Спиноза. — К тому же удовольствие, получаемое пьяницей, и удовольствие, получаемое философом — разные удовольствия. Кстати, у вас есть шанс развлечься: кое-кто из ученого общества нашего поселка собирается выселить отсюда Рене Декарта.[23] Не желаете присутствовать на собрании? Приглашаю!



— Когда состоится?

— Сейчас. Пойдемте.

Клуб, где проходило собрание, напомнило Юльке размерами и обстановкой — трибуна, стулья в ряд, стол для президиума — школьный актовый зал. Группу заговорщиков было видно сразу: они сидели отдельной кучкой, бросая косые взгляды на развалившегося на стуле Декарта, фотографию которого Юлька не раз видела в кабинете своего наставника Славика.

— Нам — туда, к зрителям, — указал Спиноза. — Надеюсь, вы не собираетесь выступать?

— Нет-нет! — ужаснулась Юлька.

— Напрасно. Это придало бы сегодняшнему путчу пикантность.

Когда зал наполнился людьми, на трибуну поднялся высокий, плотного телосложения человек в монашеском балахоне и с тонзурой на голове. На пальце левой руки у него Юлька заметила кольцо — символ обручения с религией, как пояснил Спиноза.

— Господа! — окинув собравшихся приветливым взором, провозгласил монах. — Устав нашего поселка определен: в нем могут проживать люди, завоевавшие своими учеными трудами право именоваться философом. Для людишек иных профессий в Витасофии хватает других мест.

Заговорщики оглушительно захлопали в ладоши; Юлька обратила внимание, что к их хлопанью присоединился кое-кто из публики.

— Я не умаляю заслуг Рене Декарта в научной области, — продолжил оратор. — Его идея об эфире, теория радуги имеет определенную ценность для естественных наук. Но при чем здесь философия? В «Сумме теологии» я доказал, что предметом философии являются «истины разума»: вопрос о бытии Бога, отдельные свойства Бога, бессмертие человеческой души. Какое отношение имеет к этому созданные Декартом аналитическая геометрия и алгебраическая символика? Никакого. А его тезис «Cogito, ergo sum» («Мыслю, следовательно, существую» — вспомнила Юлька перевод) и требование проверять теорию экспериментами? До такого уровня не каждый естествоиспытатель опустится. Известно, что философия находится в услужении у теологии и настолько же ниже её по значимости, насколько ограниченный человеческий разум ниже божественной премудрости.

Теология — это «истины откровения», и основывается на знании, которым обладает Бог и те, кто удостоен блаженства. Поэтому я заявляю: Рене Декарт — не философ. И требую выселить его из поселка. Бродил он часть своей земной жизни по дорогам — пусть еще побродит!

Монах слез с трибуны и ее тотчас занял новый оратор: осанистый мужчина в епископском одеянии.

— Существовать — значит чувствовать! — воскликнул епископ. — Я, Джордж Беркли,[24] поддерживаю преподобного Фому Аквинского[25] по основному выводу. Все познаваемые нами вещи есть, во-первых, мысли, во-вторых, способности воспринимать мысли, в-третьих, способности вызывать мысли. Внешний мир существует только как система наших идей: какие эксперименты мы можем над ними проводить? А безумная Декартова идея о наличии у живых существ рефлексов и аффектов, действующих помимо разума?! Получается, что Декарт, признавая Бога как высшую субстанцию, отрицает его присутствие у части тел. Какое недомыслие! Вон из нашего поселка, Рене Декарт!

Сопровождаемый аплодисментами, Джордж Беркли вернулся в зал.

— Они что: действительно могут выселить Декарта? — тихонько спросила Юлька у Спинозы.

— Сомневаюсь, — ответил Спиноза, яростно попыхивая трубкой. — Большинство жителей понимает, что нельзя создавать прецедент: изгнание одного открывает путь для изгнания других.

— А почему взялись именно за Декарта?

— Он своим картезианством обидел как материалистов, так и идеалистов.

Если до Декарта философ занимался всем — от математики до этики — то после Декарта это стало невозможно. Потому что эксперимент — основной способ познания в картезианстве — применяется только в естественных науках, для гуманитарных дисциплин он невозможен. Поэтому человек мог стать гуманитарием и изучать философию, или естествоиспытателем и заниматься алхимией, физикой и прочими природными дисциплинами.

Между тем на трибуну забрался Демокрит,[26] занявшийся доказыванием того, что его теория — атомы цепляются друг за дружку крючочками, — более удобна для пользования, чем Декартовская идея о плавании тел в эфире.

Юльке стало скучно.

— Я пойду, — наклонившись к Спинозе, сказала она. — Прощайте!

И вышла из зала.

Направившись по улице в сторону дороги, Юлька вскоре обнаружила, что за ней кто-то идет. Оглянувшись, она увидела догонявшего ее сухонького старичка с лихо закрученными усами, эспаньолкой и маленьким щегольским паричком на голове.

— Подождите! — крикнул старичок, приближаясь к Юльке. — Вот уж молодежь: так торопятся, словно опаздывают жить!

— Я ухожу из поселка, — объяснила Юлька старичку.

— Правильно! — с жаром подхватил старичок. — Что тут делать?! Слушать солипсиста Беркли?! О том, что он единственный, кто существует, а остальные — лишь проекция его идей. А меня, Мюнхгаузена,[27] почему не учитывает?!

— Вы — Мюнхгаузен? — изумилась Юлька.

— Конечно. Тот самый. Чье кредо: не любо — не слушай, а лгать не мешай. Ибо истина во лжи. Но это наговаривают. Завистники. Я ведь самый правдивый человек на свете. Спросите об этом у кого хотите, хотя бы у меня.

Я сразу подтвержу.

— Да-а? — недоверчиво протянула Юлька, оглядывая старичка.

— Не сомневайтесь! — воскликнул Мюнхгаузен. — Отведу вас в гости к маркизу де Сад,[28] от него тоже самое услышите. О моей честности.

— Я не собираюсь в гости, — попыталась объяснить Юлька, но старичок бурно замахал руками.

— Нет-нет! Маркиз обидится. Благородный человек! Тоже пострадал, как и я. От завистников. А вы такая добрая и красивая. Маркиз будет рад. Слово чести. Вы — роза в его коллекции. Да и дело к вечеру, сможете переночевать.

Книгу о бароне Мюнхгаузене Юлька читала в детстве и всегда считала его безобидным старичком: таким он ей сейчас и показался.

— Не знаю, — протянула она неуверенно. — Разве что на полчаса. А кто такой маркиз де Сад?

— Смелый человек. Главное — свобода. Долой мораль, религию, право! Ценность жизни — в достижении высшего личного наслаждения.

Удовлетворенно почмокав губами, Мюнхгаузен добавил:

— Указал в завещании похоронить его в лесу и насыпать на могилу желудей, чтобы дорога к могиле была забыта, а имя де Сада стёрлось из памяти людей. Представляете?! Узник Бастилии, присяжный революционного трибунала Франции 1793 год, председатель революционной секции «Пик» и прочее, прочее! И забыть! Скромность невероятная!

— Так он революционер? — воскликнула Юлька.

— Абсолютный!

— Никогда не видела настоящего революционера! — обрадовалась Юлька.

— Вот здорово!

Узкая и разбитая дорога в Лакост — родовой замок маркиза — отделяясь от поселка философов, шла под огромными деревьями с кривыми и острыми, как ятаганы, сучьями. Довольный Юлькиным послушанием, Мюнхгаузен, хихикая, забавлял попутчицу веселыми рассказами о своих похождениях на Луне и сражениях с взбесившейся шубой и стаей волков.

Замок стоял на вершине горы. Серая крепостная стена, башня, напоминающая обгоревшую свечу, создавали мрачное настроение, усугубляемое посвистом ветра и вереницей низколетящих облаков.

— К замку нельзя подобраться незаметно: есть только та дорога, по которой мы идем, — объяснял Мюнхгаузен. — Маркиз рассказывал, что любит стоять на башне и смотреть вниз, на долину. Тогда ему кажется, что он властвует надо всеми, правит миром.

Перекидной мост через глубокий сухой ров был опущен. Пройдя сквозь открытые железные ворота, на створках которых виднелось изображение орла в короне, Юлька и Мюнхгаузен через небольшой, мощенный булыжниками двор прошли в центральное помещение. Несмотря на внешнюю непривлекательность замка, внутри было уютно: сквозь цветные витражи падал неяркий свет, на разукрашенных цветными птицами стенах висели мужские и женские портреты, коллекция оружия — мечи, копья, щиты с гербами. Впервые увидевшая замок воочию, Юлька с интересом вертела головой.

Отставший от Юльки на пару шагов, Мюнхгаузен громко крикнул:

— Маркиз! Мы пришли!

Раздался женский визг. Из левой двери выскочила одетая в прозрачный пеньюар толстощекая девица, промчавшаяся с игривым хохотом через центральное помещение и исчезнувшая в одном из боковых проходов; а ней в камзоле и парике с косицей появился растрепанный и раскрасневшийся мужчина.

— Привел? — мельком взглянув на Юльку, спросил мужчина у Мюнхгаузена и, получив утвердительный кивок головой, внезапно засуетился:

— Позвольте представиться: маркиз де Сад, — коротко поклонившись, мужчина открыл дверь, ведущую, судя по спускавшимся вниз ступеням, в подземную часть замка. — Пожалуйте сюда, мадемуазель!

Сцена с девицей и слова, которыми обменялись мужчины, неприятно поразили Юльку: она начала понимать, что в замок ее заманили — и явно не с добрыми намерениями.

— Я только на минутку, — заговорила Юлька, поворачиваясь к входной двери, чтобы пуститься туда со всех ног, — но замерла, наткнувшись на острие шпаги, вытащенной из ножен Мюнхгаузеном.

— Нельзя отказываться от вежливых приглашений, мадмуазель, — нахмурился Мюнхгаузен. — Идите вслед за маркизом.

— А выглядели таким приятным старичком! — укоризненно сказала Юлька, направляясь к ступенькам.

— Уверяю вас, мадмуазель, я стыжусь своего поступка, — повесил голову Мюнхгаузен, — Но, как заметил римский император Веспасиан[29], обложивший налогами общественные туалеты, деньги не пахнут. Если я и маркиз завладеем той штуковиной, что висит на вашей шее, то получим много золота. Пожалейте мою старость: отдайте медальон.

— А мою молодость вы пожалеть не хотите? — спросила Юлька, спускаясь в подземелье.

— Ах, мадмуазель, в этих джунглях каждый сам за себя, — запричитал Мюнхгаузен. И, глянув на шагавшего впереди де Сада, шепотом добавил:

— Поймите: маркиз — преступник-рецидивист, 29 лет провел в европейских тюрьмах. Больше, чем утопист Томмазо Кампанелла.[30]

— Не пугайте меня, — попросила Юлька. — Я так страшна в страхе, что сама себя боюсь.

— Героями не рождаются, героями погибают, — пожал плечами Мюнхгаузен.

Несмотря на свой храбрый вид, Юлька отчаянно трусила. Висевшие на стенах факелы больше чадили, чем освещали, и казалось, что нутро подземелья, пропадая в темноте, тянется до бесконечности. Только шорох шагов по камню да биение собственного пульса озвучивали тишину.

Внезапно Юльке так сильно захотелось закричать, что она зажала рукой рот.

Остановившись возле громадной, больше человеческого роста железной клетки, маркиз открыл дверцу.

— Ваше временное пристанище, — обратился он к Юльке. — Но если отдадите медальон сейчас, то ночевать будете в моей комнате.

Не взглянув на маркиза, Юлька молча забралась в клетку.

— Так и думал, — удовлетворенно сказал маркиз. — Вы, мадемуазель, мученица. Из тех, чье предназначение на земле: быть жертвой.

Закрыв дверцу и повесив замок, де Сад весело сообщил:

— Я заказал великолепных австралийских крыс: утром привезут. Говорят, их укус настолько болезнен, что человек сходит с ума. Проверим, так ли это.

— Мадмуазель, — Мюнхгаузен рухнул на колени. — Отдайте этому извергу медальон. Он сумасшедший, неужели вы этого не видите?!

— Вставай, — маркиз пнул Мюнхгаузена ногой. — А то в соседнюю клетку посажу.

И, обернувшись к Юльке, сказал:

— На медальон мне начхать. Я живу для того, чтобы наслаждаться. А самое сильное наслаждение дает сопереживание боли другого человека.

Понятно?!

— Вспомнила! — воскликнула Юлька. — От вашей фамилии произошло понятие «садист». Славик рассказывал, что в конце жизни, когда вы сидели в больнице для умалишенных, во время прогулок по Парижу покупали букеты роз, швыряли их в грязь под колеса экипажей — и радовались. Потому что смогли причинить боль хотя бы цветам.

— Не отрицаю, — ухмыльнулся маркиз. — Приятное было время!

По-хозяйски оглядев помещение, де Сад велел поднявшемуся на ноги Мюнхгаузену следовать за ним и направился к выходу из подземелья.

Мюнхгаузен, стараясь не смотреть на Юльку, последовал его примеру.

Минут через десять дверца, ведущая из подземелья в замок, захлопнулась, и Юлька осталась одна.

Найдя в углу клетки охапку соломы, Юлька уселась на нее и задумалась.

Выводы неутешительные: поверив лгуну, оказалась в плену у садиста. И утром ее ждет пытка, о которой даже подумать нельзя без содрогания.

К живности Юлька относилась спокойно. В младших классах у нее в доме жили хомячки, а в седьмом классе она с удовольствием занималась в кружке по биологии, где приходилось общаться с мышами, кроликами и нутриями, поэтому девчачьего ужаса перед длиннохвостыми не испытывала.

Но австралийские крысы?!

Представив готовую вцепиться в ее горло оскаленную крысиную пасть, Юлька заплакала. Вспомнив родителей, подружку Иру Никанорову, заплакала еще сильнее, ругая себя за глупую доверчивость. Как бесстыдно использовал Мюнхгаузен воспитанное в ней уважение к старшим! Пора понять, что она — в стране, где нужно с опаской относиться ко всем сомнительным личностям.

Горевшие факелы отбрасывали длинную тень. Заметив ее колебания на стене, Юлька подумала, что из подземелья, помимо захлопнутой двери, есть выход наружу. Перестав плакать — слезами горю не поможешь, — Юлька всмотрелась в скрытый темнотой дальний угол подземелья, откуда поступал воздух. Полукружие арки из белого камня и… Ничего не видно. Если открыть дверь в клетке, то можно отыскать это отверстие и постараться выбраться наружу. Пощупав висевший на двери замок, Юлька поняла, что голыми руками с ним не справится. Обыскав клетку, ничего, кроме соломы и ведра в углу, в камере не нашла. Сжав в отчаянии кулачки, она лихорадочно перебирала варианты побега, все более понимая, что ее положение безнадежно. Разве что… Медальон Времени! Если за ним идет такая охота, значит, он на что-то способен.

Сняв медальон, Юлька покрутила его в руках. Медальон состоял из двух соединенных узким отверстием каплевидных сфер, где из одной сферы в другую перетекал песок. На выгнутом боку верхней сферы был изображен квадрат, нижней сферы — круг с впечатанным в него крестом. Между квадратом и кругом виднелось изображение дороги с четырьмя верстовыми столбами.

Почему на медальоне оказались именно эти символы, осталось для Юльки неясным; понажимав пальцами на разные части медальона, она вновь повесила его на шею. Какими бы магическими свойствами не обладал медальон, для демонстрации их необходимо было знание, которого Юлька не имела.

В подземелье было сыро; попрыгав и помахав руками, Юлька немного согрелась. Улегшись на солому, она долго лежала, думая о родителях, о завтрашнем дне, и, успокоив себя мыслью, что в случае чего позовет на помощь Славика, незаметно уснула.

Посетивший Юльку сон был удивительно похож на реальность. Она увидела себя, съежившуюся на соломе, со страхом вглядывающуюся в темноту, откуда приближалось нечто ужасное. Вдруг, сорвавшись с Юлькиной шеи, на середину клетки выплыл медальон, и там, где виднелось изображение квадрата, поочередно засветились две точки, — и тотчас спешивший из темноты ужас начал отдаляться.

Юлька проснулась. Факелы уже не горели, а коптели. Схватив медальон, Юлька направила его на дверцы клетки, мысленно представила перенос дверей от клетки к стенке подземелья, нажала точки, которые видела во сне, — и не удивилась, увидев, как дверцы, бесшумно отделившись от клетки, замерли у стены. Выскочив из клетки, Юлька вынула из гнезда факел и поспешила к арочному полукружию.

Закрытое решеткой отверстие находилось на высоте человеческого роста. Вынув с помощью медальона решетку, Юлька прислонила ее к стене и, опираясь на нее ногами, забралась в отверстие — и оказалась в обложенном камнями проходе, используемого, вероятно, не только для вентиляции, но и в качестве потайного лаза.

Отбросив потухший факел, Юлька медленно, на ощупь, двигалась вперед. Темнота была настолько густой, что казалось, будто Юлька ее разгребает. Воображение населяло мрачную неподвижность прохода пугающими силуэтами: Юлька шла, медленно протягивая руки, в любой момент готовая дотронуться до чего-то страшного.

Проход свернул влево, потом вправо и уперся в стенку. Несколько минут Юлька недоуменно тыкалась по сторонам, пока не догадалась сориентироваться по падавшему с потолка потоку воздуха. Цепляясь за торчавшие из стены камни, полезла вверх и наткнулась на толстенные корни, по которым, как по канатам, добралась до дупла: потайной лаз проходил через ствол огромного дуба.

Увидев над головой звезды и светящийся диск луны, Юлька от радости едва не расплакалась. С наслаждением вдыхая свежий воздух, она медленно слезла с дерева, отряхнула одежду и поспешила прочь от высившейся неподалеку крепостной стены Лакосты.

Судя по положению луны, ночь перевалила на вторую половину.

Темнота не позволяла сориентироваться на местности, и Юлька шла наугад.

Спотыкаясь о пни, пересекла редкий лесок и вышла в поле. Наткнувшись на стог сена, ощутила, что устала настолько, что дальше двигаться не в состоянии. Проделав в стогу отверстие, залезла внутрь и, не желая того, мгновенно уснула.

Разбудили Юльку голоса; в одном из них Юлька с ужасом узнала Мюнхгаузена.

— Мое влияние. Не мадмуазель, а Геркулес[31]: решетки оторвала, словно бумажные. Маркиз за собаками послал, только напрасно это. Девчонка давно на Белой дороге: а там ее никто не тронет.

— Давно я не видел де Сада в таком гневе, — заметил кто-то из Мюнхгаузеновских собеседников. — Чуть не лопнул от злости.

Мужчины — Юлька определила по голосам, что их было четверо — загоготали.

— Никого мы не найдем. Тем более дождь на рассвете следы уничтожил.

Пройдем до конца поля и вернемся в замок, — объявил Мюнхгаузен. — Расскажу за чашкой пунша, как охотился без пуль на уток.

И мужчины, посмеиваясь и перешучиваясь, удалились.

Выждав полчаса, Юлька осторожно выбралась из стога и посмотрела вокруг. Никого. Белая дорога, если ориентироваться на силуэт замка, пролегает севернее, — и Юлька быстро зашагала в том направлении.

О собаках Юлька вспомнила, услышав доносившийся со стороны замка лай. Испуганно оглянувшись, Юлька ускорила шаги, потом побежала. Ноги скользили: размокшая от дождя земля не позволяла разогнаться. Поле закончилось. Каменная насыпь, сосновая роща, водяная гладь реки… Стоя на высоком обрывистом берегу, отвесном на всем видимом расстоянии, Юлька тщетно искала тропу, по которой можно спуститься к реке.

Лай приближался: судя по всему, свора напала на след. Сняв с шеи Медальон Времени, Юлька озадаченно покрутила его в руках. Ночью она что-то с ним делала, но что именно — не помнила. Вернув медальон на место, посмотрела вниз. До воды не допрыгнешь, под обрывом — острые камни.

Единственная возможность спасения от собак — залезть на дерево: на платан, высившийся рядом с обрывом.

Юлька поспешила к платану и в изумлении остановилась: из-за громадного, с шероховатой корой ствола вышел длинный, тощий, смуглый, с виду уже немолодой мужчина. Холщовые штаны, сапоги, тесак за поясом, на плече — свернутая в рулон толстая веревка. Голову незнакомца украшала широкополая шляпа, в левом ухе блестела золотая серьга.

— Не бойтесь, я друг, — крикнул незнакомец.

Сняв с плеча веревку, он обмотал один конец вокруг ствола платана, закрепил ее узлом и сбросил второй конец веревки вниз.

— Поторопитесь — погоня приближается.

Догадавшись, что предлагает незнакомец, Юлька запаниковала. Лазание по канату входило в школьную программу физической подготовки, но пять метров и двадцать метров слишком нетождественны по безопасности, — поэтому, подойдя к веревке и глянув на усыпанный камнями берег, Юлька заколебалась.

— Как хотите! — пожал плечами незнакомец и начал спускаться по веревке вниз. — Привет маркизу и австралийским крысам.

Лай собак раздавался все громче; поняв, что погоня приблизилась к сосновой роще, Юлька схватилась за веревку и, обдирая ладони, слезла вниз.

— Давно бы так! — проворчал незнакомец. Взяв веревку двумя руками, он по-особенному дернул ее — и веревка, сорвавшись с платана, слетела на берег. Свернув ее в рулон, незнакомец приказал:

— Раздевайтесь!

Юлька изумленно вытаращила глаза, но, увидев, что незнакомец, снимая свою одежду, укладывает ее вместе с веревкой, сапогами и тесаком в большой кожаный мешок, последовала его примеру. Бросив в мешок Юлькину одежду, незнакомец надул мешок, стянул веревочкой отверстие и, толкая получившийся кожаный пузырь перед собой, поплыл на другой берег реки; забывшая все стили Юлька, колотя руками по воде, поспешила за ним.

На берег незнакомец и Юлька выскочили, подгоняемыми собачим лаем и криками выстроившихся на обрыве охотников, — среди них Юлька, оглянувшись, увидела маркиза де Сада и Мюнхгаузена.

— Сейчас стрелять начнут, — процедил незнакомец, надевая сапоги и одежду, — и тут же последовали выстрелы. Завязывавшей шнурки на кедах Юльке почудилось, что одна из пуль просвистела над ее головой.

— Не бойтесь: не попадут, — усмехнулся незнакомец, увидев, как Юлька испуганно отшатнулась в сторону. Одевшись, беглецы, пройдя мокрый луг, углубились в лес. Выстрелы прекратились.

— Нам сюда, — сориентировавшись по выглянувшему из-за туч солнцу, сказал незнакомец. Он шел легко, не оглядываясь; приноровившаяся к его шагу Юлька старалась не отставать.

Лес был смешанный, с лиственными и хвойными деревьями и дерновоподзолистой почвой. Пели птицы; пахло свежестью.

Вот и опушка, а рядом — Белая дорога.

— Вам сюда, мне — обратно, — остановился незнакомец.

— Спасибо за помощь, — проговорила Юлька. — Если бы не вы — пропала.

— У вас еще все впереди, — усмехнулся незнакомец. И, посерьезнев, добавил:

— Вы удивительно наивны. Ваши противники: Властительницы Времени и Вечности, госпожа Неизвестность, Владыка Пространства. Что вам о них известно?

— Ничего.

— А пора бы. Сейчас вы в положении футбольного мяча, на котором отрабатывают удары. Может быть, стоит подумать о нападении? А оно невозможно без знания.

— Что я могу: одна в чужой стране?

— Спрашивать. Правильно заданный вопрос гарантирует верный ответ.

— Как действует Медальон Времени?

Незнакомец задумался.

— Не знаю. Но я слышал о рукописи Затерянных столетий. Она где-то здесь, в Витасофии. Там описывается Медальон Времени и принцип его работы.

— Спасибо!

Кивнув головой, незнакомец повернулся и, весело насвистывая, углубился в лес, оставив Юльку возле Белой дороги.

ВТОРАЯ ИНТЕРЛЮДИЯ

Кабинет предназначался для встреч Владыки Пространства с Властительницами Времени и Вечности, использовался редко и новизной обстановки не блистал. И сейчас его хозяин, плотный широкоплечий мужчина, с неудовольствием оглядывал кресло, в котором сидел, и думал о том, что разговор с расположившимися напротив сестрами надо провести пожестче.

— Чья идея: с Мюнхаузеном и маркизом? — тяжелый взгляд мужчины попеременно уперся в женщину с неподвижным лицом и красивую, с игривыми глазками, девушку.

— Ну, моя! — нехотя пробормотала женщина.

— Я так и знала! — вспыхнула девушка. — Еще одна любительница чужих амулетов.

— Потерянный медальон — все равно, что бесхозный! — авторитетно заявила женщина. — Кто добудет, того и будет. Тем более что и ты не дремала: Мефистофель — твоя креатура?

— Негодяйка — постоянно шпионишь! — подпрыгнула девушка. Привстав, она метко плюнула в сестру:

— Это мой медальон.

— Был, — достав платок, женщина равнодушно стерла плевок. — А сейчас к нему подбирается эта тварь Неизвестность! Лучше я, чем она.

— Перестаньте ругаться! — властно крикнул мужчина. — Вы не понимаете важности беседы. Незнакомец в шляпе и с золотой серьгой — кто послал?

Женщина и девушка переглянулись, пожали плечами и хором воскликнули:

— Не я!

— Невероятно! — поднявшись с кресла, мужчина угрюмо зашагал по кабинету. — Есть некто, посвященный в тайну рукописи Затерянных столетий. А мы ничего о нем не знаем.

— Что за рукопись? — спросила девушка. — Слышала, но не помню.

— Еще бы: с твоей ветреностью! — фыркнула женщина. — В рукописи рассказывается, как вместо Времени, Вечности и Пространства ввести Движение. Нас, значит, на свалку, а перед Повелителем Движения расстелить ковры.

— Кто научил девчонку использовать в медальоне эффект пространства: передвигать тела с одного места на другое? — навис мужчина над сестрами.

Девушка и женщина опять переглянулись.

— Я думала — ты, — осторожно произнесла женщина. — Квадрат — это твой символ.

— Ошибаешься: я бездействовал, — мужчина вновь зашагал по кабинету.

Остановился, посмотрел на сестер:

— Вопросы без ответов. И у вас я их не найду. Прощайте!

Мужчина провел перед собой рукой — и растаял в воздухе.

— Помчался к своей подруге Неизвестности, — зло процедила женщина. — Он с ней шашни крутит. Надо за ними проследить.

Щелчок пальцами — и кресло, где сидела женщина, опустело.

— Что ж: у меня тоже найдутся дела! — девушка встала, прошлась по кабинету — и вдруг замерла:

— Если есть рукопись, то есть и тот, кто ее написал. Кто он?

УТРОМ

— Что другое я могла придумать: девчонка должна была освободиться из клетки и продолжить дорогу! — оправдывалась фигура в маске. — Но она забыла, как пользоваться медальоном, сразу после побега. Кто дал, может забрать — то, что давал. Я так и поступила.

— Понимаю. Но все забыть невозможно, — в сознании остаются отметины, — задумчиво произнес Владыка Пространства. — А о незнакомце с серьгой, говоришь, не знаешь ничего?

— Клянусь своим будущим!

— Верю! — взглянув на фигуру в маске, мягко произнес Владыка Пространства. — Хотя твой ответ все усложняет.

Помолчав, он задумчиво произнес:

— Недоброжелательный незнакомец, враждебная нам рукопись и девушка, владеющая сильнейшим артефактом цивилизации… В одно время и в одном месте… Если они объединятся: нам несдобровать.

— Черти бы взяли твоих сестриц! — с ненавистью воскликнула фигура в маске. — Сунули нос, куда не следует: вот и получили проблему!

— Наших сестриц, а не моих, — прервал фигуру в маске Владыка Пространства. — Проблема общая: подумаем, как решить.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Белые кирпичи дороги снимали усталость и обещали защиту; шагая по ним, Юлька начала воспринимать происшествие в замке Лакост как досадный случай, о котором следует забыть. К тому же она чувствовала, что это событие не прошло для нее бесследно: она стала глубже разбираться в окружающих и впервые задумалась над тем, что выбраться из Витасофии окажется гораздо труднее, чем обещал Фауст.

То, что в Витасофии поют песни, оказалось для Юльки неожиданностью. Поспешив на раздававшиеся рядом с дорогой звуки, Юлька увидела двух сидевших на огромном пне парней, один из которых замечательно играл на губной гармошке, а второй — блондин с хохолком на голове — старательно выкрикивал:

Куда иду я, не понять.
Но вам могу сказать,
Что вышел я не погулять,
А истину искать.
Кого и что найду в пути —
Попробуй угадать!
Но если даже море лжи,
То вам спою опять,
Что вышел я не погулять,
А истину искать,
И что, зачем и почему —
Я все хочу узнать.
Пусть будет так или не так,
Или не так не будет, —
Я попаду сто раз впросак,
Но истину добуду.

— Добрый день, барышня! — увидев Юльку, закричал блондин. — Присоединяйтесь к нашей компании!

— А мне и с собой хорошо, — ответила Юлька, но к парням все-таки подошла.

— Где вы так красиво играть научились? — спросила она у музыканта.

Смущенно заерзав, музыкант нехотя произнес:

— Б. п-ый у-тель му-ки.

— Что-что? — переспросила Юлька. — Какой утиль? Какая мука?

— Он говорит: «Был прекрасный учитель музыки» — вмешался блондин. — Понимаете: мой друг экономит на всем, в том числе и на словах. Поэтому в разговоре или молчит, или сокращает речь до минимума.

— Вы — его поводырь?

— Нет. Я — ученик, добываю истину, — с достоинством объяснил блондин.

— Чему учитесь?

— Всему. Я — ученик-профессионал. Моя работа — поглощение знаний.

Закончил пять университетов, поступаю в шестой. Проходил курс учебы у восьми преподавателей, иду к девятому.

— И что: так всю жизнь? — удивилась Юлька.

— Конечно. Всегда при деле и никакой ответственности.

— Короче — лодырь! — заключила Юлька. Окинув блондина сожалеющим взглядом, она отправилась дальше, но не удержалась, оглянулась и крикнула:

— А петь вы тоже не умеете!

«Если знание не применяется к делу, то оно не нужно, — сердилась Юлька, вспоминая блондина. — Лучше бы коз пас».

Показалась неширокая река с переброшенным через нее деревянным мостиком. Сразу за мостом, чуть отступив от заросших верболозом и тополем берегов, раскинулись небольшие домики с птичьими гнездами под черепицей крыш. Чуть дальше вытянулась тенистая аллея с развесистыми американскими липами. «Приют небожителей» — прочитала Юлька название поселка и свернула в аллею, привлеченная одурманивающим запахом липы.

Прогулявшись до конца аллеи, заинтересовалась выстроенными в ряд палатками, над которыми висел на столбе плакат «Аукцион «Путь на небеса». Фланирующая по тротуарам публика — как обратила внимание Юлька — то и дело заскакивала в палатки, выходя оттуда с задумчивым видом.

Неожиданно на помост перед палатками взобрался глашатай, начавший громко выкрикивать:

— Жизнь после смерти! Богатый выбор! Три мировых и пять национальных религий! Спешите успеть!

Юлька воспитывалась в семье, где верующих не было, зато присутствовало уважение к чужим воззрениям. Подумав о том, что в палатках она сможет получить сведения о рукописи Затерянных столетий, Юлька нырнула в проем самой большой из них с вывеской «Христианство».

— Приветствую тебя, дочь моя! — расположившийся за столом пухлый священник, привстав, поклонился. — Христианство — самая большая религия Земли по числу приверженцев. Ты веруешь, что Бог един в трех лицах — Отце, Сыне и Святом Духе, — в божественную благодать и воскресение плоти умерших после Страшного суда[32]?

— Я над этим не задумывалась, — замялась Юлька.

— Напрасно, — строго заметил священник. — В лоне какой церкви — католической, протестантской или православной — желаешь служить Господу?

— Я по другому вопросу, — объяснила Юлька. — Существует рукопись Затерянных столетий: что вам о ней известно?

— Мерзкая, еретическая книга! — вскричал священник. — Издеваясь над учением о рае, аде и чистилище, спрашивает: если тело остается в земле, а к Богу или Дьяволу отлетает только душа, то как может она без органов чувств испытывать блаженство или муки?.. Кощунство! Религия — это вера, а не логика. Верую, ибо нелепо!

— Как отыскать рукопись? — перебила священника Юлька.

— Что? — изумленно открыл рот священник и расхохотался:

— Если святая инквизиция[33] не сумела ее найти, чтобы сжечь вместе со Старцем, то тебе это точно не удастся!

— Старец — это кто? — перебила Юлька священника. — Автор рукописи?

— Молчи, несчастная! — прошипел священник, испуганно оглядываясь по сторонам. — Ты говоришь об опасных вещах. Уходи!

И, повернувшись, скрылся в глубине палатки.

Озадаченно посмотрев вслед священнику, Юлька вышла наружу и направилась к соседней палатке, над которой переливалась зеленым цветом надпись «Ислам».

— Признаешь ли ты, что Аллах — истинный Бог и Творец сущего, а Коран — его вечное и несотворённое слово? — сурово спросил Юльку важный мулла.

— Для тех, кто в это верит, так и есть, — осторожно ответила Юлька.

— Согласна стать правоверной мусульманкой? — продолжал вопрошать мулла.

— Покорной Аллаху?! — уточнила Юлька. — Вроде халифа Омара,[34] заявившего, что, если книги в Александрийской библиотеке согласуются с Кораном — они не нужны, если противоречат ему — то вредны. И приказавшему полководцу Амру сжечь библиотеку.

— Имя халифа Омар ибн-Хаттаба почитаемо во всем мусульманском мире, и не тебе, дерзкая, хулить слугу Аллаха! — нахмурился мулла.

— А Старца и рукопись Затерянных столетий вы тоже почитаете? — снаивничала Юлька.

— Разве что — как врага! — зло сказал мулла. — Против Старца объявлен военный джихад[35] за сомнение в том, что Аллах никем не сотворен и создал все сущее из ничего.

— Но поймать Старца вы не сумели?

— Моджахеды[36] оплошали. Но поймаем, — уверенно пообещал мулла и подозрительно посмотрел на Юльку:

— Почему Старцем интересуешься?

— Я не интересуюсь, — испуганно возразила Юлька и, выскочив из мусульманской палатки, юркнула к буддистам.

— Наше религиозно-философское учение о Четырех Благородных Истинах и Законе Кармы существует более двух с половиной тысячелетий — нараспев произнес лама в шафрановом одеянии. — Хочешь пройти путь от страдания к нирване?

— В другой раз, — торопливо ответила Юлька. — Вы не подскажете, как найти Старца и его рукопись Затерянных столетий?

— Давно не слышал этих наименований, — помолчав, произнес лама. — В последний раз их связывали с Великановыми горами.

— Где находятся эти горы?

— Далеко на западе, за лесом Заблуждений, — объяснил лама. И добавил, глядя на Юльку:

— Не уверен, что Старец и рукопись еще существуют. За ними охотились не только моджахеды и инквизиторы, но и какие-то чрезвычайно могучие существа.

Покинув буддистов, Юлька посетила палатки служителей иудаизма, индуизма, конфуцианства, даосизма и синтоизма, однако те о Старце и его рукописи ничего не знали или не хотели говорить, — хотя и обогатили Юльку интересными сведениями. Жизнь как постоянный диалог Бога и человека у иудаистов, понятие благородного мужа, человеколюбия и правил ритуала у конфуцианцев, земное странствие человека, сошедшего с пути богов, а после смерти в него возвращающегося у синтоистов заставили Юльку задуматься о том, как не хватает ей возвышенных мыслей. Искренняя вера, если она истовая и длится много веков, имеет свойство не только аккумулировать духовную энергию, но и обретать материальность, — и Юльке казалось, что она воочию видит богов, о которых рассказывали служители даосизма. Вот высится великий Дао, от которого всё происходит, чтобы, совершив кругооборот, в него вернуться, — а неподалеку сверкает грозными очами богиня зла Кали, попирая ногой своих почитателей.

Юлька никогда не любила индийские кинофильмы, но даже они стали ей понятны после объяснений жреца о том, что по закону кармы в жизни человека существуют четыре основные цели: исполнение религиозных, семейных и общественных предписаний; приобретение и надлежащее использование материальных ценностей; удовлетворение чувственных стремлений, прежде всего чувственной любви; освобождение от цепи перерождений.

Выходя из последней палатки, Юлька размышляла о том, что человек обвешивает себя теми игрушками, которые ему нравятся, — и все же прогресс цивилизации приносят не люди веры, а люди науки.

— Какую религию выбрали? — остановил Юльку глашатай.

— Ни одна не подошла по размеру, — вздохнула Юлька. — У вас другой магазин есть?

— Конечно, — ответил глашатай. — Называется «Тюрьма для инакомыслящих».

И шепнул:

— Сюда вызвали инквизиторов и моджахедов, советую исчезнуть.

Глянув в сторону палаток — стоявшие рядом священник и мулла сверлили Юльку глазами — Юлька поспешила к Белой дороге.

Развалившийся на кирпичах черный пудель заставил Юльку остановиться.

— Вы зачем, господин Мефистофель, морочите мне голову? — сердито воскликнула Юлька.

Пудель весело залаял, отряхнулся и превратился в остроносого, скуластого человека.

— Здравствуйте! — улыбнулся Мефистофель. — И как вам этот Ноев ковчег, откуда вы только что сбежали?

— Для многих религия — очень серьезно, — неприязненно ответила Юлька.

Тронувшись с места, она зашагала по дороге, заставив Мефистофеля пуститься вдогонку. — Что вам от меня надо?

— Медальон. Вы не забыли о моем предложении кататься на лошадях, купаться в горном озере и гулять в сосновом бору?

— Одного отказа недостаточно?

— Предпочитаете пыточную камеру инквизиторов и плеть моджахедов? — ухмыльнулся Мефистофель. — Они от вас не отстанут. Да и цель путешествия — Комната перекрестков — ничего, кроме неприятностей, вам не принесет.

— Запугиваете?

— Нет. Отдав медальон, вы окажетесь беззащитной и никому не нужной.

В луже вас не утопят, но домой не отправят: слишком много знаете.

— На кого работаете?

— На себя — кто бы не нанимал. Я вас убедил?

— Отчасти, — задумчиво произнесла Юлька. Она понимала, что Мефистофель во многом — если не во всем — прав. — Но это ничего не меняет.

Оказаться в вашей власти не менее опасно, чем в лапах госпожи Неизвестности.

— Напоминаю: озеро, сосновый бор, бал по вечерам.

— Заманчивый повод для размышления, — согласилась Юлька. — Просто быть: или быть в тюрьме улучшенного содержания.

Послышались звуки: впереди кто-то наигрывал на флейте грустные, протяжные мелодии.

— Мой старый приятель: Крысолов из Гамельна![37] — воскликнул Мефистофель. — Что ему здесь надо?

— Из Гамельна? — переспросила Юлька. — Тот, кто в 14 веке увел из города, играя на флейте, всех крыс, утопив их в реке Везер, а когда магистрат отказался платить за работу, проделал то же самое с Гамельнскими детьми?

— Да. Только детей он не топил, тут легенда привирает — остановившись, усмехнулся Мефистофель. — Вынужден вас покинуть: я с Крысоловом не в ладах.

И, обернувшись пуделем, исчез в придорожных кустах.

Увидев флейтиста, Юлька удивилась: вместо кривоногого, со злым лицом горбуна, каким она его воображала, на поляне сидел красивый тридцатилетний мужчина в нарядной одежде.

— Добрый день, фройлян, — перестав играть, крикнул флейтист. — Далеко путь держите?

— Далеко: отсюда не видно, — решила поосторожничать Юлька.

— Мне тоже в том направлении, — поднявшись на ноги, объявил Крысолов. — Позволите вас сопровождать?

— Вы меня, как Гамельнских детей, в реку не загоните?

— Что за глупые домыслы?! — с досадой воскликнул Крысолов. — Я детей отвел в Трансильванию к честным, хорошим людям, воспитавшим их лучше, чем это сделали бы жадные и лживые жители Гамельна.

— Но вас обманул только магистрат: зачем наказывать горожан?

— Магистрат избирается горожанами. Я в лице магистрата заключал договор со всем городом.

Подойдя к Юльке, Крысолов назидательно сказал:



— Поступок должен быть таким, чтобы надолго запомнился. В Гамельне с тех пор никого не обманывали. Да, я поступил зло, но Добро рождается не от единоборства Добра со Злом, а от столкновения одного Зла с другим.

— Теория меньшего зла, — понимающе произнесла Юлька. — У вас были другие поступки или только этот?

— Были и другие — но на них даже слова тратить неинтересно. Я иногда думаю, что появился на свет только для того, чтобы стать Крысоловом из Гамельна.

Разговаривая, Юлька и флейтист медленно шагали по белым кирпичам.

Чувствовалось, что Крысолов давно искал собеседника.

— Есть — быт, а есть — бытие. Первое предполагает покой, второе — историю, калейдоскоп событий. Человек стоит на грани этих миров, выбирая, в какую сторону повернуть, — объяснял Крысолов.

«В него можно влюбиться, — мелькнула у Юльки мысль. Она шла, искоса посматривая на выразительное лицо флейтиста. — И он несчастен, потому что приходится оправдываться не только перед другими, но и перед собой. Зло остается Злом, даже возникая из благородных побуждений».

— Есть люди, рожденные для дороги, — и те, кто рождены для дома, — продолжил мысль Крысолов. — Я принадлежу к кочевникам, не желающим знать, что находится в конце пути.

— Существует своеобразная «культура дороги», — подхватила Юлька начатую Крысоловом тему. — Туда входят обряды, поверья, вроде «Посидим перед дорожкой», тоста «На посошок», идиомы «перейти дорогу».

— Правильно! — обрадовался Крысолов. — Жизнь — нечто большее, чем безмятежное отбытие отпущенного человеку земного срока. Необходимо самоутверждаться, покорять новые миры, что возможно только посредством дороги.

— Если дорога дает человеку свободу, то дом обращает в рабство, — сделала вывод Юлька. — Я правильно поняла?

— Слишком категорично, — замялся Крысолов. — Дом — это устоявшийся мир, тогда как дорога — сфера неопределенности. Православие отменяет пост на период, когда человек находится в пути. Дорога — царство хаоса, где не действует обычай. Путешественник существует вне социума, ускользая из зоны житейских норм.

— И все-таки дорога должна заканчиваться домом, — мягко сказала Юлька. — Иначе она столь же бессмысленна, как пустота.

Крысолов, наморщив лоб, собрался возразить, но не успел.

Выскочившие из засады трое мужчин в алых камзолах, плащах и сапогах — форма одежды инквизиторов — столкнули его с дороги: причем так сильно, что, падая, Крысолов выронил флейту. Не обращая внимания на Крысолова, мужчины схватили Юльку за руки и, засунув ей в рот кляп, потащили через кусты на видневшуюся неподалеку поляну. Опомнившись, Юлька попыталась сопротивляться, и тогда один из инквизиторов ударил ее в висок, — точнее, попытался это сделать, потому что рука его замерла в нескольких миллиметрах от Юлькиного лба. Изумившись, инквизитор повторил удар другой рукой — с теми же последствиями.

— Ведьма! — отпрянув от Юльки, крикнул инквизитор. — На огненный стул ее!

— У нас на колу ей будет удобнее! — раздался гортанный голос. Внезапно появившаяся четверка моджахедов насмешливо смотрела на инквизиторов. — Не справляетесь с девчонкой?! Уступите ее мужчинам!

Отпустив Юльку, инквизиторы выхватили кинжалы; точно такие же кинжалы мелькнули в руках у моджахедов. Противники замерли, глядя друг на друга, — и, воспользовавшись паузой, Юлька, вытащив изо рта кляп, с криком «Помогите!» ринулась к дороге: она вспомнила слова Мастера о том, что Белая дорога оберегает своих путников.

Вбежав на кирпичи, Юлька увидела настраивающего флейту Крысолова.

— Не волнуйтесь, фройлян, все будет хорошо! — крикнул Крысолов и поднес флейту к губам. Послышалась веселая галопирующая мелодия: услышав ее, выбежавшие из кустов инквизиторы и моджахеды со счастливыми лицами потянулись к Крысолову. Махнув рукой Юльке — чтобы она уходила, — Крысолов, не переставая играть, направился в сторону реки; за ним, дергаясь, словно паяцы, зашагали нападавшие. Оглянувшись на прощание, Юлька поразилась злому выражению лица Крысолова и со вздохом решила, что, как ни привлекателен флейтист, влюбиться в него она бы не сумела.

Юлька вспомнила мамины слова о том, что девушка, выходя на улицу, иногда выходит на встречу своей судьбе. «Здесь, в Витасофии, такие интересные личности! — подумала Юлька. — Может быть, мне встретиться юноша, похожий на Мастера, — но без Маргариты, — и скажет те слова о любви, которым я поверю».

Мечтая об этом, она почти не удивилась, увидев впереди шагающего на высоких деревянных ходулях парня, одетого в древнегреческий хитон.

Средством передвижения парень пользовался неумело, часто соскальзывал на дорогу, но упорно взбирался обратно.

— Здравствуйте! — поравнявшись с парнем, оказавшимся очень симпатичным, крикнула Юлька. — Вы готовите номер для цирка?

— Придумали тоже! — возмутился парень. — Неподалеку отсюда — городок Кинсберг. Хочу пройти по улицам, глядя на всех сверху вниз.

— Для чего? — удивилась Юлька.

— Вы такая же, как все: ничего не понимаете, — с сожалением констатировал парень. — Это так прекрасно: быть выше других, причём в прямом, а не переносном смысле, И не на голову, не на две, а на метр, а то и больше.

Неуклюже переставляя ходули, парень гордо посмотрел на Юльку:

— Здесь, наверху, замечательно: чистый воздух, хороший обзор. И люди отсюда такие маленькие.

Решив обогнать Юльку, парень быстрее задвигал ходулями и, зацепившись одной за другую, с грохотом свалился вниз.

— И оттуда так больно падать, особенно на кирпичи, — ехидно улыбнулась Юлька.

Потирая ушибленные места, парень поднялся и швырнул ходули в придорожные кусты.

— Пройдусь по городу, когда подготовлюсь.

И, повернувшись к Юльке, спросил:

— Вы принцесса?

— Нет, — с трудом удержавшись от желания соврать, сказала Юлька.

Несмотря на свое зазнайство, парень ей понравился. — А зачем она вам?

Чтобы жениться?

— Глупости. Это для всяких принцев и прочих обыкновенных людей. Я ищу принцессу, чтобы убить.

— Чт-о-о? — Юльке показалось, что она ослышалась.

— Да. Хочу оказаться здесь первым, попасть в книгу рекордов Гиннеса[38] — возбужденно объяснял парень. — Я — Герострат из Эфеса.[39] Чтобы прославиться, 21 июля 356 года до христианской эры сжег храм Артемиды[40].

Слышали обо мне?

— Нет, — сердито ответила Юлька, хотя за рассказ о Герострате на уроке истории получила в школе «отлично».

«Как легко ошибиться в человеке, оценивая его по внешнему виду» — подумала она.

— Вы, наверное, родом из глуши, — понимающе произнес Герострат. — В цивилизованном мире я известен всем. Тогда, в июле, меня не просто казнили. Специальные глашатаи в продолжение десятков лет разъезжали по Греции и объявляли: «Не смейте помнить имя безумного Герострата, сжегшего из честолюбия храм богини Артемиды».

— Представляете?! — засмеялся Герострат. — Глупцы! Лучшей рекламы не придумать: обо мне знали даже младенцы.

— Зачем вам такая слава?

— Еще мальчишкой меня мучила мысль: для чего жить, если смерть и годы растопчут мое имя в пыль?! Занялся спортом, чтобы победить в Олимпийских играх, но не попал даже в первую десятку. Воин из меня получился никудышный, и вообще оказалось, что я ни на что не годен. Сверстники делали карьеру, уходя в торговлю или армию, а я продолжал быть никем. Однажды даже хотел с Тарпейской скалы[41] в море броситься. А потом меня осенило: чтобы остаться в памяти общества, надо покуситься на самое для него дорогое. Вот и выбрал одно из семи чудес света[42]: храм Артемиды.

— Если человек не способен проявить себя в деле, пусть оставляет себя в детях, — рассудительно заметила Юлька.

— Это — путь неудачников, — отмахнулся Герострат. — Я хотел собственной славы, а не надежды на то, что из детей что-то получится.

И важно добавил:

— Я ее приобрел.

— Позорную славу существа, способного лишь на разрушение созданного другими, — кивнула головой Юлька. — Ваша похвальба — это радость нищего, гордого тем, что благодаря уродству ему подают больше милостыни, чем остальным.

Зло посмотрев на Юльку, Герострат насупился. Дальше шли молча.

Справа показались башни небольшого старинного городка, выстроенного в готическом стиле.

— Вам куда? — спросила Юлька.

— Прямо, — неохотно ответил Герострат. — Без ходулей в Кинсберге делать нечего.

— Тогда мне туда, где вам нечего делать, — удовлетворенно заявила Юлька и, не прощаясь, свернула на покрытую асфальтом дорогу, ведущую в город.

Юлька решила зайти в Кинсберг лишь потому, что не хотела идти дальше вместе с Геростратом. В Юлькиной семье труд считался безусловной ценностью, и ее ужасала мысль, что несколько поколений древнегреческих зодчих почти сто лет строили небывалый по красоте храм только для того, чтобы его в одну ночь уничтожил тщеславный человечек.

Кинсберг оказался аккуратным городом, улицы которого выводили на площадь. Прохожих было мало; Юлька шла, восхищаясь арками с заостренным верхом, узкими и высокими башнями, разукрашенными фасадами зданий с резными деталями, многоцветными витражными стрельчатыми окнами. Этот архитектурный ансамбль переплетал реальность с иллюзией, — и Юльке подумалось, что в таком городе хорошо мечтать.

Одна из боковых улочек вела к парку. Зеленая трава, старые, молчаливые деревья, неизвестно кому посвященные скульптуры, журчащий фонтан. Пройдя по узкой протоптанной тропинке, Юлька подошла к скамейке, села и залюбовалась застывшей неподалеку голубой елью — любимым деревом Юлькиного детства. Вспомнился дом, друзья, родители: когда она их увидит?

Юлька привыкла верить словам, — особенно если их произносили люди, заслуживающие доверия. Заверение Фауста, что, доставив Медальон Времени в Комнату перекрестков, она получит свободу и вернется домой, казались Юльке непреложной истиной: и она спешила по Белой дороге к далекой цели. Намеки Мефистофеля на то, что ее обманут, вызвали у Юльки подозрения, что Фауст переоценил добропорядочность госпожи Неизвестности, а попытки отобрать медальон утвердили в мысли, что у фигуры в маске есть конкуренты.

Благодаря подсказке незнакомца с серьгой свое спасение Юлька видела теперь в рукописи Затерянных столетий и ее авторе: только они могли научить Юльку использовать медальон для защиты от врагов и помочь разобраться в ситуации. Поэтому вместо Комнаты перекрестков Юлька решила направиться на поиски Старца к Великановым горам.

На аллею выбежал симпатичный беленький пудель.

— Песик! Ко мне! — ласково позвала любительница домашних животных.

Посмотрев на Юльку, пудель завилял хвостом и, подбежав, уткнулся носом в Юлькины колени.

— Хорошая собачка, хорошая! — начала гладить Юлька пуделя по голове.

Песик радостно взвизгнул.

— Атма! Атма! — послышался громкий крик. Из глубины аллеи показался встревоженный старик в старомодном фраке и белым бантом на шее.

— Атма! — увидев свою собаку, позвал старик. Дружелюбно махнув хвостом, пудель остался возле Юльки.

Бросив на Юльку внимательный взгляд, старик подошел к скамейке и осторожно уселся.

— Тоже собачек любите? — утвердительно спросил старик, разглядывая Юльку. — Издалека идете?

— Так, путешествую, — неопределенно ответила Юлька и потрепала Атму по загривку. — Хорошая у вас собачка!

— Да. У меня дома висят на стенах шестнадцать гравюр с изображением собак. В отличие от человека, собака никогда не предаст.

Приподнявшись, старик представился:

— Артур Шопенгауэр[43] — единственный философ из тех, кто живет в Кинсберге.

— Почему — единственный? — озадаченно спросила Юлька.

— Канта[44] и особенно Гегеля[45] таковыми не считаю, — ответил Шопенгауэр. — Они не понимают главного: в основе мироздания лежит воля.

Это высший космический принцип, который у природы и человека проявляется как стремление к жизни. Поскольку мировая воля ни на что не направлена, не имеет цели, она бессмысленна, — тогда как человеку нужна определенность. Поэтому он ищет смысл жизни, создавая для этого различные религии и философские системы.

Встав со скамейки, Шопенгауэр, жестикулируя, прошелся перед Юлькой.

— Чем умнее человек, тем труднее и трагичнее его жизнь, поскольку он глубже осознает бессмысленность бытия. Только искусство, этический аскетизм и философия способны дать человеку «тихую гавань», примирить со стихией «мировой воли».

— А чем вам не угодили Кант и Гегель? — сухо спросила Юлька. Ее отец и Юлькин наставник Славик преподавали философию в университете, и от них Юлька усвоила, что Кант и Гегель — звезды мировой величины.

— Философия должна выяснять причину трагичности бытия, а не заниматься схоластикой, — поджал губы Шопенгауэр. — Я восхищаюсь Кантовской постановкой философских задач: что я могу знать, что я должен делать, на что смею надеяться, что такое человек, — но его вывод о существовании мира как вещи-в-себе, познаваемого сознанием посредством опыта, неубедителен. Опыт основан на логике, тогда как сознание руководствуется интуицией.

Шопенгауэр говорил убежденно, дополняя слова жестами, словно выступал на кафедре Берлинского университета.

— А философия Гегеля, украденная им у Платона, настолько противоречива, что он вынужден ее фундаментом сделать диалектику — науку о развитии. Его Абсолютный Дух, лежащий в основе сущего, бесконечно познает себя, самораскрываясь то в пространстве — или в природе, то во времени — то есть в истории. Гегелевская логика, состоящая из тезиса, антитезиса и синтеза, напоминает ярмарочную дискуссию продавца и покупателя, спорящих из-за товара.

— Ну, знаете ли!? — возмутилась Юлька. — Нельзя так отзываться о земляках.

— Земляках? — удивился Шопенгауэр незнакомому определению. Поняв его, пренебрежительно бросил:

— Германия слишком мала, чтобы быть моей родиной.

И, крикнув «Атма! За мной!», быстро пошел прочь.

Слова Шопенгауэра ни в чем Юльку не убедили а, наоборот, привели к мысли, что надо повидать Канта и Гегеля: философы такого уровня должны знать о рукописи Затерянных столетий. Выйдя из парка, Юлька остановила прохожего и спросила, как найти Иммануила Канта.

— Вам знаком распорядок его дня? — уточнил прохожий и пояснил:

— Кант встает в 5 часов утра, в 10 часов вечера ложится, в 19 часов у него прогулка по городу. Подождите здесь: через 5 минут начинается его прогулка.

Прислонившись спиной к дереву, Юлька вспоминала, как когда-то поразило ее рассуждение Канта: «Две вещи наполняют душу мою удивлением и благоговением: звездное небо надо мной и нравственный закон во мне». Она тогда заинтересовалась кантовским категорическим императивом, требующим совершать поступки в соответствии с нравственным долгом, и жить так, словно за тобой каждую секунду наблюдает Бог, — и пыталась следовать этому принципу.

Канта Юлька узнала сразу: маленький, худенький, одетый в сюртук старичок шел, рассеянно глядя вперед. Пристроившись рядом, Юлька неловко сказала:

— Добрый вечер, господин Кант!

— Что? — завертел головой философ. — Перейдите на правую сторону, я левым глазом плохо вижу. Что вы хотели?

— Вам известна рукопись Затерянных столетий? — спросила Юлька, выполняя просьбу Канта.

— Кое-что слышал, — ответил философ. — В ее основе — старая идея, когда-то провозглашенная Платоном: измерять бытие движением, а не временем и пространством. Категорию «движение» позже забрали ученые, философы и теологи остались с понятиями времени и пространства: ими удобнее оперировать.

— Кто такой Старец?

— Неизвестный мне, но, судя по всему, блестящий философ, скрывающийся от всех под этим странным именем, — ответил Кант и поинтересовался:

— У вас при себе нет средства по уничтожению клопов: совсем замучили.

— Нет, — растеряно ответила Юлька.

— Жаль, — вздохнул старичок и, сухо бросив «Из-за вас я нарушаю график!», ускорил шаги.

Расставшись с философом, Юлька брела по улице, думая о том, что надвигается ночь и пора подумать о ночлеге. Неожиданно ее взгляд упал на прикрепленную к двери старинного здания табличку с надписью:

«Профессор философии Георг Вильгельм Фридрих Гегель». Секунду поколебавшись, она постучала висевшим на двери молоточком.

Дверь открыла женщина лет тридцати.

— Вы к мужу? — спросила она. — Заходите.

Шагая вслед за женщиной сквозь анфиладу заставленных мебелью комнат, Юлька думала о том, что Гегель, в отличие от большинства философов, был женат и имел детей: двух мальчиков от этой женщины — Мари фон Тухер — и еще одного от квартирной хозяйки в Йене.

Заведя Юльку в кабинет, где за огромным столом, заваленным книгами и бумагами, сидел человек с мучнисто-белым лицом, закутанный в серо-желтый халат до пола, Мари сказала:

— Георг, к тебе студентка, — и вышла из кабинета.

У профессора было невыразительное одутловатое лицо — лицо преждевременно состарившегося человека — и жидкие волосы. Он был крепко сложен, но сутулился, держался скованно и явно не хотел разговаривать.

— Чем обязан? — неприязненно осведомился Гегель. — Что-то непонятно в лекции?

— Нет, все понятно, — растерялась Юлька. — Я хотела узнать о Старце и рукописи Затерянных столетий.

— Романтик-революционер, — фыркнул Гегель. — Философия — учебник для простолюдинов. Я — ретроград.

Гегель задумался, начал перебирать бумаги, что-то бормоча себе под нос, потом откинулся на спинку кресла и, казалось, задремал. Поняв, что о ней забыли, Юлька смущенно произнесла:

— Что там с рукописью?

Сев прямо, Гегель посмотрел на Юльку так, словно впервые увидел. — Сестры-властительницы, — с трудом выдавливая из себя предложения, забормотал Гегель. — Вечность приходит к человеку в облике Смерти.

Властительница Времени дает надежду на завтрашний день, но однажды обманывает, и он оказывается у двери неизвестности, куда госпожа — вот бы снять с нее маску! — впускает только душу, оставляя тело земляным червям.

Дихотомия тела и души. Все действительное разумно, все разумное действительно.

Взяв перо, Гегель макнул его в чернильницу и начал что-то писать. Он делал это так увлеченно, что Юлька, постояв, тихонько вышла из кабинета и, сопровождаемая сочувственно молчащей Мари, направилась к выходу.

На улице сгущалась темнота; фонарщики зажигали газовые фонари.

— В городе есть гостиница? — спросила у Мари Юлька.

— Только монастырская, на окраине Кинсберга, — выйдя вместе с Юлькой на улицу, Мари показала, куда идти. — Прощайте!

Несмотря на непоздний час, прохожих на улице не было. Дважды Юлька отклонялась в сторону, но, ориентируясь на тихий звон колокола, меняла направление, пока не оказалась у монастырских ворот. Взяв деньги, услужливый монах провел ее в пахнущую ладаном комнату с рукомойником, иконой в углу и кроватью у стены. Водные процедуры — и утонувшая в свежести простыней Юлька быстро заснула.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Солнце: как его много! Потянувшись, Юлька открыла глаза, быстро закрыла их, ослепленная лучами, и рывком вскочила с постели. Гимнастика, водные процедуры, процесс одевания — и Юлька, готовая двигаться дальше, вышла из гостиницы на монастырский двор.

— Доброе утро! — услышала Юлька чей-то голос.

Повернувшись, Юлька увидела пожилого, некогда наверняка красивого монаха, участливо смотревшего на Юльку.

— Пьер Абеляр,[46] бывший учитель схоластики, ныне — аббат этого монастыря, — представился монах, заметив настороженный Юлькин взгляд.

— Тот Абеляр, кому Элоиза писала: «Господину — от рабыни, отцу — от дочери, супругу — от супруги, брату — от сестры».. И еще: «Единственному после Христа — одинокая во Христе»? — спросила Юлька.

— Да, — согласился Абеляр, с уважением глянув на Юльку. — У вас хорошая память!

— Еще бы! — усмехнулась Юлька. — Лучшие любовные женские письма, которые я читала. Они обжигают. Ваши письма читать было противно: их писала рука труса. Элоиза оказалась умнее, талантливее и красивее вас: почему вы ее бросили?

— Нас развела эпоха, потребовавшая: любовь или карьера, — смутился Абеляр. — Я выбрал карьеру.

— Типично мужской выбор с типично мужскими отговорками, — хмыкнула Юлька. И, посуровев лицом, поинтересовалась:

— Вы явно ждали, когда я проснусь: что случилось?

— Ночью принесли послание от инквизиторов: вас разыскивают.

Говорят, по вашей вине погибло семь человек, но я в это не верю. Чем вам помочь?

— Покажите путь к Великановым горам! — попросила Юлька. Затем, поколебавшись, сняла медальон и протянула Абеляру: Расшифруйте изображенные на медальоне символы.

— Пожалуйста! — пожал плечами Абеляр. — Часы и дорога символизируют изменчивость времени, квадрат — протяженность пространства и четыре стороны света, круг — символ вечности.

— А верстовые столбы и крест?

— Двоякое значение: они соединяют время, пространство и вечность в единое целое и одновременно играют роль кнопок, на которые надо нажимать, чтобы привести медальон в действие, — возвращая медальон, Абеляр задумчиво добавил:

— Мне рассказывали об этом артефакте: он обладает могущественными свойствами. Но как им пользоваться, знают немногие: я к их числу не принадлежу. Пойдемте: вам пора уходить.

Повесив медальон на шею, Юлька зашагала рядом с Абеляром.

— Судя по рассказам Боккаччо,[47] более порочной организации, чем монастырская, не существует, — произнесла Юлька, рассматривая монастырские постройки.

— Вы не правы, — покачал головой Абеляр. — Монастырь создавался как место для молитвы. Смысл жизни монаха — молитвой восстановить связь между Богом и человеком, утраченную в результате грехопадения.

В воздухе разнесся легкий звон колокола.

— Слышите?! — воскликнул Абеляр. — Колокольный звон — единственная музыка, воспринимаемая Богом.

— Говорят, что некоторые колокола имеют свое имя. Это правда? — спросила Юлька.

— Да.

Абеляр и Юлька вышли за стены монастыря.

— Видите тропинку, ведущую к лесу? Идите, не сворачивая. Потом будет речка, поле, за ним снова лес — будьте в нем осторожны, он наполнен иллюзиями — и Великановы горы. Во имя Отца и Сына и Святого Духа будьте счастливы! Аминь!

Абеляр, прощаясь, низко поклонился.

— И вам того же! — ответила Юлька, трогаясь в путь.

Рывками, словно его подталкивали, дул ветер, раскачивая траву и небольшие кустики. Утренняя прохлада таяла, уступая место намечавшейся жаре. Синело небо, простираясь от горизонта до горизонта, лишь несколько одиноких облачков плыло в вышине. Порывы ветра доносили запах полыни и полевых цветов. Юлька шла, радуясь новому дню — чувство, испытываемое только юностью.

Вот и лес. Узкая тропинка вилась между деревьями, изредка пересекая небольшие полянки. «Если повезет: к вечеру буду у Великановых гор», — планировала Юлька, ускоряя шаги, — ей чудилось, что за ней кто-то идет.

В просвете кустов показалась очередная поляна. Выскочив на нее, Юлька остановилась, пораженная неприятным зрелищем: трое здоровенных краснорожих парня, похожих физиономиями на червяков, по очереди стегали кнутом привязанную к дереву молоденькую девушку. Рот у девушки был заткнут платком, по ее лицу текли слезы.

— Что вы делаете?! — возмутилась Юлька, подбегая к пленнице. — Перестаньте!

Парни удивленно посмотрели на Юльку. Потом старший из хулиганов-червяков успокаивающе произнес:

— Гражданка, не нервничайте. У вас свои дела, у нас свои. Не обращайте внимания, проходите мимо.

— Пройти легко, — но как потом с этим жить?! — возразила Юлька, присматриваясь, за какой конец веревки дернуть, чтобы быстро развязать пленницу. — В чем она провинилась?

— У нас общая сфера деятельности — компьютерная. Мы работаем Вирусами, она — Мышкой, — пояснил старший из Червяков, явно надеясь убедить Юльку последовать его совету. — Никто не возражает: пусть трудится, — но зачем так стараться?! Только разгуляешься по файлам, а она Касперского или Норд натравливает, а то и доктора Вебера[48] вызовет. Совсем замучила.

— Понятно, — кивнула головой Юлька и, дернув веревку, освободила пленницу. Схватив Мышку за руку, Юлька крикнула: «Бежим!» и потащила девушку туда, где деревья стояли погуще.

— Стой! Стой! — заорали Червяки и ринулись в погоню.

Кеды позволяли Юльке бежать быстро, тогда как Мышкины туфли были годны только для тротуаров. Густые кусты, через которые, убегая, легко пролазили худенькие девушки, задерживали Червяков, но Юлька понимала, что это не надолго.

— Брось меня! — крикнула Мышка, избавившаяся от кляпа еще в начале побега.

— Еще чего! — возразила Юлька, перебегая поляну — и, споткнувшись о сухую ветку, шлепнулась на землю.

— Кажется, нас скоро привяжут к одному дереву, — вскакивая на ноги и глядя на приближающихся Червяков, констатировала Юлька.

— Ты забыла о моей специальности! — возразила Мышка, по-особому складывая пальцы на правой руке. — Обними меня: я поменяю файлы.

Недоумевающая Юлька обняла Мышку за талию, та щелкнула пальцами, — и Юлька почувствовала, как завертелись в бешенном вихре земля и небо, и этот вихрь несет ее, несет…

Подбежавшие Червяки изумленно застыли: девушки исчезли.

— Неужели Мышь решилась на жесткую перезагрузку? — удивился старший из Червяков. — Вслепую, без экрана, она рискует оказаться в жерле вулкана или в океане. Храбрая девчонка: не зря ее боялись!

— Зато теперь компьютер беззащитен! — обрадовался младший из Червяков. — Айда в город!

И Червяки, радостно гогоча, помчались прочь.

А на поляну, где недавно стояли Мышь и Юлька, бесшумной тенью скользнул черный пудель. Потыкавшись вокруг и понюхав воздух, он злобно тявкнул и нырнул в кусты.

Прошло минут десять, и на поляне появился новый посетитель. Помяв сапогами траву, он изучил следы и направился в глубь леса. …Юлька очнулась рядом с Мышкой на обширном каменистом плато, освещенном множеством факелов, которыми размахивали, выкрикивая «Ашанти!», одетые в набедренные повязки чернокожие дикари.

— Мы где? — ахнула Юлька, вглядываясь в темноту.

— Судя по выкрикам, на празднике богини плодородия, — объяснила Мышка, с тревогой поглядывая на дикарей. — Надеюсь, жертва выбрана: не хотелось бы, избавившись от кнута Червяков, умереть от ритуального ножа.

— Ты говоришь о человеческом жертвоприношении? — недоверчиво уточнила Юлька.

— Да, — подтвердила Мышка, озираясь по сторонам. — Жертва на помосте, на троне сидит. А рядом два охранника с копьями.

Только сейчас Юлька обратила внимание на невысокое деревянное сооружение, вокруг которого толпилась основная масса дикарей.

— Подойдем ближе: мне кажется, эти негодяи наметили жертвой девушку.

Схватив Мышку за руку, Юлька потащила ее к помосту.

— Зачем нам это? — заупрямилась Мышка, пытаясь тормозить ногами. — Лучше поменяем файлы: на один раз энергии у меня хватит.

Преодолев Мышкино сопротивление, Юлька подтащила ее к помосту, на который как раз взобрался размалеванный туземный вождь.

— Люди племени Совы! — громко воззвал он. — Наше племя после нашествия саранчи переживало голод. Мы страдали и умирали, пока высшие силы не послали нам чужестранку, которую мы преподносим в дар богине плодородия. Отдадим последние почести той, чья кровь, оросив землю, оплодотворит почву, принеся нам невиданные урожаи. Ашанти!

— Ашанти! — завопили, размахивая факелами и подпрыгивая, дикари.

Сидевшая на троне белокожая, одетая в платье девушка, подняв голову, посмотрела на Юльку — и столько угрюмой тоски было в ее взоре, что Юлька не выдержала.

— Великий вождь! — обратилась Юлька к туземному военачальнику. — Дозволь нам, странникам, припасть к ногам той, кто возвысит своей кровью племя Совы.

Вождь с подозрением осмотрел путешественниц.

— Кто вы и откуда?

— Из далеких городов. Наставляем на путь истинный заблудшие души, — объясняла Юлька, удивляясь, как ловко, оказывается, она умеет сочинять. — Слава о могучем племени Совы и его храбром вожде докатилась до наших земель и вот мы здесь, восхищенные и трепещущие. Не откажи в нашей просьбе!

— Вы, миссионеры, народ хитрый, но безвредный, — пренебрежительно сказал вождь. — Ладно, лезьте сюда.

— Благодарю, о великодушный! — крикнула Юлька и, подталкивая вперед Мышку, забралась на помост. Растерявшись от бурного Юлькиного натиска, вождь отодвинулся в сторону, дав знак охране не вмешиваться.

Упав на колени перед троном, Юлька обняла пленницу за ноги, другой рукой обхватила Мышку и скомандовала:

— Меняй файлы!

Быстро сложив пальцы на правой руке, Мышка щелкнула ими — и девушек завертел компьютерный вихрь.

Очнулись путешественницы в мрачном подземелье, со стен которого капала вода.

— Что за хамство?! — после непродолжительного молчания послышался в темноте недовольный голос недавней туземной пленницы. — Я, конечно, благодарю за спасение, но могли бы и лучшее место найти. Хотите заразить меня туберкулезом?!

— И зачем ее взяли? — вздохнула Мышка. — Эй, Сова!

— Я не Сова, — возразила недавняя пленница.

— Значит, будешь ею, — объявила Мышка. — Это имя тебе подходит: такое же вредное, как и ты.

— Сова так Сова — мне безразлично, — пробубнила обладательница нового имени. — А за грубость пожалуюсь правительству. Правительство, ау!

— Перестаньте ссориться! — не выдержала Юлька. — Нужно думать, как отсюда выбраться, а не ругаться.

— Тебе не стыдно? — обратилась Юлька к Сове. — Мы рисковали, избавляя тебя от дикарей, а ты правительством угрожаешь.

— Не угрожаю, а зову, — уточнила Сова. — С умными людьми поговорить захотелось.

И добавила:

— Тем, кто к ним не относится, сообщаю: судя по потоку воздуха, задевающего мой правый бок, рядом — отверстие в стене. Доверия оно не внушает, но, вероятно, это единственный выход из пещеры.

— Чего мы ждем! — решив игнорировать Совиные колкости, воскликнула Юлька. Схватив Мышку за руку, она, нашарив другой рукой каменное отверстие, протиснулась в него и, сгибаясь почти до земли, полезла вперед.

Судя по раздававшемуся позади брюзжанию, Сова последовала их примеру.

Минут через десять показалось бледное пятно света и вскоре, выбравшись из туннеля, путешественницы оказались в обширном, освещенном светлячками кристаллическом гроте, откуда расходились веером семь пробитых в каменных стенах дорог.

— Куда идти дальше? — обернулась Юлька к своим спутницам, — и вздрогнула, услышав гулкий бас: «Идти нужно туда, куда ведет мысль».

— А если не ведет? — поинтересовалась Юлька, вертя головой по сторонам и пытаясь понять, с кем разговаривает.

— Тогда надо стоять, — ответил голос.



— Но стоя никуда не придешь, — запротестовала Юлька.

— Что такое движение, как не череда остановок? — торжественно вопросил голос. — И что такое остановка, как не часть движения?

— Каков вывод? — недоуменно спросила Юлька.

Мышка и Сова молчали: они, как и Юлька, старались угадать, кто с ними беседует.

— В итоге идти и стоять — одно и то же, — объявил голос.

— Мы еще не в итоге, — рассудительно заметила Юлька. — Вы где прячетесь?

— Ты не видишь меня потому, что я хорошо виден, — засмеялся голос. — Кто я?

— Вас видно — значит, вы большой, — начала рассуждать Юлька. — Неподвижен, но хотел бы двигаться. Вы — грот?

— Правильно!

— Восхищаюсь вами как собеседником, но нам пора идти, — твердо сказала Юлька. — Какая из дорог выводит на поверхность?

— Все выводят. Только одни — через час, другие — через столетия.

— Мы устали от темноты, — взмолилась Юлька. — Помогите нам!

— Ответьте на вопросы — и я решу, в какой тоннель вас направить.

— Спрашивайте, — вздохнула Юлька. И поинтересовалась:

— Сами загадки выдумываете?

— Чтобы заставить задуматься одних людей, достаточно того, что придумали другие, — лениво прогрохотал грот. — Древнегреческий философ Зенон[49] однажды спросил: сумеет ли быстроногий герой Ахилл догнать раньше него стартовавшую черепаху?

— Конечно, — удивилась легкому вопросу Юлька. — Это не только Ахилл, но и я смогу.

— Ты не учитываешь, что, когда Ахилл догонит черепаху, она вновь уползет вперед, — возразил грот. — Догнал — она уползла, догнал — она уползла. И так до бесконечности.

— Вы хотите сказать, что по условиям задачи Ахилл имеет право догнать, но не перегнать черепаху, — задумалась Юлька. — В этом случае черепаха всегда будет опережать Ахилла, поскольку стартовала первой.

— Я в недоумении, — обернувшись к попутчицам, быстро выговорила Юлька.

— Не подскажете?

— Пара пустяков! — буркнула Сова и крикнула:

— Эй, грот! Эту апорию нужно разбить на две составляющие. Если Ахилл и черепаха передвигаются в пространстве, то Ахилл догоняет черепаху. Если бегут во времени, то Ахилл всегда отстает. Устраивает ответ?!

— Отчасти, — прогрохотал грот. — С уточнением, что Ахилл догоняет черепаху при соотношении с будущим, а не с прошлым временем.

— Все знаешь, а спрашиваешь! — укоризненно произнесла Юлька.

— Ритуал, — объяснил грот. — От глупцов избавляет. Пару лет назад экспедиция из Брайтона появилась: послушал их экономические теории и отправил в лабиринт — до сих пор где-то бродят… Скажите: если бросать зерна друг на друга, то после какого по счету зерна образовавшееся нагромождение станет «кучей зерен»?

— Зависит от восприятия того, кто определяет нагромождение как кучу, — пренебрежительно ответила Сова. — Для муравья и три зерна — куча, для человека — более сотни зерен.

— Неплохо, — удовлетворенно прогрохотал грот. — Слушайте вопрос, придуманный средневековыми схоластами. Может ли всемогущий Бог создать камень, который не сумеет поднять?

— Да-а! — протянула Юлька. — Ну и вопросик! Если Бог такой камень не создаст, он не всемогущ, если создаст, то опять-таки не всемогущ, поскольку не в силах его поднять… А схоласты нашли решение?

— Они старались, — уклончиво ответил грот. — Не отвлекайтесь… Где там ваша всезнайка?!

— Здесь — буркнула Сова. — В загадке противопоставлены понятия «создавать» и «поднимать», поэтому решения она не имеет. Если что-то создается, то не поднимается и наоборот.

— Как вам не стыдно! — возмутилась Юлька, обращаясь к гроту. — Нужно честные вопросы задавать, а не жульничать.

— Ну, не преувеличивайте… — смущенно прогрохотал грот. — Выбирайте: тоннель с зеленым огоньком у входа завлекает, но не обещает. Соседний, с паутиной, обещает, но не завлекает. Итак?

— Вон тот, с зеленым огоньком, — заторопилась Мышка, решив как-то себя проявить.

— Вы равны в правах? — уточнил грот.

— Да, — с досадой ответила Юлька, собиравшаяся указать, с учетом намеков грота, на тоннель с паутиной.

— Тогда прошу к огоньку! — пригласил грот.

Путешественницы поспешили к выбранному Мышкой тоннелю.

— Надеюсь, это не путь в лабиринт?! — съязвила на прощанье Юлька.

— Оглянитесь! — обиженно воскликнул грот.

Девушки обернулись и с ужасом увидели на том месте, где только что стояли, огромный колодец.

— При желании лабиринт не понадобился бы, — насмешливо пророкотал грот. — Идите и благодарите тот ум, которого у двоих из вас нет.

Тоннель был просторен. Блестевшие на стенках зеленые огоньки уютно освещали дорогу, и Юлька впервые смогла рассмотреть своих спутниц, удивляясь, насколько их внешность подходит к именам. Худенькая остроглазая Мышка с заплетенными в косы лентами была одного с Юлькой возраста, тогда как Сова — плотная фигура в чепчике и платье-френч, крючковатый нос, слегка выпученные глаза — явно была постарше.

Шагалось легко, — и все же у Юльки возникло ощущение, что выбор пути ошибочен. Подобные сомнения грызли, вероятно, и Сову, неожиданно произнесшую:

— Моя тетушка — я к ней в гости направлялась, когда в засаду дикарей попала, — говорит, что умную от дурочки отличает умение вовремя промолчать.

— А я слышала, что те, у кого нос крючком, используют его при вязании, — парировала Мышка. — Ты не пробовала?

— Перестаньте! — остановившись, воскликнула Юлька. — Договоримся о следующем: пока идем вместе, то не ссоримся, серьезные решения принимаем коллективно, в обычной ситуации командую я. Согласны?

Сова кивнула головой, зато Мышка возмутилась:

— Я тоже хочу командовать!

Юлька замялась, подыскивая необидные для Мышки слова, но произнести их не успела.

— Предлагаю кое-кому обратить внимание, у кого из нас находится Медальон Времени, — процедила сквозь зубы Сова.

— Медальон Времени?! — ахнула Мышка, наконец-то увидев, что висит на Юлькиной шее. — Вот здорово! Откуда он у тебя?

И Юльке пришлось все рассказать, закончив свое повествование словами:

— Надеюсь на вашу помощь.

— Не понимаю, чем могу помочь?! — пожала плечами Мышка. — Перебросить вас никуда не могу, поскольку исчерпала запас энергии.

Получить новый заряд можно только посредством аккумулятора, но таковой имеется лишь в компьютерном центре, где я работала, — да еще, по слухам, на черном рынке Брайтона.

— Не торопись с выводами! — раздраженно прервала ее Сова. — Никогда не знаешь, что окажется решающим фактором: может, ленточки в твоих косичках или мой чепчик.

И, обращаясь к Юльке, добавила: — Обещаю следовать за тобой.

— И я, конечно! — подтвердила Мышка.

Путешественницы отправились дальше, но не успели пройти и десяти шагов, как случилось неожиданное. Что-то огромное, похожее на великанский шерстяной платок, ринулось, заполняя тоннель, навстречу девушкам, заставив их упасть и прижаться к земле. Поерзав в непонятном поиске, это «что-то» убралось обратно, сопровождаемое невнятным бормотанием: «Пыли-то, пыли- то сколько…».

— Откуда сие? — вставая с земли и отряхиваясь, повторила Юлька любимую папину фразу.

— Говорят, старуха История балуется: сметает то, что ей не по нраву, — приводя в порядок платье и чепчик, нехотя пояснила Сова.

— Грандиозное явление! — вспомнив о скользнувших по лицу шерстяных волокнах, вздрогнула Юлька. И, убедившись, что ее спутницы готовы к движению, скомандовала: «Отправляемся!».

Минут через пятнадцать яркость света в тоннеле начала возрастать.

Обрадованные путешественницы ускорили шаг и, выбравшись из подземелья, оказались в окруженной высокими горами долине, на окраине которой расположилось село. Но внимание путешественниц привлекли не разбросанные по долине обветшавшие домики и неухоженные огороды, а длинная цепочка одетых в лохмотья людей, стоявших, сидевших и даже лежавших друг за другом в направлении приземистого здания.

— Странное зрелище! — резюмировала Юлька. Ее спутницы согласно кивнули головой. Подойдя ближе, путешественницы обратили внимание, как по-разному вели себя находившиеся в цепочке люди: одни играли в карточного «Дурачка», другие спали на раскладушках, третьи обменивались мнениями:

— Аристотель[50] каков? «Свободное применение своего таланта есть счастье». А? Такое счастье мне и надо.

— Цицерон глубже: «Все, обладающие добродетелью, счастливы».

Грандиозно! Чтобы получить такое счастье, ничего не жалко.

— Будьте любезны! — окликнула Юлька рыжебородого весельчака, объяснявшего пожилой женщине, почему он предпочитает блаженную невозмутимость Эпикура[51] гедонизму Аристиппа из Кирен.[52] — Не подскажете, что здесь все делают?

— Стоят в очереди, — охотно сообщил рыжебородый и показал в сторону приземистого здания — Вон в тот магазин.

— Что продают? — выскочила Мышка. — Случайно не аккумуляторы?

— Не продают, а дают бесплатно: тот вид счастья, которое каждый хочет.

— У счастья много разновидностей? — удивилась Юлька.

— Еще в первом веке до нашей эры римский философ Варрон[53] насчитал 289 определений счастья, — снисходительно объяснил рыжебородый. — С тех пор эта цифра значительно увеличилась.

— Уточним ситуацию у продавца, — вмешалась Сова. — Информация, получаемая — Сова окинула взглядом очередь — через сто сорок восьмые руки, всегда страдает погрешностями.

Над окошком выдачи продуктов висела вывеска: «Счастье — оптом и в розницу. Инвалидам и героям любых войн — без очереди».

— Где продавец? — увидев, что окно выдачи закрыто решеткой, спросила Юлька у стоявшего первым благообразного старичка.

— Вот! — уважительно поднял вверх палец старичок. — Будучи в юном возрасте, подобный вопрос я задал деду, занимая его место в очереди.

Повторю его ответ: «Никто не знает!».

— Хотите сказать, что магазин ни разу не открывался? — изумилась Юлька.

— Вы удивительно догадливы! — восхитился старичок.

— Тогда это не очередь, а бесцельное топтание на месте, — объявила Юлька.

— Ошибаетесь, — возразил старичок. — Это объединяющий нас жизненный уклад, и мы им довольны. Каждый знает свой номер по порядку, поэтому нам нечего делить. Нет ссор, ненависти. В очереди невозможно одиночество и всегда есть надежда, что однажды появится продавец, и мы получим свое счастье.

— Если убрать вывеску, — не обращая внимания на воркотню старичка, обратилась Юлька к своим спутницам, — то все разойдутся по домам и займутся прохудившимися крышами и заросшими сорняками огородами. Вон там лежит лестница, прислоните ее к магазинной стене.

— Зачем вам чужая жизнь? — пожала плечами Сова. — Благие намерения в отношении посторонних всегда заканчивались катастрофой.

— Мне лучше знать! — воскликнула Юлька. Обуявший ее революционный порыв требовал баррикад и установления в селе царства всеобщего благоденствия. — Несите лестницу. Когда Юлька, поднявшись по лестничным ступенькам, начала снимать вывеску, толпа зароптала. После того, как вывеска упала на землю, ропот перерос в негодующие возгласы: «Хулиганки!

Столько лет мирно жили, никому не мешали — и на тебе!» Увидев, что очередь, смешавшись, с грозными криками движется к магазину, неустрашимая Юлька, стоя на верхней перекладине лестницы, простерла вперед руку и, обращаясь к толпе, громко воскликнула:

— Долой безделье! Счастье — в труде!

— Она хочет отнять у нас бесплатное счастье! — завопил рыжебородый. — Бей ее!

Только тогда, когда один из просвистевших в воздухе камней попал Юльке в плечо, она поняла, что революция потерпела поражение и, ойкая, сползла на землю, — тут же получив удар палкой от благообразного старичка.

— Бежим! — Сова и Мышка, подхватив Юльку под руки, ринулись в сторону, противоположную той, откуда вышли к селу: остроглазая Мышка разглядела там вход в подземелье. Осыпав беглянок градом камней, толпа успокоилась и повернула обратно. Перед тем, как нырнуть в тоннель, Юлька оглянулась и увидела, как рыжебородый прикрепляет вывеску на прежнее место, а остальные, суетясь, восстанавливают порядок в очереди.

Хотя новый тоннель оказался обширнее предыдущего и был хорошо освещен, путешественницы шли по нему без радости.

— Ох уж эти революционеры! — бурчала Сова, щупая шишку на голове. — Сами не живут и другим не дают. А расплачиваются невиновные.

— Вы считаете способ существования этих селян нормальным? — возмутилась Юлька.

— А чем он хуже времяпровождения взбирающегося на гору альпиниста? Или плавания на «Кон-Тики»[54]? — вопросом на вопрос ответила Сова. — Пусть каждый живет так, как ему хочется, лишь бы его способ бытия не мешал другим.

— И вообще: кто обещал, что серьезные решения будем принимать коллегиально? — прихрамывая, с упреком сказала Мышка.

— Простите меня! — устыдилась Юлька. — Я была не права.

Дальше шли молча. И только когда тоннель закончился и путешественницы оказались в высокой карстовой пещере, в стенах которой виднелись уводящие в разные стороны тоннели, они остановились и начали обсуждать, какой вход выбрать. У каждой оказался свой вариант, и Юлька уже собралась напомнить, кто здесь главный, как вдруг послышался стук каблуков и из левого прохода выскочил одетый в элегантный костюм, туфли и шляпу красивый парень, напоминающий ухватками шимпанзе. В руках у парня был букет роз.

Увидев путешественниц, парень расцвел улыбкой:

— Ах, мадмуазели! Какая приятная встреча!

И, склонившись в полупоклоне, представился: — Дон Жуан.[55] Экзистенциалист.[56] — Кто-кто? — переспросила Юлька.

— Понимаю: университетов не заканчивали. Я — тот, чью сущность непрерывно обижает его существование. Отсюда — бездна страдания и сочувствие дам.

— Вы — тот самый Дон-Жуан? — восхищенно глядя на парня, спросила Мышка.

— Увы! Тоскующее сердце, доверчивые женщины. Страстная, но несчастная любовь. Угрозы, погони, скитания. Командор привязался: с какой-то донной Анной. Знать такую не знаю.

Засияв улыбкой, Дон Жуан почтительно шаркнул ножкой:

— Милые дамы! Прошу не отвергать мое внезапно вспыхнувшее чувство!

Подбежав к Юльке, поцеловал ей ручки, засунул в петличку розу и шепнул:

— Пятая аллея, полночь. Жду.

Точно так же Дон Жуан повел себя с Мышкой и Совой, разве что аллея была не пятой, а шестой и седьмой, и, помимо ручек, Дон Жуан расцеловал Юлькиных спутниц в щечки. Из глубины тоннеля, откуда выбежал Дон Жуан, донесся гул шагов.

— Командор! — беспокойно оглянулся Дон Жуан. — Прошу не выдавать.

До радостных встреч. Любовь гарантирована.

Согнувшись в полупоклоне, изящно махнул шляпой и скрылся в остроконечном тоннеле.

— Какой очаровательный мужчина! — вздохнула Сова, восторженно глядя вслед Дон Жуану.

— Очень, очень очаровательный! — закатывая в восхищении глаза, поддакнула Мышка.

У Юльки после Дон Жуановского замечания об университетах сложилось особое мнение, но высказать его она не успела: в пещеру ввалился громадный, похожий на гориллу мужчина в мундире командора.

— Судя по цветам из моего сада, этот прохвост здесь побывал, — рявкнул Командор. — Куда он побежал?

— Сюда! — воскликнули путешественницы, показывая рукой: Юлька — в остроконечный тоннель, Сова и Мышка — туда, откуда вошли в пещеру.

Командор задумался. — Поскольку вы слабый пол, то доверия не вызываете, — подытожил он. — Но, следуя математическому принципу, отдаю предпочтение большинству.

И Командор потопал в ту долину, где Юлька пыталась отменить очередь за счастьем.

— Ах! — огорченно воскликнула Юлька.

— Ох! — облегченно вздохнули Сова и Мышка.

После чего путешественницы взглянули друг на друга.

— Где твой чепчик? — спросила Юлька Сову.

— Куда делись твои ленточки? — спросила Сова у Мышки.

— Пропал Медальон Времени! — уставившиеся на Юльку Мышкины глаза расширились до невозможных пределов.

— Дон Жуан! — выкрикнули хором подруги по несчастью и ринулись в остроконечный тоннель.

ТРЕТЬЯ ИНТЕРЛЮДИЯ

— Что за цирк с Дон Жуаном? — кричал Владыка Пространства, расхаживая по кабинету — Чей этот прощелыга?

Сестры ткнули пальцем друг в друга:

— Ее!

Изумленно замерли и воскликнули:

— Этой твари — Неизвестности!

Владыка Пространства застыл на месте. «Неужели она ведет двойную игру?» — прошептал он. И, уловив внимательный взгляд сестер, разражено сказал:

— Ладно, разберусь.

— Кто такой Старец? — спросила Властительница Времени.

— В незапамятные годы — смертный, взятый Создателем в Ученики, — помолчав, ответил Владыка Пространства. — Это была заря человечества: беспомощного, малочисленного, пытающегося противопоставить деревянные палицы и копья клыкам и когтям свирепых зверей. Единственное, что тогда существовало в мире — это Движение, и Старец — кстати, у него было другое имя — стал его апологетом.

— Почему Отец никогда не говорил, что у него был Ученик? — удивилась Властительница Времени.

— Потому что они плохо расстались. Используя принципы Движения для ускоренного развития, Ученик втайне от Отца вырастил на острове расу атлантов, снабдив их фантастическими знаниями и способностью к обучению. По слухам, они даже секрет атомной бомбы открыли. Ученик надеялся подготовить учителей человечества, не догадываясь, что погрязшие в роскоши атланты думают только о завоеваниях. В течение года атланты покорили все южноафриканские государства и подбирались к Европе.

Назревала эпоха всемирной деспотии, цивилизация превращалась в тупиковую. Ужаснувшись от содеянного, Ученик обратился за помощью к Отцу и тот уничтожил Атлантиду, отправив ученика обратно на землю.

— А потом? — поинтересовалась Властительница Времени, слушавшая рассказ старшего брата как волшебную сказку.

— Ученик пытался повторить атлантический эксперимент с другим народом, но узнавший об этом Отец подверг его наказанию и выгнал на другой континент. С тех пор, кочуя по Земле, Ученик поменял много имен и даже отметился в числе Забытых и Неизвестных богов, пока не стал Старцем в созданной человеческим воображением Витасофии.

— Почему я узнаю об этом только сейчас! — возмутилась Властительница Времени.

— Уши надо мыть чаще, чтобы кое-что в них попадало, — съязвила Властительница Вечности. — Я, ты и он — Властительница Вечности кивнула на Владыку Пространства — были созданы Отцом для того, чтобы умерить творческий зуд Ученика и вытеснить его с Земли — что нам и удалось. Как ты думаешь, почему мы не пытаемся попасть в Витасофию?

— Не знаю, — растерялась Властительница Времени.

— Это было одним из условий Ученика, навсегда покидающего Землю, — наставительно сказала Властительница Вечности. — Условие формальное — там достаточно существ, на которых мы можем влиять. Да и Ученик не тот, кем был раньше: все могущество и силу растратил, не зря Старцем зовут.

Бессмертие тоже изнашивается.

— Удовлетворена? — спросил Владыка Пространства младшую сестру.

Дождавшись ее кивка головой, бодро сказал:

— Пора расходиться.

И взмахом руки перенес себя в другое место.

— Действительно, пора! — подмигнула Властительница Вечности сестре и исчезла.

В ПОЛДЕНЬ

— Повторяю: двойных игр не веду и Дон Жуан для меня такая же неожиданность, как и для тебя, — раздраженно говорила госпожа Неизвестность. — Девочка пока еще в моей власти и нет смысла ее менять.

— Даже в том случае, если она вместо Комнаты перекрестков направляется к Великановым горам? — насмешливо спросил Владыка Пространства.

— Направляться — не значит дойти! — фыркнула госпожа Неизвестность.

Отвернув тяжелый взгляд от фигуры в маске, Владыка Пространства прошелся по комнате и, остановившись у окна, надолго задумался.

— Получается: или это случайность, — медленно выговорил Владыка Пространства, — или…

— Вмешался кто-то, о ком мы ничего не знаем, — досказала его мысль госпожа Неизвестность.

И собеседники озадаченно посмотрели друг на друга.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Надолго запомнился тот вечер посетителям корчмы с интригующим названием «Проходите дальше». Впрочем, начало вечера неприятностей не предвещало. После сытного ужина часть приезжих поднялась наверх, в комнаты для отдыха, а остальные расселись по лавкам и продолжили прерванное едой занятие: игру в кости, обсуждение торговых сделок, чтение газет «Официальная истина», «Свободная тюрьма», «Лекарство от любопытных» и прочее. И только когда в корчму ворвались разъяренные фурии, в которых с трудом можно было узнать недавно вполне благонравных Юльку, Сову и Мышку, все насторожились.

— Где проходимец по имени «Дон Жуан»? — подскочив к стойке, спросила у корчмаря Юлька.

Следуя старинной традиции «С Дону выдачи нет», корчмарь недоуменно развел руками. Обернувшись к залу, Юлька повторила свой вопрос, получив в ответ насмешливые улыбки.

— Ах, так! — процедила Юлька. Оглянувшись по сторонам, она заметила сложенные у горящего камина деревянные факелы — ими пользовались уезжающие в ночную пору постояльцы. Метнувшись к камину, Юлька быстро зажгла несколько факелов, сунула два из них Сове и Мышке, и с криком: «Поджигай корчму! Они заодно с вором!» швырнула один факел за стойку. И только тут, когда вместе со стойкой загорелись подожженные Совой шторы на окнах, корчмарь осознал серьезность положения.

— Не жгите корчму! — заорал он. — Здесь Дон Жуан: в кости играет.

Услышав вопль корчмаря, Юлька и Сова, размахивая горящими факелами, поспешили к отдаленному столу, где нашли пристанище игроки в кости. Увидев разъяренных девиц, игроки бросились врассыпную, оставив за столом оцепенело глядящего на факелы экзистенциалиста.

— Где украденное? — окружив экзистенциальную личность, хором спросили девицы.

Дон Жуан попытался улыбнуться:

— Мадмуазели! Вы пришли на свидание?

— Где украденное? — горящие факелы почти вплотную приблизились к Дон Жуану и тот, струхнув, завопил:

— Я все проиграл! Поймите: у меня раненая душа. Игра избавляет от психологического дискомфорта. Умейте сострадать! Будьте гуманистами!

Факел в Юлькиной руке дрогнул и застыл, зато Сова оказалась неумолима. Выговорив «Не прячься за идеи, которые не разделяешь», Сова сунула факел под филейную часть экзистенциального тела.

— Мой костюм! — заверещал Дон Жуан. Отскочив назад, он поскользнулся и упал в пивную лужу: из-за нехватки воды корчмарь тушил пожар бочковым пивом.

— Где украденное? — на этот раз вопрос был повторен не только Юлькой, но и корчмарем. Подняв себя из лужи, Дон Жуан испуганно зачастил:

— Чепчик — у этого (мужик в лисьей шапке мгновенно вытащил чепчик из рюкзака и вручил Сове), ленточки — ага, уже отдал (довольная Мышка, потушив факел, вплела ленты в косы), медальон…

Дон Жуан оглянулся и спросил:

— Где Штефан?

— Выиграв медальон, сел на коня и ускакал, — сообщил корчмарь. — Я еще удивился: куда на ночь глядя?!

— Откуда этот Штефан? — обернулась Юлька к корчмарю.

— Из замка Бран — владения графа Дракулы.[57]

— Вампира? — округлила глаза Сова.

— Не уверен, что граф Дракула пьет человеческую кровь, но то, что он любит ее проливать, общеизвестно. Так что, барышня, о медальоне забудьте: другой купите.

— Другого такого нет, — с трудом сдерживая слезы, поникла головой Юлька. — Это Медальон Времени.

Все ахнули. В наступившей тишине кто-то выдохнул: «Быть беде!».

После чего все вновь заинтересовались Дон Жуаном.

— Повесить его! — предложил мужик в лисьей шапке. — Чтоб думал, на что играть!

— Можно утопить: еще одна бочка с пивом у меня найдется, — заметил корчмарь.

Юлька набрала в грудь воздуха, собираясь выступить в защиту Дон Жуана, но тут, хлопнув дверьми, в корчму вошел Командор.

— Топить и вешать — не наказание, — сурово произнес он. — Я возьму его с собой.

Глядя на побледневший нос и круглые глаза Дон Жуана, все поняли, что суровей наказания не придумаешь, — и занялись своими делами.

— Как нам догнать Штефана? — обратилась Юлька к корчмарю, руководившему работой по приведению в порядок пострадавшего от огня помещения.

— Никак, — ответил корчмарь. — Верховых лошадей нет, а единственная подвода едет утром в Брайтон, — постоялец наверху отдыхает. Советую последовать его примеру.

— Но мы потеряем время, — вмешалась Сова.

— Вы уверены, что его можно потерять? — скептически посмотрел на Сову корчмарь. — Иногда, только опаздывая, приходишь вовремя. Тем более что результаты наших дел, подобно эху, добираются до нас не сразу.

Услышав такую умную фразу, Юлька взглянула на корчмаря с уважением.

— Мы чуть корчму не сожгли: простите!

— Уже простил, — улыбнулся корчмарь. — У вас была причина для ярости, у меня — для молчания. Согласно диалектике, столкновение противоположностей чревато катаклизмами, — но со своим тайфуном мы справились быстро.

Жена корчмаря, поменяв шторы, закончила мыть пол, — и помещение вновь приобрело уютный вид.

— У вас найдется комната для ночлега? — обратилась Юлька к корчмарю.

— Возьмите ключ от седьмого номера.

Служанка провела девушек в обширную комнату с тремя кроватями.

— Что будем делать? — устало опустившись на стул, спросила Юлька у своих спутниц.

— Разберемся с ренегаткой! — ткнула пальцем в Мышку Сова. — Почему она не участвовала в сражении?!

Увидев виноватое выражение Мышкиного лица, Юлька припомнила, что та, получив факел, так и простояла с ним до получения ленточек.

«Струсила!» — подумала Юлька и махнула рукой:

— Не будем об этом. Наша задача — попасть в замок Бран и вернуть медальон.

— В замок не попадем — слишком хорошо охраняется.

Девушки задумались. Наконец Сова заявила:

— Единственный выход: воспользоваться Мышкиным умением менять пространство. Обернувшись, Юлька внимательно посмотрела на Мышку:

— Что скажешь?

Замявшись, Мышка нерешительно произнесла:

— Если заряжусь от аккумулятора, и буду иметь соотнесенный с местностью план замка, то смогу нас туда перенести.

— Великолепно! — обрадовалась Юлька. — Ты говорила, что аккумулятор можно достать в Брайтоне. Утром туда кто-то едет, постараюсь набиться в попутчики.

И выбежала из комнаты.

— Что-то нужно? — спросил шедший по коридору корчмарь.

— Решили ехать в Брайтон: хотела договориться с вашим постояльцем, чтобы нас подвез.

— С Брианом? В 10 часов вечера? — изумился корчмарь. — Он вам откажет.

— Почему?

— Он англичанин. По его понятиям дама, нанесшая в поздний час визит незнакомому мужчине, «зашла слишком далеко», поэтому от нее нужно держаться подальше. Подождите здесь: я сам с ним переговорю.

Постучавшись в одну из дверей, корчмарь после разрешающего отклика вошел в номер. Был он там недолго и, выйдя, удовлетворенно сказал:

— Все улажено. Плата — два фунта стерлингов, постарайтесь не проспать.

Поблагодарив корчмаря, Юлька вернулась к спутницам и, передав состоявшийся разговор, предложила ложиться в постель.

Рано утром, когда путешественницы спустились вниз, корчмарь уже стоял за стойкой.

— Здравствуйте! — улыбнулась Юлька. — Удовлетворите любопытство: откуда название «Проходите дальше»?

— Страдаю неизлечимым заболеванием: от общения с дураками начинает болеть голова. Поэтому в корчму допускаются только деловые, серьезные люди.

— Вроде Дон Жуана?! — съязвила Юлька.

— Он мошенник, но не дурак. И наживается на женщинах только потому, что те позволяют ему это делать.

— Где он? — спросила Мышка.

По блеску ее глаз Юлька поняла, что Мышка еще в плену Дон Жуановых чар, — и стала понятна Мышкина пассивность во вчерашнем сражении.

— На рассвете Командор увел его в свое поместье: собирается навечно посадить перед зеркалом.

— Разве это наказание? — пренебрежительно оттопырила губы Сова.

— Конечно. Личность становится кем-то по отношению к другим, — а кем можно стать по отношению к себе? Не подтверждая себя посторонним мнением, личность деградирует, превращается в идиота.

Сгибаясь под тяжестью огромного мешка, к входной двери прошел высокий, с широким, красноватым лицом и рыжими бакенбардами мужчина.

На мешке было написано: «Наследственное имущество: денежные растраты; долги карточные и обыкновенные; тюремные сроки».

— Это мистер Бриан — подводу загружает, — сообщил корчмарь. — Работает в Брайтоне судебным завхозом: собирает и возит туда доказательства, прецеденты и прочие атрибуты судопроизводства.

Вернувшись со двора, Бриан нырнул в кладовку и вскоре вышел оттуда, волоча два мешка с наклейками: «Наличие отсутствия» и «Отсутствие наличия».

— Вам пора! — забеспокоился корчмарь. — Занимайте места. И не забывайте называть Бриана «мистером» — иначе слова от него не дождетесь.

Распрощавшись с корчмарем и его женой, путешественницы быстро залезли в подводу. Сидевший к ним спиной Бриан молча хлестнул кнутом лошадь и, заскрипев колесами, подвода покатила по мощенной камнями дороге.

Узкая доска, на которой разместились девушки, заставляла их тесно прижиматься друг к другу. Прогоняя остатки сна, над лесом поднималось солнце. Среди деревьев мощными стволами и раскидистыми ветками выделялись старые, погруженные в воспоминания дубы. Радуясь новому дню, пели птицы. Неизвестно, о чем размышляли ее спутницы, но Юлька думала о том, как редко она, городская жительница, видит так близко красоту природы, и что, несмотря на отдельные шероховатости, со сказкой ей повезло. Конечно, у замка Бран — зловещая репутация, но ведь выкрутилась она из других опасных ситуаций, — остается надеяться, что и здесь повезет.

Да и спутницы ее — толковые девчонки, особенно Сова — так много знает!

Интересно, где она это знание приобрела?

— Девочки, расскажите о себе, — попросила Юлька.

К ее удивлению, этот вопрос вызвал легкое замешательство. И только проявив настойчивость, Юлька узнала следующее.

Настоящее Мышкино имя — Ирина. Выросла в детском доме для сирот.

Всегда увлекалась компьютерами, что и определило выбор специальности.

Любит путешествовать, занимается туризмом, поэтому приключениями довольна, хотя и страшат предстоящие опасности.

Наташа — так звали Сову — объявила, что приключения — не что иное, как романтическое название неприятностей, и никто старше восемнадцати и в здравом рассудке не станет их искать. Но поскольку возраст ее спутниц ниже требуемого уровня, то она готова вместе с ними подставлять голову под летящие камни и лезть в Дракуловский замок, о котором и упоминать неприятно. Последние годы Сова работала домашним библиотекарем у очень ученой дамы, где нахваталась разнообразных сведений. В плен к дикарям попала, направляясь к родственникам, которые давно приглашали ее в гости.

— Не возражаете, если я буду обращаться к вам как к «Сове» и «Мышке» — чтобы не путать с именами своих школьных подружек Иры Никаноровой и Наташи Светлинской? — спросила Юлька.

Девушки не возражали.

Беседу прервал появившийся из леса и вставший поперек пути мужик со взъерошенной бородой и волосами до плеч; в руках он держал кирку и лопату.

— Кто это? — испугалась Мышка.

Бриан не ответил. Остановив подводу, он молча копался в своих вещах.

— Мистер, к вам дама обращается! — крикнула Сова.

— Это кладоискатель, — прореагировал Бриан на слово «мистер». — Ищет то, что не прятал: первооснову сущего.

— У сущего есть первооснова? — оглянулась Мышка на Сову.

— Конечно.

— Какая?

— Разная у разных: Хаос, укравшая яблоко Ева, три кита, идея предмета, эфир, атом, Аллах, материя, инь и янь, душа, энергия — и так далее.

— И он все это ищет? — с уважением глядя на мужика, протянула Мышка.

И обратилась к мужику: — Давно в земле роетесь?

— Сколько себя помню, — устало ответил кладоискатель.

— А когда найдете, что будете с этим делать?

— Не знаю, — почесал пятерней в затылке мужик. — Главное — поиск, результат не важен.

Взяв у Бриана кульки с солью и сахаром, мужик скрылся в лесу.

Подвода покатила дальше.

Обсудив кладоискателя — Сова считала, что его «суета сует» не хуже другой суеты, а Юлька рвалась дать мужику огород или должность председателя колхоза, — девушки занялись составлением планов на будущее.

— Найдем аккумулятор и системный блок с монитором — и я перенесу нас в любое из помещений замка, — повторила обещание Мышка.

— Что там делать будем? — вздыхала Сова. — У Дракулы все темницы пленниками забиты.

— Разберемся на месте, — решила Юлька. — Проблемы решаются в порядке их возникновения.

Справа от дороги показалась поляна с журчащим на ней ручейком.

Остановив подводу, Бриан спрыгнул на землю.

— Привал. Лошадь отдыхает.

Путешественницы безропотно слезли вниз и расположились на лужайке.

Прогулявшись за деревья, Бриан подошел к девушкам и бесстрастно заметил:

— Прекрасная погода. Если смотреть в небо, то оно посмотрит на тебя.

Юлька открыла рот, собираясь уточнить смысл фразы, но тут что-то бесформенное и огромное — выше облаков, — заерзало по дороге и исчезло, донеся сверху невнятное бормотание: «Пылищи-то сколько!».

— Что это, мистер? — поинтересовалась Юлька мнением Бриана, но тот, сделав вид, что ничего не слышал, медленно проговорил:

— Хватит сидеть. Лошадь желает идти.

И отошел к подводе.

Поднявшись, девушки собрались последовать его примеру — и застыли, пораженные неприятным зрелищем: на поляну въезжал вооруженный винтовками конный отряд партизан. Предводитель отряда держал над головой разноцветное знамя с надписью: «Смерть буржуям!».

Подъехав к девушкам, отряд спешился.

— Кто такие? — сурово спросил предводитель.

— Путешественницы, — ответила Юлька. — А вы кем будете?

— Мы — борцы за светлое будущее! — важно объяснил предводитель.

— Чье будущее: свое? — уточнила Мышка.

— Угнетенных народов всех стран! — ответил предводитель.

— Это он о ком? — оглянулась Мышка на Сову. Та молча пожала плечами.

— Наша задача: забрать все у богатых и поделить между бедными, — ораторствовал предводитель. — Свобода, равенство и братство — вот наш идеал!

Тем временем самый бородатый из революционеров, подойдя к девушкам, внимательно их осмотрел.

— Золото, драгоценности есть? — спросил он.

— Нет! — дружно ответили путешественницы.

Взгляд бородача на секунду задержался на Мышкиных ленточках и Совином чепчике, потом перешел к более привлекательному объекту.

— Мешки с этой ерундой оставь себе, — обратился бородач к Бриану. — А подводу и лошадь мы реквизируем на нужды пролетариата. И карманы выверни: вдруг там что-то необходимое революции завалялось.

Необходимыми для революции оказались деньги, которые предводитель переложил из карманов Бриана в свои.

Сбросив мешки с судебными атрибутами на землю, бородач взял лошадь под уздцы, собираясь уводить подводу вслед за приготовившимся в путь отрядом. И тут Юлька, представив, как они пешком плетутся в Брайтон, не выдержала.

— Подождите, — закричала она, обращаясь к предводителю. — Революционеры должны делом доказывать приверженность идеалам. Правильно?!

— Да, — согласился предводитель. — Мы доказываем.

— Недостаточно, — отрезала Юлька. — Только что вы, борцы за счастье угнетенных, забрали у буржуя подводу и лошадь. Молодцы: народ вас не забудет!

Партизаны удовлетворенно заулыбались.

— Но теперь, — продолжила Юлька, — как настоящие революционеры, вы должны отнятое у богатого поделить между бедными: мной и моими спутницами.

Предводитель растерянно смотрел то на Юльку, то на своих сподвижников, сидевших на лошадях с ошарашенным видом.

— Иначе народ вас не поймет! — грозно подытожила Юлька. — О чем сообщит во всех газетах.

— Ладно! — махнул рукой предводитель. — Подвода и лошадь ваши, — все равно с ними в лесу не развернешься. Трогай!

С гиканьем и свистом отряд умчался.

— Нанимаю вас кучером. Плата — доставление мешков в Брайтон, — объявила Юлька Бриану. — Согласны, мистер?!

— Да, мисс! — с уважением взглянув на Юльку, сказал Бриан и занялся возвращением мешков на прежнее место.

Вскоре разбогатевшие путешественницы, делясь впечатлениями, весело продолжили путь, — только Бриан морщился, с удрученным видом дотрагиваясь до опустевшего кармана. Погода ухудшилась. Небо затянулось тучами, подул холодный ветер.

— Как бы дождя не было! — забеспокоилась Мышка. — Подмокнут тогда все судебные доказательства! — показывая на мешки, засмеялась Юлька.

— Скоро греческий город Аттика. Спрячемся, — проворчал Бриан, подгоняя лошадь кнутом. Дождь уже моросил, когда подвода, громыхая на ухабах, влетела в раскинувшуюся по обеим сторонам дороги Аттику. Закатив подводу под навес таверны, Бриан занялся лошадью, обтирая с боков пот и накрывая спину попоной. А девушек заинтересовал доносившийся с большой крытой площади гул голосов.

— Что там? — спросила Юлька хозяина таверны.

— Выбирают архонта — правителя Аттики, — объяснил хозяин. — Два претендента: торговец Марцел и софист[58] Мелет. Кто выиграет спор, тот и станет архонтом.

— Посмотрим? — предложила Юлька.

Перебегая от дома к дому, путешественницы поспешили к площади.

Множество людей расположилось вокруг трибуны, на которой стоял осанистый, благородной наружности мужчина.

— Граждане! — воскликнул оратор. — Ровно год я, Марцел, живу в Аттике, и понял достаточно, чтобы наладить здесь эффективную систему управления.

Убежден, что более достоин быть архонтом, чем Мелет. Я достиг успеха в купеческих делах, имею дипломы Военной академии и Торговой гимназии, — а Мелета выгнали за безграмотность с первого класса школы.

Принадлежащая мне фирма процветает, — Мелет, наделав долгов, прячется от кредиторов. Я горжусь своей честностью и достойным поведением, а лживость и скандальный характер моего оппонента известны всем присутствующим… Голосуйте за меня! Я буду заботиться о делах Аттики так же старательно, как о собственных.

Марцел сошел вниз под негромкие хлопки избирателей — и тотчас на трибуне появился чернобородый верзила.

— Доколе, граждане, нам будут указывать, как жить, образованные выскочки?! — яростно заорал он.



Толпа одобрительно зашумела.

— Что он тут дипломами размахивает: мы без Академий знаем, как ложкой пользоваться! Мы, коренные жители Аттики, привыкли жить по дедовским традициям, а не иностранным новшествам. Нам они ни к чему!

Переждав шквал аплодисментов, Мелет продолжил: — Этот зазнайка пытается всех очернить, вымазать грязью. А сам каков?! Знаем, откуда у него деньги: из Месопотамии, где обманывал дикарей, выменивая у них золото на стекляшки. Позор мошеннику!

— Позор! — подхватила толпа, глуша одинокий вопль Марцела: «Я никогда не был в Месопотамии!».

— Нечего нам тыкать в нос свою постную физиономию и благонравное поведение! Пусть вспомнит, чей сын, отняв у нищего медяки, пропил их и валялся пьяный в канаве. А яблочко от яблони недалеко падает: каков сын, такой и отец. Позор пьянице!

В громе аплодисментов Юльке послышался слабый выкрик схватившегося за сердце Марцела: «У меня нет сына!».

— Теперь, граждане, решайте, — Мелет картинно уперся в бок руками. — Я, известный вам с рождения, такой же простой, как вы, или этот подозрительный субъект, прославившийся мошенничеством и алкоголизмом.

Выбирайте!

— Ура Мелету! — грянула толпа. — Правь нами!

— Представляю его правление! — хмыкнула Юлька, обращаясь к своим спутницам. — Пойдемте отсюда: мне стыдно, что я все это слушала.

— Правителя выбирает большинство: такого, какие они сами, или какого они достойны. — Пожала плечами Сова. — Не суши сердце!

Дождь закончился, солнце выглянуло: видишь, как хорошо на улицах!

Прогуляемся по Аттике. Город оказался чистенький, с ровными, вымощенными камнями, улицами и аккуратными домиками. Радуясь солнечным лучам, многие из жителей тоже вышли на прогулку. Греки побогаче были одеты в гиматии[59] и хламиды,[60] на ногах у них виднелись сандалии на пробковой или веревочной подошве, удерживаемые переплетавшимися на икрах ремешками. Часть прохожих щеголяла в круглых фетровых шляпах с полями и низкой тульей. Ремесленники и рабы были одеты в грубые шерстяные хитоны[61] и набедренные повязки, обувь у них отсутствовала.

Юлька обратила внимание, что лицо брили только юноши. Мужчины в возрасте носили короткие волосы, круглую бородку и усы.

Свернув за угол, девушки наткнулись на окруженного слушателями приземистого, с отвисшим животом, короткой шеей и лысой головой старика, заканчивавшего рисовать мелом на тротуаре две окружности.

— В этом круге, Тимей, заключено твое знание о мире, — старик показал на маленький круг. — Вне круга — то, что ты не знаешь. Знание соприкасается с незнанием по линии круга и определяет уровень твоего невежества. Оно незначительно.

— Здесь мое знание, — старик ткнул рукой в окружность побольше. — Видишь, как много я знаю, и одновременно — как велико мое невежество, поскольку линия моего круга имеет с непознанным больше точек соприкосновения, чем у тебя.

— Получается, Сократ,[62] что ты невежественней, чем я?! — изумленно воскликнул молодой парень. — Да, — согласился Сократ. — И еще…

Договорить Сократ не успел. Растолкав слушателей, к нему подбежал, запыхавшись, низенький толстячок — Еле тебя нашел, — пожаловался Сократу толстячок. — Знаешь, что я услышал от твоего студента?

— Подожди, — остановил его Сократ. — Ответь вначале на три вопроса.

— Зачем? — удивился толстячок.

— Чтобы определить, о чём твой рассказ. Вопрос первый: ты уверен, что твое сообщение является правдой?

— Нет, поскольку об этом узнал от студента, — заколебался толстячок.

— Понятно, — улыбнулся Сократ. — Второй вопрос: ты мне хочешь сказать нечто хорошее?

— Скорее наоборот…

— Так, — продолжал Сократ. — Ты собираешься огорчить меня плохим известием, но не уверен, что оно правдиво.

Толстячок явно засмущался.

— Третий вопрос: то, что ты хочешь сказать, принесёт мне пользу?

— Нет, не принесёт…

— Значит, ты хочешь сказать то, что не является правдой, не есть что-то хорошее и не принесёт мне пользу.

Растерянно бормоча: «Извини, Сократ, извини!», толстячок отступил назад и ретировался.

— Какая логика! — восхищенно заметила Юлька. — Если бы не слышала своими ушами, не поверила бы, что такое возможно.

— Ощущение, что Сократ может убедить любого в том, что захочет, — поддакнула Мышка.

— Суд, приговоривший его к смерти за развращение молодежи своими беседами, Сократ переубедить не смог, — возразила Сова. — Помните его последние слова на суде: «Пора идти отсюда, мне — чтобы умереть, вам — чтобы жить, а что из этого лучше, никому не ведомо, кроме бога».

Беседу путешественниц прервали две спешившие к Сократу женщины: переругиваясь между собой, они оттолкнули девушек в сторону и ринулись к философу.

— Вот ты где, бездельник, прохлаждаешься! — закричала худая и носатая женщина.

— В доме хоть шаром покати, денег даже на сыр нет, а он баклуши бьет! — вторила особа помоложе. — Сколько раз учителем в богатые дома звали, а ему, видите ли, некогда!

Сложив руки на животе, Сократ равнодушно созерцал скандалисток.

— Кто это? — спросила Юлька у стоявшего рядом светловолосого парня.

— Сократовские жены: Ксантиппа и Мирто, — ответил светловолосый. — Сейчас домой его погонят.

Парень оказался прав: ругаясь и толкая Сократа в спину, Ксантиппа и Мирто потащили философа прочь.

— В каждой бочке с медом всегда есть ложка дегтя, — подытожила увиденное Сова и девушки отправились дальше.

Пользуясь хорошей погодой, кое-кто из торговцев разложил товары на столиках, вытащенных на тротуары. Девушек заинтересовала блестевшая чешуей рыба — в основном тунцовых и осетровых видов, — которой бойко торговал пожилой, с глазами навыкате, грек.

Пока девушки рассматривали рыбу, к очереди подошел худощавый, одетый в хламиду мужчина.

— Что ты здесь делаешь, Менедем? — обратился мужчина к стоявшему в очереди парню, длинные завитые локоны которого были подхвачены обручем.

— Покупаю еду, учитель, — поклонившись, ответил парень.

— Ты плохо слушал мои лекции по софизму, — резко сказал мужчина. — Еда — это общее понятие, а рыба — отдельное. Поскольку эти понятия различны, рыба не является едой.

— Вы несомненно правы, уважаемый Стильпон, — уныло взглянув на уменьшающееся количество рыбы на столике, согласился Менедем и, выйдя из очереди, зашагал прочь. Между тем Стильпон тщательно осмотрел рыбу и, одобрительно цокнув языком, пристроился в конец очереди.

— Вам не стыдно, господин философ! — возмутилась Юлька. — Вы подрываете свои же доводы.

— Ничуть, — отозвался Стильпон. — Доводы мои при мне, а вот рыбку того и гляди распродадут.

— Не зря слово «софисты» позже стало ругательством, — сверкнула глазами Юлька и повела своих спутниц дальше.

Дорогу девушек пересек человек с зажженным фонарем, высматривающий кого-то в толпе.

— Кого ищешь, Диоген?[63] — спросил, поздоровавшись, прохожий.

— Человека, — проходя мимо, односложно ответил Диоген.

— А кто тогда вокруг? — шепотом спросила Мышка у Юльки.

— Наверное, он ищет идеального человека, — пояснила Юлька.

— Нашел где искать! — фыркнула Мышка и едва не упала, наткнувшись на огромный пифос (сосуд для вина), в котором спал грязный, одетый в набедренную повязку человек.

— Чего надо? — высунув лохматую голову из пифоса, спросил грязнуля.

— Ничего, — испуганно сказала Мышка. — Простите за беспокойство.

Голова вернулась в пифос.

— Кто это? — обратилась Мышка к Юльке.

— Бродяга, — ответила Юлька.

— Ошибаетесь, — вмешалась Сова. — В пифосе живет кто-то из киников.[64] Их идеал существования — простота. Даже воду пьют не из кружки, а из горсти.

— Удивительно, что в маленькой Греции в древности существовало так много оригинальных теорий, — заметила Юлька. — В Афинах даже философские школы были: Платоновская Академия и Ликея Аристотеля.

— А также эпикурейцы, собиравшиеся в Саду, и стоики под «Расписной стоей», — дополнила Сова.

— Послушай! — толкнула Сову Мышка.

Стоявший недалеко от девушек мужчина в скромном сером плаще отчитывал нарядно одетого юношу: — Нельзя говорить одно, а делать другое.

Утверждаешь, что ты стоик, а занимаешься мотовством.

— Но я не виноват, уважаемый Зенон, что у меня много денег, — оправдывался юноша. — Должен же я их тратить.

— Так и повар может сказать: я пересолил, потому что в солонке было много соли, — сердился Зенон. — Довольствуйся необходимым. Лишнее — в том числе и деньги, — отдай тому, кто без них страдает. Стоик Ксенократ, когда царь Александр Македонский[65] прислал ему груду золота, отправил все обратно: «Ему нужнее».

— Это тот Зенон, чьими апориями нас устрашал грот? — спросила Юлька у Совы.

— Да. Всего им создано сорок апорий. Человек удивительного мужества!

Когда его арестовали за участие в заговоре против тирана Неарха, Зенон на допросе откусил собственный язык и выплюнул Неарху в лицо, — за что живым был истолчен в каменной ступе.

Разговаривая, путешественницы дошли до конца улицы и повернули в сторону таверны. Подойдя к ее двери, услышали, что внутри таверны кто-то ссорится. Этим «кто-то» оказался долговязый парень, выкрикивавший пожилому, с лысой головой мужчине:

— Все великие люди были чьими-то учениками. То, что наш Аристотель учился у вашего Платона,[66] лишь доказывает могущество его гения, сумевшего оттолкнуть платоновскую теорию о раздельном существовании мира идей и мира вещей и объяснить бытие как объективный мир, где существование является формой сущности. Ты согласен, Аристарх?

— Никто не отрицает мудрости Аристотеля, — защищался Аристарх. — Созданное им учение об онтологии и категориальный аппарат стали фундаментом большинства философских теорий. Но Аристотелевская теория утратила сократовский принцип превращения философии в способ мышления каждого человека, она доступна немногим. Тогда как диалоги Платона понятны всем.

— Строящий корабли плотник не может знать то, о чем осведомлен вылепливающий амфору гончар, — пожал плечами долговязый. Миролюбивое поведение противника подействовало на него успокаивающе. — Философия становится специальностью, это неизбежно.

Чтобы не стоять, девушки прошли в зал и сели за стол рядом с Брианом, слушавшим, как и они, дискуссию.

— Аристотель напрасно отдал предпочтение формальной логике перед диалектикой, — продолжил Аристарх. — Это обусловило такую ошибку Аристотеля, как уменьшение значения движения. У Платона движение — главный принцип существования, причем движение по кругу делает его бесконечным. А Аристотелевское движение в пространстве рано или поздно упирается в неподвижные звезды.

— Ты не точен, — покачал головой долговязый. — У Аристотеля пространство и время выступают как «метод» и число движения, то есть как последовательность реальных и мысленных событий и состояний. А то, что Аристотель предложил позже рассматривать пространство и время как самостоятельные сущности, первоначала мира, в итоге себя оправдало.

— Он сделал это, отодвинув в сторону субстанциальность движения, — с горечью произнес Аристарх. — Вспомни Прометеевы заветы: греческая цивилизация сумеет развиваться только на основе движения. Но мы об этом забыли, пока вслед за Владыкой Пространства и Властительницей времени не пришла Вечность, отняв у людей надежду на бессмертие. Формулой движения завладели римляне, потом — варвары, а Греция превратилась в захудалую страну.

Юлька почувствовала, как при имени «Прометей»[67] у кого-то по соседству перехватило дыхание, словно перед опасностью. Это было мимолетное ощущение, которое тут же прошло, но память осталась, и, искоса взглянув на безмятежные лица Мышки, Совы и Бриана, Юлька подумала, как мало она о них знает, и не ошибочно ли это знание.

— Вы говорите о Прометее, подарившем людям огонь и научившем их ремеслам? — вмешалась в дискуссию Юлька.

— Да, — мельком взглянув на Юльку, ответил Аристарх, и обратился к долговязому оппоненту: — Пора идти, нас ждут.

Философы ушли.

— Собираемся! — взглянув на своих спутников, сказала Юлька. — Пора ехать, хотя нас никто не ждет.

Вскоре подвода путешественников тряслась на ухабах проселочной дороги.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

По случаю ярмарки все пять ворот Брайтона, — к Юлькиному удивлению, город окружала высокая крепостная стена, — были распахнуты настежь.

Заминка случилась из-за отсутствия у путешественников денег для уплаты въездной пошлины («Вы мне ничего — и я вам ничего!» — объявил, позевывая, старший таможенник), и Юлька уже собралась расставаться с подводой, как вдруг проезжавший мимо на вороном коне высокий черноволосый юноша, заметив расстроенное Юлькино лицо, швырнул таможеннику золотую монету.

— Пропусти иностранок! — крикнул он таможеннику. Обернувшись к Юльке, юноша вежливо произнес:

— Я — Ромео Монтекки.[68] Прошу вас стать гостями нашего дома.

— Спасибо! Очень признательны! — растерянно ответила Юлька.

— Особняк расположен на центральной площади, — пояснил юноша. — Приезжайте! Я предупрежу родителей.

Хлестнув коня, юноша ускакал.

— Учитывая наше безденежье, удачный выход из положения, — хмыкнула Сова. — Поговаривают, Монтекки враждуют с Капулетти, но мы этой вендетте посторонние.

— Поедем в суд, оставим там судебные атрибуты, потом мистер Бриан отвезет нас к Монтекки, — решила Юлька. — Не возражаете, мистер Бриан?

Вместо ответа Бриан молча взмахнул кнутом.

Брайтон был похож на только что сделанную игрушку. Многоэтажные дома, вытянувшиеся вдоль широких, одетых в бетон улиц; разукрашенные особняки; яркие, завлекающие покупателей магазинные витрины — все это радовало взор и останавливало внимание. Но Юлька, бросая взгляды на городские картины, постоянно возвращалась мыслями к выразительному лицу Ромео. Конечно, она читала Шекспира и в свое время немало поплакала над трагической судьбой веронских любовников, но это было в другой жизни, — той, что осталась на Земле. А сейчас… Неисповедимы пути судьбы и, может быть, не зря заинтересовался Ромео иностранной девчонкой.

Свернув в переулок, подвода покатила мимо невысокого решетчатого забора, окружавшего небольшой парк с покрытым тиной прудом. Увиденная в парке сцена настолько поразила путешественниц, что они попросили Бриана остановить подводу. Посередине пруда, очень похожего на болото, был закреплен столб с вывеской «Народ», вокруг которого бродила толпа одетых в лохмотья мужчин и женщин. Попадая на глубину, мужчины и женщины с головой окунались в жижу. Тех, кто пытался выбраться на берег, сталкивали обратно дюжие парни в мундирах с надписями на груди: «армия», «милиция», «прокуратура», «судьи», «налоговая», «таможня».

Вокруг пруда в мягких креслах, распивая шампанское, сидели важные господа в разноцветных одеяниях. Возле каждого из них развевался на флагштоке флаг и высились транспаранты с лозунгами: «Заграница нам поможет», «Государство — это я», «Мне — по потребностям, остальным — по возможностям». Дружелюбно улыбаясь, господа подбадривали народ возгласами: «Мы с вами!», «Для вашего блага!», «Процветание в единстве!».

Периодически один из сидящих поднимался с кресла, швырял комок грязи в соседа, тот отвечал ему тем же, после чего они учтиво раскланивались и под аплодисменты присутствующих занимали свои места.

Изредка кто-нибудь из господ украдкой убегал в кусты и возвращался в одеянии другого цвета и с туго набитым портфелем.

— Что это? — изумилась Мышка.

— Депутаты. Перед выборами. Тренируются, — проворчал Бриан и поехал дальше.

Вскоре показалось здание суда. Покинув козлы, Бриан отправился выяснять, куда сгружать мешки, посоветовав путешественницам пройти в зал судебного заседания и ознакомиться с работой местных служителей Фемиды.

Осторожно зайдя в просторное помещение, Юлька и ее спутницы присели на краешек стульев, почтительно слушая, как наряженный в судейскую мантию мужчина задает вопросы бледным от волнения участникам процесса.

— Последнее слово, истец: на какой сумме вы готовы остановиться?

— Не более тридцати процентов от исковых требований, — умоляюще произнес седой старик. — Мне еще с прокурором делиться.

— Ваши аргументы легковесны и судом учтены не будут, — покачал головой судья и повернулся к худому, как щепка, субъекту:

— Какие доказательства у ответчика?

— Сорок процентов, ваша честь! — усмехнулся худой.

— Солидные доводы, — отметил судья и встал. За ним поднялся весь зал.

— Суд удаляется на совещание! — выкрикнул секретарь.

— Это надолго: пока проценты подсчитают, гарантии проверят, — сообщил Юльке сидевший рядом и что-то записывавший в блокнот симпатичный синьор. — Я — журналист Фернье. А вы — иностранки?

— Да, — выскочила с ответом Мышка, на которую Фернье явно произвел впечатление.

— Предлагаю совершить экскурсию по зданию: оно — одно из стариннейших в Брайтоне, — предложил Фернье.

Путешественницы согласились.

Осмотрев мраморный вестибюль, канцелярию, кабинеты судебных секретарей и помощников, экскурсанты заглянули в комнату отдыха, где играли в карты несколько одетых в мантию человек.

— Ставлю на кон проект решения о продаже муниципального парка, — объявил черноусый брюнет. — Там мои двадцать процентов.

— Перебиваю постановлением о приватизации городской больницы, — швырнул на стол скрепленные гербовой печатью бумаги сероглазый шатен. — Тридцать процентов я уже получил.

— Думаю, взятка моя, — снисходительно посмотрел на партнеров пожилой судья, вытаскивая из портфеля кипу документов. — Вот решение по подсчету голосов и определение победителя в избирательной компании по выбору мэра Брайтона. Гонорар такой, что я запутался в количестве нулей.

— Не будем мешать, — уважительно шепнул Фернье и повел иностранок дальше. — В Брайтоне около трехсот тысяч законов, судьи устают, пока найдут необходимый, — вот и отводят душу покером. К тому же депутаты каждую неделю принимают новые законы.

— Зачем? — удивилась Сова.

— Во-первых, нужно же им чем-то заняться, — объяснил Фернье. — Вовторых, это успокаивает население, надеющееся: примут правильный закон — и жизнь улучшится.

— Законы исполняются? — поинтересовалась Сова.

— Обязательно: если за это заплачено. Или сверху — Фернье ткнул палец в потолок, — приказали. Мой коллега Юлиус Фучек опубликовал статью «Чем больше законов, тем меньше правосудия». Мэр разгневался, позвонил в прокуратуру — и тотчас на Фучека возбудили уголовное дело. Выяснилось, что обвиняемый нарушил два серьезных закона: по утрам вставал с постели не с правой, а с левой ноги, и однажды в общественном месте плюнул мимо урны. Сейчас сидит на нарах, радуется, что голову от туловища не отделили.

— Здесь можно достать аккумулятор? — вмешалась в разговор Мышка, обидевшаяся тем, что при общении с симпатичным мужчиной она оказалась на вторых ролях.

— Только на черном рынке, — ответил Фернье. — Вам для чего?

— Зарядиться электроэнергией: я тогда кого угодно смогу перебросить в другое место, — похвасталась Мышка.

— Слышал о таком, но не верил, — изумленно глядя на Мышку, произнес Фернье. — Постараюсь помочь.

В вестибюле показался Бриан.

— Груз отягощает других, — хмуро сказал он. — Я и подвода — расстаемся?

— Нет, — ответила Юлька. — Экипаж останется вам. Пока мы в Брайтоне — возможно, вам придется нас возить.

Попрощавшись с Фернье, путешественницы отправились в особняк Монтекки.

Встретили их приветливо. После расспросов — о цели путешествия и откуда они прибыли — девушек отвели в приготовленные для них комнаты.

— Будьте как дома, — радушно сказала синьора Монтекки. — Правильно делаете, что начали путешествовать в юном возрасте. Как говорит наш советник Дьюи,[69] важнее опыта для человека ничего нет.

— Джон Дьюи — ваш советник? — поразилась Сова.

— Да. Раньше это место занимал схоласт Иоанн Буридан[70] — помните его справочник по силлогистике под названием «Мост ослов», где осел умирает от голода между равноудаленными охапками сена, — но советы Буридана по ведению хозяйства едва нас не разорили, и я заставила мужа его выгнать. А Дьюи наше состояние удвоил.

Объяснив, в какое время подают еду в столовую, синьора Монтекки удалилась.

— Ты знакома с Дьюи? — спросила Юлька у Совы.

— Только с его философией, — ответила Сова. — Дьюи — прагматист. В отличие от других философов, прагматисты интересуются не онтологией, а гносеологией. Дьюи утверждает, что к познанию человек обращается, когда у него возникают трудности в работе. Задача философии: устранение этих затруднений — и не более.

— Мудрая мысль! — воскликнула Мышка. — Какая разница, кто в небесах: Материя, Бог или Мировой дух! Главное — существование на Земле, и оно должно быть успешным!

— Не торопись с выводами! — предостерегла Мышку Юлька. — Отказ от небес превращает бытие в быт. Философия как инструмент для работы — то же самое, что секс вместо любви. Мир упрощается и становится неинтересным.

— Помню, — продолжила Юлька, — после девятого класса родители отправили меня на летние каникулы в деревню к бабушке. Первые дни бегала и восторгалась: чистый воздух! парное молочко! природа! А потом от тоски завыла: без интернета, кабельного телевидения и благ, которые приносит цивилизация.

— Вернемся к аккумулятору, — перебила Юлькины воспоминания практичная Сова. — Где будем искать?

— Чтобы не бродить толпой, предлагаю разделиться, — подумав, сказала Юлька. — Вы поспрашивайте на рынке, а я пущусь в «свободное плавание» и постараюсь познакомиться с людьми, могущими что-либо знать.

Так и решили. Чтобы не терять времени, Мышка и Сова тут же ушли в город, а Юлька под предлогом отдыха осталась в комнате. Сделать это ее побудили две причины. Во-первых, она надеялась увидеться с Ромео, вовторых, Юльку продолжала беспокоить мысль о том, что одна из ее спутниц знает больше, чем говорит. Кого и почему испугало имя «Прометей» — Юлька чувствовала, что тогда, в таверне, она не ошиблась, — и какое отношение имеет Прометей к ее приключению?

Юлька понимала, что ее ощущения чересчур зыбки, чтобы стать поводом для следствия, которое к тому же могло разрушить сложившуюся между девушками атмосферу доверия, но тревожная мысль не уходила, и в обнимку с ней Юлька, покинув комнату, вышла во двор особняка, почти столкнувшись с тройкой парней, среди которых выделялся Ромео.

— Приветствуем вас, сеньорита! — воскликнул высокий парень с насмешливыми глазами. — Мой друг Ромео рассказал о той чести, которой вы его удостоили, приняв приглашение в гости. Но забыл поведать о вашей несравненной красоте. Позвольте представиться: Меркуцио.

— Бенволио — к вашим услугам! — поклонился стоявший справа от Меркуцио шатен.

— Юля! — присела в реверансе смутившаяся от комплиментов Юлька.

— Мы собираемся на бал-маскарад, который один раз в год устраивает семейство Капулетти, — сообщил, улыбаясь, Ромео. — Не хотите составить нам компанию?

— Почему бы и нет, — обрадовалась Юлька.

По приказанию Ромео слуга принес карнавальные маски. Надев их, трое искателей приключений и Юлька отправились к Капулетти.

По городу шли весело: ребята перешучивались со знакомыми, заигрывали с девушками, острили. Все это напомнило Юльке школьные походы с друзьями на дискотеку, и она болтала и смеялась наравне с ребятами.

Особняк Капулетти был виден издалека: к парадному входу двигались наряженные в карнавальные одежды горожане.



— Чтобы никто не жалел ни ног, ни башмаков! — напутствовал всех стоявший у входа сеньор Капулетти. — Если бы не мой почтенный возраст, я бы показал вам, как надо плясать.

— Что ты остановился, Ромео? — забеспокоился Меркуцио. — Тебе нехорошо?

— Вспомнил ночной сон: очень уж он плохой, — растерянно произнес Ромео. — Что-то спрятано в сегодняшнем вечере: неведомое, угрожающее.

— Не обращай внимания! — рассмеялся Меркуцио. — Это шутки царицы фей — королевы Маб. Она всем морочит голову. Правда, Бенволио?

— Конечно, — подтвердил Бенволио. — Поторопимся: двери закрываются.

— Что ж! — тряхнул головой Ромео. — Не будем противиться судьбе.

Юлька знала об ожидающей Ромео завязке трагедии, но в разговор не вмешивалась: ей очень хотелось побывать на балу. «Постараюсь все время танцевать с Ромео, не подпуская его к Джульетте[71] — и тогда беда их минует», — думала Юлька, входя вслед за парнями в большой, наполненный гостями зал. Заиграла музыка, и молодежь пустились в пляс. Юлька не сразу уловила нужные движения, но они оказались несложными, и вскоре Юлька подскакивала в сальтарелле и гальярде не хуже остальных. Ее партнером был Ромео, — однако Юлька видела, что Ромео танцует с ней из вежливости: он постоянно вертел головой, бросая взгляды на других девушек, перешучивался с ними, находя в этом больше удовольствия, чем в общении с Юлькой. И когда Юлька, обидевшись, заявила, что устала и хочет пропустить следующий танец, Ромео с готовностью отвел ее к наблюдавшим за танцорами зрителям и ринулся в пляс с черноволосой красоткой.

— Судя по одежде, вы иностранка? — спросил Юльку стоявший рядом мужчина в сером костюме.

— Да! — коротко ответила Юлька, сердито глядя на «изменщика» Ромео.

— Вы не верите в успешность своих желаний — значит, вы уже проиграли, — неожиданно заявил мужчина в сером костюме.

— Почему вы так думаете? — с досадой спросила Юлька, ругая себя за то, что слишком явно высказала интерес к Ромео.

— Вера — главный фактор успеха, — объяснил мужчина. — В книге «Прагматизм» я доказываю, что вера — это готовность действовать в интересах дела, положительный исход которого заранее неизвестен! По сути, это такая же нравственная категория, как и смелость.

Отвлекшись от танцующих, Юлька с интересом посмотрела на собеседника:

— Странно услышать такие мысли в доме Капулетти. Для присутствующих вера — понятие религиозное.

— Действительность обладает множеством форм, и каждый человек выбирает тот мир, который его устраивает, — пожал плечами мужчина. — Познание неразрывно связано с субъектом и его мнением. Именно субъективное мнение субъекта определяет представление о том, что истинно, а что ложно, и подтверждает эту истинность-ложность успешностью или неудачей своих практических действий.

— Вы хотите сказать, что истинно то, что полезно? — уточнила Юлька. — И у каждого человека своя истина?

— Конечно. Истины для всех не существует.

— А что тогда закон?

— Закон — это обязательство, устанавливаемое государством для общества, — улыбнулся мужчина. — Философские истины закон игнорирует, поскольку те рождается в спорах. Поэтому государство создало суды, постановляющие для каждой общественной ситуации истину, имеющую силу закона.

— Приятно встретить умного человека, — призналась Юлька, с любопытством рассматривая собеседника.

— Искусство быть мудрым состоит в умении знать, на что не следует обращать внимания, — бросив эту фразу, мужчина склонился в полупоклоне:

— Профессор философии и психологии Уильям Джемс.[72] — Юля — сделала кникенс Юлька. — Всегда завидовала людям, работающим по любимой специальности.

— Вы правы, — согласился Джемс. — Величайшая польза, которую можно извлечь из жизни, — потратить жизнь на дело, которое переживет нас.

«Где Ромео?» — спохватилась Юлька, вспомнив о своем решении не подпускать юношу к Джульетте. Окинув танцующих быстрым взглядом, она увидела Ромео, прильнувшего к губам обворожительной девушки.

«Опоздала!» — с болью в сердце поняла Юлька и, тяжело вздохнув, обратилась к профессору:

— Вы не проводите меня к выходу?

— Конечно.

Расставшись возле дверей особняка с Джемсом, Юлька, сняв маску, побрела сквозь огни вечернего города к дому Монтекки. Ей было грустно. И не только потому, что на ее глазах начиналась трагедия, развитию которой она не могла помешать, но и от мысли о том, что она до сих пор не встретила того, для которого станет такой же единственной, как Джульетта для Ромео.

Тот, из сострадания к которому она попала в эту страну, умевший бить молчанием сильнее, чем словами, разбивший ее сердце на тысячу осколков, из которых каждый продолжал его любить, начал таять и исчезать из Юлькиного мира, трансформировавшегося по мере того, как Юльку изменяла Витасофия. События последних дней наполнили Юльку таким умом и опытом, что при взгляде назад ее бывший любимый наконец-то предстал в настоящем облике: эгоистичным красавчиком, расхаживающим по тропинкам из девичьих слез.

Сова и Мышка, ожидавшие Юльку в особняке Монтекки, встретили ее сердито.

— Где, интересно, можно шататься до позднего вечера? — сверкнула глазами Сова.

— Да! — воскликнула Мышка. — Мы так волновались!

— Простите, подружки! — начала извиняться Юлька. — Ромео с друзьями пригласили на бал к Капулетти, неудобно было отказаться.

— Да уж: неудобно! — хмыкнула Сова. — Небось сама напросилась.

— Ну, не совсем так, — замялась Юлька. — Впрочем, что мы обо мне?!

Достали аккумулятор?

— К сожалению, нет, — вздохнул Сова. — Никто ничего не знает. У меня даже мысль появилась, что мы напрасно сюда пришли. Но Мышка утверждает, что в Брайтоне аккумуляторы есть.

— Уверена в этом, — кивнула головой Мышка. — Просто не нашли нужного человека. Кстати, как быть с деньгами: бесплатно нам никто его не отдаст.

— Договоримся так: вы занимаетесь поисками аккумулятора, а я — деньгами, — решила Юлька.

Поделившись впечатлениями о Брайтоне и новых знакомых — Юлька похвасталась беседой с Уильямом Джемсом, — девушки легли спать.

Утром Сова и Мышка отправились в новый поход за аккумулятором, а Юлька решила переговорить с Дьюи: возможно, он сможет подсказать, как заработать или достать деньги. Кроме того, Юлька хотела рассказать Дьюи о беде, которая ожидала Ромео.

Советник, сидевший за столом, заваленным грудой бумаг, встретил Юльку неприветливо.

— Бесплатное угощение — только в мышеловке, в остальных случаях за него надо платить, — хмуро произнес он. — Я уже сказал хозяину, что не одобряю романтический порыв Ромео, пригласившего каких-то иностранок на даровой ночлег. Копейка бережет рубль. Деловому человеку идеалы не нужны: они мешают подбирать средства, решающие проблему и приводящие к цели.

— «Цель оправдывает средства» — девиз иезуитов. Вы — последователь Лойолы?[73] — зло спросила Юлька.

Она поняла, что ни о деньгах, ни о Ромео с Дьюи говорить не будет.

— Иезуиты — умные ребята, не зря в свое время, прикрываясь лозунгом «К вящей славе Божьей!», протянули щупальца во все страны. В отличие от иезуитов, прагматизм замкнут на человеке, и допускает существование морали, поставленной на деловую основу. То, что выгодно, то и морально.

— Кто в Брайтоне думает иначе, чем вы?

— Часть бездельничающей молодежи из богатых семей — вроде Ромео, Меркуцио, Бенволио, — не сталкивающейся с ежедневным трудом и поэтому обитающей в воздушных замках, религиозные служители, люди творческих профессий и кое-кто из приезжих мыслителей: Монтень,[74] Леонардо да Винчи,[75] Давид Юм.[76] Для остальных брайтонцев прагматизм стал мировоззрением.

— Не подскажете, где живут Юм, Монтень и да Винчи?

— Пожалуйста, — Дьюи продиктовал адреса и уткнулся в свои бумаги.

Выходя из кабинета Дьюи, Юлька столкнулась в коридоре с синьорой Монтекки.

— Вы не знаете, где Ромео? — озабоченно спросила хозяйка дома. — Ушел вчера на бал — до сих пор нет. Допытывалась у Меркуцио, — тот смеется.

Говорит, что Ромео где-то лежит, сраженный девичьими глазами. Вот шутник! А у меня сердце так сильно болит, что и лекарства не помогают.

— Я вчера тоже была на балу, но недолго, и ничего о Ромео не знаю, — начала оправдываться Юлька. — Не беспокойтесь! Уверена: ваш сын вскоре появится.

— Дай Бог! — обрадовалась синьора Монтекки и направилась дальше по коридору.

Юлька обманывала мать Ромео: из Шекспировской трагедии ей было известно, что ночь Ромео провел в саду под балконом Джульетты, обменявшись с ней клятвами в любви, а сегодня в полдень монах Лоренцио тайно обвенчает влюбленных, сделав их мужем и женой. Возвращаясь от Лоренцо, Ромео на городской площади встретит Меркуцио, Бенволио и двоюродного брата Джульетты — Тибальда, вызвавшего Ромео на поединок.

Ромео откажется драться, и тогда поединок начнет Меркуцио, — и погибнет от шпаги Тибальда. В отместку Ромео убивает Тибальда и бежит из города.

Философ Давид Юм, к которому направлялась Юлька, жил на окраине Брайтона. Углубляясь в лабиринт нешироких улиц и узеньких переулков, Юлька с удивлением отмечала значительное количество пьяных, бредущих в одном с ней направлении. В основном это были рабочие, мелкие служащие и лавочники, но попадались и явные люмпены. Некоторые из них толкали перед собой пустые тележки. Впереди послышался шум. Выйдя на небольшую площадь, Юлька увидела окружившую оратора толпу и поняла, куда все стремились.

— Братья и сестры! — взобравшись на бочку, орал красномордый мужчина с оттопыренной бородой. — До каких пор проклятые евреи будут угнетать христиан?! Понастроили свои лавки, магазины, и теперь их товары берут охотнее, чем наши. А нам как жить?! Христа распяли, а теперь нас хотят по миру пустить. Не дадимся! Братья и сестры! Устроим евреям кровопускание, пусть знают, как христиан обижать. На ножи жидов! Бейте, душите, режьте их!

— Бей жидов! — подхватила толпа и, поощряемая призывами красномордого, рассыпалась по близлежащим улицам, грабя еврейские магазины и дома, и избивая их обитателей. Юлька оглянулась, отыскивая взглядом полицейских, но никого не увидела. Потоптавшись на месте, нерешительно отправилась вслед за предводительствуемой красномордым группой погромщиков. Взломав двери приземистого домика, погромщики ворвалась внутрь. Послышался грохот разбиваемой мебели, затем отчаянные крики избиваемых. Подойдя к домику, Юлька остановилась, не зная, что делать. Ей очень хотелось убежать, ее страшили происходящие события и свирепые, потерявшие человеческий облик, физиономии погромщиков, но вбитая в нее родителями гуманистическая мораль требовала вмешаться и защитить несчастных евреев.

Зазвенело разбитое вдребезги стекло, из окна выскочил окровавленный старик. Упав на тротуар, он попытался подняться, но, схватившись за сломанную ногу, со стоном опустился на каменное покрытие.

— Вот он, проклятый ростовщик! — заорал выскочивший из домика огромный детина. В руках он держал топор, его кожаный фартук кузнеца был покрыт пятнами крови. Подбежав к старику, детина взмахнул топором, собираясь раскроить старику голову, но ему помешала вцепившаяся в руку Юлька.

— Чертова жидовка! — выругался детина. Отшвырнув Юльку, он поднял топор и ударил, целясь на этот раз в Юльку. Только счастливая случайность — разворачиваясь, детина запнулся о камень, — пронесла топор мимо Юлькиной головы. Отшатнувшись в сторону, Юлька, словно загипнотизированная, застыла, с ужасом глядя на вновь поднявшийся вверх топор.

— Стой! — крикнул появившийся из домика красномордый главарь.

Оттолкнув детину от Юльки, он сердито сказал: — Это иностранка, разве не видишь?! Собери наших и веди дальше: там еврейская булочная.

Глянув вслед бросившемуся исполнять его приказание детине, красномордый нагнулся к старику и, обшарив его карманы, вытащил туго набитый кошелек. — Жизнь спасал, а деньги не бросил, — пробормотал красномордый.

— Как вы так можете! — воскликнула Юлька. — Я сейчас пойду в полицию и все расскажу!

— Ох, девушка, девушка! — вздохнул красномордый. — Далеко ходить не надо, я — офицер полиции.

— Да, да! — подтвердил он, увидев появившееся на Юлькином лице сомнение. — Погромы происходят не только с одобрения, но и под руководством властей. Это способ отвлечь народ от городских проблем, удовлетворить его социальные эмоции. Излив ненависть на евреев, народ перестает критиковать правительство.

Вытащив из кошелька пачку денег, красномордый протянул ее Юльке, а когда та отдернула руки, сунул деньги в Юлькин карман.

— Это за того дурака с топором, — сказал он и, спрятав кошелек за пазуху, ринулся догонять своих приспешников.

Юлька едва не помчалась в противоположном направлении, но, вспомнив слова отца: «Беду нужно останавливать там, где ее встретил», схватила старика под мышки, — от боли тот потерял сознание, — и потащила его в домик.

Зрелище разгромленных комнат было ужасным: куски мебели, усыпанный фаянсовыми черепками и осколками стекол пол, лоскуты изрезанной ножами одежды. Устроив старика на покореженном диване, Юлька в поисках бинтов заглянула в чулан и наткнулась на лежащее в луже крови тело старухи. Содрогнувшись, Юлька, стараясь не смотреть на мертвеца, нашла аптечку и поспешила на кухню. Вскипятив воду, смыла с лица старика кровь — рана, к счастью, оказалась незначительной, — и перевязала голову бинтом. Вспомнив про деньги, Юлька вытащила их из кармана и положила старику за пазуху. Украдкой пришедшую мысль о том, что часть денег можно оставить на покупку аккумулятора, Юлька прогнала: это были «грязные» деньги, которые ей дали для того, чтобы уровнять с погромщиками, сделать такой же, как они.

В ожидании, пока старик придет в сознание, Юлька подмела пол и привела в относительный порядок комнаты. Услышав стоны старика, подошла к нему и спросила: — Есть поблизости врач, к которому можно обратиться?

— Да, — прошептал старик. — Напротив нас живет доктор Альберт Швейцер[77], попросите его прийти.

Выполнив просьбу старика — врач не только оказал помощь раненому, но и послал слугу за стариковыми родственниками, — Юлька попрощалась и ушла.

Давид Юм впустил Юльку в дом не сразу, а только после обстоятельных расспросов о том, кто она и зачем он ей нужен. Причину Юлька поняла, когда вошла: Юм прятал от погромщиков профессора Анри Бергсона[78] и его семью — евреев по национальности. Несмотря на грозившую ему опасность, Анри Бергсон был спокоен и занимался обычным для ученых делом: дискуссией с Юмом.

— Эволюция — это постоянное рождение нового, — доказывал Бергсон. — Объекты нужно рассматривать не в терминах наличного бытия, а в процессе становления. Поэтому следствие всегда отличается от причины.

— Согласен, — кивнул головой Юм. Усадив Юльку в кресло, он расположился на диване, объяснив Юльке, что о ее делах поговорят позже.

Жена Бергсона Луиза вместе с дочкой сидела в соседней комнате, вздрагивая при каждом стуке за окном.

— Животный инстинкт цивилизация преобразовала в интеллект, а затем — в интуицию, — продолжал объяснять Бергсон. — Человек обладает памятью, поэтому прошлое не предопределяет его настоящее. В памяти прошлое продолжает существовать в настоящем.

— Наше познание начинается с опыта и заканчивается опытом, без априорного знания, — подхватил Юм. — Поскольку опыт всегда ограничен прошлым, человек не может постичь будущего. Мы знаем мир, который является в нашем сознании, но никогда не узнаем его сущности.

— Наши философские системы дополняют друг друга, — кивнул головой Бергсон. — Не будь разума, мир был бы вечно умирающим и снова рождающимся, у прошлого не было бы реальности, и поэтому не было бы прошлого. Именно память, со своим желанием все соотносить, делает прошедшее и будущее реальным, и тем самым создает истинную длительность и время.

— Вы упомянули пространство и время, — вмешалась в разговор Юлька. — Нельзя ли о них подробнее?

— Через пространство опредмечивает себя материя, тогда как сознание выражает себя через время, — кинув на Юльку удивленный взгляд, пояснил Бергсон. — Человек использует пространство только в бытовых измерениях, главным для него является время, длительность его жизни.

— При этом нужно учесть, что никаких доказательств существования мира нет. Мир дан нам в явлениях — по ним мы о нем и судим, — добавил Юм.

— Истинность или ложность присуща только идеям, материи данные понятия безразличны.

В комнату осторожно вошла Луиза Бергсон.

— Анри! Пора идти! — сказала она мужу. — Погромщики награбили и разошлись, а дом брошен. Воры залезут и последнее растащат.

— И часто вы так? — сочувственно спросила Юлька.

— Часто! — вздохнул Бергсон. — Такое наше еврейское счастье: выживать наперекор всему.

Когда Бергсоны ушли, Юм угостил Юльку чаем, выслушал повествование о ее приключениях, и огорченно сказал:

— Деньгами помочь не могу: все, что было, только что отдал Бергсону.

После погромов ему дом почти заново приходится восстанавливать. Что касается Старца и рукописи, — не думаю, что они вам чем-то помогут. Старец прожил слишком долго, его ум износился. Меня заинтересовал спасший вас незнакомец с серьгой. Что-то я о нем слышал, но что — не помню.

Поблагодарив Юма за беседу, Юлька отправилась к Монтекки.

Погромщики разошлись. Возле некоторых из разгромленных домов и магазинов виднелись жалкие фигуры евреев, устраняющих последствия грабежей; кое-где им помогали соседи. «Там, где мораль и закон уступают место пользе, властвует сила, — размышляла Юлька, шагая по улицам. — Для граждан Брайтона государство — такой же враг, как и бандиты».

Вернувшиеся с рыночного похода Сова и Мышка обрадовали Юльку известием о том, что журналист Фернье обещал завтра привезти аккумулятор.

— Идите утром на эту встречу, а я навещу Мишеля Монтеня и Леонардо да Винчи, — сказала Юлька. — Надеюсь, они помогут с деньгами.

Попросив кухарку принести им чай, девушки долго сидели, делясь впечатлениями о Брайтоне и о многом другом: о таинственных происшествиях и детских мечтах, о прочитанных книгах, о дальних странах, где стоят древние храмы и бродят позабытые людьми боги. Глядя на оживленные лица рассказывающих о сокровенном подруг, Юлька, растаяв, постепенно склонилась к мысли, что тогда, в таверне, ее ощущение было ошибочным, — и хорошо, что она не устроила по этому поводу публичное расследование…

Книгу Монтеня «Опыты» Юлька читала выборочно. Некоторые рассуждения остались ей непонятны, зато такие, как «жизнь сама по себе — ни благо, ни зло: она вместилище и блага, и зла, смотря по тому, во что вы сами превратили ее», или «мера жизни не в ее длительности, а в том, как вы ее использовали», она выучила наизусть. И сейчас, постучав дверным молоточком в зеленые двери симпатичного особнячка, она с трепетом ожидала встречи с великим мыслителем.

Дверь открылась. На пороге стоял представительный мужчина в одежде камердинера.

— Что нужно? — неприветливо спросил мужчина.

— Увидеться с господином Монтенем, — решительно сказала Юлька, попытавшись войти.

— Не принимают! — отрезал камердинер и, толкнув Юльку обратно, захлопнул двери. Возмутившись, Юлька забарабанила по двери кулаками.

— Полицию позвать?! — высунув голову, прошипел камердинер. — У хозяина мигрень. Даже завтракать отказался.

Отойдя от особняка, Юлька задумалась. Камердинер вряд ли врал — Монтень славился нелюдимостью и раздражительностью, — но теперь единственной Юлькиной надеждой оставался Леонардо да Винчи: странный человек, к которому Юлька почему-то боялась идти.

У современников Леонардо вызывал чувство растерянности. Их поражало, что в одном человеке совмещался гениальный инженер, художник, скульптор, механик, химик, филолог, архитектор, модельер. Более пятидесяти изобретений и открытий да Винчи охватили все области знания.

В своих «Пророчествах» Леонардо предсказал появление телефона, парашюта, радио и телевидения, полеты в космос.

Когда Юлька, постучав, вошла в дом, — дверь оказалась не заперта — Леонардо что-то увлеченно чертил. Юльку поразила удивительная красота Леонардо: казалось, за столом сидит сошедший с небес ангел.

— Я стучала, но никто не откликнулся, — робко сообщила Юлька.

— Посмотрите, где можно устроиться, — рассеяно произнес Леонардо, не отрываясь от чертежа.

Сесть Юлька смогла, лишь сняв с кресла подрамник: комната была заставлена набросками картин, скульптурами, деталями каких-то машин.

Впрочем, беспорядка не ощущалось: помещение было слишком мало для идей, обуревавших самого таинственного человека цивилизации. Славик рассказывал Юльке, что Леонардо практиковал специальные психотехнические упражнения, восходящие к эзотерическим практикам пифагорейцев, дабы обострить свое восприятие мира, улучшить память и развить воображение. Один из секретов Леонардо да Винчи заключался в особой формуле сна: он спал по 15 минут каждые 4 часа, сокращая свой суточный сон с 8 до 1,5 часа. Благодаря этому Леонардо экономил 75 % времени сна, что фактически удлинило его жизнь с 70 до 100 лет! — Смотрите! — Леонардо показал Юльке чертеж. — Это то, что в вашем веке назовут «танком». Вы ведь девочка с Земли?

— Да! — растерянно сказала Юлька.

— Кое-что о ваших приключениях знаю, но расскажите подробнее, — отложив чертеж в сторону, потребовал Леонардо.

— Потеря Медальона Времени — непростительная оплошность, — выслушав Юльку, покачал головой Леонардо. — Деньги я дам, — вынув кошелек, Леонардо бросил его Юльке, — но больше ничем помочь не могу.

Аккумулятор через Фернье вы достанете легко: он — человек мафии, и ему многое доступно. Только не рассказывайте о медальоне и Мышкином умении менять пространство, — мафию может это заинтересовать.

— Мышка уже похвасталась, — уныло сообщила Юлька.

Укоряюще посмотрев на Юльку, Леонардо пожал плечами.

— Очень опасен Влад Цепеш — хозяин замка Бран. По жестокости он равен Тамерлану. У него много врагов — в том числе и в замке. Постарайтесь их найти и заключить союз. Подумав, Леонардо продолжил:

— Ваше появление в Витасофии раздуло пламя затихшей много веков назад борьбы между Движением и Временем.

— В чем ее суть? — перебила Леонардо Юлька.

— Вопрос приоритета: что нужнее цивилизации?! Для Движения время и пространство — пустые категории, оно разворачивается в бесконечности и не имеет границ.

— Как получилось, что Движение уступило место Времени? — поинтересовалась Юлька.

— Это был выбор человечества, предпочетшее размеренное настоящее непонятному будущему.

— Это был правильный выбор?

— Не уверен. Появление Времени поставило перед человеком множество проблем, в том числе проблему его смертности.

— Разве до этого люди не умирали? — удивилась Юлька.

— Умирали. Но в царстве Движения их смерть была переходом из одного состояния в другой: в Валгаллу[79], например, или в Аид[80]. Причем этот переход считался временным, все умершие должны были вернуться: в день Страшного суда или после Сумерек богов[81]. Вечность поставила точку в этих надеждах, доказав, что они бессмысленны, и превратила большую часть населения земли в атеистов.

— Но есть и те, кто продолжает верить в загробную жизнь.

— Атавизм, — улыбнулся Леонардо. — Не все готовы примириться с мыслью, что цивилизация пошла по другому пути, — возможно, тупиковому.

— Почему инквизиторы и моджахеды преследуют Старца?

— Старец — носитель враждебной им идеологии, доказывающий, что в рамках времени, пространства и вечности бессмертие невозможно. Для церкви торговля верой в загробную жизнь — бизнес, дающий громадные доходы: более высокие, чем торговля наркотиками или оружием. Этим бизнесом кормятся миллионы людей. К тому же он не осуждаем государством, а наоборот, возвеличиваемый.

— Спасибо! — поблагодарила Юлька, вставая с кресла. — Вы дали больше, чем я ожидала.

— Удачи в пути! — пожелал Леонардо, провожая Юльку до дверей.

Первой, кого увидела Юлька, вернувшись в особняк Монтекки, была Сова.

— У нас беда! — кинулась она к Юльке. — Фернье похитил Мышку. Привез нам аккумулятор, — Сова показала небольшой черный ящичек. — Мы обрадовались, потеряли контроль над ситуацией. Я, изучая аккумулятор, не обратила внимания, что Фернье отвел Мышку в сторону. Опомнилась, когда он швырнул ее в подъехавший экипаж и умчался.

— Так! — Юлька обессилено опустилась на кровать: опасения Леонардо начали сбываться. — Что будем делать?

К Монтекки решили не обращаться: у них и без того хватало хлопот.

Ромео прятался от суда в Мантуе, родители Капулетти заставляли Джельетту выходить замуж за графа Париса — не зная, что она уже является женой сына их кровного врага. Вечером по совету монаха Лоренцо Джульетта собиралась выпить снадобье, которое погрузит ее на тридцать часов в подобный мертвому сон.

— Отправимся к Бриану: он местный, что-то сможет подсказать, — решили девушки.

Как они и предполагали, Бриан находился в здании суда. Услышав о Мышкином похищении, Бриан надолго задумался, потом изрек:

— Мафия против мафии. Фернье — человек Аль Капоне[82]. Девушка украдена с территории Джо Адониса[83]. С ним имел дело. Ждите меня утром.

Ночь прошла беспокойно, в переживаниях о Мышке. Совместное путешествие настолько сблизила девушек, что даже Сова, ругая Мышкину болтливость, волновалась из-за того, что Мышку, использовав ее способности для грабежей банков и магазинов, могут потом убить.

Утром Бриан встретил девушек в условленном месте.

— Договорились. Есть пропуск. Ждут, — сообщил Бриан, помогая девушкам взобраться на знакомую им подводу.

Ехали недолго, остановившись возле великолепного, с лепной росписью, здания. Показав охране пропуск, Бриан повел девушек по длинному коридору, заканчивавшемуся инструктированной золотом дверьми. После коротких переговоров с охранником их завели в огромный кабинет, на противоположной стороне которого стоял возле стола широкоплечий, привлекательной внешности мужчина, распекавший хмурого брюнета.

— Почему мэр сквалыжничает?! — возмущался мужчина. — Получил кредит на строительство водопровода в размере пятнадцати миллионов долларов, а нам дал только два миллиона, остальные поделил со своим заместителем и прокурором. А полиция и судьи? Раньше тридцать процентов от взяток перечисляли, теперь — только двадцать. Забыли, на чьей территории работают? Так напомни им!

— Будет сделано, шеф! — вытянулся брюнет.

— И еще, — мужчина обернулся к Бриану и девушкам. — Аль Капоне из нашего района любопытную девицу выкрал — займись этим вопросом.

Думаю, девица нам самим пригодится. Подробности узнаешь у этих, — Джо Адонис ткнул пальцем в сторону Юльки и Совы.

— Позвольте нам участвовать в операции! — сделав шаг вперед, попросила Юлька. — Мышка нас знает — это облегчит ее освобождение.

— Согласен, — подумав, кивнул Джо Адонис. — Ты все понял, Альберт?

— Да.

— Забирай гостей и уходи, — махнул рукой Джо Адонис, возвращаясь к столу.

Проводив девушек и Бриана к выходу, Альберт расспросил по дороге о Фернье и Мышке, об обстоятельства похищения.

— Вечером обговорим план операции, — сказал Альберт на прощание.

— Зачем нам участвовать в бандитском нападении? — подождав, когда Альберт вернется в здание, возмутилась Сова. — Там стреляют настоящими пулями.

— Нам нужно перехватить Мышку в момент ее перехода из Аль Капоновского плена в лапы Джо Адониса: иначе Мышка навсегда останется у гангстеров, — объяснила Юлька. — А нас как ненужных свидетелей уничтожат. Поэтому и в налете разрешили участвовать: чтобы оставить на месте схватки в качестве жертв.

— Логично, — подумав, грустно сказала Сова, и полезла вслед за Юлькой на подводу. — Теперь куда?

— На рынок. Нужно купить карту замка Бран. Мистер Бриан, вы не знаете, у кого в Брайтоне есть компьютер?

— Начальство. Большое. Мэр, прокурор, председатель суда.

— Ориентируемся на председателя суда. Вперед!

Ехали недолго: подвода остановилась, пропуская похоронную процессию. Хоронили Джульетту. Глядя на заплаканные лица кормилицы и матери Джульетты, опечаленное лицо Париса, синьора Капулетти и других родственников, Юлька с трудом удержалась от желания крикнуть им, что Джульетта спит и завтра утром проснется.

План помещений замка Бран найти не удалось: продавец заявил, что подобных схем нет, и предложил карту окрестностей замка. Ее и купили.

В доме Монтекки, куда Бриан отвез девушек, был переполох: с больным сердцем слегла в постель синьора Монтекки. Понимая, что ничем не могут помочь, девушки быстро шмыгнули в свою комнату.

— Чувствую, что нас сегодня выгонят на улицу, — с сожалением констатировала Юлька. — Синьора Монтекки — единственная после Ромео наша опора в доме.

Предчувствия Юльку не обманули: появившийся в комнате Дьюи сухо сказал: — Вы не прислушались к моей просьбе поменять местожительство: предлагаю это сделать сейчас. Если откажетесь — слуги выгонят вас палками.

— Но синьора Монтекки… — начала говорить Юлька.

— Полчаса назад умерла, — прервал Юльку Дьюи.

— Бедная женщина! — ахнула Юлька. В комнате повисла скорбная тишина. Потом Юлька посмотрела на Дьюи:

— Нельзя подождать с выселением? Если согласны, то дам информацию, которая вас заинтересует.

— Слушаю.

— Ромео и Джульетта находятся в тайном браке. Джульетта усыплена: утром она проснется. Ромео не знает об этом и, приехав из Мантуи, примет яд в усыпальнице Капулетти. Ему нужно помешать.

— Вот как, — протянул Дьюи.

Бросив короткое: «Оставайтесь!», он вышел из комнаты.

— Мне кажется, он и пальцем не пошевельнет, чтобы спасти Ромео, — глядя на дверь, за которой скрылся Дьюи, сказала Сова. — Синьор Монтекки безволен и хозяином дома фактическим является Дьюи. Ромео ему не нужен.

— Думаю, ты права. Значит, спасать влюбленных придется мне.

— У тебя мания переделывать мир, — недовольно констатировала Сова. — Пьеса «Ромео и Джульетта» стала достоянием культуры, твой поступок трагедию перечеркнет.

— Зато увеличит количество счастливых людей, — отрезала Юлька.

Альберт появился поздно вечером.

— Ваша подруга содержится на пятом, верхнем этаже военного госпиталя, — деловито сообщил он. — В ночное время охрана удваивается, поэтому операцию по ее спасению проведем завтра в полдень. Встречаемся неподалеку от госпиталя по адресу, — Альберт продиктовал девушкам название улицы и номер дома. — План операции следующий.

Рассказав о том, как должно пройти освобождение Мышки, гангстер ушел. А девушки еще долго сидели, обсуждая свой вариант контригры, неприятно удививший бы Альберта.

Поднявшись рано утром, Юлька разбудила любительницу поваляться в постели Сову. Договорившись о встрече по указанному гангстером адресу, велела отдать Бриану часть Леонардовых денег, чтобы тот смог выполнить задуманный девушками план.

— Бриан — единственный наш козырь, — заключила Юлька. Что касается Ромео, то Юлька решила спрятаться возле усыпальницы, и, дождавшись его, осчастливить радостной вестью.

Если хочешь рассмешить Создателя — расскажи ему о своих планах.

Покинув особняк, Юлька не прошла по улице и несколько шагов, как была схвачена двумя незнакомыми мужчинами, затащившими Юльку, несмотря на отчаянное сопротивление, в подъехавшую карету. Вывернув Юлькины руки за спину и связав их, бандиты сунули в Юлькин рот кляп и накинули на голову мешок.

Прекратив сопротивление, Юлька откинулась спиной на заднюю стенку сиденья и замерла, прислушиваясь к цокоту копыт и уличному шуму. Если ее куда-то везут, то она вскоре узнает, куда и зачем.

Через полчаса карета, судя по звукам, заехала в какой-то двор.

Сидевший слева похититель, сжав Юлькин локоть, так сильно дернул Юльку вниз, высаживая из кареты, что Юлька невольно застонала.

— Полегче! — рявкнул второй бандит. — Джон велел обойтись без грубостей.

«Вот оно что! — поняла Юлька. — Дьюи догадался, что я попытаюсь спасти Ромео, и решил этому помешать».

Сдернув с Юлькиной головы мешок, бандиты завели Юльку в пустое, без мебели, помещение, и ушли, заперев дверь, — бросив перед этим на пол перочинный ножик. Выждав некоторое время — чтобы бандиты отъехали подальше, — Юлька начала кричать и бить ногами в дверь, но никто не отозвался. Судя по всему, дом был нежилой. Освободить руки можно было единственным путем: улегшись спиной на пол так, чтобы захватить пальцами ножик, Юлька, действуя пальцами, открыла его и на ощупь начала пилить связывавшую руки веревку. Это нелегкое дело заняло более двух часов: ножик оказался тупой, он часто выскальзывал из пальцев, и приходилось тратить время, возвращая ножик на место. Но все заканчивается, и веревка наконец-то упала на пол. Спрятав ножик в карман, Юлька осмотрела дверь — оббитая железными листами, она выглядела неприступной. Подошла к окну, с трудом открыла его, выглянула на улицу. Третий этаж, рядом — водосточная труба.

Став ногами на подоконник, Юлька прыгнула, вцепилась руками в водосточную трубу — к счастью, та выдержала вес ее тела, — и заскользила вниз. Удар пятками ног о землю — и Юлька на свободе. Выскочив со двора на улицу, Юлька остановила извозчика и, оплатив проезд, велела мчаться к усыпальнице Капулетти.

Ехать пришлось на противоположный край города. Увидев возле усыпальницы множество людей, она поняла, что опоздала: Ромео отравился, а Джульетта заколола себя кинжалом. «Сколько нужно иметь мужества, чтобы сознательно пойти на смерть, отказавшись от жизни без любимого человека», — подумала Юлька.

Велев извозчику ее дожидаться, Юлька подошла к толпе, посмотрела на лежавшие рядом тела влюбленных и заплакала, вспоминая бал-маскарад, танцы, веселые глаза Ромео, счастливую улыбку Джульетты… «Нет повести печальнее на свете…». Мысленно попрощавшись с убитыми человеческой гордыней сверстниками, Юлька вернулась к извозчику и поехала к ожидавшей ее Сове.

Едва Юлька присоединилась к Сове, как появился Альберт с большой сумкой в руках. Метнув удивленный взгляд на поцарапанные ножиком и водосточной трубой Юлькины ладони, Альберт вынул из сумки одежду медицинских сестер:

— Возьмите. Переодеваться придется на лестничной площадке.

Вместе с одеждой Альберт вручил каждой из девушек электрошокер, показав, как им пользоваться.

Вслед за Альбертом девушки прошли к соседнему с госпиталем зданию, возле подъезда которого стояла угрюмая группа парней.

— Как вам и приказали, будете прикрывать наше отступление, — бросил парням Альберт.

— А в случае чего, задерживать этих, — главный из группы кивнул на девушек.

— О таком не трезвонят! — свирепо посмотрел на говорившего Альберт.

И, повернувшись к Юльке и Сове, сладко улыбнулся:

— Не обращайте внимания. Это меры, принимаемые для вашей безопасности.

Промолчав, девушки вошли в пустой подъезд, переоделись в наряд медсестер и, положив свою одежду в заранее купленный Совой пакет, позвали Альберта.

Здание было пятиэтажным. Поднимаясь вслед за Альбертом на крышу здания, Сова незаметно для гангстера оставила пакет на площадке третьего этажа.

— Все готово? — спросил Альберт у ожидавших их на крыше двух мужчин с бандитскими физиономиями.

— Да, шеф! — хором ответили бандиты.

— Начинаем!

Подняв лежавшую возле их ног длинную металлическую лестницу, бандиты перебросили ее на плоскую крышу госпиталя, закрепили и положили сверху широкие доски, соорудив безопасный мостик.

Перебравшись на крышу госпиталя, бандиты направились к закрытой решеткой чердачной двери, и, применяя ножовку и отмычки, открыли проход на верхний этаж госпиталя.

— Ваш выход — кивнул Альберт подругам, вручая каждой из них вытащенные из сумки чистые простыни и наволочки. Держа все это в руках — вместе со спрятанным в белье электрошокером, — девушки спустились на пятый этаж и пошли по коридору. Подойдя к двери, возле которой стояли два вооруженных пистолетами охранника, Юлька потребовала:

— Пропустите! Нам велели поменять у больной белье.

— Не было указаний, — запротестовал один из часовых.

— А нам такие указания были! — сердито заявила Юлька, пытаясь протиснуться между охранниками.

— Подождите! Сейчас старшего позову, — раздраженно сказал часовой, пряча в кобуру вытащенный при виде девушек пистолет и доставая свисток.

И тотчас, потеряв сознание, упал вместе с другим часовым на пол: девушки сразили их включенными электрошокерами.

— Ищи ключ! — шепнула Юлька Сове.

Обнаружив ключ в кармане одного из охранников, Сова открыла дверь в палату, — и отпрянула от звона сработавшей сигнализации.

В коридоре появился Альберт с напарниками.

— Занимайте оборону по обеим сторонам коридора, — приказал он подчиненным. И крикнул девушкам:

— Чего застыли? Хватайте подругу — и наверх!

Увидев вбежавших в палату Сову и Юльку, сидевшая на кровати с заплаканным лицом Мышка ахнула и кинулась им на шею.

— Поторопись! — поторопила Мышку Юлька, прислушиваясь к начавшейся в коридоре перестрелке. — Надо убегать.

К счастью, Мышка была полностью одета, и подруги, бросив в палате принесенное белье и электрошокеры, под свист пуль помчались к чердачной двери. Прикрывая друг друга выстрелами, гангстеры отступали туда же.

Вот и крыша. Девушки побежали к лестнице. Альберт, оставив напарников отстреливаться, поспешил им вслед.

Бежавшая впереди Сова легко перебралась через мостик, тогда как Мышка, прыгая, попала подошвами туфель на краешек доски, подняв вверх ее противоположный край, и упала на крышу — вместе с зацепившейся за доску ногами Юлькой. Для Юльки падение оказалось счастливой случайностью: она поняла это, услышав свист пролетевшей над головой пули и увидев наводящего на нее пистолет Альберта.

— Негодяй! — крикнула Юлька.

— Извини! — ухмыльнулся Альберт. — Аль Капоне решил, что двое из вас — лишние. Спасения не было. Сова, побледнев, тоже упала на бетонный пол крыши и замерла, обхватив голову руками.

«Пыли-то, пыли сколько!» — послышалось гулкое бормотание и огромный, похожий на кусок ткани комок, слегка задев лежавших девушек, мазнул по крыше, отшвырнул Альберта к чердачной двери и куда-то исчез.

Вскочив, Юлька быстро перебежала мостик и ухватилась за конец лестницы.

— Помогите! — крикнула она подругам.

Соединенными усилиями лестницу сдвинули с места и толкнули в проем между зданиями. — Бежим! — воскликнула Юлька, увидев, как поднявшийся на ноги Альберт рыщет по крыше в поисках выбитого у него неизвестной силой пистолета.

Мышка ахнула от удивления, увидев стоявшего на лестничной площадке третьего этажа Бриана.

— Пожалуйте сюда, — невозмутимо произнес Бриан и, держа в одной руке оставленный Совой пакет, другой рукой открыл дверь в пустую, без хозяев, квартиру.

— Переодеваемся! — скомандовала Юлька.

Вернув себе привычный облик, девушки поспешили на балкон, к решетке которого Бриан привязал веревочную лестницу. Спустившись по лестнице с противоположной от подъезда стороны здания, девушки вместе с Брианом перелезли через забор и, усевшись в знакомую подводу, помчались к зданию суда. По дороге Мышка заряжалась от аккумулятора, а Сова рассказывала ей, как договорилась с Брианом о том, что он арендует одну из квартир в верхнем этаже здания, и, приготовив веревочную лестницу, будет их здесь ожидать.

Вот и здание суда. Бросив аккумулятор и карту окрестностей замка Бран в пакет, Юлька вслед за подругами слезла с подводы.

Кивнув охранникам, Бриан повел девушек на второй этаж здания, в кабинет председателя суда. Они поднимались по мраморной лестнице, когда раздался выкрик: «Стоять!» и вверху, на площадке появился Фернье с пистолетом в руках.

— Ее, — Фернье ткнул дулом пистолета в сторону Мышки, — я забираю, остальные — на улицу!

Слова Фернье подействовали на Юльку странным образом: лавина свалившихся несчастий перехлестнула все пределы, и ей стало наплевать на все: в том числе и на свою жизнь. Засмеявшись, Юлька продолжила подъем; на секунду замешкавшись, за ней потянулись ее спутники.

— Стоять! Я не шучу! — заорал Фернье. Пистолет в его руках задергался, нацеливаясь то на Юльку, то на Сову.

— Шутите, шутите! — хохотала Юлька, поднимаясь по ступенькам. — Забирайте нас всех: вы нам так понравились!

— Альберту — больше всех! — поддержала Юльку Сова. — Он за вашей спиной: собирается вас обнять.

Выпучив от страха глаза, Фернье крутнулся назад. Перепрыгнув через ступеньку, Юлька взмахнула тяжелым пакетом с аккумулятором и опустила его на затылок журналиста. Застонав, тот без сознания свалился на пол: вместе с выпавшим из пакета и разбившимся о мраморный пол аккумулятором. Ахнув, Юлька с ужасом посмотрела на Мышку.

— Я успела зарядиться: на две переброски хватит! — успокоила Юльку Мышка. Подобрав пистолет журналиста, она сунула его Сове.

Свернув направо по коридору, Бриан подвел девушек к позолоченной двери, открыл ее и осторожно заглянул в кабинет.

— Председатель суда, — нерешительно произнес Бриан. — Работает. На компьютере.

— Очень хорошо! — улыбнулась Юлька. — Уходите! Спасибо вам за все!

Отвесив девушкам прощальный поклон, Бриан удалился.

— Вперед! — скомандовала Юлька.

Подруги быстро зашли в кабинет. Нажимавший на клавиши импозантный господин обернулся и побагровел от ярости:

— Кто пустил? Вон отсюда!

— Захват заложника, — сурово произнесла Сова, и, вспомнив, как Фернье держал пистолет, навела его на председателя суда. — Лечь на пол! А ты, Мышка, сканируй карту.

Увидев пистолет, председатель суда мгновенно перестал быть импозантным и шлепнулся на пол. Довольная Сова осторожно положила пистолет — она брала его в руки первый раз в жизни — на стол.

— Готово! — крикнула Мышка, отсканировав карту. — Навожу на дом какого-то Мальтуса.

Юлька и Сова прижались к Мышке, та щелкнула пальцами, все завертелось в хороводе, — и путешественницы оказались на зеленой поляне, рядом с небольшим аккуратным домиком.

ЧЕТВЕРТАЯ ИНТЕРЛЮДИЯ

— Что скажете? — Владыка Пространства повернулся к сидевшим на диване сестрам.

— Я лучше промолчу, — сердито повела плечами Властительница Вечности.

— Тогда придется говорить мне! — вызывающе заявила Властительница Времени. — Нам нужно помочь этой девочке. Сама она из замка не выберется.

— Может быть, это и хорошо, если не выберется, — произнес, размышляя вслух, Владыка Пространства.

— Медальон Времени в лапах Дракулы — это бомба замедленного действия, — покачала головой Властительница Вечности. — Я поддерживаю сестру.

— Но после замка будут Великановы горы, а там — Старец, — испытывающе посмотрел на сестер Владыка Пространства. — Это похуже, чем Дракула.

— Не думаю, — повела плечами Властительница Вечности. — Один раз Старец уступил нам дорогу, — уступит и сейчас.

— Возможно, вы правы, — задумчиво сказал Владыка Пространства. — В замке есть на кого опереться?

— У меня — нет! — вздохнула Властительница Времени.

— У меня — да! — пренебрежительно взглянув на сестру, кивнула головой Властительница Вечности.

— Так и решили, — подытожил Владыка Пространства и поднялся с места.

— Я тут еще кое с кем посоветуюсь.

— Интересно, о чем они будут говорить? — спросила сестру Властительница Вечности, глядя на кресло, где только что сидел исчезнувший Владыка Пространства. — Ладно, не бери в голову: сама узнаю!

— Угораздило же меня родиться в семье интриганов! — пожаловалась одиночеству Властительница Времени. — Козни, злословье… Когда-нибудь будет иначе? Или это навсегда?

ПОЛДЕНЬ

— Жаль, что у тебя в замке никого нет, — с сожалением говорил Владыка Пространства фигуре в маске. — Остается надеяться только на шпиона сестры. Молодец Властительница Вечности: везде своих агентов имеет.

— Какой ты наивный! — фыркнула госпожа Неизвестность. — Нашел на кого надеяться!

— Ты хочешь сказать, что сестра меня обманула? — зло спросил Владыка Пространства.

— Формально нет: в окрестностях замка Бран действительно находится сейчас шпион, точнее, шпионка, Властительницы Вечности. Это — одна из Юлькиных спутниц, — пояснила фигура в маске. И, хохотнув, добавила:

— В сложившейся ситуации пользы от нее — не больше, чем от козла молока.

— Вот как! — задумался Владыка Пространства. — Получается, что девочка может рассчитывать только на собственные силы?

— К сожалению, именно так, — развела руками фигура в маске.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Подойдя к крыльцу домика, девушки остановились. В домике было тихо- тихо.

— Там, наверное, никто не живет, — предположила Мышка.

— Может, постучать в дверь? — предложила Сова.

— Никаких стуков! — раздался сердитый голос, принадлежавший вышедший из-за угла домика темноволосой женщине лет тридцати. — Хозяин пишет письма, отвечает на вопросы тех, кто заинтересовался его теорией о народонаселении.

— Ваш хозяин — викарий Томас Мальтус[84]? — уточнила Сова.

— Да, — с гордостью ответила женщина. — Именно он предупредил цивилизацию о грядущей катастрофе от переизбытка людей: рост населения земного шара постоянно опережает производство средств существования, и это скоро приведёт к тому, что на всех не хватит еды.

— И сильно опережает? — спросила Мышка.

— Миллион лет назад население Земли составляло около 125 тысяч человек, триста тысяч лет назад это количество возросло до миллиона, — снисходительно информировала женщина. — К Рождеству Христову на Земле уже жило 285 миллионов человек, по переписи 1930 года количество населения составило 2 миллиарда человек, сейчас — более 4,8 млрд. человек.

В будущем люди начнут топтаться друг на друге и вернутся к каннибализму.

— И что: ничего нельзя сделать? — сопоставив цифры, содрогнулась Юлька.

— Ограничить рождаемость, чаще воевать, перестать оказывать медицинскую помощь беднякам и калекам, — с удовольствием перечислила женщина. — Или поступать, как князь Влад Цепеш Дракула. В позапрошлом году он собрал со всей Валахии попрошаек и увечных, устроил им роскошный обед в огромном зале, а после окончания обеда спросил, не хотят ли они навсегда избавиться от забот и голода? Получив утвердительный ответ, приказал запереть выход из зала и поджечь здание. Замечательная шутка, не так ли?

— Лучше не придумаешь, — мрачно согласилась Сова.

— Что вы! — замахала руками женщина. — У князя есть шутки позабавнее.

Однажды турецкие послы не сняли перед ним шапок, сказав, что у них нет такого обычая. Тогда князь, чтобы шапки от ветра не упали, велел прибить их к головам послов гвоздями. Я, когда услышала, от смеха чуть не лопнула.

Девушки переглянулись: только сейчас они начали понимать, с каким чудовищем им придется иметь дело.

— Вы не евреи? — нахмурившись, спросила женщина.

— Нет, — односложно ответила Юлька.

— Это хорошо, — успокоилась женщина. — Дракула уничтожил в Валахии всех евреев, кроме одного — самого сильного и тупого. Сделал его своим главным палачом.

— Маргарет! — послышался голос и на пороге дома появился Томас Мальтус. При виде девушек его поднятые вверх брови поднялись еще выше.

— У нас гости? Заходите в дом! — приг