КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Опасная любовь. Засекреченный пикник (fb2)


Настройки текста:



Станислав Родионов

ОПАСНАЯ ЛЮБОВЬ

ПОВЕСТЬ

Когда я задумываюсь, с чего бы начать рабочий день… Глупо задумываться, если перед тобой лежит план на всю неделю. Вернее, так: когда я решаю, что в этом разлинованном еженедельнике подлежит немедленному исполнению, вмешивается телефон. Он-то знает, поэтому трубку я взял лениво:

— Да.

— Сергей Георгиевич, допрашиваете? — спросил прокурор.

— Пока нет.

— Тогда отвлекитесь минут на пятнадцать.

С удовольствием, потому что не на происшествие ехать — пятнадцатиминутных происшествий не бывает. Небось, газетчица?

— Слушаю, Юрий Александрович.

— Сейчас к тебе зайдёт гражданка Лианова. У неё пропала взрослая дочь…

— В милицию, — почти перебил я, пытаясь уклониться от стороннего поручения.

— Уже месяц ищут. Мать ходит по инстанциям. Даже уполномоченного по правам человека посетила. Мне звонили из администрации района, просят ускорить и так далее. Сергей Георгиевич, объясните ей и успокойте.

— Но почему я? — вырвалось у меня с ненужной запальчивостью.

— Умеете убеждать, солидность, седина…

— Да, и в очках. Но что ей сказать?

— Брошены все силы милиции. Персонально подключают капитана Палладьева.

Хотелось возразить, что капитан Палладьев ещё слишком молод, что не дело заниматься нам розыском, что у меня своих дел полно… Но капитан работал в уголовном розыске уже пять лет, прокурор обязан надзирать за милицией, а своих дел у меня будет всегда под завязку. И тон у Юрия Александровича состоял как бы из двух слоёв. Верхнего, полупросительного, поскольку розыск граждан в обязанности следователя не входит; и начальственного, ибо всё-таки прокурор района.

— Хорошо, Юрий Александрович.

Я ждал появления разъярённой тёти в возрасте. Но в кабинет скромненько вошла молодая женщина: никак не могу привыкнуть, что у таких женщин взрослые дети. Ей и сорока нет.

— Может быть, вы поможете, — вздохнула она.

Мне захотелось вздохнуть ей в ответ. Чем может помочь следователь прокуратуры, в сущности, кабинетный работник? Она рассказала о своём деле, простом, словно вычитанном из газет: двадцатилетняя дочь пошла в булочную и не вернулась. И месяц ни слуху, ни духу.

— Какая у вас семья?

— Я да Марина. Муж умер десять лет назад. Живём вдвоём в отдельной квартире. Родственников нет.

Заученными ответами Лианова опережала мои вопросы. Видимо, ей задавали их неоднократно. Среди них был главный:

— Вера Григорьевна, вам звонили?

— Кто?

— Например, тот, кто её похитил.

— Зачем он будет звонить?

— Ради выкупа.

— Какой выкуп? Работаю бухгалтером в цветочной фирме. С меня нечего взять кроме цветов.

— Розы очень дорогие, — не согласился я, что нечего взять.

По лицу женщины, у которой пропала дочь, трудно что-либо понять. Кругловатое, пожалуй, упитанное, не знаю за счёт чего, но казалось осунувшимся. Или женщина задумалась?

— Вспомнила, звонили… Через три дня, после её исчезновения. Сказали, чтобы я зря не искала, Марина жива и здорова. И всё, бросили трубку.

— Голос знакомым не показался?

— Не поймёшь какой. Не мужской и не женский. Словно утка крякнула.

Уже информация: похититель крякает. Если выкупа не просят, то нужно что-то иное. Например, услуги. Но какие услуги от рядового бухгалтера?

— Вера Григорьевна, расскажите о дочке.

— Тихая домашняя девочка. На дискотеки и в ночные клубы не ходила. Работала в аптеке, летом в садоводстве, телевизор. Марина готовилась в медицинский институт.

— А друзья?

— Дружили со школы втроём: она, Тоня Мамадышкина и Артур Терский.

— Расскажите о них.

Я глянул на часы — осталось двадцать свободных минут. Потом ко мне придут фигуранты по делу о взятке. Взяткодатель, который дал взятку; взяткополучатель, который взятку получил; и придёт сама взятка — красавица с подиума.

— Ну, Антошка — как ракета. Всё знает, везде бывает. Она в этой тройке была вроде ведущей. Работы меняет, чуть ли не ежемесячно…

— Спрашивали её о дочке?

— Конечно. Переживает, даже всплакнула, но где Марина и что с ней — ума не приложит.

Я записал адрес этой Антонины со смешной фамилией Мамадышкина. Зачем? Ведь искать не пойду хотя бы потому, что этим займётся капитан Палладьев.

— Ну а парень?

— Артур Терский, высокий красивый. По теперешним временам золото, а не молодой человек. Ни сигарет, ни алкоголя. И трудолюбив, как вентилятор.

— Чем занимается?

— Копит доллары, чтобы завести собственную туристическую фирму. А пока снимает клипы о маршрутах. И показывают клиентам перед выбором туров. Фирма за это катает его по странам.

В её голосе проступила нескрываемая теплота. Если матери нравится, то дочери тем более…

— Вера Григорьевна, у него с Мариной любовь?

— Она прямо не признавалась, но со стороны-то видно.

— Что видно?

— Липли они друг к другу.

— После её исчезновения вы говорили с этим Артуром?

— Нет, он с группой туристов в Таиланде. Нервным жестом она поправила белый шарфик, опоясывающий шею. Пожалуй, её лицо не осунулось, а обескровилось до слишком яркой белизны, как и шарф. Месяц переживала за дочку… Я мучаю разговорами, в сущности, бесплодными. Уже не разговорами, а молчанием, тоже бесплодным. И женщина не утерпела:

— Вы что-нибудь скажете?

— Скажу. Ваша дочь жива и здорова и звонок вам был, скорее всего, по её наводке.

Она смотрела недоверчиво. Мне не хотелось объяснять, как я догадался, потому что догадки следователя зовутся версиями. Частенько эти версии проверяются в суде.

— Марина хорошенькая, — вздохнула мать.

— И что?

— В таких влюбляются, убивают…

Иногда человек меня злит. Наверняка она не знает ни одного убийства из-за любви. А если и знает, то случаи по пьянке, из-за денег или ревности, которая не есть любовь. И я отрезал:

— Из-за любви не убивают.

— Как же… в романах, в кино…

— Там наплетут.

— В прошлом году в нашем районе убили хозяйку салона красоты…

— Я расследовал, — пришлось мне признаться.

— Газеты писали, что из-за любви…

— Не из-за любви, а ради шубки из цельной голубой норки.

По-моему, ушла она слегка умиротворённая, поскольку я с полчаса доказывал свою версию — дочь жива. Но исходил я не только из того, что ради любви не убивают. Телефонный звонок, крякучий голос… Значит, звонивший изменил свой голос, боясь быть узнанным. Но было и главное: мать сказала, что Марина и Артур липли друг к другу. И не прилипли? Не укатила ли она с ним в Таиланд, тем более что туда проложены специальные секс-туры?…

Пропавшими гражданами занимаются розыскники, поэтому капитан заартачился: его дело ловить уголовников, а не девиц отыскивать. Но сослаться можно было только на загруженность, что Палладьев и сделал. Довод оказался настолько избитым, что майор Леденцов на него даже не обратил внимания.

— А маньяк-террорист? — прибегнул Палладьев к последней уловке.

— Игорь, не остри.

В парадных домов района кто-то лепил на стены листки с двумя словами «Аллах Акбар»; майор считал, что это озорство школьников.

— У розыскников что-то есть? — спросил капитан уже покладисто.

— Начни с Рябинина, поговори. Он считает, что девица махнула в Таиланд.

— Далековато, — вздохнул капитан.

Леденцов понимал, что вздох относится не к расстоянию, а к новому делу, которое оперативнику надо теперь вклинить в толщу дел старых. Чтобы подбодрить, майор усмехнулся в свои жёлтые усики:

— Игорь, пошлём тебя в командировку.

— Куда?

— В Таиланд, в порядке сексуального шопинга…

Из разговора с Рябининым капитан понял, что Таиланд даже не версия, а так, пунктирный намёк, который ещё надо дочерчивать до ясной линии.

Но сотрудник турфирмы «Эол» Артур Иосифович Терский туда улетел. Пока стоило заняться подругой, Антониной Петровной Мамадышкиной. Какой же она национальности?

Её адрес дала мать пропавшей. И дала фотографию всей троицы: Марины, Антонины и Артура. Они только что окончили школу и сидели обнявшись. Марина выглядела красавицей — таких и похищают.

Проще всего было пойти к этой Антонине и затеять разговор — дружески-лёгкий, переходящий в психологически-тяжёлый. По здравому смыслу, она должна что-то знать или хотя бы догадываться. Но матери пропавшей ничего не сказала. Идти к ней с пустыми руками, то есть без всякой информации, бесполезно. Спецтехнику на этот пустяковый случай не дадут. Оставалась старая испытанная «спецтехника» — наружное наблюдение. Куда ходит, с кем встречается… Телефон бы прослушать: вряд ли к ней приедет курьер с Таиланда. Мамадышкина, не тайка ли?

Палладьев выкроил утро, подкатил на своём «жигулёнке» к её дому и укрылся за торчащим у поребрика автобусом. Разумеется, в восемь утра она не вышла. Не вышла ни в девять, ни в десять. Куда ей выходить, если она не работает? Капитан ругнул себя: надо было ей позвонить и убедиться, что она дома. Ещё не поздно. Он вытащил мобильник…

Антонина Мамадышкина вышла из парадного.

Стройная и высокая, не меньше метра восьмидесяти. Сапожки крупноразмерные.

Шаг скорый и размашистый. Она вышла на проспект и встала рядком с автобусной очередью. Но стояла как-то неопределённо, словно маршрута не выбирала или ждала иного транспорта. Иной транспорт был… Палладьев знал, что мгновенное решение есть решение необдуманное, и он может лишь засветиться…

Капитан завёл двигатель и выкатился на проспект. Возле очереди он притормозил, открыл дверцу и спросил людей:

— Работаю в режиме такси. Кто желает?

Очередь не ответила. Лишь Антонина спросила издали:

— В пригород доставишь?

— Куда конкретно?

— Широконосовка.

— Ну, это уже город. Садитесь.

Капитан вышел и открыл даме дверцу. Она села, не спрашивая о цене. С пробками час езды. Чем дольше, тем лучше: Палладьев не был уверен, что выйдет полезный информационный разговор. В крайнем случае, он извинится, предъявит удостоверение и опросит её в открытую.

Проехав квартал, Палладьев спросил:

— Музыку включить?

— Нет.

— Не душно?

— Нет.

— Трясёт?

— Нет.

Капитан чуть было не усмехнулся: её и с предъявленным удостоверением не разговоришь. Скорыми взглядами он хотел выловить её взгляд, но в профиль это не получалось. Она сидела прямо, сложив руки на коленях и не сняв с плеча сумку, из которой торчали цветочки.

— Чего еле ползёшь? — заговорила она сама.

— Машина старая.

— По автомобилю судят о личности.

— А не по одёжке? — вспомнил капитан пословицу.

— В секонд-хенде дешёвого тряпья навалом.

— Ну а если у личности нет автомобиля?

— Тогда нет и личности.

Капитан повеселел. Разговор сразу пошёл наваристый, в смысле получения информации. Эта Антонина зубаста, что выгоднее, чем молчаливая нюня.

— Пардон, но похоже, что у тебя машины нет никакой.

— Женщине машина не нужна — её должен возить мужчина.

— Пардон вторично, но твой мужчина тебя не везёт.

— А разве ты не мужчина?

— Но ведь не твой? — искренне удивился оперативник.

— Все вы такие: сразу в кусты, — засмеялась она оригинальным смехом, в котором слышался лёгкий посвист.

Она что, женщина без комплексов? Или прикольная — почему бы не познакомиться со случайным попутчиком? Ему оставалось лишь поддержать этот свободный разговор.

— Почему же в кусты… Как тебя звать?

— Допустим, Антонина.

— А я, допустим, Игорь, — не стал он таиться по пустяку.

— Ну, а дальше?

— Что дальше?

— Краткую биографию.

— Зачем она тебе? — удивился капитан, теряя инициативу.

— Ты же ко мне клеишься?

— Я тебя везу, — буркнул он.

Во мраке салона её гладкие волосы блестели, будто покрытые чёрным лаком. Голова к макушке заметно сужалась и походила на гигантскую луковицу. Антонина вдруг хихикнула:

— А ко мне не приклеиться.

— Почему же? — спросил капитан с долей раздражения, что на оперативной работе глупо.

— Ищу мужчину, у которого есть недвижимость в Испании.

— У меня вот движимость, и бегает не в Испании, а в России.

Они уже въехали в Широконосовку, которая чётких границ не имела — место бывшей деревни. В центре шестнадцатиэтажки, а по краям, среди деревьев, нагловато краснели новенькие кирпичные коттеджи. Палладьев притушил скорость, ожидая команды. Она сказала почти задумчиво:

— Вообще-то машина штука удобная.

— Если не ломается, — согласился он.

— Мне вот надо в Выборг, а на электричке неудобно.

Капитан понял, что их хрупкий контакт может лопнуть, если она попросит везти её в Выборг. Он откажется: другие дела есть, майор ждёт, бензин кончается.

— А что в Выборге?

— Сходить в замок на турнир. В зале горит камин, рыцари в доспехах пьют водку, но в забралах…

— Только не сегодня. Мы приехали?

— Да.

Она вышла из машины. Капитан тоже выскочил, сообразив, что с нею уходит сплетённая им ниточка. Оборвётся — и вся эта поездка станет пустой. Он попробовал ухватить её, ниточку:

— Антонина, на чём же поедешь обратно?

Она засмеялась неприятно, с чуть заметным посвистом, словно кого-то подманивала. Капитан хотел рассмотреть её глаза, но не удавалось — она слишком мелко и часто моргала. Соринки?

— Говоришь, Игорь?

— Точно.

— Игорь, а ты не мент?

Он поёжился якобы от возмущения, но поёжился от недоумения. Где же он прокололся? Шло всё так гладко… Не слишком ли прямо он ломился? Поскольку уже ёжился, то теперь капитан поморщился:

— Антонина, тебя утрясло?

— А почему ты решил, что я должна возвращаться?

— Кошёлки с продуктами нет, в сумке цветочки… Значит, не домой, а в гости, — скоротечно выдумал Палладьев.

— Глаз у тебя намётанный…

— Работаю охранником. Сутки дежурю, трое дома.

— Сколько с меня?

Она распахнула сумку, из которой поникли цветы. Мысль капитана завертелась флюгером: сейчас она расплатится и уйдёт. Источник информации… Возможно, что никакой она не источник. Но Палладьев приучил себя начатое доделывать.

— Антонина, ты про Выборг говорила… Можно договориться.

— Лучше отвези мне чемодан и две сумки с тряпками.

— Когда, откуда и куда? — воспрял капитан.

— Давай в субботу. Часикам к десяти подъезжай к той остановке, где сегодня меня взял. Так сколько с меня?

— В субботу и расплатишься.

Есть люди, которым не спится, если на ночь не посмотрят телесериал. Я не усну, если перед сном не почитаю. Эдак часика полтора какую-нибудь газету, толстенную, как месячная подшивка. Сплетни, выдаваемые за новости, никому не нужные, кроме бездельников. Утром спроси меня, о чём читал, — не расскажу. Не потому, что не помню, а потому, что прочитанное при солнце исчезает, как лунный свет с наступлением дня.

И не высыпаюсь. Поэтому утром дома выпиваю чашку кофе, а в своём кабинете вторую, лишь переступив порог.

С утра мой порог переступил и Леденцов. Я насторожился. В такую рань майор без дела не заглядывал. Спросил я провокационно:

— Боря, кофейку?

— После трупа.

— Какого трупа?

— Свежего.

— У тебя в машине, что ли?

— Нет, рядышком, в парке.

Дальше спрашивать бессмысленно — происшествие. Свеженький труп, не свеженький… Надо ехать. Нищему собраться — только подпоясаться. Хочу сказать, что мне собраться — только взять следственный портфель. У входа в прокуратуру ждала полностью укомплектованная машина: судмедэксперт, криминалист, оперативник. Мы с майором её доукомплектовали.

В трёх кварталах от прокуратуры был парк районного масштаба. Значительную его часть занимал водоём. Купаться в нём запрещалось, но кто теперь следует запретам?

— Почему сам поехал? — спросил я майора, имея в виду, что он всё-таки начальник оперативно-розыскной части уголовного розыска.

— Мой отдел зовётся убойным.

— А тут убийство?

— Сейчас глянем…

Оттеснив толпу, мы подошли к воде. На месте происшествия много трудностей, и, прежде всего, боишься что-то упустить. Какой-нибудь след: отпечаток, окурок, мазок, спичку… Здесь, похоже, упускать было нечего.

Труп мужчины в плавках лежал на берегу, почти касаясь пятками кромки воды. Я начал составлять протокол осмотра. Поза тела, кожные покровы, зрачки, трупное окоченение… Никаких видимых телесных повреждений — это для следователя главное. Мне и писать нечего: не фиксировать же многочисленные фантики да картонные стаканчики от мороженого, которыми усыпан пляж. Зато я тщательнейшим образом расписал плавки: материал, цвет и качество синих полосок.

— Дора Мироновна, ваше мнение? — спросил я судмедэксперта.

— Захлебнулся. Видите, белая пена из носа и рта? Первый признак. Ну, и бледность кожных покровов, рот широко открыт… Акт вскрытия через неделю.

Торопиться она не станет, потому что не убийство. Да и мне это вскрытие не к спеху, поскольку сперва надо установить, кто утонул.

Майор подвёл парня из толпы:

— Вот он видел.

— Что видел?

— Как этот мужик лез в воду, — сообщил парень.

— Ну и как?

— Шатался во все стороны.

— Он был пьян? — обратился я к судмедэксперту. Она нагнулась и долго нюхала, почти касаясь носом губ покойника.

— Алкогольный запах отсутствует.

— Дора Мироновна, ну у вас и работка, — заметил Леденцов так, словно его работа была чище.

— Майор, Авиценна рекомендовал врачам пробовать на вкус мочу больных.

— Никогда бы не стал работать у этого Авиценны, — буркнул майор.

— До купания его видел? — спросил я парня.

— Авиценну? — удивился тот вопросу.

— Утопшего.

— Вот тут он сидел с девушкой, они что-то ели.

— Где же девушка?

— Смылась.

— Запомнил её?

— Нет, спиной ко мне сидела.

— Во что одета?

— Ну, во что, в одном купальнике.

— Блондинка, брюнетка?

— Мокрая она.

Я записал его адрес и подозвал понятых. Осмотр закончен. Труп в прозекторскую сопроводит участковый. Но во мне зрел вопрос, в конце концов, он созрел. Я спросил у словоохотливого парня:

— А где же его одежда?

— Не знаю.

Мы осмотрели весь пляж и порасспрашивали отдыхающих — одежды никто не видел. Впрочем, и на утопшего с его девушкой внимания не обращали. Уже в машине Леденцов решил:

— Она унесла одежду.

— Зачем, Боря?

— Грабанула.

— Думаешь, он пришёл на пляж с большими деньгами?

— Не обязательно деньги. Костюм, часы… Какая-нибудь проститутка. Сергей, а у тебя какая версия?

Никакой. Но сидевший за рулём майор, как всегда спешивший, задним колесом наподдал поребрик. Машину тряхнуло. И в моей голове сложилась мгновенная идея:

— Боря, она могла взять одежду, чтобы мы не установили личность утопшего.

Старослужащие опера говорили, что у Леденцова в молодости глаза были с золотистым блеском, голова вздыбленно-рыжая, а усики белёсые. Палладьев смотрел на майора, удивляясь, как время играет красками. Теперь глаза были без всякого блеска, голова — цвета лежалой соломы, усики казались прокуренными у некурящего человека.

Капитан не сомневался, что майорский голос остался прежним: зычно-ироничным. Им он и задал вопрос краткий и ёмкий:

— Ну?

— Товарищ майор, освободите меня от этого задания…

— Почему же?

— Ребята завтра берут Фимку — банкира, которого я разрабатывал…

— А ты что завтра делаешь?

— Везу в пригород чемоданы Антонины Мамадышкиной.

От энергичного выдоха майора его усики вздыбились, как живые.

Палладьев ждал крепкого словца и приказа немедленно присоединиться к опергруппе. Но майор спросил:

— Телесериалы смотришь?

— Иногда.

— Что там делают опера?

— Занимаются делом, Борис Тимофеевич: корчуют криминальные структуры.

— Тогда, Игорь, к тебе вопрос… Где чаще всего убивают людей?

— При разборках, грабежах, разбоях…

— Это по телесериалу, а в натуре?

— Ну, везде…

— Большинство убийств совершается на кухне.

Палладьев знал это, но понимал киношников. Им нужны драки, погони, взрывы автомобилей… В кухнях не развернёшься. Да и операм в кухне маловато пространства.

К чему майор ведёт?

— Игорь, чаще всего мы работаем без спецназа, в полумраке. Но убийц-то мы берём. Вези чемоданы, капитан.

— Свезу, товарищ майор, но потом откроюсь и допрошу. Чего зря время тратить?

— Тактику выбирай сам…

Легко сказать. Капитан подкатил к остановке. Мамадышкина уже ждала. Палладьев отметил, что её высокая фигура сложена крепко и пропорционально. Впрочем, её заметность делала куртка хищной расцветки: красные и чёрные какие-то зубастые полоски, похожие на пилы.

— А где чемоданы? — удивился капитан.

— Думала, ты меня продинамишь.

— Слово дал.

— Чемоданы в квартире. Пока собрала, так устала, что сил нет. Игорь, давай выпьем кофейку.

— Где?

— Кафешка за углом.

В дневное рабочее время кафешка пустовала. Видимо, Антонина здесь угощалась частенько. Она прошла в дальний сумрачный угол, как бы отгороженный от зала выступом стены. Официантов тут не было. Антонина повесила куртку на стул, положила сумку и вернулась к стойке. Капитан дёрнулся, чтобы самому взять кофе, но она пресекла:

— Успокойся, я угощаю.

Против кофе оперативник ничего не имел, потому что большую часть ночи не спал — ловил с ребятами в подвалах наркоманов. Пока она ходила, он принял решение… Бесспорно, Антонина обладала информацией о пропавшей, скорее всего, сама не подозревая об этом. И не нужны никакие оперативные штучки и разные слежки — достаточно её разговорить и войти в доверие. Чемоданы отвезёт, коли обещал.

Антонина принесла четыре чашки и вазочку с печеньем:

— Чтобы больше не ходить.

— Антонина, ты работаешь?

— Сократили, а три года сидела бухгалтером в фирме «Икра».

— «Икра»?

— То есть фирма «Икар».

— А теперь?

— Отдыхаю.

Палладьев смаковал кофе не потому, что тот был ароматен, а потому, что вливал в организм горячую бодрость. Антонина мгновенно и деловито высосала первую чашку.

У него чуть было не сорвался профессиональный вопрос относительно того, на что же она живёт.

— Тоня, без работы жизнь-то сказочная?

— Сказочная, но случаются анекдоты.

— Наверное, любовные?

— Как без них.

— Ищешь господина с недвижимостью в Испании?

— Нашла, даже не миллионера, а мультимиллионера. Он и удостоверение предъявил.

— Удостоверение мультимиллионера?

— Мультипликатора.

Они посмеялись. Капитану пора было переходить к пропавшей подруге. Но его удивлял кофе: он не бодрил, а как бы наоборот. Видимо, согрел и заволок дрёмой.

— Антонина, где проводишь свободное время? В дискотеках, клубах?…

— Я предпочитаю жизнь тихую.

— Тихую — это какую?

— В лес хожу.

— Зачем?

— За грибами.

Вторую чашку капитан глотнул поскорее, Антонина моргала трепетно и на него внимания не обращала. Давя стягивающую дремоту, он разглядел её лицо: оно было бы красивым, не будь с двух сторон носа глубоких складок — казалось, что нос вот-вот сложится гармошкой.

— Тоня, я век в лесу не был…

— Поехали в воскресенье.

— Приглашение принято с благодарностью. Во сколько?

— Часиков в восемь подъезжай сюда.

Палладьев увидел в фарфоровом стакане салфетки. Бумажные, много. Он вынул, свернул вдвое, положил на стол и лёг на них головой…

…Капитан сел. Ему показалось, что в уши ему дунули. Антонина смотрела на него не мигая. Куда же делся её тик? Палладьев ладонями отёр щёки и спросил:

— Я уснул?

— Минут двадцать храпел.

— Ночью работал…

— Игорь, тогда чемоданы повезём завтра.

Они вышли на улицу. У машины вяловато распрощались. Антонина спросила заботливо:

— За баранкой-то не заснёшь?…

Он поехал. Сознание, освежённое кратким сном в кафе, работало. Да он по трое суток не ложился и всё соображал на привычном оперативном автомате.

Кофе…

Палладьев остановил машину и проверил карманы. Деньги целы, оружие не брал, удостоверение на месте… Только стоит оно торчком, и целлофан надорван чьей-то торопливой рукой.

Капитан усмехнулся: не зря он заменил своё удостоверение на документ, выданный охраннику нефтебазы.

Утром позвонил майор и поинтересовался, что мне нужно от уголовного розыска. Этакая деликатность, которая объяснялась нашими дружескими отношениями.

— Боря, нужно идентифицировать пляжный труп.

— Работаем, но мужик-то был голый.

— Тогда доставьте мне сегодня того парня, который видел утонувшего. Повесткой долго…

На одно уголовное дело у меня стало больше. С Леденцовым хотелось перекинуться парой слов на отстранённые темы, но утро у него горячее — к нему стекается информация о ночных происшествиях. На меня же по утрам частенько нападает тоскливая усталость. На свеженького, отдохнувшего… Причину я знал: самая интересная работа приедается.

Двадцать с лишком лет допросы, очные ставки, выезды на происшествия…

Дни, проведённые в камерах следственного изолятора… Дикие преступления, хамская молодёжь, глупые начальники…

Нет, следственную работу я любил, но хотелось дела выбирать.

Те, которые нравятся, — необычные и оригинальные. Например, связанные с мистикой.

Но такие возможны, если ты хозяин какого-нибудь частного сыскного агентства…

Почему я с утопленником заспешил? Ведь не криминал, а несчастный случай. Тут вся работа сводилась к опознанию личности, да глянуть бы акт вскрытия. Бывало, скончавшийся от гриппа имел на спине пулевое ранение.

Минут через сорок парень с пляжа был у меня. Он объявил с порога:

— Я же вам всё рассказал…

— А добавить?

— Что добавить?

— То, что ещё вспомнил.

— Ничего не вспомнил.

— Например, цвет её волос.

— Говорил уже, шляпа на ней развесистая. Ни волос не видно, ни лица.

— А какого она роста?

— Так не вставала.

К его памяти, зашоренной ежедневным пивом, лобовой подход не годился. А я не вспыхивал, потому что допрос пустяковый.

— Миша, детективы любишь?

— Люблю триллеры.

— Детективы же интереснее, в них загадка. А в триллерах бьют по морде да стреляют.

— Зато живенько.

Он ничего не видел, потому что на пляже не дрались и не стреляли. Росло — или уже выросло? — сериальное поколение. Выпивать, бить ногами, носиться на автомобилях и заниматься сексом учились у телевизора. На этого парня я не разозлился, но по спине пробежало раздражение.

— Миша, сыщик из тебя бы не вышел.

— Потому что я за ними не следил?

— Потому что окружающий мир тебе неинтересен.

— Что в них интересного: мужик клеит девку.

— Как ты узнал, что он её клеит? — спросил я, не зная точного смысла выражения «клеит».

— Что же ещё: она девчонка, а он мужик.

— Она купалась?

— Не, загорала.

— Одежду его видел?

— Лежала кучкой.

— И что в этой кучке?

— Только подтяжки заметил, синие.

— Миша у тебя острый глаз.

Улыбнулся он довольно. Затем нахмурил лоб, явно пробуя вспомнить что-то ещё. Я ждал. Надо было помочь:

— Миша, а куда эта одежда делась?

— Не видел. Когда я вылез из озёра, его уже тащили на берег.

— А где была девушка?

— Я её больше не видел.

— А слышал?

— Что слышал?

— Её крик, призыв на помощь, плач… Утонул же её знакомый.

— Ничего не слышал. Я не допрашивал, а тащил глубоко забитые проржавевшие гвозди. Нудно и неинтересно. И, в сущности, ни единой зацепки. У меня остался один вопрос:

— Миша, куда же делась его одежда?

— Наверное, она унесла.

— А украсть не могли?

— Некому, там дети в песочке играли.

— Всё, Миша, подпиши протокол.

Но он решил, что не всё. Вспомнив, даже засмеялся:

— Они кушали.

— Что кушали?

— Толстых коротких червей.

— В смысле?…

— В смысле, липких.

Ага, вот и зацепка для задания уголовному розыску: отыскать в городе девицу, которая ест толстых, коротких и липких червей.

О своём приключении Палладьев майору не доложил. Стыдуха. Что за опер, которого так просто свалить двумя чашками кофе? Но как объяснить начальнику, что на встречах с этой Мамадышкиной он не включал сыскные способности, потому что они как бы не требовались — криминалом и не пахло. Требовалось лишь расспросить о вкусах и привычках исчезнувшей подружки.

Теперь ситуация изменилась. Весь следующий день капитан плавал в каком-то умственном напряжении: что бы ни делал, память выхватывала сон на столе. Ему даже чудился запах выпитого кофе.

Наверняка Антонина что-то подсыпала. Зачем? Глянуть его карманы. Зачем? Проверить документы. Зачем? Убедиться, что он не мент. Зачем? Чтобы доверять. А что доверять? Теперь уже не знает, а почему она боится милиции? Это имеет отношение к пропавшей подруге или к тем чемоданам, которые она хотела отвезти в пригород? Что там, в пригороде?

Капитан понял, что ленивое изучение Антонины кончилось и начинается оперативная работа…

Он подъехал к остановке. Антонина уже стояла, но без всяких чемоданов и без эмоций. Кивнула, как старому полузабытому знакомому.

— Игорь, вылезай, тут рядом.

Её квартира, на окна которой он глаза просмотрел. Теперь вошёл в неё свободно, на правах хорошего приятеля. Капитан оценил предосторожность Антонины: привела домой, лишь убедившись, что он не из милиции. Опять-таки странно: ей же надо радоваться, что подругу ищут.

Двухкомнатная квартира произвела на капитана впечатление, только он не мог понять — какое. То ли пыльной, то ли давно не убираемой… Антонина хозяйкой здесь не смотрелась. И только на кухне, увидев отключённый холодильник, он догадался: квартира была нежилой.

Он нагрузился, как вьючное животное: две сумки и чемодан. Машина двинулась, капитану хотелось спросить, не переезжает ли она. Но для расспросов ещё рановато. Ей было в самый раз:

— Игорь, вчера отошёл?

— Дома взбодрился рюмашкой.

— Что значит быть холостым…

— А какая связь?

— Жена бы рюмашку не допустила.

Тема для разговора подворачивалась информационная. Главное, преждевременно не соскользнуть на пропавшую подругу.

— Антонина, а ты замужем была?

— Осчастливилась.

— Не повезло, что ли?

— У муженька было очень сильное биополе.

— В чём же оно выражалось?

— В хамстве да в пьянстве. Прокормить себя не мог, а пропить выходило. Когда-то был специалистом…

— Профессионализм не пропьёшь…

Капитан опасался, что привезёт сумки, выгрузит и она распрощается. Поэтому тянул время: ехал медленно, говорил тягуче. И вспомнил их давешний разговор о мужьях:

— Антонина, значит, теперь ты ждёшь мужчину с недвижимостью в Испании?

— Теперь я хочу быть иной.

— Умной, деловой, образованной? — предположил капитан, показывая тоном, что он шутит.

— Если баба одна, то мутота ей на хрена.

— Не врубился…

— Я хочу быть конкурентоспособной.

— Ага, — согласился Палладьев, не выясняя, в какой области и с кем намерена она конкурировать.

На затворницу Антонина не походила. Капитан счёл возникший у него вопрос уместным:

— Тоня, а мужчины?

— Одного на пару ночей.

И чёрная луковка её головы повернулась к нему. Чёрные ресницы трепетали на чёрных глазах. В груди капитана тоже что-то неприятное трепетнулось. Без сомнения, один мужик на пару ночей — это он. В оперативных целях капитану приходилось выступать в роли любовника. Но не так откровенно и не с такими женщинами. Не с Мамадышкиными. И Палладьев так газанул, что машина влетела в эту самую Широконосовку.

Капитан полагал, что своё завуалированное предложение она забыла. Но Антонина требовательно сопела с почти неуловимым посвистом, потому что нос был зажат щеками. Капитан нашёл промежуточное решение:

— Антонина, за грибами-то идём?

— Как и договорились.

— А куда?

— К Плескачёву озеру.

— Там болота, — вспомнил он, как на берегах этого озера брали банду Тольки Нуля, то есть Анатолия Нулевича.

— Год сухой, а там сыро, грибы есть.

Антонина показала на коттедж, сложенный из красного и белого кирпича в виде тортика. Капитан подъехал и выгрузился у металлической витиеватой ограды. Улыбнувшись, Антонина каким-то намекающим тоном воркнула:

— До воскресенья, до грибов.

Видимо, замена временно удалась: вместо мужчины на пару ночей она получила мужчину на грибной сезон. Но в коттедж не приглашала и вещи поволокла сама.

В одном удовольствии я старался себе не отказывать — идти пешком от дома до прокуратуры. Утром, в любую погоду, по ещё не задымлённому проспекту, по родному городу… Или старею я, или город меняется необузданно.

Иностранные названия, непонятные выражения, заковыристая реклама, непереводимые слова и прочие слоганы. Вместо доброго и тёплого слова «Баня» красовалось «Коммерческая сауна». Затерялись гастрономы, пельменные, пышечные… Зато пошли фитнесы, бутики, холлы… Мебельный салон, где продавалась эротическая спальня. Ресторан «Тропиканка», где подавали индейку под банановым соусом. Фитобар для детей, чтобы ребёнок знал, куда надо идти, когда подрастёт, — в бар, но уже не в фито-. Впрочем, через квартал стриптиз-бар…

Да мой ли это город?

У прокуратуры стояла чёрная приземистая машина. Казалось, что она присела и готова к прыжку. Рядом выжидательно замер майор Леденцов — ждать он мог только меня. Я попробовал опередить:

— Боря, у меня три очные ставки.

— Сергей, недалеко, в парке.

— Времени нет, можешь понять?

— Всего на полчасика.

— Труп? — глупо спросил я, потому что ни один труп за полчаса не осмотришь.

— Лучше, — заверил он, садясь за руль.

— Лучше трупа могут быть только два трупа, — шутканул я.

Всё-таки сходил в свой кабинет и взял дежурный портфель, без которого следователь, что опер без оружия. До парка мы долетели за десять минут. Оставив машину у входа, Леденцов молча шёл аллеями и дорожками в дальний угол парка. Нужное место я определил сам: там стояли милиционер, эксперт и ещё двое. Как же не труп?

Майор подвёл меня к ограде. Между ней и сеткой теннисного корта пролегла узкая полоса кустов, подстриженных и словно плотно утрамбованных. Леденцов их развернул…

На земле лежал огромный белёсый пузырь. Я поправил очки и всмотрелся — полиэтиленовый мешок. Сквозь мутную плёнку проступала одежда, ботинки, ремень…

По рыжеватым усикам майора бегала выжидательная улыбка. Догадаюсь ли я? Чтобы его потешить, я изобразил глупейшее недоумение. Но моей гримасе майор не поверил:

— Хочешь сказать, не догадался, что здесь?

— А что здесь?

— Отсечённая голова.

— Тогда зови понятых.

Я составил короткий протокол, привязав находку к месту: парк, ограда, кусты, сетка корта… У меня был лишь один вопрос к Леденцову:

— Кто нашёл?

— Собака.

Мы поехали в прокуратуру, захватив и понятых. Предстояло детально осмотреть содержимое пакета. Женщина-понятая вдруг заартачилась:

— Не буду смотреть!

— В чём дело? — удивился я.

— Человечья голова…

— Да я пошутил, — засмеялся майор.

— А что же в кульке?

— Одежда мужика, который утонул в пруду.

Мой кабинет стал походить на ларёк секонд-хенда. Стол и стулья заняла мужская одежда: майка, рубашка, брюки, куртка и босоножки. Майор удивился:

— Он ходил без носков?

— Всё китайское, — удивился я другому.

Мы изучили карманы, подкладки, материал, швы и шовчики. Костюм джинсовый, рубашка хлопчатобумажная, босоножки из натуральной кожи… Ни документов, ни часов, ни расчёски — ничего индивидуального, кроме трупа, до сих пор ещё не вскрытого.

Впрочем, штришок был — мусор в кармане брюк. Точнее, несколько белых мелких цветков на стебле, собранных в сухую метёлочку. Я уложил их в конверт. Эксперт сфотографировал каждую шмотку, а я сел фиксировать этот развал в протоколе. Без труда описал цвет материи и форму пуговиц, пока не добрался до лейблов. Как выразить иероглифы, похожие на отпечатки птичьих лапок?

Отпустив понятых, я сказал майору:

— Боря, ты ведь на колёсах… Подкинь меня до университета.

— Хочешь прочесть иероглифы?

— Забыл тебе сказать… В парке он с девицей ел червяков.

— Каких червяков?

— Толстых и скользких.

— Это хорошо.

— Что хорошего?

— Носит иероглифы, ест червей… Японский шпион. Отдавай дело в ФСБ.

Когда приехали, майора я удивил, потому что пошёл на биологический факультет. Декан меня выслушал и представил бабусе, которая оказалась доктором биологических наук. Я достал конверт и показал сушёные цветочки. Стёкла моих очков толстые, её очков ещё толще и с зеленоватым оттенком, словно их изготовили из пивной бутылки. Из ящика стола она извлекла лупу, которая была толще наших с ней очков, вместе сложенных. Но изучала цветки не больше минуты:

— Подмаренник герцинский.

— Кто? — не понял я.

— Многолетнее растение семейства мареновых.

— Где он растёт?

— По-моему только в одном месте, в Хибинских горах…

Леденцов ждал в машине насупленно. Его взгляд потянул из меня ответ и вытянул-таки:

— Боря, слишком много экзотики: голый труп, одежда в кустах, скользкие черви… А теперь ещё Хибины. А?

В девять часов воскресного утра автомобиль Палладьева уже стоял возле коряво-бурого коттеджа. Сам капитан сидел в машине, придавленный мыслями…

На кой хрен нужен этот культпоход? Только познакомились — и в лес? Впрочем, катались в машине, были в кафе… Пора и за грибами. Если же Антонина вынашивала сексуальные планы, то проще было бы сюда, в коттеджик.

Ни операм, ни майору Палладьев про грибы не сказал: ребята обхохочут, майор обматерит. Но как интуицию переложить на слова? Капитан был убеждён, что слежку за Антониной бросать нельзя. И хитрая интуиция ни при чём, когда налицо факты. Например, усыпила его в кафе, опасаясь, что он подослан. Если бы узнал майор, то велел бы её немедленно задержать…

Споткнувшись на этой обидной для опера мысли, капитан решил: сходит за грибами, и всё. И тут же споткнулся ещё раз: а что за коттедж и что за сумки?

Антонина вышла из дома, позевывая. Она походила на монашку: чёрные резиновые сапоги, тёмный плащ и круглая дымчатая шапочка. В руке корзинка, прикрытая серым полиэтиленом. Высокая, порывистая, пожалуй, выглядела не монашкой, а настоятельницей монастыря. Она кивнула ему деловито. Запустил двигатель и выехал на загородную магистраль, запруженную уже с утра. И капитан предположил:

— Наверное, в лесу народу больше, чем грибов.

— Теперь в лесу народу больше, чем деревьев. Чего все прут за грибами?

— Тоня, на земле более шести миллиардов человек и все есть хотят. Если каждому по грибочку…

— Надеюсь, сегодня шесть миллиардов в лес не придут.

Ехали на хорошей скорости, потому что все машины шли в одном направлении, к лесам, озёрам, дачам. До озера километров семьдесят. Палладьев прикинул, что при теперешних ценах на бензин каждый грибок влетит ему в копеечку. Если он только найдёт эти грибки.

— Игорь, тут направо.

Он свернул с шоссе и поехал медленно. Не тропинка и не дорога — дорожка, усыпанная рыжевато-кофейными хвоинками. Они лежали не вдоль их пути, а поперёк, как брёвнышки на мосту. Похоже, это бывшая просека, рассекавшая сосняк до самого горизонта.

— Игорь, корзину не взял?

— Полиэтиленовый мешок.

Капитан смотрел на лес, в котором почти не бывал. Его удивило обилие красок. Берёзы с осинами — это палитры. Все краски на них, кроме синего. Обычно хвалят весну, но, пожалуй, у осени красок не меньше. Увидев двух старушек с полными корзинами, Палладьев заметил:

— Грибов, наверное, уже не осталось.

— Те, которые я собираю, всегда есть.

— Какие же?

— Синюхи, горькухи, солюхи…

Капитану казалось, что засолкой грибов занимаются бабушки или семейные женщины. Молодые же сидят у экранов или пьют пиво. Впрочем, на экологию тоже мода. Солить грибы — это экология?

Дорога раздвоилась. Антонина махнула рукой:

— Любая ведёт к озеру.

Краски красками, а всё-таки осень. Какое-то дерево стоит голым, вроде огромной метлы, а рядом на мху рассыпаны опавшие узкие жёлтые листочки, как дольки апельсина. Грунт пошёл скользкий, травянистый. Дорога выклинивалась.

— Загони машину в ельничек, — велела Антонина.

— Не украдут?

— Мы будем рядом.

Они вышли и двинулись березняком. Лес посветлел. Ноги тонули в суховатом мху. Палладьев шагал за Антониной след в след, жалея, что не взял сапоги.

— Стой! Гриб прошла, — крикнул капитан.

Да какой — подберёзовик. Тускло-шоколадная шляпка даже на взгляд тугая; пузатая, и в то же время стройная ножка, как бедро у спортсменки…

— Рви в свой мешок, — крикнула Антонина.

— Ты и сыроежки пропускаешь…

— Для засолки не годятся.

Палладьев думал не о засолке. Не окажется ли его лесная прогулка никчёмной? Подышит, пройдётся… Затеять бы душевный разговор, но Антонина даже шла поодаль.

Капитан подумал, что кто-то просыпал меж кочек жёлтые сливы. Да нет, грибки. Подошедшая Антонина поморщилась:

— Лисички, не беру, очень мелкие.

— А вот эти? — показал капитан на влажную полированную шляпку.

— Не беру, маслята грязные.

Грязью, видимо, считала землю или прилипшие хвоинки. Если она их не берёт, то зачем брать ему? Но когда Антонина прошла мимо сосны, под которой стоял крупный гриб с душой нараспашку…

— Тоня, ты же белый прозевала!

— Другой попадётся.

Капитан, разумеется, срезал его, пронзённый глупой догадкой — ей не нужны грибы. А что нужно?

— До озера осталось два километра, — сообщила она. Что на озере? Зарубежная подводная лодка? Хижина на берегу, в которой прячется сбежавшая девушка? Энергия его подкинула так, что одной ногой он провалился в какую-то нору, прикрытую мхом. И эта жаркая энергия остыла, словно залитая водой: как и зачем девица станет жить среди болот?

Они пошли дальше. Но Палладьев стал вкопанно — под берёзой вспыхнуло пламя. В форме гриба. Ярко-красная огромная шляпка в белых пупырышках.

— Мухомор, — брезгливо подсказала Антонина.

— Почему белый гриб считают красавцем, а мухомор нет?

— А ты глянь на него. Оперетта!

Лес стал меняться: меньше деревьев и больше лохматых кочек. Палладьев мысленно рассуждал: если доверительного разговора сегодня не выйдет, то надо попасть в её коттедж. Под любым предлогом. Аппендицит схватил, язва разыгралась, эпилепсия крючит…

Капитан интуитивно сжался от мистической силы, которую вызвали его желания. Из-за ели прыгнуло тёмное согбенное существо с палкой в лапах. В тот же миг от пронзительной боли в ногах он упал на колени. Капитан знал, что если он через секунду не встанет, то следующий удар, заключительный и окончательный, будет по голове. Но этой секунды у него нет…

— Что творишь, падла нечёсаная! — крикнула Антонина, подбегая.

Падла нечёсаная оглянулась. Теперь у капитана появилось несколько секунд. Он встал, упёрся дрожащими ногами в землю… Тратить время и силы на выбивание из рук напавшего палки он не стал: схватил его за грудь правой рукой и шарахнул о дерево с таким расчётом, чтобы голова коснулась ствола. Она коснулась. Парень осел на землю медленно и удивлённо. Палладьев оглянулся. Сквозь мелколесье продирались ещё двое.

— Бежим! — приказала Антонина.

Ковыляя, Палладьев едва за ней поспевал. Выручила машина, которая стояла недалеко. Да и погоня сзади сухими ветками не хрустела; видимо, те двое поднимали третьего реванув двигателем, капитан сперва выехал на дорогу просёлочную, а затем рванул по бетонке.

— Больно? — спросила Антонина.

— Терпимо, удар пришёлся не по костям.

— Шкуры беспредельные, — злобно буркнула она.

— Что за ребята?

— Лесные бомжи.

— И чем живут?

— Рыбку ловят, грибников шмонают…

— Да что взять у грибника?

— Им всё сгодится.

Антонина смотрела в его лицо вроде бы изучающее. По крайней мере, перестала трепетно моргать. Она спасла его от драки. С двумя ещё, куда ни шло, но третий… В лесу, без пистолета…

Капитан тоже глянул на девицу, словно захотел высмотреть что-то необыкновенное. Он слишком мало её знал, чтобы, к примеру, судить о модуляциях голоса. Когда Антонина крикнула бомжу что-то насчёт падлы нечёсаной, то голос её непривычно дрогнул или сменился тембр. Капитану могло это показаться. Лес, тишина, глухое эхо… Но ведь падла второй раз не ударила…

В кармане Палладьева щёлкнуло негромко, но внушительно. Леденцов запрещал оперативникам отключать мобильники.

— Слушаю, Борис Тимофеевич, — глуховато произнёс капитан.

— Ты где?

— В лесу.

— Что там делаешь?

— Само собой, грибы ищу.

— Не знал, что ты грибник. Игорь, несись в контору…

— Борис Тимофеевич, клапана в моей машине отрегулировал?

— Какие клапана? — спросил майор, поразмышляв.

— Я просил, стучат.

— Пива в лес много набрали

— Понял, сменщик заболел.

— Игорь, жду тебя через час.

— А что произошло? — вырвалось у капитана.

— Из Таиланда вернулся друг пропавшей девчонки.

Капитан газанул и обратился к своей спутнице:

— Слыхала, вызывают на базу. Мой сменщик заболел Антонина, отвезу тебя в коттедж. Возьми-ка номер моего мобильника…

Иногда я завидую оперативникам: бегают по городу разминаются. Следователь же прокуратуры сидит в своём кабинете как приклеенный. От трупа до трупа или до какого-нибудь происшествия вроде пожара или взрыва.

Какой глупый закон требует расследовать все уголовные дела одновременно? Да никакой — этого требует прокурор. Но ведь работать по всем восьми разнообразным делам крайне нерационально. Я тревожился, потому что совсем не занимался делом об исчезновении Марины Лиановой. И пока никакой информации. Ни писем, ни звонков, ни требования выкупа… А почему обязательно должны требовать выкуп? Разве уводили в полон только ради выкупа? Заставят трудиться. Женщина вообще является выгодным товаром, поскольку представляет собой сексуальный объект.

Я вспомнил, что мною не допрошена гражданка Мамадышкина, подруга этой пропавшей…

В дверь постучали вежливо, но настойчиво. В таких случаях не отзываюсь: всё равно войдут.

И вошёл — испанец, высокий и статный. Куртка тёмной блестящей кожи и той же кожи широкополая шляпа. Из-под неё вырывался на спину пушистый веер чёрных волос. Высокие сапоги и мощные цокающие каблуки. Человек из вестерна.

— Терский, — как-то широковещательно представился он.

— Ага, — согласился я.

— Меня направила милиция.

— Садитесь, и ваш паспорт.

— Только что прилетел из Таиланда.

— Один? — перешёл я прямо к делу.

— A c кем было нужно?

— Ну, хотя бы с Мариной Лиановой.

Он улыбнулся вопросительно, а я молчал отрицательно. Его перемолчал я. Он вздохнул:

— Маринина мама рассказала… Но почему решили, что её дочь улетела со мной?

— Вы же дружили…

— Знаете, ехать в Таиланд со своей женщиной — то же самое, что идти в баню с ведром воды.

— Э, в смысле?…

— Сексуальность витает в воздухе. Крохотные миниатюрные тайки… Отдыхающие говорят так: здесь можно делать всё, что мама запрещала. Я видел отель, где все ходят голые и никаких мужей-жён: всё общее…

— Занимательный отель.

— По-моему, туда съезжаются не отдыхать, а трахаться. Про гибель Содома и Гоморры знаете? Я считаю, цунами, которое накрыло побережье, — это расплата за грехи…

Меня удивило, что он переживает за моральный облик Таиланда и ничего не спрашивает о пропавшей Марине. Тогда спросил я:

— Артур, а исчезновение подруги не трогает?

— Нет.

— Почему же?

— Ещё не встречался с Антониной Мамадышкиной. Она должна что-то знать.

— А почему не встречался?

— Её нет дома.

Я верил ему, потому что на открытом лице ни намёка на фальшь. Только удивляла его уверенность, что с Мариной ничего не случилось. Уповал на Антонину.

— Артур, когда Марину видел в последний раз?

— В аэропорту провожала меня.

— Переписывались, перезванивались?

— Я улетел на слишком малый срок.

В молодости над сочинением вопросов не задумывался: вылетали прямо-таки готовенькими. Сейчас замешкался. Надо спросить об их отношениях: слова о любви и дружбе не шли с языка, как молодёжью не жалуемые. Интим, бой-френд, сожительство…

— Вы с нею… того? — нашёл я выражение посовременнее.

— Нет, не трахались.

— Чего ж так?

— У меня к Марине серьёзное отношение. Хочется всё сделать не по-современному, а в классическом стиле. Благословление родителей, венчание, розы, первая брачная ночь…

— Неплохо, — одобрил я. — Расскажи о Марине.

— Вам для чего?

— Чтобы скорее её найти.

Он, видимо, не уловил связи её образа с розыском. Прямой связи и не было: мне захотелось побольше узнать о девушке, которая удостоена романтической любви.

— Ну, Марина любит читать…

— Дамские романы?

— Презирает их. От Марины пахнет цветущим тропическим лесом.

— Наверное, подаренными вами духами, — предположил я, не представляя запаха тропического леса.

— Никогда духи не дарю.

— Почему?

— Худой тон. Во Франции это считается намёком на интимные отношения.

— Не знал…

— Марина очень любит кошек.

А почему он не снял шляпу? Не лысый, не плешивый… Или у него парик? Я сижу лицом к двери и спиной к окну. Терский сидит спиной к двери и лицом к окну. Ага, его лицо отражается в стекле, и он любуется своим чётким испанским фейсом. В шляпе.

— Артур, у тебя есть версии её исчезновения?

— Никаких.

— Могла она увлечься парнем и последовать за ним?

— Нет, — рубанул он мгновенно.

— Потому что любит тебя?

— Не только.

— Тогда почему же?

Он, отвечавший без запинки, перестал любоваться собой в стекле и молчал. Разве я задал трудный вопрос? Ответил он вопросом тоже для меня трудным:

— Господин следователь, Марина не эротична.

— Это, значит, как?

— Вы не знаете, что такое эротика?

— Нет, — признался я, поскольку мне легче было понять, что такое любовь; но чтобы он не подумал обо мне уж совсем худо, добавил: — Наверное, эротика есть среднее меж любовью и порнухой.

Артур снисходительно улыбнулся тонкими сухими губами:

— Эротика — это, в сущности, фантазия. Человек настолько эротичен, насколько возбудима его фантазия. Одному надо увидеть женщину обнажённой, другому хватит мочки её уха.

— А секс?

— Это заключительная вспышка.

— Запищу, — пообещал я.

— Что запишете?

— Про мочку уха.

— В протокол?

— Нет, себе на память.

Я глянул на его тонкие сухие губы. Нет, не улыбались. И тогда мне пришла ещё одна мысль для записи на память: глупость загадочна.

— Артур, вы дружили втроём… Что скажете об Антонине Мамадышкиной?

— Её фамилия говорит о ней.

— Да, смешная. А как она относилась к Марине?

— Подруги.

— А к тебе?

— Я всем женщинам нравлюсь.

— Ну да. Но мне кажется, что за Марину ты не переживаешь.

— А я намерен не переживать, а найти её.

У капитана выдался пустяшный день, когда бегаешь по городу как бездомный.

Леденцов заставил проверить каждый шаг Артура Терского: когда полетел в Таиланд, с кем, сколько там пробыл и когда вернулся…

Затем Палладьев занялся коттеджем. Покатался вокруг да около и установил, что дом вроде бы не имеет адреса. Участковый невразумительно сообщил, что в коттедже никто не прописан и даже вроде бы никто не живёт. Пришлось ехать в регистрационную палату Министерства юстиции, где выяснилось, что строительство коттеджа закончено, но он ещё не принят и в кадастр не занесён. Что же в нём делала Мамадышкина?

Во второй половине дня капитан взялся за дактилоскопию. Отпечатками пальцев Антонины он запасся после сна в кафе. Теперь пробил их на компьютере без всякой пользы: не привлекалась, не числилась, не задерживалась. Палладьев знал девиц не только не судимых, но даже не имевших приводов в милицию. И ангельского вида. Но они были опаснее рецидивисток.

В его голове сидела картина похода за грибами. Он не мог понять смысла нападения. Шпана топчется в городе и по лесам не гуляет, на пьяных шашлычников они не походили, грабить его бессмысленно…

В сознании капитана остался след от мысли, которая в лесу лишь коснулась и отлетела, — о перепаде тембра голоса Антонины. Что это значило? Она должна была испугаться, а она вроде бы удивилась. Впрочем, чего ей пугаться — не её ударили.

На убойном отделе висели два свежих «глухаря» — два колото-резаных трупа. Не считая утонувшего мужика и находки в парке. Поэтому капитан не сомневался, что начальник прервёт его розыск в свободном полёте и пришпилит к конкретному «глухарю».

После этой мысли не прошло и десяти минут, как майор позвал к себе и спросил с угрюмым смешком:

— Грибов нажарил?

— Мало их в лесу.

— И мухоморов нет?

Палладьев доложил подробно. Смешок на лице майора разгладился, оставив угрюмость. Его почему-то не заинтересовали существенные факты: нападение, внешность ребят, голос Антонины… Он больше удивился тому, что она не брала грибов.

— Игорь, почему?

— Скорее всего, вела в местечко получше. Вздохнув, майор ситуацию обобщил:

— Итак, пропавшая в Таиланд не летала. Её парень вне подозрений. Значит, надо искать. Что мыслишь?

— Видимо, какой-то информацией обладает Антонина Мамадышкина…

— А если её задержать?

— Рановато, товарищ майор. У нас на неё ничего нет. И она Рябининым не допрошена.

— Игорь, обыскать коттедж.

— Дом не принят, хозяин неизвестен…

— Прочесать лес, а?

— Это в жилу, — согласился капитан.

— В жилу? А с кем? Силами нашего отдела? Да на тот лес нужно не менее роты солдат.

— Товарищ майор, а если протралить озеро…

— Зачем?

— Одна из версий, что похищенная убита и тело брошено в озеро. Не зря напавшие меня к нему не допустили.

— Протралить, говоришь… Чем? Тральщик привезти с Балтики?

— На лодках.

— На каких и где лодки? Озеро раскинулось на квадратные километры.

Майор задумался. Палладьев знал, что он ни катера не достанет, ни людей не даст. Время бы дал. Майор дал его тут же:

— Пару дней. Поработай с рыбаками, грибниками и проникни в этот коттедж.

Тема была исчерпана. Капитану хотелось уйти, но Леденцов не терял сосредоточенности. Капитан ждал, во что она выльется. И она таки вылилась:

— Да, следователь Рябинин просит отправить тебя в командировку.

— Куда?

— В Хибины.

— Это в Китае? — пошутил он.

— Не в Китае, а утопленника-то не опознали. В Хибинах растёт этот… Подмаренник герцинский. Нашли в кармане семена. Надо там глянуть пропавших лиц…

Капитан хотел возразить, что можно запросить Хибинское УВД. Но в его куртке надрывался мобильник. Маленький, а крикливый. Капитан его не отключал прерывать разговор с начальником не годилось, но и звонить могли по делу.

— Послушай, — велел майор.

Палладьев женского голоса не узнавал, пока она не крикнула:

— Да, Антонина!

— А-а… Что случилось?

— Игорь, мне пришла повестка, вызывают в прокуратуру к следователю. Идти?

— А почему не ходить?

— Неприятно.

— Надо, а то силой приведут.

Капитан уже хотел отключиться, когда Антонина изменила голос до жалобного:

— Игорь, вечером приди.

— Зачем?

— Очень надо…

Палладьев изложил разговор майору. Тот хихикнул:

— Да ты у неё свой человек. Иди. Только всё-таки возьми табельное оружие.

Молодые коллеги лишь усмехаются, когда говорю им что они не допрашивают, а спрашивают. Спрашивать — работать, допрашивать — проявлять искусство. Проникнуть в душу человека я всегда пробую через его работу либо какое-то увлечение. Жизненный опыт мне это позволяет: до следователя поработал и поездил. С женщинами сложнее, поскольку своим делом они увлекаются редко

— Работаете? — спросил я Мамадышкину.

— Нет.

— Но работали?

— Повертелась на фабрике, в торговле, в больнице.

— Часто меняли?

— На одном месте долго не могу.

— На что же существуете?

— На частные подряды. Квартиры мою, с детьми сижу гуляю с псами…

Все девушки красивы за счёт молодости. Но оценить Мамадышкину я не мог. Всё на месте, хороший рост, правильные черты лица, длинные волосы… Не было чего-то такого, что необходимо в лице женщины, как цветок на подоконнике. Чего-то женственного. Мягких губ, что ли?

— Не замужем?

— Чего все интересуются?…

— Ну, я по долгу службы. А вообще-то брак свидетельствует о каком-то социальном положении.

— Наивно для вашего возраста.

— Это почему же?

Когда было время, я не упускал случая поговорить на отвлечённую тему. Да и не была тема отвлечённой, поскольку мотив исчезновения Марины, скорее всего, связан с любовью. Не с ограблением же?

— Историю вам рассказать?

— Давайте, — согласился я, потому что допрос есть откровенный разговор.

— Моя одинокая подружка Зойка гуляла в женатой компании. Какая-то бабёнка начала при людях шпынять своего мужа. Зойка возьми и заступись. Бабёнка взъярилась. Мол, бери его за бутылку водки, если такая жалостливая…

Мамадышкина умолкла, спохватившись, что она не в гости пришла, а к следователю прокуратуры. Заглядывающие в кабинет мои коллеги частенько полагали, что я беседую с приятелем. В кино и книгах допрос идёт под стук по столу.

— Что дальше? — выказал я любопытство.

— Ну, вышел натуральный прикол. Зойка достала из сумки бутылку водки — и на стол. Вечеруха кончилась, собираются домой. Этот муж Зойку под руку и пошёл, бросив жене на прощанье: «Ты меня продала за бутылку водки». И живут с Зойкой до сих пор, вступив в законный брак. Мне такой не нужен.

— А какой нужен?

— Надо пережить тоску, боль, муки…

— Вы имеете в виду любовь?

— Не знаю, что имею в виду… Но сперва экстрим, а брак потом.

Пожалуй, я согласен, что любовь есть экстрим. Серьёзная девица, о сексе не спросишь. В тёмной куртке, чёрные волосы с лаковым отливом, мрачновато-блесткий взгляд. Она вспомнила:

— Про Зойку я не кончила. Этот муж приревновал её шампуром.

— Не понял…

— Проткнул насквозь за городом на шашлыках. Но важные органы не повредил.

— И продолжают жить?

— А чего?

— Разве так любят?…

— Это тоже любовь.

Она моргала с пулемётной скоростью. То ли моргание, то ли её взгляды на любовь отбили у меня охоту беседовать о чувствах. Впрочем, что я выламываюсь? Миллионы живут, не употребляя слова любовь и даже не зная, что это такое. Обходятся сексом. Мамадышкина верно изрекла: «Это тоже любовь».

— Расскажите о Марине, — перешёл я к делу.

— Мы дружили втроём…

— Дружили втроём или любовь была на троих?

— Я делиться не привыкла.

— Значит, Артур её любил?

— Она девица ухоженная.

И хотя я считал, что слово «ухоженная» больше идёт к лошади, уточнять не стал.

— Мамадышкина, а как Артур относился к вам?

— Дружили втроём…

— Он видел в вас женщину?

— С женщиной он уже определился.

Антонина перестала моргать — вообще. В её взгляде упёртом в мою переносицу, почудился острый металл. Что-то вроде шампура, которым проткнули её подругу. Но, заметив моё внимание, взгляд Мамадышкина скрыла своим трепетным морганием.

— Следователь, от Артура у всех девок коленки слабели.

— А у вас?

— Глупости спрашиваете. Мы втроём дружили с детства.

Их треугольник наверняка был крепок по той простой причине, что Артур и Марина любили друг друга. Третий помешать не мог. Я внимательно оглядел третьего. Заострённая маковка, чернявая… Похожа на редьку.

— Мамадышкина, что же случилось с Мариной?

— Не знаю.

Я вздохнул. Час отсидел, выискивая подступы к информации. И ничего. Правда, у информации есть свойство исчезать и как бы утрамбовываться в сознании, а всплывать тогда, когда ей вздумается.

— Антонина, по-моему, вы даже не беспокоитесь.

— Что мне беспокоиться?

— Исчезла подруга, похищена…

— Скоро вернётся.

— То есть?

— Маринка как-то буркнула, что всё ей претит. И есть мужик, который зовёт в горы.

Информация всплыла, не успев потонуть. Я смотрел на Мамадышкину, пока она не пресекла мой взгляд грубым вопросом:

— Что не так?

— Какой мужик, когда, в какие горы?…

— Ничего не знаю.

— Почему же молчали до сих пор?

— Не хотела, чтобы дошло до её матери, Вера Григорьевна нервная.

— Антонина, выходит, что подруга сбежала с мужиком?

— Не знаю, что выходит, и знать не хочу. Умолчала, оберегая нервную мать. Побег с мужиком позорнее, чем быть похищенной. Но я тоже нервный и сидеть уже не мог…

Какой мужик? Который утонул в пруду. Какие горы? Хибины.

Капитан ехал и не сомневался, зачем позван Антониной: круглое катить, плоское тащить… Что-нибудь с её чемоданами и сумками. Он заметил за собой мысленный заскок: постоянное возращение к истории в кафе. И не понимал её смысла. Усыпить, чтобы убедиться, что он не подослан? Несовпадение способа с целью: почему девчонка боится милиции?

Ответ только один: что-то с коттеджем. Дом ещё не принят, хозяин пока не установлен. Скорее всего, построен на ворованные стройматериалы. При чём здесь Антонина и тем более при чём пропавшая подруга?…

К коттеджу Палладьев прикатил уже в осенней темноте. Антонина ждала его у входа. Он спросил торопливо:

— Что-то случилось?

— Так бы не позвала…

— И что же?

— Пройди в дом.

Она впервые впустила его в дом. Холл или вестибюль… И запах стройки доказывал, что она ещё не закончена — запах мокрого цемента, свежих досок и битума. Наверх вела просторная каменная лестница. Хозяйка повела его в сторону:

— Пойдём на кухню, она на первом этаже.

Прямо за лестницей. Таких просторных кухонь капитан не видел — если только в американских фильмах. Одна половина, деловая, для варки-жарки, была выложена кафелем; вторую, для еды-питья, затянули деревянными панелями. И здесь не пахло ни цементом, ни краской.

— Игорь, есть хочешь?

— Нет, спасибо.

— Кофейку выпьешь, — решила она.

— Как в прошлый раз, — не удержался он. Антонина не поняла его намёка или была слишком рассеянна. Кофе оказался не порошковым, а сваренным.

Капитан выпил одну чашку и не отказался от второй. Не пригласила же она, чтобы усыпить?

— Антонина, этот коттедж чей?

— Одного хозяина, который и не бывает.

— А ты здесь кто?

— Комендант.

— Комендант чего? — удивился опер, полагавший, что коменданты бывают только в общественных зданиях.

— Проще говоря, сторожиха.

Антонина кофе не пила, посматривала на него рассеянно. И одета была небрежно — в сером халате, который постоянно распахивался, обнажая что-то белое, нижнее.

— Тоня, здесь и живёшь?

— Ночую.

— Не одиноко?

— Он веселит, — Антонина кивнула на край стола, где стоял телевизор.

— Новостями о взрывах, пожарах да убийствах он скорее напугает.

— А я смотрю комедии.

По её лицу видно, что эти комедии её не веселят. Осенними тёмными ночами сидеть в пустом огромном доме одинокой девушке… И телевизор не поможет.

— Антонина, а где спишь?

— Здесь, на раскладушке.

— Значит, кофе тебе в постель не подают?

— Подают.

— Ты спишь на раскладушке…

— В неё и подают.

— Кто?

— Сама себе.

Опер вспомнил, что Антонина сегодня была у следователя Рябинина. И хотел расспросить, но увидел, что она ведёт беседу на каком-то автомате. Не слушает, но вслушивается. Во что? В шорохи и трески нового дома? Пока не кончится его усадка, он будет вздыхать, как бык в загоне.

— Антонина, а зачем меня пригласила?

— Ночью со мной посидеть.

— Посидеть… В каком смысле?

— Нет, не в сексуальном.

— А в каком же?

— Тише!

Она подняла руку. Капитан прислушался. Ветер за окнами, шелест ближних кустов, легонько стукнул лист плохо закреплённого шифера, кофейник урчит…

— Ну? — требовательно спросила она.

— Ничего не слышу.

— Каждую ночь шаги…

— Где?

— Вокруг дома.

— Тоня, глюки. Чьи шаги?

— Я расскажу…

— Тогда давай ещё кофе.

Капитан удивился времени — уже за полночь. Придётся сидеть, коли шаги. Вот в морге, где ему приходилось и кофе пить, и даже ночевать, — никаких шагов.

— Тоня, может, кошка?

— В доме нет кошки.

— А наверху, не завелась ли?

— Верх отгорожен.

Антонина казалась смелой и нахальной девушкой, и вдруг удивила капитана мистикой. Он спросил:

— А ты что хотела мне рассказать?

— На месте этого дома стояла деревенская изба. Она сгорела вместе с прежним хозяином.

— И что?

— От хозяина ничего не осталось.

— Сгорел…

— Кости-то не горят. Ни скелета не нашли, ни черепа. Пропал.

— Ну и что? — уже раздражённо спросил капитан.

— Вот он и ходит.

Глянули бы опера, чем он занимается. Глюка ловит. Два часа ночи. Встать и уйти, пожелав спокойного сна. Но он видел, что Антонина не уснёт, а будет сидеть и прислушиваться к шагам сгоревшего хозяина избы. Какие шаги, если оба кухонных окна затянуты глухими шторами?

Капитан не задремал, но что-то ему показалось. Он глянул на Антонину: вроде бы не моргает и не дышит — лишь белеет невыразительным лицом. Едва заметным кивком она показала на ближайшее окно…

И тогда капитан уловил хруст песка под тяжёлыми шагами.

Он встал, стараясь не шуметь, и поманил Антонину за собой — открыть ему дверь. Пришлось виртуозными пассами глушить звон ключей. Отомкнув замки, капитан плечом вышиб дверь и в три прыжка оказался под окном…

Сильный удар ногой в плечо отбросил. Но тот, кто ударил, не побежал; тот, кто ударил, был сильным и знал каратэ. Но, видимо, он не знал, что в настоящем каратэ важна не сила, а концентрация психической энергии. Капитан сконцентрировал её, а уж, какой приём применил, он не понял.

Капитан повалил напавшего на кучу гравия и заломил ему руку. Затем достал мобильник…

Днями сижу истуканисто за столом. Сдерживая утопленную мускулатуру и зажимая нервную систему. А ночью они свободны, поэтому просыпаюсь часа в четыре и лежу до пяти-шести. Вновь засыпаю с трудом, и в восемь не с кровати встаю, а словно выползаю из стиральной машины.

О чём думаю в это бессонное время? Перебираю ушедший день, как черепки ушедшего времени. Например, допрос Мамадышкиной. Институт семьи разваливался на глазах… Старые семьи распались, новые не складывались, парни желали оставаться бой-френдами… Бросали стариков и новорождённых… Как это хорошая девушка Марина бросила мать и сбежала с мужиком?

Не уснул до восьми. Встал, побрился, выпил кофе и пешком дошёл до прокуратуры. Мне всегда казалось, что в моём кабинете ещё остались споры, крики, возмущения с прошлого дня; и они всю ночь живут в воздухе, ослабевая к моему приходу.

Ровно в девять я отомкнул сейф. И вроде бы по его команде открылась дверь и впустила Леденцова. По утрам он обычно занимался разбором ночных материалов, поэтому я предположил:

— Неужели труп?

— Да, живой.

— Где?

— Перед тобой, ночь не спал.

— Тогда здесь два трупа.

— А третий труп меня ждёт в РОВД — Палладьев.

— Он дежурил?

— Да нет. Ждёт меня с какой-то информацией.

Он не спал, я не спал… И пока ещё день не раскочегарился, можно хватить по кофейку. Я его делаю мгновенно: кипяток, порошок и сахар. Впрочем, майор выпивал ещё мгновеннее. Я чашку, он две.

— Боря, что новенького на фронте борьбы с преступностью?

Он поморщился: не то от наивного вопроса, не то от борьбы с преступностью, не то кофе обжёгся.

— Сергей, на прошлой неделе убили студента-африканца. Милицию поставили на уши, телевидение захлёбывалось от возмущения.

— Боря, как же иначе? — удивился я словам майора.

— А в эту же ночь в городе убили троих наших! По ящику лишь скупая информация.

— Убийцу студента нашли?

— Ещё бы, у меня всех оперов забрали.

— Боря, он гость, иностранец, — вяло заметил я.

От злости лицо майора порыжело, как и голова. Пришлось его успокоить третьей чашкой кофе. Леденцов не равнодушен, как бензин вспыхивает. Чем мне и нравится. По-моему, равнодушный человек смахивает на корову, изредка мычащую. Дальше разговор не пошёл, потому что с криминала он скатывался на политику, а тут уже и я — бензин.

— Сергей, ты дневник-то ведёшь?

— Понимаешь, придёт умная мысль, запишу, а потом вдруг увижу её в книге. То ли я украл, то ли у меня.

— И бросил?

— Теперь только криминальные сюжеты да загадочные истории.

Майор допил кофе и от третьей чашки заметно побурел. На этом фоне слабо-рыжие усики посветлели. Он улыбнулся сдержанно, потому что для широкой улыбки усики были слишком узки. Я ждал слов — беспричинно майор не улыбался.

— Сергей, тогда история для твоего дневника…

— Криминальная или загадочная?

— Смешная. Палладьев ходил с Мамадышкиной в лес за грибами.

— В оперативных целях?

— В них. Представь, она не взяла ни одного гриба.

— Не нашла?

— Не брала. Ни подберёзовиков, ни белых, ни синюх…

— Зачем же ходила?

— А у озера на них напали двое. Капитана огрели дубьём. Пришлось бежать. Мамадышкина этих ребят не знает. Вот и вся история.

Надо бы расспросить и подумать. Но я давно знал коварное свойство информации: она может, как выброшенная в коридор мебель, загородить путь. То, что я знал, меня распирало и не давало возможности мыслить.

— Боря, все эти грибы теперь не имеют значения.

— Почему же?

— Мамадышкина на допросе призналась, что Марина сбежала с мужчиной.

— Что же она до сих пор молчала?

— Хранила чужую тайну.

На лице майора смешались два чувства: недоумение и недоверие. Видимо, на моём лице эти чувства уже отбродили, оставив единственное, вопросительное: что делать дальше?

Звонил телефон, который всегда знал, что делать дальше. Я взял трубку. Раздражённо-торопливый женский голос спросил:

— Рябинин, моё заключение тебя не интересует?

— Дора Мироновна, немедленно шлю курьера, — спохватился я.

— Если бы не знал причин смерти, давно бы прекратил…

— Верно, Дора Мироновна. А появилось что-то новенькое?

— Нет. Ни повреждений, ни алкоголя. Захлебнулся мужик.

Я понимал её обиду. Вскрывала труп, торопилась… К ней очереди следователей, а я даже не звоню. Эту пожилую женщину я уважаю за то, что она занимается адским трудом — наверное, только в аду кромсают человеческие тела. Или там нет тела, а кромсают души грешников?

— Дора Мироновна, как трезвый здоровый мужчина способен захлебнуться в водоёме, где купаются дети?

— И в лужах тонут.

— Пьяные, а он трезв. Может, сердце?

— Нет, сердце в норме.

— А если что-нибудь съел?

— В каком смысле?

— Ну, объелся…

Усики капитана были слишком жидки, чтобы начать топорщиться, поэтому они просто шевельнулись, словно майор на них дунул. Он злился, поскольку с экспертом я вёл чепуховый разговор.

— Сергей Георгиевич, вы любите пошучивать.

— Дора Мироновна, на пляже он с девицей ел червяков.

— Каких червяков?

— Обычных, млекопитающих. Точнее, мокрых, скользких…

— Сергей Георгиевич, перед смертью он ел не червяков, а грибы.

— Какие грибы?

— Не знаю. В вашем постановлении вопроса о содержимом желудка не было.

Дора Мироновна трубку положила звонко, как меня припечатала. Взглядом меня припечатал и майор. Помолчав, он припечатал, вспомнив мою фразу, и словесно:

— Ты же сказал, что грибы не имеют значения?

Я сказал… Где-то написано, что сознание, зевающего человека на какую-то незаметную секунду отключается. Когда я задумываюсь, то, видимо, отключаюсь на весьма заметную минуту.

Если третий десяток лет копаешься в людской психологии; если людей перед тобой проходит больше, чем перед кассиршей магазина; если повторяются образы и ситуации… то начинаешь искать закономерность. Хоть какую-то. Например, совпадениям абсолютного значения не придаю, но какое-то придаю.

Я расследую два уголовных дела: утопленник и похищение девушки. Они не пересекаются и ничем не связаны.

Кроме грибов.

— Боря, Палладьев с Мамадышкиной ходили за грибами на Плескачёво озеро?

— А ты откуда знаешь?

В РУВД Палладьев отвёл задержанного в кабинет оперативников, развязал, посадил на стул, добавил свету и рассмотрел…

Мужик в возрасте. Плотный и даже кряжистый. Глаза немного раскосые и сдавлены мясистыми веками. Не выбрит. Голова и затылок обросли бурыми кудряшками, и за счёт этого да согбенной посадки было в нём что-то медвежье. Цвет лица тоже медвежий, если только у медведя есть цвет кожи.

— Ваши документы? — потребовал капитан.

— Нету.

— Кто вы?

— Тебе, какое дело?

— Гражданин, вы пьяны?

— Ты подносил?

— Похоже, вы не осознаёте, где находитесь…

Хамили, грубили и оказывали сопротивление частенько. Алкаши, бомжи, шпана… Но этот мужик на них не походил. Наркоман? Речь чёткая, взгляд чистый.

— Гражданин, я оперуполномоченный уголовного розыска, — запоздало представился капитан.

— А я уполномоченный президента республики.

— Мужик, да я тебя сейчас в «обезьянник» посажу, развеселился капитан.

— В клетку, что ли?

— В железную.

— С обезьянами?

— Да, с нетрезвыми.

— Не имеешь права.

— Мужик, да откуда ты свалился?

— С Хибин.

Это слово ударило капитана сильнее, чем нога задержанного. С Хибин… Куда начальство намеревалось отправить его в командировку. Хибины не только сами приехали, но и долбанули капитана ногой в плечо.

— И что в Хибинах делаешь?

— То, что делают там здоровые мужики.

— Оленей пасут? — неудачно спросил капитан, не знавший севера.

— Вкалывают на рудниках.

— Добывают золото?

— Апатит и нефелин.

Шахтёр он, а не медведь. Куртка из какого-то синтетического крепкого материала — скорее, штормовка с капюшоном. Полусапожки лёгкие и прочные — в них заправлены брюки. Кулаки лежат на коленях спокойно — такими они бывают у людей сильных.

Проверка по местной картотеке ничего не даст, если он с Хибин. Почему же молчит? Капитан вспомнил, как однажды задержали парня, хотевшего залезть в квартиру. Документов нет, компьютер не пробивает, а вор чуть ли не ежечасно выдвигает новые версии. То он зарубежный турист без паспорта, то память ему отшибло, то прилетел из космоса… И капитан проверял все версии, кроме полёта в космос. Оказался журналистом, ставившим эксперимент. Кстати, в квартиру лез в свою собственную.

Три ночи. Палладьев спросил устало, показывая, что терпенье иссякло:

— Ну, шахтёр, будешь туфту гнать или расскажешь, кто и зачем приехал?

Буду гнать, её.

Капитан велел дежурному отыскать двух трезвых понятых, что ночью сделать непросто. В «обезьяннике» пьяные да безадресные бомжи. Дежурный привёл двух таксистов. Капитан подступил к задержанному:

— Руки!

— Чего…

— Я обязан обыскать вас, о чём составлю протокол. Задержанный подчинился удивлённо, видимо, всё ещё не понимая, что он в милиции. Ни паспорта, ни иных документов не оказалось. Деньги, железнодорожный билет, какие-то расписки, квитанции, связка ключей. И плотный конверт, из которого Палладьев извлёк и показал понятым фотографию…

Антонина Мамадышкина и Марина Лианова прижались друг к другу висками.

Они бы углубились в тему Плескачёва озера, и следователь высказал бы свою догадку, а майор изложил бы свои доводы, но помешал мобильник Леденцова бравурной мелодией. Прямо-таки чеканил шаг, уводящий из кабинета. Майор послушал. Что-либо прочесть по его лицу не мог даже Рябинин, но вот плоские губы Леденцова дрогнули, как гладкая вода, в которую где-то далеко бросили камень.

— Что? — не утерпел Рябинин.

— Рассуждает, а Палладьев его взял.

— Выследил?

— В «обезьяннике» уже сидит. Сюда его везти?

— Сами в РУВД поедем…

По дороге Рябинин думал, что киношные боевики складываются из притёртых кубиков: стрелки, киллеры, разборки и трупы. А ведь уголовное дело смахивает на водный поток, который разбегается на десятки ручьёв. По ним приходится ходить, пока не упрёшься в очередной тупик и не перекинешься на следующий ручей. На что они перекидываются сейчас?…

В кабинете оперативников кроме Палладьева сидел плотный туго-вихрастый мужик. Видимо, задержанный. Следователь и майор представились, чему тот неожиданно удивился. Поморгав мясистыми веками, своё удивление выразил словесно:

— Правда, того… прокуратура?

— Он принимает нас за мафию, — объяснил Палладьев.

— Это же здание РУВД, — удивился майор.

— В газетах пишут, мафия всюду проникла, — буркнул задержанный.

Рябинин не поленился и предъявил ему удостоверение. Задержанный обиженно кивнул на Палладьева:

— Этот лось чуть меня не придушил.

— Подумал, что ты гравий воруешь.

— Кто вы и что вы? — потребовал Рябинин.

— Моя фамилия Напрасников. Ребята, вы мне и нужны! Паспорт у меня в гостинице. А я приехал с Кольского в поисках дружка, Афанасия Сомова. Вот и кантуюсь.

— Подробнее, — велел Рябинин.

Напрасников поёжился, отчего куртка на загривке слилась с колтунистым затылком, а раскосый взгляд придал его фигуре ещё большее сходство с медведем.

— Афанасий более двадцати лет отмантулил на апатитовых шахтах. Заработал деньжат и подался сюда. Начал дом строить. Уже завершил, осталось зарегистрировать. Да вот уехал и пропал.

Он по очереди и пытливо оглядел присутствующих, пробуя вычитать ответ. Притушенные взгляды оперативников ничего не сказали уже хотя бы потому, что только сейчас проступила зримая версия.

— Давно Сомов уехал? — спросил майор.

— Больше месяца.

— Занимался дома делами?

— Не только.

— А чем ещё?

Напрасников пошевелил локтями и плечами, словно по его спине что-то бежало. Когда же оно пробежало, он выразился нецензурно, добавив, чтобы все поняли:

— Афоня-то вертанутый.

— То есть? — выразил Рябинин общее непонимание.

— У него башка ломом подпоясана.

— Переведи-ка, братец…

— Он женился!

— В своих Апатитах?

— Здесь, за этот месяц.

Оперативники дружно помолчали, потому что все их версии начали сыпаться. По крайней мере, утонувший жениться вроде бы не мог. Значит, не он.

— На ком женился? — Палладьев не удержался от резонного вопроса.

— Да вон на той, — кивнул он на капитана. Палладьев достал изъятую фотографию и протянул Рябинину. Они с капитаном разглядывали долго и как бы непонятливо.

— На какой женился? — спросил Рябинин.

— На симпатичной, на правой.

— Откуда вы знаете?

— Фотку-то в письмо вложил. Ну, и поделился, что жена ему в дочки годится. Как принято у артистов. Писал, что с этой женой куда-нибудь на время смоются отдохнуть…

— Где письмо?

— Выбросил, а фотку оставил.

— Что он ещё писал?

— Я и говорю: башка ломом подпоясана. Про тёплые воды, про ангельские грибочки…

Палладьев смотрел на майора, ожидая его комментарий; Леденцов поглядывал на Рябинина, дожидаясь первых слов следователя. Рябининские же мысли сталкивались и отскакивали, как шары в лототроне… Выходило, Мамадышкина была права, что Марина сбежала с мужиком. Выходило, что в парке утонул не Сомов… А как же хибинская флора в его кармане? Ангельские грибочки. Выходит, их собирала Мамадышкина для Марины? Для Сомова?

Рябинин обратился к Напрасникову:

— Сейчас вы с капитаном съездите в гостиницу за паспортом, а потом глянете на своего приятеля.

— Гляну… Зачем?

— Он или не он. Называется опознание.

— Что же, я Афанасия не узнаю без всякого опознания?

— Придётся съездить в морг. Казалось, его мясистые веки отяжелели так, что были готовы закрыться. Он потоптался уж совсем по-медвежьи и спросил обиженным голосом:

— Зачем же… в морг?

— Может быть, и напрасно, — успокоил его Рябинин… Знает ли Маринина родительница, что дочка вышла замуж? Да и вышла ли? За кого — за утопленника? А где жених?

— Сергей, ангельские грибочки — это?

— Содержащие псилоцин и псилоцибин. Наркотики растительного происхождения.

— Выходит, Мамадышкина с Палладьевым ходила за ними для Марины. Только я не понял, кто и зачем на них напал?

— Сергей, наркотики же! Побережье захватила наркомафия. Грибки растут ведь только на Плескачёвом озере. Милиция борется.

Рябинину не давала покоя одна мысль… В желудке Сомова были эти грибки. Нормальный человек есть их не станет. Но где там нормальность, если наркота? Такая и женитьба…

Палладьев со свидетелем вернулись. На лице Напрасникова были изумление и страх:

— Афанасия… утопили…

— Так, посидите у дежурного. А мы берём Артура — и в коттедж.

Несколько коттеджей стояли вразброд. Каждый претендовал на какую-то архитектурную особинку, но поскольку все были из красного ничем не отделанного кирпича, то казались на одно какое-то краснорожее лицо.

Мамадышкина переминалась у входа.

— Мы к вам в гости, — сообщил ей Палладьев.

— А я не звала.

— Не в гости, а с обыском, — поставил всё на своё место Рябинин и тут же поправился: — Вернее, с осмотром нежилого строения.

— А зачем Артур? — Ему Мамадышкина удивилась больше, чем оперативным работникам.

— Он ищет невесту, — веско объяснил Рябинин, приглядываясь к Антониной реакции, которой, однако, не последовало. Чёрная, высокая, несгибаемо-прямая девушка казалась длиннющей головешкой, которая того и гляди задымит.

Они начали осмотр. Мебель, два телевизора, неясные картины, множество ковров… Стены одной большой комнаты обиты ими, и голоса здесь тухли, словно их задувал ветер. Пахло травами, почему-то в этом дворце неуместно, как духами в казарме.

Поверхностный осмотр ничего не дал. Майор задержался в ковровой глуховатой комнате. Где же здесь окно? И что за узкий прогал, ничем не прикрытый: забран на китайский манер лакированными узкими дощечками. Подошедший капитан встал перед ними, как в музее перед картиной. Дощечки отозвались лёгким колыханием, потому что висели на шнурках. Заинтересовался и Рябинин. Дощечки вновь слабо колыхнулись, но не воздухом, который нагнал следователь. Казалось, что с той стороны дует кто-то большой и сильный.

— Сквозняк, — заметил Рябинин.

— Значит, там помещение, — решил капитан и оттолкнул занавесь.

Там была дверь из крепких потемневших досок — дуло из-под неё. Палладьев дёрнул за ручку сильно, но дверь даже не крякнула. Ничего не оставалось, как уставиться на Мамадышкину.

Она изучала пол и, похоже, намеревалась носком сапожка кокетливо отковырять паркетину.

— Ну? — потребовал у неё майор.

— Хозяин закрыл, — независимо объяснила Антонина.

— А там что?

— Не знаю.

— Китайские вазы, — предположил Рябинин.

— Она там сушит грибы, — не согласился капитан. Мамадышкина улыбнулась сморщенно. Палладьев подумал, что эта улыбка похожа на подгнивший подберёзовик, который уже не в силах держать осклизлую шляпку.

— Придётся ломать, — вздохнул капитан, показывая на дверное полотно, которое не имело никакой скважины для ключа.

Но дверь вздохнула…

Сперва оттуда крепче запахло травами, как от свежего сена. Затем дверь подалась на всю ширину. В проёме…

Ни один из оперативников не мог в эту минуту сообразить, да и в последующую не мог, кого они видят…

Что-то крайне несовременное, киношное, фантастическое… Женская фигура в белой, вернее, белёсой полупрозрачной синтетической накидке, просвеченной лучами солнца, падающего ей на спину из широкого окна. На голове тяжело лежал венок из каких-то садовых цветов. Она подняла обе руки, словно захотела взлететь или благословить незваных гостей…

И Рябинин, который считал, что в деле разобрался, сложив, как ясные числа, утонувшего, похищенную, Мамадышкину, коттедж, женитьбу… Похоже, что не сложилось.

Это новобрачная? Она ждёт утонувшего Сомова?

— Кто вы? — глупо спросил Рябинин, хотя все видели кто.

— Я не знаю, — тихо ответила она.

— Это Марина Лианова, — ещё тише сказал Артур Терский безо всякой уверенности.

— А откуда ты знаешь? — пошловато хихикнула Лианова, что не вязалось с её романтическим обликом.

— Марина… это же я, Артур Терский…

— Ты же улетел?

— Но я вернулся.

— А где же крылья?

— Какие крылья?

— На которых летал.

Она опустила руки и вольно ими помахала, как крыльями. Артур молчал, не зная, что ответить. Лианова его укорила:

— Ты меня обманываешь.

— В чём?

— Крылья у тебя за спиной.

Ошарашенный парень оглянулся и пожал плечами:

— Марина, что ты говоришь?…

— Артур, я сделаю тебе бокал сексуального коктейля.

От приятной мысли по её лицу мелкой рябью пробежала улыбка: диагонально — от глаза до края рта. И от этой улыбки, похожей на неживую гримасу, всем стало не по себе. Рябинин взялся за ручку двери:

— Марина, мы глянем на этот сексуальный напиток.

— А я заходить в комнату запрещаю, — резко бросила Мамадышкина.

— Это почему же? — удивился майор.

— Я отвечаю за имущество.

— Да мы же милиция, — сообщил Леденцов.

Они вошли. Небольшая комната была оклеена серой плотной бумагой. Откуда же запах сухих трав? От Марины, которая смотрела на вошедших и счастливо улыбалась. Ни мебели, ни признаков кухни… Лишь раскинут колченогий низкий диванчик, прикрытый аляповатым пледом. У окна, забранного металлической сеткой, вытянулся длинный стол, похожий на прилавок. Глянув на него мельком, Рябинин сказал майору:

— Вызывай экспертов и давай понятых. Пожалуй, не стол, а стеллаж в химлаборатории.

Электроплитка, бутыль с водой, баночки, кастрюли… Рябинин открыл одну: в тёмной жиже плавали кривые грибные шляпки, как лысенькие головки младенцев. Во второй кастрюле скрючились грибные ножки, похожие на живые толстые пружины.

— Название этой дряни не выговорить, — заметил майор.

— В народе зовётся «навозная лысина», — вспомнил Рябинин.

До сих пор Артур бессмысленно и безмолвно смотрел на свою невесту, ничего не понимая. Но вдруг очнулся, прыгнул к ней, обхватил за плечи:

— Мариночка, почему ты здесь сидишь? Зачем ела эти поганки? А?

Она улыбнулась снисходительно, как ребёнку-несмышлёнышу:

— Артур, ты знаешь танец игривого мухомора?

— Нет.

— Давай научу. Мужчины, и вы примыкайте.

— Борис, вызывай «скорую», — вполголоса сказал Рябинин.

Марина сделала какое-то па, но пошатнулась и чуть было не рухнула на руки Палладьева. И тогда прозвучал скрипучий, но громкий и режущий голос Мамадышкиной:

— Ребята, кончай базар! И попрошу освободить помещение.

— Девка, ты грибов объелась? — фыркнул в усики майор, как заправский морж.

— Гражданка Мамадышкина, в помещении проводится обыск, — растолковал следователь.

— Где ордер?

— Он не нужен, потому что здание временно бесхозное, нигде не числится, хозяина не имеет… Ордер предъявлять некому.

— Мне!

— Мамадышкина, вы всего лишь сторож…

— Ошибаетесь, следователь. Я хозяйка!

— В смысле, исполняете обязанность хозяйки…

— Нет, я собственница, и коттедж мой.

Рябинин пожал плечами: ему надоело удивляться правовой безграмотности людей. Капитан сдержанно фыркнул, майор несдержанно рыкнул. Рябинина удивил не смысл её заявления, а самоуверенно-нагловатый тон. Похоже, грибами она кормила не только Марину, но и сама ела.

— Мамадышкина, собственник, гражданин Сомов, погиб, и коттедж будет принадлежать наследникам.

— Значит, мне, — рассмеялась Антонина.

— Мамадышкина, не гони порожняк, — осадил её майор.

— Наследники — это родственники или супруга, — уточнил Рябинин.

— Я супруга!

— Кого? — не понял капитан, а вообще-то и никто не понял.

— Я жена Сомова.

— На озере поженились? — начал злиться майор.

— Нет, в ЗАГСе.

Палладьев хохотнул, но так слабо, что поперхнулся. Этот хохоток почему-то неприятно кольнул Рябинина. Нет, не хохоток, а манипуляции Антонины. Из рукава, как фокусник, она извлекла документ и сперва махнула перед глазами милиционеров, а затем сунула под нос Рябинину. «Свидетельство о браке». Там удостоверялось, что гражданка Мамадышкина вступила в брак с гражданином Сомовым.

Значит, приятель Сомова перепутал девиц?

— Не может быть, — тихо изумился майор.

— Это почему же? — уже крикливо изумилась Мамадышкина.

— Фальшивка, — заключил Палладьев.

— А ты проверь, — посоветовала Антонина.

— Не фальшивое, — заступился за неё Рябинин, — всё проще… Она обольстила богатого провинциала, женила на себе и стала наследницей.

— Так поступают тысячи баб, — усмехнулась Мамадышкина.

— Но не убивают.

— А чем я убила: пулей, ножом, сковородкой?

— Наркотическими грибами.

— От них не умирают.

— Но можно одуреть, утратить координацию и утонуть. Его, в сущности, утопила.

— Насильно есть не заставляла. Вон Марине они даже нравятся…

Марина с Артуром стояли в стороне, и, казалось, не имели к этой истории никакого отношения. Но они входили в составленное Рябининым уравнение. И вдруг выпали из него, как ненужные величины. Так не должно быть. Или он допустил ошибку?

В этой грибоварочной комнате — вернее в камере — пахло не сухими травами, а дезодорантом, который, видимо, отбивал дух поганок. Похоже, его крепость и мысли отбивала. Сейчас тут бушевали взгляды, как незримые клинки.

Майор с капитаном смотрели на Рябинина, ожидая следственного озарения. Марина смотрела на всех сразу, вернее, сквозь всех. Артур смотрел на Марину не менее безумным, чем она, взглядом.

Но в перекрестии взглядов горели два: неотрывно и проникающе друг в друга. Рябинин в Мамадышкину и Мамадышкина в Артура.

Маленькие немигающие глазки Антонины стали глазищами, да так и остались немигающими. Следователь пытался в них что-то разглядеть. Вернее, не разглядеть — он уже разглядел, — а понять. Там смешались злость и нежность. Злость в её положении понятна, а нежность?

Она же смотрит на Артура…

Рябинин вздохнул. Книги, статьи, лекции, диссертации о причинах преступности… Но разве эти причины поймёшь без психологии? Как же он, следователь прокуратуры, в годах, забыл, что для большинства женщин любовь выше материального? Любовь красивого парня дороже кирпичного коттеджа.

— Артур, у тебя с Антониной был роман? — провокационно и вроде бы не вовремя спросил Рябинин.

— Давно… Не серьёзный…

— Как не серьёзный? — вздыбилась Мамадышкина. — Жениться хотел.

— Что же помешало? — уже не удивился Рябинин.

— Жилплощади не было, — зло усмехнулась Антонина.

— Теперь жилплощадь у вас есть.

— Не говорите ерунды! Я люблю Марину…

Мамадышкина чёрным мраком взвилась на ровном месте и прыгнула к Марине. Та отпрянула. Но Антонина схватила её за плечи и начала трясти с такой силой, будто хотела, чтобы отскочила голова и покатилась по полу

— Артур! Смотри, какую дуру ты полюбил! В глазам одни глюки. Глянь в них — там сполохи безумия. Мелет всякую дурь. Про твою любовь она давно забыла. Артурчик, зачем она тебе, милый?

Капитан отцепил её руки и отстранил. Тягучая и непонятная тишина, казалось, запечатала всем рты. Или ждали, что скажет следователь?

Рябинин молчал, как бы умещая это событие в своё сознание. За долгую практику он впервые столкнулся с таким оригинальным преступным мотивом…

Обкормив соперницу галлюциногенными поганками, представила её жениху как выжившую из ума.

— Собирайся, милая, — не дожидаясь рябининских слов, сказал майор.

— Куда?

— Она спрашивает? — изумился Палладьев.

— Гражданка Мамадышкина, — очнулся следователь, — вы задержаны за убийство одного человека и причинение вреда здоровью другому.

Слова Рябинина как-то встряхнули её, словно налетевший шквал. Захотелось скрутить Антонину в непомерную грибную чёрную ножку. От усталости ли, от страха ли или желания быть понятой она навалилась на следователя с выкриком:

— Я люблю Артура!

— Нет, это не любовь.

— Следователь, может, я ошиблась… Но любовь всегда права. Это все знают.

— Я не знаю.

— Послушайте песни. Любовь всегда права!

— Мамадышкина, всегда прав ребёнок, обиженный, больно и голодный…

— Но я люблю Артура!

— Нет, это не любовь, — повторился Рябинин.

— А я докажу, — внятно прошептала Антонина.

Она сделала шаг назад, изогнулась невероятной дугой и схватила со стеллажа гранёный стакан с прозрачной едкостью. Видимо, Рябинина и капитана шарахнула единая догадка их криминального опыта, когда из-за ревности плескали сопернице кислотой в лицо. Они дружно подскочили к Марине и загородили её…

Антонина лишь улыбнулась неожиданно покорной улыбкой и поднесла стакан к своим губам. Тогда он бросились к ней, чтобы выбить его из рук, но не успели — она выпила его залпом и бросила пустой стакан под ноги.

Выжидательная тишина остановила их. Чего ждёт человек, когда не знает, как поступить? Но тишину нарушили слова Антонины, которые были тише этой тишины:

— Артур… вот моя любовь…

Она начала оседать на пол. Палладьев успел подхватить её под руки. Майор хотел вызвать «скорую», но вспомнил, что она уже вызвана. Он расстегнул Антонине ворот, но её дыхание уходило в тишину. По неподвижному взгляду майор понял, что она уже ничего не видит.

Артур кинулся к ней:

— Тоня, я верю!

— Нет пульса, — остановил его майор и спросил Рябинина: — Сергей, так это не любовь?

— Не знаю… — признался следователь.

Искатель № 4, апрель 2006

ЗАСЕКРЕЧЕННЫЙ ПИКНИК

1

Прокурор конфузился, хотя это не было свойственно ни его характеру, ни его должности. Вернее сказать, он маялся, словно его пропускали через стиральную машину. Хочет поручить какое-нибудь непотребное дело? Он поручает их свободно и даже без комментариев. Скорее всего, я допустил ляп, непростительный для моего опыта и возраста. Не помочь ли ему?

— Юрий Валентинович, погодка-то!

— Да, льёт, как из лейки, — неожиданно подхватил он.

— В таких случаях нет ничего хуже трупа на улице, — развил я мысль, намекая, что если и есть подобный труп, то послать туда лучше следователя молодого.

— Трупа нет, — отмахнулся он.

— Надеюсь, нет ни пожара, ни хищения младенца…

Прокуроры меняются часто. Юрий Валентинович задержался, и я не мог это объяснить ничем, кроме его покладистости. Мною замечено, что до пенсии доживают руководители не принципиальные. Парадокс, но прокурор — самая бесхребетная должность. У ресторанного официанта больше достоинства, а может быть, и прав.

— Сергей Георгиевич, мне грозит взыскание за необоснованные возбуждения уголовных дел. Зампрокурора города звонил.

Что значит «необоснованное возбуждение уголовных дел»? Это процентный рост преступности, которой фактически нет.

— Не возбуждайте, — легко посоветовал я.

— Но образуются ситуации…

Я смекнул, что она уже образовалась. Видимо, пригласил ради этой ситуации. Но прокурор, боясь меня спугнуть, подступал к ней осторожно, словно крался:

— Сергей Георгиевич, ты постоянно жалуешься, что уголовные дела неинтересны.

— Примитивны.

— Слышал про пикник? Учитель физики, преподавательница литературы и трое пятиклассников поехали в лес на машине физика и пропали.

— Но школьники и учительница, говорят, вернулись.

— А физик, а машина? Пропали.

— Расспросить ребят, учительницу, — удивился я примитивности задачи.

— Молчат.

— На допросах?

Прокурор хихикнул укоризненно. Ну да, необоснованное возбуждение уголовного дела; а если дело не возбуждено, то нет и допросов.

— Но их хотя бы опросили?

— Молчат, — повторился прокурор.

Он пододвинул мне хиленькую папку: справки, опросы школьниц инспектором детской комнаты, милицейские протоколы… Я читал и удивлялся: поехали в лес, там погуляли… Физик сел в машину и пропал, оставив учительницу и школьников. До города они добрались на попутках.

— Есть же основание для возбуждения уголовного дела, — не согласился я с перестраховкой.

— Сергей Георгиевич, а какое? Грабежа нет, телесных повреждений нет… А если физик поехал навестить друга или ещё куда? Кстати, была пятница.

— Он же до сих пор не вернулся?

— Милиция ищет.

Мы с прокурором работали вместе давно. Пришёл он юным и нахрапистым. Но годы, проведённые в области сложной криминально-психологической деятельности, сделали его неспешным и вдумчивым. Я ценил его за простоту и неумение юлить. Какой прокурор свободно признаётся, что не знает, что делать? А надо ли делать?

— Юрий Валентинович, найдут физика или сам он явится — и всё.

— Ко мне обращаются с запросами. Родители, директор школы, из администрации района.

— Что же их беспокоит?

— Школьницы стали какие-то испуганные, учительница подала заявление об уходе. Там какая-то тайна. Да и слухи.

Я не представляю крепость тайны, которую знают четверо. Школьники, учительница… Эти тайны долго не хранятся. А слухи… Любое уголовное дело обрастает всякой дрянью, как днище морского корабля. В молодости меня обвинили в том, что я посадил человека, чтобы сожительствовать с его женой.

Наконец меня толкнуло на деликатный вопрос.

— Юрий Валентинович, может быть я чем-то могу…

— Можешь, — не дал он кончить фразы — Возьмись за это дело.

— Но ведь дело не возбуждается?

— Именно. Вроде прокурорской проверки. Допрашивать под протокол нельзя. Беседовать, расспрашивать, общаться… Считай это общественной нагрузкой.

— Мне нагрузок государственных хватает. Восемь дел.

— Здесь ни сроков, ни торопливости… Прошу лишь разобраться. Ты же психолог!

2

Когда мальчишкой поступал на юридический факультет, в розовой дымке мне виделись банки, яхты, бриллианты, красавицы. И само собой, пистолеты, яды, наручники, схватки в пороховом дыму. На первом же месте происшествия я увидел полусгнивший труп, по которому ползали белые жирные личинки.

Преодолевать брезгливость я научился, но открылись другие трудности. Прокурор назвал меня психологом. Вот они и открылись — психологические трудности.

С какого края взяться за школьную историю? Сложность не в том, что нельзя допрашивать официально — составлять протокол, предупреждать об ответственности за дачу ложных показаний, — а в том, что школьникам, наверное, по тринадцать лет. В сущности, дети.

Ко мне заглянул капитан Палладьев. Светло-русый, и вообще, светлый парень. Куртка и душа нараспашку. К нему грязь работы не приставала. Я обрадовался, потому что он не просто заглянул, а был послан майором Леденцовым мне в помощь. По этому школьному делу.

— Игорь, как познакомиться с женщиной?

— С учительницей? — догадался он.

— Начинать надо с неё…

— А представиться следователем?

— Надо инкогнито.

Капитан задумался. Его светло-голубые глаза ещё больше посветлели. Чем он их моет?

— Сергей Георгиевич, пригласите её в кино.

— Тогда уж в ресторан.

— Или на какой-нибудь концерт.

— Или на дискотеку, — развил я это направление.

— Сергей Георгиевич, пригласите даму, например, в филармонию…

— Знакомую даму, Игорь. А я заявлюсь в школу и предложу ей пойти со мной на концерт?

Мы думали или шутили? Я шутил, капитан прикалывался.

— Сергей Георгиевич, я прикинусь водопроводчиком и войду в её квартиру…

— А я электриком?

— Нет, вы как бы мой помощник с трубой в руке.

— Игорь, а ты разбираешься?

— Кран поверну.

— Ну а я трубой помахаю.

— Ситуаций можно сочинить много: сверху заливает, пробки сгорели, газом пахнет…

— Игорь, а если дом поджечь? Якобы?

После этого разговора вся школьная история глянулась надуманной. Как только найдётся физик с машиной, мы только посмеёмся. Впрочем, любители телесериалов наверняка ухмыляются, потому что привыкли к серьёзным проблемам, где стреляют и бьют морды. А тут ни трупа, ни крови.

— Капитан, а что за школа?

— На хорошем счёту. С православным уклоном. В кабинете директора висит икона. Устраивают культпоходы в церковь.

— А коллектив?

— Дружный, женский. Мужчин только двое: физик да учитель физкультуры.

— Ну а литераторша?

— Тамара Леонидовна Ясницкая, женщина продвинутая.

— Куда?

— Так говорят…

— Переведи.

— Двадцать пять лет, не замужем, чуть ли не красавица, её ученики побеждают на всех литературных конкурсах…

Тогда начинать надо с неё, с продвинутой. А где? В прокуратуру не вызовешь, да может и не пойти без повестки. Я вспомнил, что числюсь соискателем в педагогическом институте, хотя до сих пор ничего не соискал. Начал писать диссертацию на тему «Поведение школьников в экстремальной ситуации». Разумеется, не написал, заваленный этими самыми экстремальными ситуациями. Возможно, я до сих пор не отчислен.

В прокурорских материалах были все адреса и телефоны. Когда Палладьев ушёл, я стал названивать. В школе мне сообщили, что она больна. Но я-то знал характер её болезни и набрал домашний номер:

— Здравствуйте, Тамара Леонидовна. Ваш телефон мне дали в школе. Я пожилой юрист и пишу диссертацию приблизительно на такую общую тему: «Проблемы нравственности и морали в современной литературе»…

— Ошиблись, — перебила она.

— Вы не Тамара Леонидовна?

— В современной литературе нет ни нравственности, ни морали.

Нет, я не ошибся. Чтобы охаять всю современную литературу, надо быть сильно обиженным на общество.

— Тамара Леонидовна, вот об этом я и хотел поговорить.

— Когда?

— В любое время.

— Где? В школу я не пойду.

В школу не пойдёт, в прокуратуру тоже, ко мне на квартиру тем более… В библиотеку пригласить? Там не поговоришь. На площадь под часы?

— Приходите ко мне, — неожиданно предложила она.

3

Я не мог понять, что в её квартире мне кажется необычным. Обилие книг? Но она учитель литературы. Тетради и папки? Конспектирует, проверяет. С мебелишкой скудно? Просто завалена теми же книгами.

Меня хозяйка усадила в свободное кресло, похожее на распахнутый книжный том.

— Вы юрист? — спросила она, видимо, постеснявшись потребовать документ.

— Да, окончил юридический факультет, — вышел я из положения, не называя своей должности.

— Почему вас заинтересовала нравственность в современной литературе?

— Юриспруденция держится на нравственности.

— Я думала, на законах.

— Да, а законы опираются на нравственность.

По дороге сюда я сомневался: прилично ли идти к женщине, даже незнакомой, с пустыми руками? Не с тортом же? И купил розу, одну, небольшую и бутонистую, чтобы можно было спрятать. Теперь я, как фокусник, извлёк её из рукава и неумело протянул учительнице со словами:

— Меня звать Сергей Георгиевич. А вас я уже знаю, Тамара Леонидовна.

Ни цветок, ни моё представление, похоже, её не тронули. Лишь мимолётная улыбка, как бы случайно севшая на её лицо и тут же улетевшая. Розу она положила на колено.

И я подумал, что роза ей не идёт, поскольку учительница похожа на ромашку: пряди светлых волос с блеском мягкого серебра, жёлтенькая простенькая кофточка…

— Тамара Леонидовна, я обратился к вам ещё и потому, что ваша школа православная.

— Думаете, мы сильно отличаемся от других школ?

— В смысле морали…

— Передам вам беседу со школьником о религиозных праздниках. Спрашиваю, что такое Пасха? Отвечает: это когда едят красные яйца. А масленица? Это когда едят блины. Ну а пост? Это когда ничего не едят.

Я не столько вникал в её речь, сколько всматривался в эту женщину. Как теперь принято говорить — славянский тип. Покатые плечи, голубые глаза, ямочка на подбородке, лёгкая курносинка… Ну да, ромашка, но как бы сорванная.

— Тамара Леонидовна, меня интересует влияние современной литературы на школьников…

— Вы шутите? — спросила она удивлённо.

— В моё время, например, всем девочкам нравилась Наташа Ростова…

— Она же не прикольная.

— Вы так думаете?

— Ребята так говорят.

— Вы их переубеждаете?

— Нет.

— Почему же?

— Бесполезно.

Мне бы удивиться, но, похоже, удивилась она моей наивности. Может быть, и к лучшему — наивных любят учить. Мне же требовался свободный разговор, чтобы подобраться к главному.

— Бесполезно… учить?

— Нам бесполезно обсуждать такие темы.

— Но ради этого я и пришёл.

— Ради пользы учёбы? — Видимо, она усмехнулась, но не губами.

— Тамара Леонидовна, мне нужна, правда, — взял я быка за рога.

— Сергей Георгиевич, правду говорить боюсь.

Я улыбнулся, но тоже губами. Значит, правда была? И она догадалась, какую правду я имею в виду. Не об уроках же литературы она боится говорить?

— Боитесь… почему?

— Кому эта, правда, нужна…

— Нужна! Я же пришёл за ней.

— Сергей Георгиевич, мне с ним не справиться…

Во мне ёкнуло, как щёлкнуло в переключённом приборе. Я обернулся следователем, потому что возник подозреваемый. Кто и в чём, я не знал, но он появился.

— Одной не справиться, а с помощником?

— Где они, помощники…

— Например, я.

— Шутите?

— Неужели в нём такая мощь? — Я чуть было не выдернул из кармана удостоверение, чтобы доказать свою мощь, то есть мощь прокуратуры.

— Сергей Георгиевич, оно всесильно.

— Оно?

— За него общественное мнение, чиновники, семья, мещанские вкусы…

— Тамара Леонидовна, о ком вы говорите?

— О государстве.

— При чём тут государство? — удивлённо спросил я, догадавшись, что она отвечала не на мой вопрос, а на другой, на свой.

— Теперь учитель вынужден противостоять государству.

— Каким образом? — прикинулся я непонятливым.

— Вы упомянули Наташу Ростову… Значит, я должна говорить с ребятами о любви. А телевизор показывает секс в разных вариантах и способах. Будут ребята слушать про любовь? Я говорю о доброте, а по телевизору бесконечные сцены мордобоя. Я говорю о служении родине, а в ящике объясняют, как сделать карьеру. Я говорю о труде, а на экране упитанные парни учат сколачивать первоначальный капитал. Кому ребята будут верить мне, молоденькой училке, или государственному телевидению?

Она махнула рукой с такой силой, что роза упала на пол. Учительница подняла, принесла майонезную баночку с водой и поставила цветок. Мне, почему то захотелось взять его и обратно спрятать в рукав. Не «розовая» ситуация.

Когда Тамара Леонидовна нагнулась, её лицо подплыло ко мне. Не «розовая» ситуация… Красная! Её щёки рдели пуще цветочного бутона. Голубые глаза блестели, и не голубизной, а каким-то синеватым отливом.

Но мысли этой женщины, в сущности девочки, прямо таки ошарашили. Откуда у неё такая социальная зрелость? И главное, эти мысли совпали с моими, словно она их подслушала.

— Сергей Георгиевич, извините, но мне надо собираться.

— Вы уезжаете? — понял я значение разбросанных книг и всех этих коробок.

— Намереваюсь.

— Что-то случилось?

— Это уже другой вопрос и к литературе не относится.

— Но вы и по моему вопросу ничего не рассказали.

— Как же… Изложила свой взгляд на главную педагогическую проблему.

Мне оставалось лишь уйти. Почему же я не обратил внимания на её шею, которая забинтована? Точнее, с правой стороны, видимо, на какую-то ранку сделана медицинская накладка.

Уже в передней я спросил:

— Тамара Леонидовна, когда уезжаете?

— Пока не знаю.

— А куда?

— Тоже не знаю, — усмехнулась она, делая это как можно беззаботнее.

— Разрешите ещё раз к вам заглянуть?

— Пожалуйста.

— Тамара Леонидовна, а что у вас с шеей?

— Кошка оцарапала…

В прокуратуре я пришёл к выводу о бесплодности своего визита. Впрочем, убедился, что беда у женщины стряслась: насиженное место ни с того ни с сего не бросают.

Я позвонил капитану Палладьеву: хорошо иметь друзей в уголовном розыске.

— Сергей Георгиевич, нужна оперативная помощь?

— Игорь, узнай-ка, есть ли у Тамары Леонидовны кошка.

— Какая кошка?

— Бешеная.

4

Мне следовало посетить школу. Без разговора с ребятами, которые ездили в лес — двумя девочками и одним мальчиком, — тайну учительницы не разгадать.

Тайну… Разве это тайна? То, о чём можно получить информацию, я бы назвал загадкой. Меня занимало новое дело о женщине-каннибале. Убила свою подругу, нажарила из неё бифштексов и собрала гостей. Нет, не в каннибалихе тайна — это вне человеческой морали. Я хочу сказать, что меня интересует не психиатрия, а психология. Тайна в другом…

Гости. Как пять человек пили, жевали и смеялись, зная, что едят человечину? Они объясняли — по пьянке…

Директор школы меня знала. Я шёл в её кабинет, и меня не покидало ощущение, что вокруг меня не дети, а уменьшенные взрослые. В одинаковой одежде, с одинаковыми липами. Постарел я или устарел?

Мне казалось, что у детей отобрали детство весьма оригинальным способом — их чуть ли не с семи лет вовлекают во взрослую мещанскую жизнь. Год назад я был в этой школе на детском концерте. Вместо пионеров заливался хор в белых одеждах, и все в кудряшках — не то ангелочки, не то херувимы. Пропали детские песни, сказки, походы, игры… Вместо них шоу, анекдоты, приколы, сплетни… И почти открытое подталкивание к сексу.

Вот и говорю — устарел я.

Мне показалось, что школа чем-то взбаламучена. Ребята стояли группами, и почти все хихикали. Я спросил у директрисы:

— Что-то случилось?

Она молча протянула белый полиэтиленовый мешочек, на котором буквами значилось «Contex». Поскольку в иностранных языках не силён, то смотрел на директрису вопросительно. Она посоветовала:

— Гляньте-гляньте!

Под иностранными буквами крупно значилось по-русски: «Не бойся своих желаний!» Я согласился:

— Зачем же их бояться?

— Да посмотрите выше!

А выше, ещё крупнее, тёмно-синими буквами: «презервативы». Не зная, как отреагировать, я сделал вид, что не понимаю слова. Директриса отреагировала:

— Девочка на всех переменах демонстративно гуляла с этим пакетом по школе. Под хохот, вопросы и шутки. А?

— Где она его взяла?

— В аптеке.

— Девочка не из тех, кто ездил в лес?

— Тамара Леонидовна с такими не дружит. Директриса провела меня в пустующий кабинет химии. Минут через десять появилась девочка:

— Здравствуйте, меня звать Лера.

— А кто я, знаешь?

— Да, вы из научного института.

Я подтвердил. В конце концов, не одно расследованное дело эдак томов в пятьдесят тянуло на диссертацию. Начать решил издалека:

— Лера, девочка ходила по школе с полиэтиленовым мешком…

— Ну и что?

— Реклама там пошлая.

— А с нами уже проводят беседы о любви. Двенадцать лет. Джинсовая курточка, на которой два значка с непонятной символикой. Джинсовые брючки, ремень с пряжкой — мордой непонятного животного.

— Лера, и что на этих беседах вам говорят?

— Нельзя вести распущенный образ жизни.

— Это значит что?

— Нельзя иметь связи на стороне.

— Гм, то есть в каком смысле?

— Дружить с мальчиками нашего класса можно, а из другого класса — нельзя.

Держится свободно, отвечает с достоинством. Воспитание или время такое? Мне бы так держаться у прокурора города.

— Лера, Тамара Леонидовна тебе нравится?

— Мы с ней дружим, — ответила она по-взрослому.

— А зачем в лес ездите?

— На природу. Я вырасту и стану цветоводом. Буду разводить орхидеи.

— Ну а вторая девочка?

— Люська ездит в лес, чтобы отцу читать лекции.

— Какие лекции?

— Её папа бизнесмен вырубает деревья и продаёт за границу.

Какими взрослыми стали дети. Папам лекции читают. Я в двенадцать лет мечтал о велосипеде, щенке и крутых мускулах. Велосипед мне не купили, щенка не подарили, крутых мускулов не нарастил.

— Лера, ну а третий, мальчишка?

— Чокнутый. Пятый раз Гарри Поттера читает.

— Сильно нравится?

— Хочет стать прикольнее Гарри Поттера. Видимо, Тамара Леонидовна окружала себя ребятами неординарными. А правдивыми ли? Мне оставалось лишь проверить.

— Лера, а что произошло в лесу?

Её лицо трижды переменилось за каких-то несколько секунд. Сперва растерянное, потом не её, фальшивое, затем уже её спокойно-принудительное.

Я приготовился к ответу типа «ничего не произошло».

— Произошло, — вздохнула она. — Что?

— Мы поклялись хранить это в тайне.

— Почему же?

— Испугались. Такая махина опускается прямо на нас.

— Какая махина?

— «Летающая тарелка»!

— Да ну? — искренне удивился я.

— Как громадный колобок с прожекторами. Круглые окошки, а за стёклами лица зелёного цвета…

— Чьи лица?

— Ясно чьи — зелёных человечков. Мы испугались и побежали к дороге. А тарелка загудела и взвилась над лесом…

Большие чёрные глаза девочки стали глазёнками. Она знала, что ей не поверят, но говорила неправду вдохновенно. Почему же? Да потому, что они поклялись.

— Лера, а физика с его машиной тарелка уволокла в когтях?

— Каких когтях?

— Зелёного цвета.

То ли от игривого возмущения, то ли от удержанного смеха её тёмная чёлка заметалась по лбу туда-сюда:

— Вы мне не верите?

— А ты сама себе веришь?

— Спросите у Петьки, — посоветовала девочка не очень уверенным тоном.

Какое право имел я не верить, если чуть ли не ежемесячно в прессе сообщалось о НЛО, севших то там, то сям?

5

Рябинина капитан не всегда понимал, но вида не показывал. Он слишком уважал следователя прокуратуры. Дураком выглядеть не хотелось, поэтому стеснялся задавать вопросы. Зачем Рябинину знать, есть ли у Тамары Леонидовны кошка? Эта информация никуда не шла и была ниоткуда. На поляне, где был пикник, кошка не бегала Или ребята сообщили Рябинину, что она выглядывала из летающей сигары? Опять-таки, при чём здесь учительница?

Капитан оставил машину подальше от окон учительницы. Проще всего зайти к ней и спросить. Но Рябинин у неё побывал и не спросил. Значит, информация о кошке требовалась оперативная.

Палладьев вылез из машины и надел куртку. Удобная, с четырьмя карманами, сколько и нужно оперативнику для удостоверения, блокнота, мобильника и пистолета. Капитан знал, с чего начинать розыск человека. А кошки? К соседям учительницы с расспросами не пойдёшь.

Капитан глянул на часы — восемь утра. Он так и подгадал, чтобы захватить дворников — информационную опору участковых и оперативников. Восемнадцатилетняя Паша, одна из таких опор, стояла у мусорных бачков. Её лицо от молодости и свежего воздуха краснело, как и униформа работника ЖКХ.

— Паша, это ты позавчера вызвала милицию?

— Сами же говорите о бдительности. Лежит на лестнице упакованный мешочек. Я развернула.

— Зачем же?

— Да там какие-то коробочки и банка из-под кофе. Тут и пыхнуло.

— Что пыхнуло?

— Милиция потом объяснила. В банке ничего кроме пороха не было.

Паша второй год не могла поступить в институт. Сообразив, что с её знаниями без денег ей туда не попасть, она работала на двух работах и копила.

— Ещё-то где халтуришь?

— Уборщицей в детском саду «Гриль».

— Там дети пиво пьют? — удивился Палладьев названию.

— Дети не пьют, а родители с баночками приходят. Палладьев решал, как подступиться к теме и девушку не рассмешить. Завести разговор о замужестве или о графике вывоза мусорных баков?

— Паша, жалобы от жильцов дома поступают?

— Да на всякую ерунду. Мусоропровод засорился, кто-то на площадку старый холодильник вынес, балкон захламили…

— На животных есть нарекания?

— У нас в доме только две собаки, очень миленькие.

— А кошки?

— Что «кошки»?

— Их сколько?

— Не считала, — удивилась она тому, что милиция задумала пересчитать кошек в доме.

— Учительницу Ясницкую знаешь? — пошёл напрямик капитан.

— Да, хорошая женщина.

— Чем?

— Вежливая, одевается скромно, но за модой следит… Она губы не красит: они у неё от природы цвета розового перламутра.

— А кошка у неё есть?

— Не знаю. Я была в квартире только однажды, когда нашла эту самую бомбу.

Видели бы опера, чем он занят. Животных ловить приходилось, но каких? Из цирка «Шапито» сбежала, например, рысь. Ещё старая история, когда он был курсантом и помог начальнику отвезти семью на дачу. А там жена полковника уронила на траву колечко. Золотое, с дорогим изумрудиком. Подслеповатый гусь проглотил кольцо, как муху. Было решено посадить его в сарай, но гусей было одиннадцать, и жена полковника нахальную птицу в лицо не запомнила. Надо было сажать в сарай всех, что и поручили курсанту. Половину дня Палладьев ловил их в пруду. Потом сам себя не узнавал: мокрый, в перьях, в пуху, в гусином навозе и с руками, посиневшими от гусиных щипков.

Из парадного вышла вторая дворничиха. Пожилая, всю жизнь отработавшая в этом доме, Палладьев направился к ней:

— Мария Фёдоровна, хочу взять у вас интервью.

— Я тебе их давала больше, чем окурков в парадном.

— Меня интересуют соседи учительницы Ясницкой. — Палладьев всё-таки решил к ним сходить.

— Их всего трое. Учительница, старушка и водила, который живёт у своей дочки.

— Он сейчас дома?

— Капитан, уж не хочешь ли с ним говорить? Он трезвым не бывает. Шатается от дыхания прохожих.

Сперва Палладьеву стало казаться, что он обронил какую-то мелкую, но важную вещь. Точнее, увидел её, кем-то обронённую, но не поднял.

— Мария Фёдоровна, жалобы от жильцов поступают?

— Одна жалоба надоела. В квартире на пятом этаже поселился артист.

— Поёт?

— Хуже, он чечеточник.

Палладьев не мог избавиться от чувства чего-то упущенного. Не обронённого, не потерянного, не материального… Он огляделся, словно хотел отыскать это упущенное.

— Мария Фёдоровна, у учительницы кошка есть?

— Впервые слышу.

И капитана шатнула догадка. Он сорвался с места и побежал к мусорным бакам, где Паша звякала крышками. Без сомнения, то что его задело, исходило от девушки.

— Паша, что ты рассказывала про бомбу?

— Нашла, открыла, банка с кофе пыхнула огнём.

Её лицо насторожилось: от милиции жди подвохов. Если её лицо насторожилось, то лицо капитана напряглось. Она ведь сказало то, что его царапнуло.

Место…

— Паша, где эта бомба лежала?

— У двери в квартиру.

— Чью?

— Как раз учительницы.

— Сразу бы и сказала, — вздохнул капитан облегчённо.

— Вы же про кошку спрашивали… Этой самодельной бомбой даже кошку не убьёшь.

Палладьев кивнул: не убьёшь. Но хотели не убить, а запугать.

6

В своих делах я опять выгадал окошко, чтобы сходить в школу.

По-моему, есть некоторый парадокс. В школе учат наукам, добру, прекрасному, любви… И выпускают в жизнь, где деньги, автомобили, мат, секс… Получается, что в школе вроде бы не тому учат: вернее, не учат главному — образу современной жизни.

Впрочем, ошибаюсь. Современность меня встретила уже на пороге в лице плотного охранника. Она, современность, уже давно здесь хозяйничала. Над кабинетом директора висела большая лучезарная икона. За спинами ребят какие-то рюкзачки. Девочки в серёжках и браслетиках. У всех мобильники…

— Где найти Петю Сурова? — спросил я у пробегавшего мальчишки.

— Наверное, в классе информатики.

Вот она современность: когда я учился, компьютеров ещё не придумали. Но в этом классе Петьки не было. Уроки кончались, заработали различные кружки… Не ушёл ли он домой?

— Петька в туалете, — радостно сообщил пацан.

— Он сейчас выйдет?

— Нет, не выйдет.

— Живот болит?

— Ничего у него не болит.

— Курит, что ли?

— Он не умеет.

— Тогда почему же не выйдет?

— Яйца давит.

Пока я осознавал это загадочное дело, мой информатор убежал. Мне ничего не оставалось, как самому пройти в туалет…

На полу была расстелена газета, вымазанная сырыми битыми яйцами и усеянная толчёной скорлупой. Мальчишка с закатанными брюками, молотил по ней пятками, подбираясь к трём целым яйцам, лежащим на краю.

— Он спятил? — поинтересовался я у смотревших ребят.

— Ставит опыт, — сказал один.

— Учится, — поправил другой.

— Поставить рекорд, — объяснил третий.

Увидев меня, Петька перестал топтать яйца, сгрёб газету и спустил в унитаз. Затем молча задрал ноги до раковины, смыл с них желток, вытер пятки носками, сунул их в карманы, напялил ботинки на мокрые ступни и нехотя сказал мне:

— Больше не буду.

— Яйца кончились, — подсказал кто-то.

— Петя, я к тебе по другому вопросу.

Мы отошли в дальний угол коридора. По какому-то неведомому мне сигналу школьники схлынули. У окна был низкий и широкий подоконник. Мы сели.

— Петя, я к тебе обращаюсь по делу.

— Лерка рассказала?

Следователь — любитель тайн. По-моему, их ценность не в значимости информации, а в степени загадочности. Хочу сказать, что, к примеру, полёт на Марс мне так же интересен, как и цель Петьки, топтавшего куриные яйца.

— Петя, того… яичницу хотел сделать?

— Кто же в туалете яичницы делает? — удивился мальчишка.

— Тогда зачем давил?

— Не давил.

— Я же сам видел…

— Ходил по ним.

— Зачем?

— Хочу повторить рекорд.

— Какой?

— Человек в Африке ходит по сырым яйцам и не давит.

— Наверное, по варёным.

— Нет, записано в рекорды Гиннеса. Я понял, что с такими фантазёрами мне до правды не докопаться. Если Лера сочинила летающую тарелку, то этот Петя выдаст порцию зарубежной фантастики. Нашествие каких-нибудь ящеров или гигантских клопов.

— Пётр, наверное, мечтаешь стать писателем-фантастом?

— Нет, буду генетиком.

— Хочешь продлить жизнь человека?

— Нет, хочу вывести корову.

— Они вроде бы уже есть.

— А я выведу корову, которая будет доиться не простым молоком.

— А каким?

— Сгущёнкой.

— Неплохо, — согласился я. — Но как это сделать? Чьи же гены пересадишь корове?

— Гены сахарной свёклы.

— Ага.

— Можно проще: кормить коров только сахарной свёклой.

— А может, просто сахаром?

— Экономически не выгодно.

Я обдумывал вариант с коровой — выгодно ли экономически. В его возрасте я таких слов, как «экономически», не знал. Уж наверняка не употреблял. Петька ждал моей оценки. Круглая голова казалась упрямой. Видимо, за счёт щетинистых волос, которые, похоже, не пригладить и утюгом. Глаза блестят с вызовом: готов доказывать про корову.

Я вздохнул. Не потому, что такой мальчишка мог сочинить не только летающую тарелку, но и чайник с самоваром… Вздохнул, потому что представил, как этот Петька вырастет и утонет в долларах, автомобилях, коттеджах, турах на экзотические острова. И останется его корова пощипывать травку и не будет доиться сгущённым молоком.

— Петька, ты придумал про летающую тарелку?

— В газетах писали, — буркнул он, отворачиваясь.

— Значит, была?

— Только не тарелка, а сигара.

Он посмурнел и слова теперь давил из себя, как из тюбика. Врать вообще тяжело, особенно мальчишке.

— Петь, знаешь, что человек обязан говорить правду?

— Не всегда.

— Как это «не всегда»?

— А если дал клятву?

— Ну, смотря кому и смотря о чём, — замешкался я, не зная, как быть с клятвой.

— А хоть о чём.

— Петя, — зашёл я с другой стороны, — а если уголовное преступление? Детективы по телевизору смотришь?

— Там бандитские клятвы, а мы поклялись клятвой человеческой.

Нарушить человеческую клятву сложней. Но у меня был ещё один заход — с третьей стороны.

— Петя, ты мне плетёшь про клятвы… А ведь человек погиб!

— Кто?

— Физик.

— Павел Андреевич уехал на своей машине.

— Твоя «сигара» его не тронула?

— Она никого не тронула, — промямлил он и умолк накрепко, как защёлкнулся замок неотмыкаемой конструкции.

В процессе расследования есть такое действие — выезд с преступником на место преступления. Чтобы закрепить доказательство, чтобы вспомнил… У меня не было преступника, не было расследования, не было доказательств… Но ведь я считал, что нет и никакой криминальной психологии, а есть общая психология человека.

— Петя, это место в лесу запомнил?

— Ага.

— Покажешь?

— Угу.

7

Погода следующего дня способствовала прогулке, ну, и зависанию «летающих тарелок». Ничего подобного не было. Ехали мы не на прогулку, на место происшествия, и летающая тарелка не висела. Разумеется, помогла милиция. Капитан Палладьев с машиной и с экспертом, которого он уломал прокатиться. Следователь, оперативник и криминалист — почти комплект. Нет только понятых.

Ну, и Петька, сидевший на переднем месте гордо и взъерошенно. Показывал дорогу. Родители отпустили его погулять часа на полтора.

— Куда хоть едем? — спросил криминалист.

— В лесопарк, — отозвался Палладьев.

— На какое происшествие?

— Вот он знает, — капитан кивнул на Петьку.

— На астрономическое явление, — солидно объяснил школьник.

Километра через три по сигналу Петьки свернули на просёлочную дорогу. И петляли по другим просёлочным, пока не оказались на поляне геометрически-круглой и заслонённой от уже вечернего солнца золотистыми колонами сосен. Странно, но поляна не замусорена.

— Здесь сидели, — указал Петька.

— И что делали? — поинтересовался я.

— Пили кофе.

— Где взяли?

— Павел Андреич, физик, достал из машины два термоса.

Задрав голову, я растерянно смотрел на сосны и дышал, словно задыхался. Я забыл, что кроме следственного кабинета, тюремных камер, лекционного зала есть лес, забыл, что кроме духоты, автомобильного смрада и сигаретного дыма оперов есть сосновый дух…

— Что же фиксировать? — недоумевал криминалист.

— Следы, — ответил Палладьев.

— Чьи?

— А чьи найдёшь.

— Да здесь ходят толпы.

— Нас интересуют следы не человека.

— А-а, вот автомобильный чёткий отпечаток…

Он принялся делать слепок. Раньше заливали гипсом, теперь каким-то химическим составом. Нужен ли нам этот отпечаток оставленный, скорее всего, машиной физика. Капитан ему посоветовал:

— Поищи что-нибудь оригинальное.

— Например?

— Ну, какую-нибудь железку.

— От чего?

— От летающего объекта.

— Хватит прикалываться, — начал злиться криминалист. — Я всё-таки эксперт…

— Володя, — как бы стал извиняться Палладьев, — вот этот пацан утверждает, что здесь посидела летающая тарелка.

Криминалист воззрился на меня с недоверием. Не мог старший следователь прокуратуры по особо важным делам, советник юстиции, убелённый сединой, организовать такую авантюру. Это он зря: на предполагаемое место посадки НЛО академики выезжают.

— Тогда надо брать образцы грунта, — усмехнулся криминалист.

— Тарелка на землю не садилась, — сурово возразил Петька. — Она висела в воздухе.

Глупее этого осмотра места происшествия у меня не было. Были страшнее.

Однажды выехали на следственный эксперимент с сексуальным маньяком — он показывал чердаки, где насиловал и убивал. Начали в семь утра, когда народу поменьше. Сперва шло хорошо. Но набежала толпа, догадалась, кого возят. Мне сшибли очки, оперов повалили на землю, понятые убежали… И расправились с преступником в считанные минуты. Чуть не затоптали опера, который с маньяком был сцеплен наручниками.

— Свеженький окурок, — криминалист поднял его с земли. — Лежал рядом со следом автомобильного протектора.

— А вот и второй, — поднял окурок Палладьев.

— Видимо, человек курил одну за одной, — предположил я без всякого интереса.

— Нет, курили двое.

— На одном волосинка белая, на другом чёрная? — пошутил капитан.

— Разные сорта сигарет, — внушительно осадил эксперт.

Эти окурки взбодрили меня. Есть ли преступление, нет ли преступления, но коли приехал, надо писать. Может пригодиться. Расстелив бланк протокола осмотра места происшествия, я привязался к местности, обозначил поляну, назвал присутствующих лиц, приобщил два окурка и пошёл бродить, надеясь на случайную находку.

Отыскал — незатоптанную ромашку. На сумрачной поляне она поймала лучик солнца. Видимо, повернулась к нему и теперь грелась, поблёскивая белыми ресничками. Я давно пришёл к мысли, что душу имеет всё живое. Кроме преступников.

— Петька, у тебя есть душа? — подступил я к мальчишке.

— Как у всех…

— Тогда открой её! Два свежих окурка. Чьи?

— Он курил.

— Кто «он»?

— Который в летающей сигаре.

— Она же на землю не опускалась…

— Выбросил в форточку.

— Странные пришельцы, — заметил Палладьев.

— Так он был пьяный, — объяснил Петька.

— Разве пришельцы пьют? — удивился я.

— Теперь все пьют, — подтвердил эксперт.

Я положил руку на плечо мальчишки. Он вскинул голову, словно его ударили. Голову вскинул, но взгляд опустил в землю, отчего казалось, что глаза закрыл.

— Петя, ты почти всё рассказал… Давай уж правду всю.

— Не могу.

— Ага, клятва?

— Разве можно навредить Тамаре Леонидовне?

— Нельзя, — согласился я.

8

Вот загадка. Растёт умным, хорошим, воспитанным, а вырастает никчёмностью. Растёт хулиганистым, разболтанным, туповатым, а вырастает интересной и значимой личностью.

На Петьку я мог, конечно, надавить. Признался бы. Но мне он нравился. Держал клятвенное слово. Любознателен, как истинный учёный. Ходит по сырым яйцам… А когда станет взрослым, не откажется ли вывести корову со сгущёнкой?…

Уроки кончились, и ребята небольшими группами высыпали во двор. Я спросил у них, где Вера Черенкова.

— Вон к машине пошла, — сказал мальчишка.

Машина стояла за школьной оградой. Я плохо разбираюсь в них. Широкая, вальяжная и за счёт фар какая-то лупоглазая. Девочку я не догнал. Она юркнула в машину и захлопнула дверцу. Некоторые родители возили детей в школу на автомобилях и потом за ними приезжали.

Я вжался очками в ветровое стекло, обозначая своё присутствие. Дверца открылась, и на землю ступил высокий мужчина в широкополом кожаном пальто нараспашку. Он спросил кратко, но выразительно:

— Ну?

— Вы отец Веры Черенковой?

— Ну?

— Мне нужно с ней поговорить.

— О чём?

— О школьных делах.

— А ты кто?

— Во-первых, не «ты»…

Объяснить ему, что я не ты, а вы, успеть мне не удалось. Руками, как механическими щупальцами, он схватил края моей куртки и перекрутил её. Дышать стало нечем. То ли от внезапности, то ли кислороду не хватило, но ноги мои ослабели. Одной рукой я держался за машину, второй за собственный портфель, стоявший на капоте.

На глазах всей школы… Стыд и обида… Портфель, словно уловив моё состояние, медленно заскользил по отполированной поверхности, как с горки. Я придал ему скорости и раззудил плечо для полного маха руки. Описав полукруг, портфель боком врезался в голову моего душителя, в районе уха…

Он отпустил меня и неожиданно сел на землю. Я испугался, потому что портфель был следственным: фотоаппарат, металлические скрёбки и разные пинцеты, коробки с реагентами, папки с набором протоколов, рулетка… Вдобавок я сунул в него толстенный том, почти восемьсот страниц, книгу под названием «Язвы Петербурга»…

Водитель вставал медленно, словно земля под ним оказалась нетвёрдой. Но когда встал, я понял, что сейчас нетвёрдой земля станет для меня. Он смотрел на мою фигуру, как хищник раздумчиво смотрит на слишком мелкую добычу.

— У меня есть оружие, — предупредил я, не уточняя, что оно лежит в сейфе кабинета.

Со мной был только увесистый портфель. Я приподнял его, намереваясь прикрыться, как щитом. Неужели его не остановит моя седина, очки, возраст?…

Его остановил топот подбежавшего охранника школы:

— Гражданин Черенков! Это же следователь прокуратуры.

Напряжение с Черенкова скатилось. На лице вопросительное недоумение: бить меня или не бить? Ярость прорвалась словесно:

— Издеваться над ребёнком никому не позволю!

— Почему «издеваться»? — возразил я.

— Вера теперь лечится у психиатра!

— Лечится… Почему?

— После той истории в лесу.

— А какая история?

— Она не говорит.

— Гражданин Черенков, я как раз и хочу разобраться…

— Распустили преступность, а теперь разбираетесь?

Насчёт «распустили преступность» я был согласен.

Пострадавшие частенько злость с бандитов переносили на государство и его представителей. И правильно делали. В конце концов, мошенники, квартирное ворьё, фиктивные риэлторы, денежные пирамиды возникали в результате слабости государства.

— Гражданин Черенков, вы могли бы помочь следствию.

— Чем?

— Вам проще разговорить дочь, чем постороннему человеку.

— Неужели я буду втягивать ребёнка в какое-то следствие?

— Она же страдает…

— Без вас обойдёмся.

Родители охраняют нравственность детей. От следственных органов. Чего же они не охраняют от телевидения и СМИ где идут бесконечные убийства, стрельбы, мордобития, пьянства и сексуальные судороги?

— Гражданин Черенков, сколько лет вашей дочке?

— Скоро будет тринадцать.

— Она газеты читает?

— Да, молодёжные, а в чём дело?

— Например, в одной я вчера прочёл рекомендацию, как увеличить половой член.

— И что?

— Вам не захотелось схватить редактора за грудки и тряхнуть, как меня?

Его глаза были слегка навыкате. Теперь же они увеличились. Под давлением их взгляда я пошёл. Где-то я такой взгляд только что видел… Ага, взгляд выпученных фар его автомобиля.

9

Капитан выполнил курьерскую функцию: привёз из РУВД в канцелярию прокуратуры кипу деловых бумаг. И, само собой, зашёл к следователю Рябинину. С дружеским предложением:

— Сергей Георгиевич, помощь нужна?

— Сперва ответь, для тебя есть разница между мужчиной и женщиной?!

— В сексуальном значении? — засмеялся капитан.

— В оперативном.

— Не понял, Сергей Георгиевич… Палладьев любил беседовать со следователем не столько о преступности, сколько о жизни. О тех же самых женщинах. Правда, Рябинин считал, что девушки и женщины убывают, оборачиваясь девками и бабами.

— Игорь, кого тебе легче допрашивать: женщин или мужчин?

— Женщин симпатичных, мужчин нетрезвых.

— Капитан, добывать информацию в школе — как вязнуть в болоте. Нет логичных твёрдых суждений.

— Почему нет?

— В школе нет мужчин: женщины и дети.

— Как же… Да, физика ещё не нашли. Труд ведёт пенсионер…

— Ты ещё батюшку назови.

— А, физкультурник, — вспомнил Палладьев.

— Игорь, поговори с ним как спортсмен со спортсменом.

Капитан вышел из кабинета, удивившись, как он деликатно получил задание от следователя прокуратуры. Без всякой бумажной волокиты, по-дружески. Поговорить с учителем физкультуры как спортсмен со спортсменом, то есть как оперативник с гражданином.

Далее путь капитана лежал в одну дикую квартиру, откуда доставили в больницу пьяного с проникающим ножевым ранением. В квартире капитан уже побывал, чтобы выяснить, кто же ударил ножом. Он допросил всех участников застолья, девять человек. И получил девять версий. Задача не под силу Шерлоку Холмсу.

Дорога в эту квартиру лежала мимо школы. Почему бы не заскочить?

На спортплощадке шумели. Старшеклассники бросали мяч в баскетбольную корзину. Увидев Палладьева, преподаватель подошёл: — Милиции салют!

Руку он пожал тепло и сильно. Они удалились в сторонку. Капитан не знал, как к нему обращаться. По имени? Но ведь они не друзья и не товарищи. По фамилии неудобно, поскольку была она предельно смешной — Бесюк. Впрочем, они почти одногодки.

Отсалютовав, Бесюк разглядывал гостя вопросительно. Мол, зачем пожаловал. Начинать прямо с сути капитан не хотел: требовался какой-нибудь нащупывающий разговор.

— Михаил, растолкуй, поскольку ты спортсмен…

— Про мафию? — солидно хихикнул преподаватель.

Палладьев его хихиканье понял: считалось, что большинство спортсменов-силовиков попадают в шайки. Бесюку такое суждение казалось обидным: он боксёр и занимается интеллигентной работой.

— Миша, спортсмен родился в России, но в ней никогда не жил. Нашей страны не знает, проживает за рубежом, там учится или работает, женат на иностранке, по-русски говорит с акцентом… Почему же его считают Российским спортсменом?

— По ДНК.

— По анализам, значит?

— Если он выступает в российской команде…

— В российской команде и негры выступают. Бесюк не понимал, куда мент клонит. Палладьев разглядывал его, удивляясь габаритам. Наверняка тяжеловес. Но скоро вник, что массивный он не за счёт плеч, за счёт большой круглой головы, обритой до розового блеска. Видимо, он любил пивко: розовый блеск переходил в краснорожесть, отчего издали голова смахивала на гигантскую клюквину.

— Капитан, ведь пришёл не из-за спортивного разговора? — спросил он.

— Что там произошло с Тамарой Леонидовной?

— В их делах я полный даун.

Палладьев хотел переспросить, но догадался: болезнь Дауна, что-то вроде слабоумия. Короче, ничего он не знает.

— А что скажешь об учительнице?

— У физика губа не дура: смазливую подцепил.

— У них роман?

— Про роман не знаю, но дружба у них интимная.

— Это как?

— Трахает её изредка.

— Почему… изредка?

— Физических сил у физика маловато.

— Откуда известно?

— Это всей школе известно. Продолжить тему капитану почему-то расхотелось словно ему предложили заглянуть в чужую спальню. Но «хочется — не хочется» — принцип лодырей. Видимо, у физкультурника был иной принцип, и тему он продолжил:

— У физика губа не дура, но Тамарка — дура прикольная.

— В каком же смысле?

— Что она в этом физике нашла? Сексуальный недуг в очках.

— Миша, интеллигенцию не любишь?

— Почему же? Когда выпью сам бываю интеллигентным. — Он хохотнул так, что школьники оглянулись.

— Или женщин не любишь…

— Капитан, женщины отличаются друг от друга только одетые, а голые все одинаковые.

— На пьяный взгляд, — усмехнулся Палладьев.

Бесюк задышал тяжело и раздражённо, словно вышел на ринг. Капитан на всякий случай опустил руки вниз, придав им некоторую свободную готовность. Но тут же разглядел, что дыхание собеседника было не агрессивным, а затруднительным из-за очень узких ноздрей почти сплющенного носа. Неужели нос попал под боковые удары двух боксёрских перчаток?

— Опер, я три года состоял в браке, — сообщил Бесюк, чтобы доказать своё положительное отношение к женщинам.

— Развёлся?

— Ровно через три года до меня дошло, что у нас с ней не годовщина, а дедовщина. Тут она выкинула прикол: надумала сделать операцию на заднице.

— Уменьшить её?

— Наоборот. У неё задница была плоской, как сковорода. Не сексуальная. Я плюнул на неё и пользуюсь сексом коммерческим…

Капитан уже не слушал, отключившись. Что он разузнал для следователя? Сперва — что у Тамары Леонидовны нет кошки, а теперь — что у неё была любовь с физруком. Юмор, а не ценная информация.

10

Не всякую ложь я понимаю и тем более принимаю. Преступник извивается и врёт — это его способ защиты. А потерпевший? Ему-то зачем хитрить и умалчивать? Мы же с ним единоборцы, у нас общий враг…

Я отправился к учительнице и столкнулся с ней у парадного её дома. Она не остановилась и сделала вид, что меня нет. Я с трудом прыгал по ступенькам, поспевая за её лёгкой походкой, и нагнал, лишь когда она начала отмыкать дверь.

— Тамара Леонидовна, хотя бы выслушайте…

— Вы обманщик!

— Сейчас объясню…

— Вы не учёный, а следователь!

— Учёным-то быть легче, — буркнул я ни к чему.

Дверь открылась. Учительница шагнула в переднюю. Полумрак мне помог втиснуться. Она включила свет и ахнула:

— А я вас не приглашала. Вы же нахал.

У вешалки стояло креслице. Я прыгнул в него и уселся, потому что выпихнуть сидячего труднее, чем стоячего.

— Нет, Тамара Леонидовна, я следователь. Почему-то объяснение моего нахальства её удивило.

А я добавил:

— Вы меня тоже обманули.

— В чём?

— Во многом.

— Неужели? — чуть растерянно удивилась она. Разбираться в передней было неуютно. Учительница провела меня в комнату, где я постарался поскорее закрепиться в кресле и оглядеться попристальнее. Ничего не изменилось. Всё распотрошено, но ничего не собрано. Передумала уезжать?

— В чём же я вас обманула? — вырвалось у неё требовательно.

— Например, про кошку…

— Это так важно?

— Шея у вас до сих пор заклеена.

— Что вам до моей шеи?

— Умолчали про НЛО… — улыбнулся я, сглаживая глупость сказанного.

— Всякую ерунду собираете…

— Значит, НЛО не было?

— Неужели у вас нет вопросов серьёзных?

— Есть, Тамара Леонидовна. Почему скрыли, что с физиком у вас роман?

Она похожа на ромашку… Походя ударишь палкой по голенастому цветку, а он не оторвётся — лишь поникнет головкой до самой земли. Учительница перегнулась, как подсечённая ромашка.

— Сергей Георгиевич… вы подозреваете физика?

— В чём? — ухватился я.

— Его не в чем подозревать.

— Почему же он сбежал?

— Он не сбежал.

— А что?

— Не знаю.

Спроси о том, не знаю о чём… Шаг в темноте. При любом допросе есть очевидная веха — преступление. Здесь вроде бы и его нет. А что есть, не знаю. Нужно менять ракурс беседы. И я пустился в примитивный перебор, который на допросах обычно не применял из-за малой эффективности:

— Тамара Леонидовна, у вас есть враги?

— Если и есть, то я их не знаю.

— Эксцессы в школе?

— Не было.

— Родственники?

— Они живут в другом городе.

— Соседи?

— Мирные люди.

— Ну а любовь?

— Какая любовь…

Она растерянно оглядела комнату, словно поискала её — любовь. Что за любовь, которой стесняются? Я чего-то не понимал, поэтому спросил прямо, как выругался:

— С физиком были в интимных отношениях?

— Как вы смеете?

— У меня такая работа.

— Копаться в грязном бельё…

— А вы его не пачкайте! — вырвалось у меня.

— Разве пачкаю… я?

— Вы всё о себе. А о детях подумали? Одна девочка попала к психиатру. Другие ребята переживают, потому что им приходится врать. Не так ли?

— Разве…

— Они это делают ради вас. Защищают. От чего? Что произошло на этом пикнике?

— Дьявольский пикник, — прошептала Тамара Леонидовна.

Она встала. Мне показалось, что уйдёт, но, бессмысленно потоптавшись, села на прежнее место. Зачем вставала? Чтобы скрыть от меня нахлынувшие слёзы. Да их почти и не видел, потому что видел другое… Согбенную фигуру, словно уменьшенную в размере, помутневшую голубизну глаз, потускневший блеск волос, сжатые губы не имевшие сил разомкнуться для каких-то главных слов.

Я вскочил и уронил портфель на пол. И уже инстинктивно погладил её по плечу:

— Тамара, успокойся…

— Вы следователь… Ищите преступников…

— Прежде всего, ищу истину.

— Да? — изумилась она. — А зачем?

— Без истины трудно жить.

— О, Сергей Георгиевич… Пожилой человек… Неужели не знаете, что без истины трудно жить, а с истиной жить невозможно?

— Да, конечно, бывает, — отбурчался я.

— Сергей Георгиевич, если вы докопаетесь до истины, то мне будет только хуже. Поэтому я и хочу уехать.

— Почему «поэтому»?

— Потому, что вы до неё докопаетесь.

Выходило, я вредил ей. О том, что правда может погубить человека, мне известно. Расследовал не одно самоубийство, когда человек, узнав правду, накладывал на себя руки. Тем более надо докопаться и помочь ей. Именно «тем более». В её влажном взгляде я уловил скрытую просьбу и не удержался от суровости:

— Чёрт возьми, расскажите всю правду, и я помогу!

— Боюсь.

— Чего?

— Смерти.

— Ах, даже так… И что будете делать? Ждать её, эту смерть?

— Чтобы спастись, надо отмолчаться.

— А я, дорогая Тамара Леонидовна, чтобы спасти человека, должен искать.

Ромашка… Увядающая на глазах. Не росшая на лугу, а закатанная в стог сена. Я решил больше её не тревожить. Ей грозили убийством…

В этот же день я возбудил уголовное дело, что дало мне право на официальное расследование.

11

Папиллярные линии, сложнейшие анализы, детектор лжи, ДНК и ещё куча непроизносимых прибамбасов, которыми занимаются уже не оперативники, а люди в белых халатах. Палладьев знал способы проще и надёжнее — соседи.

Ему нужно подняться по лестнице, не столкнуться с учительницей, подойти к двери соседки, позвонить и попасть в квартиру.

До двери он добрался на полусогнутых и позвонил. Когда же спросили, кто пришёл, капитан замешкался. Громко не ответишь, поскольку дверь Тамары Леонидовны рядом. И он прошипел что-то насчёт фановой трубы, словно она только что рядом лопнула.

За дверью притихли. Капитан позвонил ещё. Голос спросил уже раздражённо:

— Да кто это?

— Из милиции, — дунул капитан в замок.

— А как докажешь?

— Удостоверением.

— Значит, дверь открыть? Нет, не открою.

— Гражданка, я капитан Палладьев.

— Нету доказательств.

— Позвоните в милицию…

— Лучше участковому, у меня есть телефон… Гражданка, которой по голосу было лет семьдесят.

Ушла. Капитан стоял, поглядывая на дверь учительницы. Минут через десять старческий крепкий голос сообщил:

— Никакого Оладьева в милиции нет!

— Да не Оладьев, а Палладьев. Спросите ещё…

— Ладно, заходи.

Его впустили. Если ей и было семьдесят, то выглядела она молодцевато. Стариков почти не стало, зато бабушки крепчали на глазах. Приказным голосом она велела:

— Пойдём.

— Куда?

— Как куда? В туалет.

— Зачем?

— Фановая труба в спальной, что ли?

Видимо, он скорее походил на сантехника, чем на сотрудника милиции. Капитан прошёл в туалет и осмотрел фановую трубу, постучав по ней шариковой ручкой. Нужен был плавный переход от трубы к соседке:

— Екатерина Павловна, жалобы поступают…

— На меня?

— На вашу соседку, на учительницу.

— О протечках?

— Якобы она шумит по ночам.

— Плюнь ты этому жалобщику в глаза. Тамара живёт тихо, как овечка. Дом такой, что каждый чих за стеной услышишь.

Они покинули туалет и встали в передней. Беседа не клеилась. Информации — ноль. О том, что учительница женщина порядочная, было известно. Почему бы этой старушке не предъявить удостоверение и не расспросить о соседке в открытую? Как раз потому, что учительница — женщина порядочная, и не хотелось позорить её в доме. Если только вскользь.

— Екатерина Павловна, мне не ясно…

— С трубой, что ли?

— К ней мужчины ходят? — спросил капитан вскользь.

— Вместе с женщинами.

— В каком смысле?

— Человек по двадцать за раз.

— Гости, что ли?

— Школьники обоюдного пола.

— Екатерина Павловна, я спрашиваю про мужчин настоящих.

— Да где они, настоящие-то?

Капитан понял, что ничего он не разузнает. Зацикленная бабка. Лишь бы не дать воли врагу оперативника — раздражению. И сесть не предложила. Это в сериалах ментам кофе наливают.

— Екатерина Павловна, тут непонятка… Молодая, красивая, образованная… И одинокая?

— У них в школе мужиков нет.

— Есть же общественные развлекательные места.

— Не ходить же ей туда с голым животом? Ведь учительница…

— Неужели и гостей не бывает? Тех же учителей…

Бабушка, скорая на язык, не ответила. Почему? Говорят, следователь Рябинин может читать по лицу, как по писанному. Капитан начал вглядываться в лицо старой женщины с пристальностью близорукого. Морщины, вялая кожа, на лбу жиденькая кисея седых волос… То ли в морщинах, то ли в ниспадающей кисее, но Палладьев высмотрел. Старушка либо что-то скрывала, либо не могла чего-то вспомнить.

— Слушаю-слушаю, Екатерина Павловна, — подбодрил он.

— Не знаю, говорить ли…

— Неужели молчать? — шумно удивился капитан. Физиогномистика не совсем получилась: женщина не скрывала и не вспоминала — она сомневалась в своей информации:

— Обычно у неё тихо, а недели две или больше слышу — У Тамары гудят…

— В смысле, выпивают?

— Два голоса, мужской и женский хотят друг дружку перекричать, как в телесериале.

— И о чём шла речь?

— Слов не разобрать.

— Может, тоже пришли из ЖКХ насчёт фановой трубы?

— Базарили о школе, Тамара его по имени звала.

— Какое имя?

— Хоть убей, не запомнила.

С полчаса капитан будоражил её память, называя мужские имена. Ей не вспомнилось. Но перед уходом на её лице он вычитал какое-то желание, разумеется, информационное. Старушка ему напомнила бутылку с кефиром, которую он никогда не мог вытрясти до конца.

— Ну, Екатерина Павловна?!

— Дурь слышала…

— Я за нею и пришёл, — заверил Палладьев.

— Он уже выходил, дверь приоткрыл. Ну и я случайно приоткрыла. И мужик как бы попрощался: «Неужели легче умереть, чем со мной переспать?» Слышать это слышала, а самого мужика не видела…

Капитан бежал по ступенькам, как под гору катился. Он раскрыл тайну, над которой Рябинин страдал не один день. Раскрыл с обидной простотой…

Тамара Леонидовна говорила с человеком из школы и называла его по имени. С человеком, с которым у неё был роман. С физиком. У них и ссора произошла на сексуальной почве. «Неужели легче умереть…»

Вот почему физик пустился в бега.

12

Ходьба способствует моим мыслительным процессам. Я никогда не имел машины и не буду иметь, поэтому интересуюсь: а езда способствует ли? Теперь все на автомобилях. Особенно молодёжь. Протекают ли мыслительные процессы у человека за рулём?

Я шёл нога за ногу, старясь продлить удовольствие от физической разминки и свободы. Вызванных на утро нет, а все остальные дела подождут, потому что всё равно их век не переделать. И спешить к ним ни к чему — они со мной, в голове.

Сперва я думал о школьниках. Не знал я современных ребят. Взрослому их не познать, если только самому не сделаться ребёнком. Петькину фантазию о прилёте НЛО я отбросил. Что же осталось?

Любовь ребят к Тамаре Леонидовне. Прямо-таки безмерно-безразмерная, толкавшая их на откровенную ложь. Правда, на процессуальном языке я с ними ещё не говорил… Не могла же она их заставить молчать? Заставить не могла, а уговорить?

И главное: все они чего-то испугались. Это тоже не укладывалось в голове. Чем можно запугать современных мальчишек, которые не отрываются от экранов, где нет ни одного сериала, в котором бы не били, не резали и не стреляли? Не мистика же посреди яркого дня в парковом лесочке?

Я знал свойство мысли — бежать по наезженной колее. Ей, мысли, так привычнее. Но я знал и другое: искомое может пребывать далеко от колеи, где-нибудь на глухой обочине. Школьники, НЛО, учительница, физик… А почему бы не допустить, что тут замешано иное лицо? К примеру, свирепый родитель, который бросился на меня и от которого я отбился портфелем.

Видимо, на ходу я бормотал. Теперь этим не удивишь — многие бормочут в мобильники, смахивая на пьяных.

Я, как ребёнок, оставляющий самое вкусное напоследок, оставлял напоследок мысль о физике. Милиция не сомневалась в его причастности, и тому были веские доводы. Во-первых, роман с учительницей. Во-вторых, подслушанная соседкой угроза в адрес Тамары Леонидовны. Вернее, не угроза, а ссора, весьма странная для любовников. В-третьих, в главных, физик скрывался.

Казалось бы, осталось его только поймать. Но были шероховатости, меня смутившие. Отменные характеристики из школы, после института добровольно пошёл работать Учителем, его любили ребята. Если он замыслил зло против Тамары Леонидовны, то зачем взял в лес ребят?

С другой стороны, в любовных делах бывают такие извивы, что без психоаналитика не объяснить. Бывшие влюблённые особенно мстительны. Вспоминалась история — не потому, что она о сильной любви, а потому, что из последних.

Любили друг друга со школы. Потом три года была страстная дружба, которая вот-вот собиралась перейти в брак. Но ей встретился другой. Тогда первый, оставленный, во всех парадных микрорайона написал краской её имя, адрес и одно слово — «даёт».

Ну, это не о любви…

Идти мешал портфель. Сколько раз зарекался домой работу не брать. Портфель старомодный и вздутый, похожий на вытянутую подушку с ручкой. Он цеплялся за прохожих, и я пошёл краем панели вдоль поребрика.

Сердце успело ёкнуть, но я сжаться не успел, потому что ничего не слышал, кроме этого ёкнувшего сердца…

Удар в поясницу меня приподнял и швырнул на асфальт. И вроде бы тишина. Но в ней я расслышал женский крик и людской говор. Слух возвращался, и вместе с ним в поясницу шла боль.

Я сел…

Пожилая женщина, старушка, два парня… Я протянул руку и ухватил свой портфель. Старушка спросила:

— Вызвать «скорую»?

— Нет, спасибо.

Опираясь на портфель, я поднялся. Ноги дрожали, но держали. Лишь боль в пояснице отдавала в них неопределённой ломотой. Я спросил:

— Что это было?

— Машина вас сшибла, — объяснила старушка.

— Совсем обнаглели! Надо же с проезжей части выскочить на панель, — возмущалась пожилая женщина.

— Что за машина?

— «Москвич» белого цвета, — сказал один из парней. Я достал из портфеля мобильник, позвонил Леденцову и невнятно объяснил ситуацию. Он приказал:

— Оставайся на месте, сейчас приеду.

— Зачем, Боря? До прокуратуры недалеко.

— Перепишу всех очевидцев.

— Да стоит ли? Не задавил же…

— Сергей, ты и головой ударился? Неужели не соображаешь?

Я не знал, припечатался ли головой к асфальту, но соображал туго. Поэтому ничего не ответил. Майор повысил голос:

— Он же запугивает! Сперва подложил учительнице муляж бомбы, а теперь придавил тебя.

— Кто, Боря?

— Забыл, что «Москвич» белого цвета принадлежит физику?

13

Сделать обыск в квартире физика Рябинин поручил капитану, снабдив его всеми необходимыми постановлениями. Палладьев взял участкового и прихватил двух понятых — соседей.

— Квартира не эксклюзивная, — заметил лейтенант. Возникло много загадочных нерусских слов, которые знал даже участковый. Палладьев усмехнулся:

— Потому что дверь не металлическая?

— Тут есть дверные ручки, а в эксклюзивных ручек теперь не ставят.

— Ногой открывают?

— Электроникой.

Несмотря на неэксклюзивность, участковый легко отомкнул два замка. Они вошли. И Палладьев решил, что в УПК есть очень правильная статья, запрещающая незаконное вторжение в частный дом — это же вторжение в личную жизнь.

Прихожую они миновали скоренько, как малоинтересную. Участковый предложил:

— Начнём с кухни?

Когда не знаешь, что ищешь, то всё равно, с чего начинать. Хотя бы с подоконника, где стоял длинный пластмассовый жёлоб-корыто, в котором плотно росли кактусы. Им было тесно так, что, похоже, своими колючками они впились друг в друга. Пузатенькие, с белыми редкими цветочками — щетинистые птенцы с раскрытыми клювами.

Участковый распахнул холодильник. Оттуда как жёлтым огнём полыхнуло — целый отсек был завален апельсинами. Но лейтенант сосредоточился на красивой стройной бутылке водки «Русский бриллиант», которая его удивила.

— Во, на этикетке сообщается, что очищена молоком.

— Кристальная, значит.

— Физик-то выпивал.

— Лейтенант, у пьющих водка дома не держится.

— Водка стоит, а закуски нет.

— Апельсины.

— Мужик должен любить рыбу, — нравоучительно заключил участковый.

В ванной смотреть вроде бы нечего: не отпечатки же пальцев искали. Но участковый протянул капитану фигурный пузырь, на котором сообщалось, что это цитрусовый шампунь для мужчин:

— Любит физик апельсинчики.

Висевший на кафеле веник, похоже, лейтенанта рассмешил.

— Неужели тоже апельсиновое дерево?

— Эвкалипт.

Они прошли в комнату, большую и единственную в квартире. Похоже, она была маловата для одинокого мужчины. Полки, стеллажи, столики… Обилие книг, да не художественных, а научных и технических. Капитан приткнулся к стеллажу с проспектами и журналами сплошь по вопросам нанотехнологии. Он только слышал, что это технология на молекулярном и атомном уровне. Как её представить, если единицей измерения служит одна миллиардная метра? Перспективы невероятные, потому что на молекулярном уровне меняются свойства материи.

Участковый вздохнул рядом:

— Без высшего образования работать стало трудно.

— Почему? — не понял капитан, как служба участкового соприкасается с нанотехнологией.

— Гуляют две девицы с собаками в неположенном месте, на детской площадке. Сделал им замечание. Они послали меня туда, что даже я не знал, что туда посылают.

— Принял меры?

— А какие?

— Штраф, например…

— Да? Одна владеет страховой компанией, вторая сетью магазинов.

Капитану было что сказать, но предстоял осмотр комнаты. Ему претило трогать чужие костюмы, рыться в бельё, перетряхивать чьи-то постели… Лучше отсидеть ночь в засаде, чем шерстить эти шкафы. Пусть участковый. И капитан взялся за письменный стол, занимавший изрядный кусок площади. Его осмотр больше отвечал цели обыска: в бумагах мог найтись след, куда делся хозяин этой квартиры.

Бумаги, книги, тетради, какие-то чертёжики… Множество авторучек… Компьютер… Но капитан взялся за блокнот, видимо, дежурный, куда физик записывал всё, что подворачивалось в конкретную минуту. Что-то вроде дневника.

— Капитан, женские туфли нашёл, — довольно сообщил участковый, вылезая откуда-то из-за дивана.

— Тапки.

— Разве это тапки?

— Пляжные вьетнамки, — уточнил Палладьев.

Он показал их понятым и записал в протокол. Неизвестно, лягут ли они в цепь каких-либо доказательств, но босоножки могли принадлежать Тамаре Леонидовне.

Капитан вернулся к дневниковому блокноту.

«В США работает компьютер „Крэй ТЗЕ“, производящий 1, 2 триллиона операций в секунду».

«Сущности не должны быть умножаемы сверх необходимости. Вильям Оккам».

«Выше скорости света ничего нет. Но в парах цезия получен импульс, который превосходит скорость света более чем в триста раз…»

— Товарищ капитан, гляньте. Палладьев глянул. На фоне простенькой мебели бархатный пуф на бронзовых ножках бросался в глаза, как привезённый из музея. Лейтенант объяснил:

— Для неё.

— Для кого?

— Для той, чьи вьетнамские тапки.

Палладьев листнул дневник. «Главный принцип Вселенной — бесконечность Бесконечна Вселенная, бесконечна материя, бесконечно пространство, бесконечно время…»

«Физики хитрят. Когда теория не сходится, они придумывают новую частицу, и сошлось».

«Углубиться бы во что-нибудь одно. Например, заняться поиском скалярного хиггс-бозона…»

Очевидно, в этом блокноте могло быть всё, что угодно, кроме намёка на местонахождение автора. Капитана задело другое… Вот лично он имеет дело, в сущности, с отбросами общества — преступниками. Ни почестей, ни похвалы, ни славы. Ничего, кроме обидного слова «мент». В то время как умные люди ищут не шпану, а этот… скалярный хиггс-бозон.

За спиной участковый задышал, словно поднял шкаф. Он смотрел на дальний край стола, и его глаза, похоже, хотели выкатиться туда же, на край стола. Капитан нагнулся, хотя и так было видно…

Цветная фотография. Чья? Женщины? Глаз нет — они проколоты чем-то острым и широким, скорее всего ножом. С верхнего угла на нижний, через лоб, нос и губы: шло, сделанное жирным фломастером слово — «Сука!». Овал лица, волосы, щёки… Тамара Леонидовна улыбалась.

— Крепко физик её ненавидит, — вздохнул участковый. Вздохнул и Палладьев: неужели эту фотографию следователь Рябинин не сочтёт уликой?

14

По коридору прокуратуры от двери к двери бродил какой-то мальчишка, разглядывая таблички с должностями Кого-то искал или просто любопытствовал? Что интересного в нашей бумажной волоките? В милиции веселее.

Когда дела малолеток ещё расследовала прокуратура, пришлось мне разбираться с шайкой пятиклашек-шестиклашек. За ними числилось с десяток разномастных эпизодов. У гражданина отобрали видеомагнитофон, убили породистую собаку, подожгли торговый ларёк, избили троих мужчин… Детей допрашивать трудно. Помучался я, пока не разложил всё по полочкам. Видеомагнитофон у гражданина оказался краденым, и ребята вернули его хозяину; породистая собака загрызла всех местных шавок; продавщица ларька отпускала водку подросткам; избитые были бомжами, которые устроили бардак на чердаке жилого дома… И эта шайка имела название — «Детективное бюро».

Но это случилось давно, ещё в пионерский период. Теперешние мальчишки вряд ли способны оторваться от экранов и организовать «Детективное бюро».

За моей дверью что-то происходило. Нет, не стучали, а похоже, человек хотел почесать об неё спину и никак не мог изловчиться. На всякий случай я крикнул:

— Войдите!

Тот, кто чесался о дверь, вошёл. Мальчишка, который бродил по коридору. Я удивился:

— Петька, ты? — Ну.

Зря он не придёт. Главный источник оперативной информации. Спросил я осторожно:

— Ты пришёл по делу или в гости?

— Не по делу и не в гости, а поговорить.

— Тогда садись.

Не расплескать наполненный сосуд. Не спугнуть того, с чем он пришёл. Наверняка Петька осознал всю нелепость своей выдумки о «летающей тарелке». Но нам надо исподволь, не с главного:

— Петя, яйца-то давишь?

Он набычился и не ответил. Неудачно я заговорил Не про отметки же его спрашивать и не про родителей? Следователю всё надо знать, про того же Гарри Поттера — сейчас бы обменялись мнениями. Но Петька мне помог сердитой и невразумительной репликой:

— Вам возраст не позволяет.

— Что не позволяет?

— Верить в необычное.

— Петя, мне профессия не позволяет: следователю нужны доказательства. А потом, есть настолько трудно вообразимые вещи, что и доказательства не убеждают. Например, отыскали кристаллический циркон, которому сколько думаешь лет?

— Миллион.

— Четыре миллиарда триста миллионов лет. Можно это представить?

— Можно, потому что камень. А вот в янтаре нашли насекомое, которое в нём просидело 25 миллионов лет.

— И живо? — удивился я.

— Высохло.

Суровой набыченности на Петькином лице как не бывало. Улыбается, на щеках румянец — хоть в рекламу его о пользе яблочного сока. Теперь я знал, чем удерживать его интерес:

— Вообще-то, в природе много чудес. Особенно в живой.

— Вы про хамелеонов?

— Про ворон, про их ум.

— Есть животные поумнее.

— Не скажи. Идёшь ты по улице, карманы твои набиты грецкими орехами, а колоть нечем. Что будешь делать?

— Камнем.

— А вороны кладут орехи на проезжую часть и едущие автомобили раздавливают их колёсами.

Петькин взгляд как-то посерьёзнел: он меня всё ещё оценивал. Я оказался человеком, способным восхищаться необычным. И чтобы добавить в его глазах себе весу, я начал вспоминать то, что давно забыл:

— Петька, а крысы ещё умнее птиц. Если одна крыса поела отравы, то другие к этой еде уже не притронутся — она их каким-то образом информирует.

— Крысы противные.

— В природе всё уравновешено. Вот есть морская рыба-шар. Содержит смертельный для человека яд, и в то же время этот яд подавляет раковые клетки. Им можно лечить.

Мои знания о природных чудесах могли иссякнуть. Не предложить ли ему кофейку? Можно было затеять криминальные истории, но говорить об уголовщине я не любил. Тем более с ребёнком. Но мне ещё не известно, зачем он пришёл. И я потянул время, заключив нравоучительно:

— Много чудес в природе, поэтому её надо беречь. Не ломать деревьев…

— Почему?

— Потому что ты можешь убежать, а дерево нет.

— Природы много.

— Много? А знаешь, что в нашем городе пропали воробьи? В речушку под Рыбинском ударила молния — речка загорелась. Настолько вода была насыщена нефтепродуктами…

Лицо мальчишки тускнело. Экология — не его тема. И к чему я завёл этот тяжёлый разговор? Надо говорить о том, что интересует современную молодёжь. И, покопавшись в памяти, я сообщил:

— Петька, Интернет-то отмирает.

— Как может отмереть?

— Изжил себя. Файлы надо перекачивать скорее… Уже идёт развитие Интернета-2. А слышал, что фирма IBM учит компьютеры размножаться?

Я ждал удивления, но Петька скривил губы пренебрежительно.

Неужели давить в туалете босыми ногами сырые яйца ему интереснее? Он объяснил:

— Вы это всё прочли?

— Естественно.

— А я хочу сам.

— Что сам?

— Открыть и проверить. Ну да, вывести корову, которая доится сгущённым молоком. Я вздохнул: связался чёрт с младенцем. Но младенец, хмыкнув носом, хитренько спросил:

— А если музыка из-под земли?

— Не понял…

— Играет под землёй. Значит, что?

— Какая музыка, из-под какой земли, где?

— На пустыре, за железной дорогой.

— Выдумал?

— Честное слово. Поедемте…

— Куда?

— На пустырь. В деле о пикнике открывалось новое обстоятельство.

Я имею в виду фотографию Тамары Леонидовны, изъятую на квартире физика. Эта фотография вывела следствие из тупика. Если учитель физики преступник, то ясно, почему он пустился в бега и почему ребята молчат о событиях на лужайке. О нём, о физике, я и намеревался расспросить Петьку. А не пустырь… Впрочем, на этом пустыре мальчишка станет разговорчивее.

Я глянул в окно. Машина прокуратуры была на месте. Значит, пока свободна.

— Поехали. Но если ты выдумал, то я тебя арестую.

— Ага, — согласился Петька.

15

Водитель нашей ведомственной машины знал не только город, но и всё вокруг него. Впрочем, пустырь лежал на стыке двух районов, которые боролись за это отменное под застройку место размером в несколько футбольных полей. Оставив машину на дороге, мы с Петькой двинулись по пустырю.

Фантастическое место. Пока власти спорили, народ из ближайших домов пустырь осваивал. Скелеты шкафов, остовы холодильников, детские коляски, ванны, унитазы… Какой же пустырь? Это свалка.

— Петька, что ты здесь делал?

— В футбол с ребятами играл.

Он показал на довольно-таки ровную площадку. Я решил, что мы пришли, но Петька вёл меня дальше. За холмы мусора и за баррикады вспоротых матрасов. Задержался он на другом краю пустыря, у груды изношенных покрышек:

— Здесь.

— Что здесь?

— Надо ждать.

— Сколько?

— Не знаю. Только не разговаривать.

Я сел на покрышки. Юморная ситуация. В прокуратуре у меня дел невпроворот, угнал и держу машину, канцелярию не предупредил, прокурору не сказал — уселся на покрышки и разглядываю дырявое ведро. Можно звякнуть по мобильнику, но Петька разговоры запретил. Я перевёл взгляд с ведра на Петьку.

Лицо значительно. Губы сжаты, лоб нахмурен, глаза округлены. Смотрит, между прочим, тоже на дырявое ведро. Кто из него вырастет? Пустой малый, фантазёр, бездельник, трепач?…

Ничего подобного. Из него может выйти учёный, художник и писатель. Я вспомнил слова Эйнштейна, когда-то меня поразившие: «Воображение важнее знаний». Отменная мысль, потому что любое творчество держится на воображении, потому что я встречал людей многознающих, но без капли воображения и так ничего и не создавших, потому что даже теоретическая наука не обходится без воображения и прибегает к наглядности, как, скажем, молекулярное моделирование…

Но какого чёрта я сижу на этом пустыре? Надо быть человеком без всякого воображения…

Что-то пискнуло. И ещё, и ещё… Птица? Я глянул на Петьку: пищал явно не он, потому что тоже озирался. После очередного писка звук показался мне знакомым. Петька уже не озирался, а взглядом показывал мне на землю. Вернее, на ложбину, заваленную сухими ветка: и жухлой травой. Я подошёл…

И оттуда, из-под веток, из-под мусора грянула музыка. «Застольная» из Травиаты. Я отпрянул, словно заглянул в бездну. Опера из-под земли…

Мы стояли над ямой, пока музыка не оборвалась. И тогда первоначальные писки как бы сложились у меня в ясную мысль. Я больно потрепал жёсткие Петькины волос:

— Братец, ты заигрался!

— Чего?

— Там лежит мобильник.

— Похоже.

— Ты положил?

— Я не шизик.

— Разгребай, — велел я. Он взялся за работу. Но под ветками и сухой травой оказались пустые консервные банки и ещё какая-то труха. Пришлось и мне взяться за работу. Вдвоём мы скоренько расчистили пару квадратных метров. Но мобильник мог завалиться в любую щель.

— Куклу закопали, — сообщил Петька.

— Где ты её видишь?

Он показал. Из песка торчал розовый пальчик. Я взял крепкую щепку и начал расчищать песок. Он был сухим, осыпался, поэтому тут же выглянул второй пальчик. Палец…

— Большая кукла, — решил Петька.

Я отыскал дощечку и принялся за раскопки. Палец за пальцем, с ногтями и с маникюром… Дойдя до локтя, я рывком отстранил Петьку и отвёл его за покрышки:

— Как ты нашёл эту яму?

— Не я нашёл. Дядька тут гулял с собакой. Она в этом месте стала рыть землю и лаять. А он увёл её. Ну, я подошёл и услышал музыку.

— Петя, сейчас беги домой…

— Хочу посмотреть.

— Немедленно уходи! Мы с тобой завтра встретимся и всё обсудим.

Он пошёл с лицом, перекошенным недоумением. И весь путь по пустырю оглядывался, словно хотел увидеть, как я извлеку из ямы гигантскую куклу. Когда он скрылся, я вынул из кармана мобильник и каким-то трепещущим пальцем набрал милицейский номер:

— Боря, хорошо, что ты на месте.

— Что случилось?

— Вызывай оперативно-следственную бригаду и вместе с ней ко мне, на пустырь…

— И судмедэксперта?

— Боря, всех, кроме следователя, потому что я уже здесь. Да, заскочи в прокуратуру и возьми портфель в моём кабинете, ключ у секретарши. Я тут с пустыми руками.

— Что случилось-то?

— Боря, что может случиться в нашей работе, кроме трупа?

Я стоял один посреди свалки. Один ли? Пара ворон уселась невдалеке и ждала, чего я выброшу. Неприкаянный пёс бегал неприкаянно. Серая мясистая крыса не бегала, а прогуливалась…

Меня всегда удивляло, что после юридического факультета ребята не идут на следственную работу. Молодому специалисту за казённый счёт предоставляется возможность изучать человека и жизнь… А что лучше: стоять на свалке рядом с крысой или сидеть в офисе рядом с секретаршей?

Крыса убежала серой стрелой, потому что пустырь ожил, словно по волшебному слову. Заурчал внедорожник, подъехала и машина из прокуратуры, с десяток людей окружили меня. Вся оперативно-следственная бригада, два водителя, двое понятых и Леденцов с Палладьевым.

— Почему ты думаешь, что к этой руке есть и тело? — спросил майор.

— Рука зафиксирована жёстко. Глубинный смысл вопроса Леденцова был понятен.

Частенько находили фрагменты человеческого тела разбросанные по всему городу, чтобы затруднить опознание убитого Это прорва оперативной работы и затянутость следствия.

— Как ты на эту яму вышел? — заинтересовался майор.

— Мне её Петька организовал.

Водители начали разгребать. Под лёгким слоем веток заголубело. По мере работы труп проступал, как на переводной картинке. Голубая курточка, джинсы… И ни капли крови.

— Молодая, — вздохнул Палладьев.

— Девочка, лет пятнадцать, — согласилась Дора Мироновна, судмедэксперт.

Криминалист сфотографировал общий вид пустыря, яму и позу трупа. Тело вынули для детального осмотра. Палладьев нагнулся, чтобы обыскать карманы…

И грянула музыка — «Застольная» из Травиаты. Все замерли и даже как-то подобрались, словно услышали гимн.

— Мобильник в куртке, — объяснил я. Капитан достал его и попробовал ответить на вызов но не получилось: то ли отсырел, то ли мобильник помяла земля Ничего другого в карманах не было.

— Труп неустановленной личности, — констатировал Палладьев. — То есть «глухарь».

— Не каркай раньше времени, — осадил его майор. Раньше времени — потому что неизвестна причина смерти. Бывали случаи, что умершего естественной смертью не хоронили, а выбрасывали. Стариков, бомжей… А это уже не убийство и не «глухарь».

Лицо девушки рассмотреть мне не удалось — испачкано землёй. Я сел на покрышки и начал составлять протокол осмотра. Поза трупа, одежда… Зрачки, цвет кожных покровов, трупные пятна… Окоченение мышц, зубы целы — Мне была нужна причина смерти — крови ведь нет. От неё зависели наши оперативные действия. Я слушал менторский голос судмедэксперта, не сомневаясь, что причину гибели девушки она до вскрытия не назовёт. И всё-таки спросил:

— Дора Мироновна, смерть ненасильственная?

— Нет, насильственная. Её задушили.

— Э-э… как?

— Скорее всего, руками. Подробности в акте вскрытия.

Оперативников словно подменили. Майор тут же отправил внедорожник в РУВД, видимо, за свободными сыщиками, капитан принялся уже дотошно изучать одежду погибшей, размашисто черкая в блокноте. Да и мне труп девушки глянулся иначе: я увидел и мелкие бусы, и серёжки, и короткую стрижку… Потому что теперь это был «глухарь» — глухое убийство.

Судмедэксперт с помощью капитана потерпевшую раздела, чтобы осмотреть тело. Палладьев несдержанно присвистнул, а Дора Мироновна ахнула:

— Господи!

Я подошёл ближе…

Обе груди и живот чуть ли не в шахматном порядке были покрыты полуовальными красными следами. Или знаками. Словно её тело терзали щипцами. Некоторые овалы покрылись рубиновой корочкой, другие ещё сочились кровью.

— Искусала собака, — тихо предположил капитан.

— Искусало, но другое животное, — не согласилась Дора Мироновна.

— Крысы? — спросил Леденцов.

— У крыс рты поменьше, — объяснила судмедэксперт.

— Но скончалась не от укусов? — спросил я.

— Уже говорила: её задушили.

— Теперь в квартирах держат разных экзотов.

Может её покусала какая-нибудь пиранья, — поделился капитан.

— Её кусал человек, — кончила нашу дискуссию Дора Мироновна.

— Неужели вампир? — предположил майор, не веря в собственные слова.

— Кусают не только ради крови, — усмехнулась Дора Мироновна.

— Это сексуальный маньяк, — решил я.

— Только его нам и не хватало, — вздохнул майор. Предстояла нудная и кропотливая работа. Первым делом следовало определить личность девушки. Хорошо, если поступит заявление об её исчезновении. У нас, в сущности, кроме одежды нет ничего опознающего. Кто она и откуда… Своей тревогой я поделился с Леденцовым.

— Найдём через её мобильник, — заверил майор.

16

Я ждал фамилию и адрес убитой. Майор обещал к девяти утра съездить к операторам мобильной связи. Но в кабинет заглянула секретарша и щебетнула, что меня вызывает прокурор. Не очередное ли происшествие?!

Прокурор в кабинете был не один. В сидевшей женщине я не сразу узнал директора школы: её голову покрывал опрятный платочек, словно она попала в церковь. Ну да, школа с православным уклоном.

— Сергей Георгиевич, присядьте. Директор школы на вас жалуется…

— Не может быть, — вырвалось у меня удивлённо.

— Претензии, так сказать, педагогического характера!

— Какие же? — не верил я.

Юрий Валентинович не ответил, видимо, предоставляя эту возможность директрисе. Да и я захотел услышать её голос. Мне показалось, что заговорила она с неохотой:

— Сергей Георгиевич, вы нервируете педагогический коллектив.

— Каким же образом?

— Допрашиваете учеников…

— Нет, я лишь с некоторыми побеседовал. Не писал протоколов и не вызывал в прокуратуру.

— Капитан милиции на глазах ребят выспрашивал преподавателя физкультуры…

— Неужели этот бугай расстроился? — не утерпел я.

— Сергей Георгиевич! — прокурор сокрушённо покачал головой.

— Извините.

— Вы посещаете Тамару Леонидовну, не обращая внимания на её душевное состояние…

— Госпожа директриса, как мне разобраться в этом пикнике без её показаний?

— В конце концов, вы на глазах всей школы устроили драку с родителем.

— Я лишь оборонялся.

Видимо, исчерпав заготовленные претензии, она добавила как бы от себя лично:

— Вы строите из себя Шерлока Холмса.

— Вы ведь тоже строите…

— Кого я строю?

— Директора школы.

— Я и есть директор школы!

Мне бы ответить ей в унисон «А я и есть Шерлок Холмс». Удержало недовольное лицо прокурора. Недовольное, разумеется, мною, потому что есть неписаный закон: в любой ситуации работник прокуратуры обязан быть невозмутимым.

— Господа и… товарищи, говорим по делу, — успокоил нас Юрий Валентинович, добавив слово «товарищи», зная, что обращение «господа» я не люблю.

Наверное, от белого платка лицо директрисы казалось матовым. Даже стёкла её очков замутились белизной. Но теперь, после нашего разговора, в щеках нашлась краска, Да и очки вроде бы порозовели. А я никак не мог взять в толк цель её прихода и нелепый характер обвинений. Она вдруг их объяснила:

— Сергей Георгиевич, своей деятельностью вы бросаете тень на школу.

— Вера Карловна, допустим, тень на школу бросает преступник, — заступился за меня прокурор.

— Юрий Валентинович, вы не представляете, как трудно сейчас воспитывать детей. Меняются требования, системы…

— Надо воспитывать не по системам, — не удержался

— А как? — спросила директриса с долей сарказма.

— Трудом.

Она так скривилась, что очки заметно полезли на лоб. Или у неё такая улыбка? Если и улыбка, то её исказило презрение к моей мысли о труде. Добавила и словесно:

— Вы забыли, в какое время живёте. В девятом классе двадцать восемь учеников, и каждый день ребят встречают двадцать восемь автомобилей. Ни одного «жигулёнка», лишь «БМВ», «мерседесы» и «тойоты». Некоторые с водителями. Эти дети учатся жить современно и красиво.

— Кого же из них готовят?

— Мы воспитываем интеллектуальную элиту.

— Теперь понятно, почему я вторую неделю не могу дождаться водопроводчика.

Прокурор моей полемики не одобрял, видимо, считая, что лезу не в своё дело. Но воспитание — дело всех. И я имел на это моральное право: трудное детство, вырастил дочь, занимался криминальными подростками, прочёл не одну книгу по педагогике… И тут же вспомнил:

— Вера Карловна, а вот Макаренко…

— Макаренко теперь не в формате, — перебила она.

— Да, умные люди всегда выпадают.

— Откуда выпадают?

— Из формата. Прокурор взглядом указывал мне на дверь, чтобы я увёл директрису. Но у меня был к ней вопрос, с которые я намеревался посетить школу и опросить всех преподавателей. Теперь уж не пойду:

— Вера Карловна, что скажете о физике?

— Отменный педагог.

— Я имею в виду моральные качества…

— Сергей Георгиевич, не забывайте, что школа православная. Аморальных не держим.

Мне захотелось ей сообщить, что Салтычиха исправно ходила в церковь. Не верил я директрисе уже хотя бы потому, что она не признавала моего любимого воспитателя Макаренко. Прокурору наша словесная канитель надоела:

— Спасибо, Вера Карловна, за сигнал. Всего хорошего.

— Но я пришла по делу…

— По какому?

— Пропала школьница, Катя Зуева. Вчера не вернулась из школы. Родители посчитали, что она ночевала у подруги.

Меня так колыхнуло, что директриса уставилась своими очками в мои выжидательно. И я спросил:

— Вы… Катю знаете?

— Конечно.

— Голубая курточка?

— Да…

— С её подругой говорили?

— И я, и родители.

— Что сказала подруга?

— После уроков Катя села в белую машину и уехала…

17

Палладьев не мог понять, в чём дело? Ведь не иголка в стоге сена. Легковой автомобиль белого броского цвета разъезжает по улицам на глазах всего честного народа и на глазах милиции. Или он не разъезжает, а машину прячет? Вряд ли: не побоялся подъехать к родной школе.

Капитан толкался по разным милицейским службам: ГИБДД, ГИЦ… Работала система «автопоиск»… Беседовал с ребятами патрульно-постовой службы и с участковыми… Но как может что-нибудь дать система «автопоиск», если машина нигде не засвечивается?

Капитана удивило малое число автомобилей белого цвета. На город считанное количество. А если он «Москвича» перекрасит?

Пожалуй, иголка в сене. В наше-то время, когда всё просматривается камерами слежения: улицы, помещения, метро… Со спутника можно контролировать любой шаг человека. Какая иголка в сене?

Участковые города были информированы. Палладьев вспомнил, что есть область с посёлками, садоводствами домами и, в конце концов, с лесами. Загони машину на день в болото, и никто не найдёт. В мае ни грибников, ягодников. И капитан взялся за связь с областью, озадачивая сельские отделы милиции и участковых. И вспоминали: кто-то, когда-то и где-то машину белого цвета видел.

Перед обедом Палладьев задумался: он слишком давно не пил пива. Дома чай, в столовой компот, у Рябинина кофе. Не выпить ли бутылочку вместо супа?

Зазвонивший телефон его планы расстроил.

— Слушаю.

— Участковый лейтенант Пекарев. Товарищ капитан садоводство Клубничное знаете?

— Да, километров тридцать от города.

— В садоводстве на участке стоит белая легковушка

— Чья, садовода?

— Говорит, приблудная.

— Лейтенант, встреть меня у ворот… Эти тридцать километров Палладьев на своём «жигулёнке» — кстати, от дряхлости и пыли цвета неопределённого — пролетел, как на новеньком. У фанерной арки к нему подсел лейтенант и показал дорогу. Они подъехали к домику и вошли. Хозяин, старик лет восьмидесяти, сидел у окна в старом шатком кресле. Он сразу поманил их к стеклу и объяснил:

— Была в том углу, а теперь в этом. Сквозь нависшие и уже отцветшие ветки сирени участок виден был плохо. В указанном углу белело. Милиционеры переглянулись. Капитан спросил:

— Дедушка, как она въехала на огород?

— Леший её знает. Участковый сказал, что белая легковушка с бандитом в области появилась Ну, я и про сигнализировал

— Дедушка, да машина то в огороде с рогами.

— Откуда у машины рога…

— Это белая корова, — объяснил ему участковый и сказал Палладьеву.

— Извините, товарищ капитан.

Возвращался Палладьев спокойнее В его работе подобных накладок по горло. Он привык к ним. Чтобы успокоиться, ехал медленно. Лихачи его обгоняли, нагло усмехаясь.

К этим автолюбителям капитан относился насторожённо. Ещё бы, если под машинами гибнут в год более тридцати тысяч граждан. Гоняют, плюют на правила, выпивают. Капитана злило, что цацкаются с нетрезвыми за рулём. Надо давать год тюрьмы минимум. Где-то он прочёл, что в Сальвадоре пьяного водителя полицейский имеет право застрелить на месте.

Пива уже расхотелось. Он заскочил в столовую и взял то, что ел всегда суп, любое второе и компот. И удивился, поскольку мысли об автонаездах не уходили. Неужели он надеется, что белый гад попадёт в дорожно-транспортное происшествие? Эти ДТП частенько соприкасались с явной уголовщиной.

Наездами и угонами автомобилей капитан не занимался. Правда, был в начале его оперативной деятельности криминально-загадочный эпизод.

Только что начав службу в уголовном розыске и как-то ранним утром шёл с дежурства усталый, сонный дорогу ему преградила прямо-таки киношная блондинка с сигаретой во рту. И сообщила с улыбкой ночью она пила шампанское и садиться за руль своей машины остережётся. Попросила довезти её до дому и сунула ему в руки ключи от автомобиля. Как не помочь киношной блондинке. Они сели и тронулись. Она что-то щебетала npo кино, поскольку была киношной блондинкой.

Проехали всего три квартала, как сзади рёв сирены команда остановиться и выйти из машины. Дорожная постовая служба. Палладьев вышел, ничего не понимая… Киношная блондинка лишь улыбалась: таким способом она угоняла чужие иномарки…

Хорошо, что он успел пообедать: из области пошли густые звонки. Получалось, что всё сельское население видело белый автомобиль. То он вёз из леса дрова на прицепе, то стоял на берегу озера, то подъезжал к винному магазину, то возил пьяных девиц… Теперь капитан бросался по следу, а, расспросив звонивших, убеждался в ошибочности этой информации.

К концу дня позвонили из посёлка Чернушка, бывшей деревни Чёрные Грязи. Сообщение показалось удивительным. И хотя до Чернушки было километров шестьдесят, капитан помчался, потому что информация исходила от пожилого серьёзного участкового. Как ему не быть серьёзным, если фамилия Казённых?…

Участковый привёл на окраину посёлка к хозяину ветхой избы. Мужик лет шестидесяти усадил их пить чай капитан догадался, что хозяину сперва надо что-то рассказать, а потом показать. Но тот всё-таки показал в окно:

— Вон мой сарай на отшибе. Бывший хлев. Мною заброшенный, а жена туда вообще ни ногой. Боится.

— Чего? — задал участковый естественный вопрос.

— Там у нас корова стояла. Когда началась перековырка…

— Какая перековырка? — теперь не понял капитан.

— Ну, эта… перестройка. Скот у нас стали воровать внаглую. Уводили по ночам. Я изобрёл хитрость: посадил корову на цепь.

— Ошейник, что ли, сделал? — удивился Казённых.

— Зачем… Нацепил на рога. А утром жена открыла сарай да как заголосит на весь посёлок. Я к ней бегом. Мать родная, ужас! Глаза как яблоки и выпучены, красные, синий язык висит, слюни…

— У жены? — неуверенно спросил капитан.

— У коровы. Хотя её и нет.

— Ничего не понимаю, — признался капитан.

— Коровы же нет? — поддержал его участковый.

— Бандюги тушу отрубили и увезли, а голову на цепи оставили. Вот она и висела. Жена с тех пор в сарай ни ногой. Да и я туда не хожу.

Милиционерам потребовалось некоторое время, чтобы осознать этот факт. Пыл капитана гас: видимо, хозяин увязал давнюю смерть коровы с бандой, разъезжавшей по области на белой машине. Но история ещё не кончилась:

— Два дня назад глянул ночью в окно, а сарай огнём играет. Будто внутри кто ходит с огромным фонарём. Выйти побоялся. Сарай-то я отгородил от участка заборчиком. Дом мой в посёлке крайний, лес рядом…

— Ну и что это было? — поторопил капитан.

— На второй день опять. Утром я в сарай заглянул. Следы автомобильные. Значит, по ночам фары включались.

Энергия подбросила капитана, будто катапульта. Он вскочил. Встали и участковый с хозяином. Сплочённой группкой они прошли к сараю, который зарос ольшаником. На его воротцах ни замка, ни щеколды. Палладьев их распахнул…

В пустом сарае ничего не было, кроме запаха сена и прелой древесины. Но капитан смотрел вниз на унавоженную и неутоптанную землю, где следы протектора оставили неглубокую свежую колею. Он спросил хозяина:

— И сегодня приедет?

— Откуда мне знать…

— Я заночую у тебя, а?

— Да хоть живи. И раскладушка есть.

— Раскладушка не понадобится. Я у окна посижу.

18

После вскрытия школьницы Дора Мироновна первоначальный вывод подтвердила: девочка задушена, искусана человеком и зверски изнасилована. И вся работа переместилась на поле уголовного розыска, потому что для следственных действий мне нужен был физик, а его требовалось поймать.

Теперь уже в официальном порядке, в присутствие инспектора детской комнаты или родителей, я допрошу половину школы. Многие ребята видели, как Зуева сел в белый автомобиль, но не видели, кто сидел за рулём.

Кто мне сказал, что я не Шерлок Холмс? Они, холмсы, исчезли в позапрошлом веке, вытесненные кримтехникой, экспертами, обилием преступлений, неопытными следователями и отсутствием у них элементарной любознательности.

Чего же я со своим опытом и любознательностью дуюсь на дело физика, как мышь на крупу? Что меня не устраивает? Не знаю. Нет, знаю — меня пугает ясность дела, доходящего до примитивности. Осталось лишь поймать учителя. Но мой жизненный опыт давно вывел мудрый закон: очень плохо, когда всё слишком хорошо.

Вошедший Леденцов пожал мне руку с вопросом:

— Что смурнеешь?

— Думаю об этом деле…

— Сергей, может, Дора Мироновна права: преступник — вампир?

— Особый вампир.

— Что за особый?

— Он кровь не пьёт. Боря, это сексуальный вампир. Насильник жертву бьёт и кусает, чтобы появилась кровь. Только в этом случае он испытывает сексуальное наслаждение.

— Ну и урод…

— Кровь жертвы обостряет его чувства. Поразмыслив недоверчиво, майор спросил:

— И ты вёл такие дела?

— Одно хорошо запомнил. Некоторые потерпевшие вампира защищали. Думаешь, почему?

— Всё потому. Не идут в понятые, не являются по повесткам, дают ложные показания…

— Тут, Боря, другое. Укус насильника женщины принимали за страсть и любовь.

— Ну и дуры, — удивился майор.

Что делать в свободную минуту двум мужикам, которые не курят и пиво в рабочее время не употребляют? Пить кофе. Из шкафа я достал причиндалы: не очень чистые чашки и не очень хороший порошковый кофе. Да ведь он нам, в сущности, не для питья, а для беседы.

— Боря, у сексуальных маньяков дури больше, чем записей в вашем журнале происшествий.

— Чего там… Изобьют да изнасилуют.

— Не скажи, один тип мог получить сексуальное удовольствие только на кладбище, туда женщин и водил.

— Чего ж они шли?

— Другой мог изнасиловать, только когда женщина казалась безжизненной. Набрасывал ей петлю на шею и велел закрывать глаза…

— Идиот.

— Ещё секс-экстрим. Убив женщину, ложился рядом с трупом, получая от этого сексуальное удовольствие.

— Сергей, дай спокойно допить.

Я понимал реакцию майора: он с изнасилованиями сталкивался редко, потому что эти дела были подследственные прокуратуре. Его светло-рыжие усики потемнели. Неужели от злости? От кофе, намокли.

— Боря, допустим, все эти сексуальные загибы объяснит психиатрия. Я не понимаю другого… Насильник убивает жертву. Почему у него после близости с женщиной не возникает к ней хоть какое-то чувство?

— Ты имеешь в виду людей, а они…

Разговор о насильниках майору не нравился. Я сделал ему вторую чашку: по-моему, порошковый кофе производят в одном месте, по одному рецепту, а фасуют в различную тару под разными названиями. Видимо Леденцову захотелось сменить тему:

— Тамару Леонидовну, учительницу, видел. Шла из школы.

— Как она?

— Мне едва кивнула. Бледная, на шее марлевая нахлобучка…

— Ещё не сняла? Ещё не сняла… Мне показалось, что я коснулся оголённого провода. Видимо, я вздрогнул и расплескал чашку. Майор спросил:

— Что с тобой? Разве мысль имеет какой-то заряд? Нет. Заряд имеет догадка: чем она неожиданнее, тем сильнее дёрнет. Я отринул кофе и вскочил.

— Да что с тобой? — заволновался майор, инстинктивно коснувшись рукой того места, где под курткой висел пистолет.

Но я уже бежал. Майору ничего не оставалось, как пристроиться рядом.

— Боря, ты на машине?

— Само собой.

— Понимаешь, ведь у неё нет кошки.

— Значит, мы несёмся ловить для неё кошку? Я не ответил и велел ехать к больнице, точнее, в травмпункт. Там нас знали хорошо, потому что простреленные-порезанные в конечном счёте попадали к нам. Их, простреленных-порезанных, был полон коридор. Женщина-врач вышла к нам и отвела в тихую комнату:

— Что случилось?

— Наталья Осиповна, учительницу Ясницкую знаете?

— Очень хорошо.

— Она к вам обращалась?

— Да!

— С шеей?

— С укусом в шею, — поправила врач.

— И что за укус?

— Зубы человека. Да что там шея, у неё все груди искусаны, словно её пытали.

— А вы не ошибаетесь? — усомнился я.

— Как ошибаться, если у Тамары Леонидовны учится моя дочь?

Мы с Леденцовым переглянулись и впали в долгую молчанку, словно одеревенели. Врач тоже молчала, не понимая нашей деревянности. Майор нашёлся первым:

— Наталья Осиповна, как она объяснила эти укусы?

— Мол, собачка покусала. Я, конечно, не поверила и рекомендовала обратиться в милицию. Она только сейчас к вам пришла?

19

Утром позвонил Палладьев и удручённо сообщил, что зря просидел ночь в засаде. Белая машина не приехала. Я успокоил его:

— Игорь, машины нет, но теперь мы знаем, что произошло на пикнике. Майор тебе расскажет.

Тамара Леонидовна затруднила расследование: достаточно было ей всё рассказать. Теперь пикник глянулся мне, словно освещённый белым светом. И то, что я увидел, не совсем укладывалось в голове.

Получалось, что на Катю Зуеву и Тамару Леонидовну нападал один и тот же человек. Одну покусал, изнасиловал и задушил, вторую искусал и наверняка тоже изнасиловал. И всё это имело как бы один корень: обе потерпевшие и преступник были из одной школы.

Я сидел в своём кабинетике и ничего не делал, то есть размышлял. Все мои мысли были всего лишь догадками, которые надо превратить в версии и проверить следственным путём. Ведь были неясности: прямо-таки мистический испуг школьников.

Казалось бы, современных ребят эротикой не удивишь — на телеэкранах демонстрируют откровенную порнуху. Как-то, бессмысленно гуляя по программам, наткнулся я на урок садомазохизма. И долго не верил: симпатичную девицу хлестали плетью по голому заду, и она жмурилась от удовольствия. Открыто говорят о размерах половых членов и оргазме… На пенсии буду сочинять книги о своей следственной работе. Но первой напишу политическую и назову «Секс, как основа Российской демократии».

Почему же ребята испугались? Они знали, что в кино играют артисты, а здесь увидели реальность. Учительница наверняка кричала и звала на помощь. Её грыз и насиловал в белом «Москвиче» на глазах школьников…

И я понял её молчание теперь: не могла она рассказывать, и ребята не могли, в чём поклялись своей любимой учительнице. Как ей жить в городе с таким клеймом. Всё тайное в конце концов становится явным. Обыватель не станет вникать, что и как. Всё, клеймо поставлено. «Это та учительница, которую изнасиловали на пикнике?»

Телефон звонил с добрую минуту. Деловитый до грубости голос майора почти приказал:

— Сергей, за тобой выехала машина, а я уже здесь. Мы слишком долго работаем вместе, чтобы переспрашивать. Происшествие: опера уже там, и лишь не хватает следователя прокуратуры. Значит, труп.

— Борис, сегодня я не в силах…

— Когда приедешь, силы мгновенно появятся. Он отключился, а я взял следственный портфель.

Очень плохо, когда всё слишком хорошо. Разве?

Водителя я не спрашивал, куда едем. Он знает. Но по мере движения начала закрадываться тревога. Уж больно знакомый маршрут. Вот повернули на знакомую улицу. Я напряг волю, чтобы своим биополем заставить водителя миновать этот дом. Но он не миновал, приткнувшись к знакомому подъезду…

В этом доме жила Тамара Леонидовна.

По лестнице я поднимался, словно на ногах был свинцовые сапоги. И опять-таки сконцентрировал биополе, чтобы оно отвратило нас от квартиры учительницы…

На этот раз оно сработало — в квартиру Тамары Леонидовны было не пройти. Обычный и полный набор: судмедэксперт, криминалист, понятые. Они передо мной расступились, но в квартиру всё равно было не пройти, потому что перед дверью лежал человек. Я поправил очки, добавляя хотя бы одну диоптрию…

И вздохнул облегчённо — мужчина. Вернее, труп мужчины, и не только окоченевший, но, по-моему, начавший разлагаться. Уже стоял запах.

— Физик, — тихо сообщил майор.

Я вздохнул облегчённо, потому что Тамара Леонидовна была жива. Но если это физик, то не умерла ли она с горя? Надо мне работать. Я вопросительно глянул на Дору Мироновну. Она сообщила:

— Задушен недели две назад.

Я начал осматривать труп. Руки связаны за спиной. Поза странная, эмбриона: колени чуть ли не достают до подбородка.

— Тело возили в багажнике, — резонно предположил майор.

Лицо синюшное. Костюм, видимо, когда-то светлый, разодран во многих местах и в грязи. Следы волочения. Волосы уже не поймёшь, какого цвета слиплись в жёсткий колтун.

— Привезли ночью, — сообщил майор. — Дворничиха видела белую легковушку.

— Тамара знает?

— Сказали, но не показывали.

— И не надо. Тело опознает кто-нибудь из учителей.

Криминалист искал следы и отпечатки, судмедэксперт осматривал тело, участковый вызывал труповозку, понятые смотрели… Только у меня протокол не выходил, словно рука замёрзла.

— Теперь этот гад смоется из города, — предположил майор.

— Нет, Боря.

— Так говоришь, будто он тебе известен.

— Известен, — согласился я.

— Чего ты молчишь?

— Надо кое-что проверить.

— Значит, интуиция, — разочарованно усмехнулся Леденцов.

— Войду, — сказал я, будто попросил разрешения. Открыв дверь квартиры, я шагнул, как в пропасть.

Страшно мне было увидеть Тамару Леонидовну…

Она сидела в кресле, поджав под себя ноги. Я хотел поймать её взгляд, но он уходил в никуда. Да видит ли она меня? Бледность лица слилась со светлыми волосами, и казалось, что на ней мучнистая маска.

— Тамара, заплачь, — глупо посоветовал я. Она как-то встрепенулась:

— Я убила его.

— Нет, не ты.

— Если бы вам рассказала…

— Расскажешь потом. Она смолкла, вновь уперев взгляд в никуда. Мне показалось, что и её тело готово отправиться вслед взгляду. Я вышел на лестницу и сказал майору:

— Надо к ней прислать врача или подругу…

— Как только труп увезут, придут учителя. Работа кипела. Опера ходили по квартирам, собирая информацию. Палладьев на лестничной площадке опрашивал дворников. Криминалист что-то паковал в полиэтиленовые мешочки. Дора Мироновна звонила в прозекторскую…

— Боря, я всегда считал убийство самым тяжким преступлением…

— Знаю.

— Есть преступления отвратнее: убить любимого человека женщины и принести его обезображенный труп ей под дверь.

Я спустился вниз по лестнице к Палладьеву. Оторвал его от дворников, сообщил лекторским тоном:

— Игорь, преступник не гриб, за одну ночь из земли не вылезет.

— Хотите сказать, что нужны условия?

— На неухоженной земле ничего не растёт.

— Крапива, Сергей Георгиевич.

— Глянь-ка одну крапивку. Вот эту фамилию проверь по всем возможным каналам. И не только по компьютерным.

20

— Сергей Георгиевич, я выполнил ваше задание, поэтому и звоню.

— Молодец, Игорь. Есть что интересное?

— Навалом. Но по порядку. Вырос он в неблагополучной семье. Был мелкой шпаной. Носил в кармане отточенную вилку.

— Почему вилку?

— Нож-то — холодное оружие, за ношение — статья, а вилка… Летом залез на дачный участок за огурцами. Хозяин у забора его догнал и хлестанул подтяжками. А ночью в огороде взрыв. Специалисты предположили, что граната РГД.

— Он швырнул?

— Больше некому, да не доказать.

— Ну и мальчик…

— В пятнадцать лет угнал машину, иномарку. Правда, уехал недалеко. Объяснил, что хотел познакомиться с дочкой владельца машины.

— Отец пил?

— Его вообще не было. Мать изнасиловали, в результате чего он и родился. Узнал об этом и решил насильника отыскать и расправиться.

— Не нашёл?

— Мать отговорила простой логикой: если бы не насильник, то не было бы тебя.

— Мудро. Игорь, ну а чем он занимался уже во взрослом состоянии?

— Или криминалом, или околокриминалом. Таскался по спортзалам и ночным клубам. Одно время владел коммерческой сауной, но по пьянке сжёг её. Чем только нe промышлял… Экзотическими способами.

— Это как?

— Представьте, в ресторане сидит приятная девушка… Одна. К ней мгновенно кто-нибудь начинает клеиться. Шутки, комплементы, в щёчку чмокнет, руку на плечо положит… И появляется наш маньяк с ультиматумом к ухажёру: плати. За что? Мне, за моральный ущерб — моя девушка. Ты её домогался. Про Клинтона с Левински слышал? И некоторые платили. Ну, и различные кражи и кражонки.

— Не попался?

— Выкручивался разными путями.

— Ну а секс?

— Не знаю, первый ли это был эпизод… У себя в квартире в нетрезвом состоянии изнасиловал студентку. Она хотела бежать в милицию. А он всё заснял на плёнку и ей показал. Мол, это все увидят. Девушка никуда не пошла, стыдно.

— Он по этому поводу хотя бы допрашивался?

— Да, потом. Все свои сексуальные загулы объяснил одним: жена оказалась не девственницей, обманула его.

— И поэтому надо насиловать?

— Взрослые женщины редко бывают девственницами, поэтому ему были нужны девочки, школьницы. Что бы, значит, и быть первым.

— Философ.

— Целая система. Возмущался идеей французское закона о кастрации педофилов…

— Игорь, педофилов хотят кастрировать, а педераста поощряют, уж не говоря о проституции.

— Сергей Георгиевич, в старых протоколах я много вычитал его мыслей. Почему насилуют главным образом ночью? В полнолуние кровь приливает к нижней част тела, и жажда секса возрастает. А почему он насилует в разных позах? Чтобы проверить те позы, которые показывают в порнофильмах и по телевизору.

— Он, конечно, не женат?

— Был. Тут киношная история. Жена стала ему изменять, поскольку его дома месяцами не бывало. Он проведал, когда свидание и как проходит. Видимо, женщина устала от его хамства. А с любовником… Накрыт стол, вино, цветы, музыка… Всё это оформлял любовник, которому она дала ключ от квартиры…

— А квартира её?

— Да. Возвращается она с работы. Полный кайф. Стол накрыт, вино, цветы, музыка… И любовник за столом с бокалом в руке. Но мёртвый.

— Как «мёртвый»?

— Якобы упал. Вся грудь разбита. Спортсмены мне объяснили, что удар опытного кикбоксёра ломает грудную клетку.

— Как же этому маньяку удалось избежать уголовного дела?

— У него много способов. Например, косить под шизика. Походка скачками, глаза вылуплены, слюни… То признается в убийстве, то в шпионаже, то заявит, что подложил бомбу под атомную станцию.

— Да, жестокости нет предела.

— Сергей Георгиевич, жестокость порождает жестокость.

— Нет, Игорь, безнаказанность порождает жестокость.

— Сергей Георгиевич, вы можете дело с женой запросить и приобщить.

— Сперва надо разобраться с нашими убийствами.

— Вроде бы теперь всё ясно…

— Игорь, не хватает последнего штриха.

— Какого штриха?

— Доказательственного.

21

Однажды на встрече с молодёжью подростки рассказали, как им видится мой кабинет. Будто бы я сижу у компьютера и подсчитываю пойманных бандитов, рядом сидит секретарша с чашкой кофе — для меня. На моём боку пистолет, сзади висят наручники.

Я сидел в кабинете, ждал майора и размышлял о любви.

Этот маньяк не мог любить по определению. Но, допустим, влюбился. Почему именно в неё? Потому что престижно, по школьным меркам. Тамара Леонидовна на виду, лучший педагог в районе, её любят дети. Социологи установили, что шестьдесят процентов мужчин мечтают о сексе со знаменитостями.

Влюбился безответно. Можно ли возненавидеть за то, что тебя не любят? Бывает, если очень сильная страсть: тогда за эту страсть хочется отомстить. Убийство из-за любви — это как раз месть за свою страсть. Один арестованный мне сказал: кто сильно не любил, тот не убивал.

Пришёл майор:

— Капитан сейчас будет. Мы хотели обсудить ситуацию в свете добытых Палладьевым фактов. Майор ждал от меня слов по этому поводу. И дождался:

— Боря, знаешь, почему истинная любовь встречается, например, реже, чем лебеди в городе?

— Ты пива выпил?

— Потому что любовь — чувство духовное и нравственное.

По растянутым от едкой улыбки усикам я мог предположить его ответ, но ответить он не успел — вошёл капитан. А потом зазвонил телефон. Я взял трубку и едва узнал голос директора школы, настолько он был глух и обескуражен. Опера следили за моим лицом, выражение которого им явно не нравилось. Я положил трубку и сообщил опадающим голосом:

— Поехали, братцы, в школу.

— На труп? — резонно предположил майор. — Нет.

— На что же?

— Угадайте.

— На тяжкие телесные повреждения? — отгадывать взялся капитан.

— Нет.

— Массовое отравление школьников?

— Нет.

— Потолок обвалился, пожар?

— Не угадаешь. Едем на укус.

Они вскочили, не спросив, кто, кого и за что укусил. Они уже могли догадаться, кто в школе кусается. Мы сели во внедорожник майора, который всё-таки спросил почти обиженно:

— Сергей, преступника давно вычислил?

— Да нет.

— Путём интуиции?

— Элементарной логикой. Тамара Леонидовна, погибшая школьница и физик — все из одной школы. На ней всё завязано. Я и допустил: а не здесь ли преступник?

— Мужчин же в школе нет, — усомнился майор.

— Есть один, — за меня ответил капитан.

Мы подъехали к школе. Не то чтобы она гудела, но какое-то необычное состояние чувствовалось — сам воздух казался напряжённым. Младшие школьники поглядывали на нас с любопытствующей тревогой. Директриса скинула с головы платок и оказалась седеющей дамой:

— Он укусил девочку!

— В руку? — повёл я расспрос.

— В живот.

— Где это было?

— В зале, на уроке физкультуры. Объяснил это шуткой.

— Где девочка?

— В травмпункте.

— А где сам учитель физкультуры? — решительно вмешался майор.

— Михаил Бесюк где-то здесь…

Мы с оперативниками разошлись по всем укромным местам школы. Бесюка нигде не было. Охранник удивился.

— Да он с полчаса как улетел.

— Убежал, что ли? — спросил капитан.

— Проскочил мимо меня и уехал на белом «Москвиче».

— Не путаешь? — оборвал его майор. — Откуда у него «Москвич», да ещё на школьном дворе?

— Я и сам глазам не сразу поверил. Сходил к запасному выходу, за школу. Там Мишка приткнул к стене что-то вроде сарайчика: на реечный каркас набил виниловые листы. Сказал, что для громоздкого спортинвентаря. А сам держал там машину.

— И ездил?

— Наверное, по ночам.

Я думал, что майор ринется в этот сарайчик, но он ловко впрыгнул в свою машину. Значит, бросится догонять. Но и этого он не сделал: из машины понеслись писки и трески. Майор врубил автомобильную рацию, чтобы связаться с центральным пультом. Он хотел засечь путь автомобиля. Это было непросто, если совсем не безнадёжно: тот, кого мы ловим, мог приткнуться на любой автостоянке, сунуться в какое-нибудь авторемонтное хозяйство или ещё проще — бросить машину в первом попавшемся тихом дворе.

Ожидание неизвестного чересчур томительно — и говорить нельзя, чтобы не глушить звуки. Мы с капитаном сходили и осмотрели шаткий сарайчик-гараж, но ничего интересного не нашли.

Когда вернулись, майор стоял уже возле машины:

— Он мчится за город по Морскому проспекту.

— И что? — не уловил я.

— Можем перехватить.

— Вряд ли успеем, — засомневался и капитан.

— Морской за городом переходит в шоссе. Есть место, где дорога лежит между скальными выступами и обрывом речки Прутинки.

— И что? — уже меньше засомневался капитан.

— Туда! — приказал Леденцов.

Мы сели в машину и полетели, оглашая город воем сирены. Мне, конечно, было интересно, но с каких это пор следователь прокуратуры участвует в погонях? Такое бывает только в киносериалах. Борис вёл машину, Палладьев держал связь с центром.

— Товарищ майор, погоня отстала от него километра на четыре…

Нет ли у Бесюка оружия? Ему терять нечего. Впрочем, с оперативниками я ничего не боялся…

Сперва кончился город. Затем слева появилась речка. И когда майор заглушил двигатель, я понял, что приехали. Мы вышли из машины…

И верно, место узкое. Справа белели лобастые валуны полированного камня, наваленные выше человеческого роста. Как холмы черепов на сказочных развилках дорог. Слева, далеко внизу под обрывом, пузырилась коричневая река Прутинка. Словно закипающий кофе.

— Да тут ремонт, — сказал капитан, указывая на асфальтовый каток и холмики застывшего гудрона.

— Это ещё и лучше, — решил майор.

Я не понимал, почему лучше и что задумал Борис. Почему речка зовётся Прутинкой, если широка и глубока? И отчего вода рыжая и несётся, словно горная, хотя кругом равнина?

— Едет, — расслышал майор.

Свою машину с Палладьевым он поставил поперёк дороги. Да ещё каток. Не проехать. Но нашу машину можно сбить и перекувырнуть. Сам же майор меня удивил: он присел за этот самый асфальтовый каток. Я прижался к валуну…

Белый «Москвич» возник как парус, который сорвало и гнало по дороге с большой скоростью. Он слегка притормозил, но, сообразив, что это ловушка, ринулся вперёд. Как я и предполагал, упёрся в милицейскую машину и медленно, черепашьим шагом, двинул её в сторону обрыва. Я оторвался от валуна. Что он хотел сделать? Подставить нашей машине плечо, утяжелить её своим весом, броситься камнем?… До обрыва осталось метра полтора… Почему майор не стреляет?

Резкий хлопок и что-то вроде гула… Асфальтовый каток пополз тяжело и несокрушимо. Своим многотонным каталом он упёрся в бок «Москвича» и стал двигать его к обрыву, легко, как детскую коляску. До кромки метр, полметра… Не знаю что, но мне хотелось что-то крикнуть майору. Видимо, чтобы он остановился. Но майор не остановится.

«Москвич» завис над пропастью… Секунда, вторая, третья… И, скрипнув, перекувырнулся и запрыгал по каменистым выступам, как игрушечный. Отлетело колесо, бампер, дверца… В воду он вошёл носом и мгновенно, словно опытный ныряльщик. И ничего не осталось, кроме бегущей кофейной воды.

— Боря, там же был человек…

— Нет, никого не было.

— Как же… Учитель физкультуры.

— Сергей, это не человек.

Искатель № 8, август 2006

Оглавление

  • ОПАСНАЯ ЛЮБОВЬ
  • ЗАСЕКРЕЧЕННЫЙ ПИКНИК
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  •   8
  •   9
  •   10
  •   11
  •   12
  •   13
  •   14
  •   15
  •   16
  •   17
  •   18
  •   19
  •   20
  •   21



  • «Призрачные миры» - интернет-магазин современной литературы в жанре любовного романа, фэнтези, мистики