Одно мгновенье (fb2)


Настройки текста:



Ромэн Яров ОДНО МГНОВЕНЬЕ Фантастический рассказ

— Пожалуй, хватит, — сказал Виталий Евгеньевич Руновский, положил в ящик стола папку с рентгеноснимками двух изучаемых метеоритов, и встал. Пять шагов до двери, а по обеим сторонам прохода холодные гладкие стенки приборов, слепые — пока приборы не включены — глаза-шкалы, костлявые стеллажи.

Какими-то искусственными делами занимается он уже третий день: сортирует бумажки, разгребает ящики письменного стола. И, занимаясь этой несерьезной, большей частью придуманной работой, чувствует он всю глубину своей усталости. Да, громадным трудом достигается звание кандидата наук. Он защитил диссертацию всего три дня назад, и чувство, с которым стоял тогда на кафедре, чувство человека, попавшего в быстрый поток, и плывущего, и выгребающего к берегу, и переворачивающегося, и радующегося почти полной своей невесомости, и боящегося, что до берега не дотянет, еще не покинуло его. Но теперь примешалась усталость. И сложное это сочетание, как реакцию, что ли, вызывало желание жить, ни о чем не думая. Сегодня вечером соберутся друзья; будут отмечать появление еще одного кандидата наук. Не ученого, нет; ученым Виталий Евгеньевич был все пять предшествующих лет. «Рентгенометрические и масс-спектрометрические методы изучения органических компонентов углистых метеоритов» — такова была тема его диссертации. В мелких прозрачных крупинках, рассеянных по густо-черной массе метеоритного вещества, он искал признаки жизни. За пять лет обнаружилось всего несколько новых микроорганизмов, но зато, самое главное, было разработано множество великолепных методов исследований. И сегодня, окидывая взглядом проделанную работу, Виталий Евгеньевич Руновский имел смелость предполагать, что как ученый он давно уже перерос тему своей кандидатской и надо срочно думать о какой-нибудь обобщающей теории, чтоб не затягивать с докторской. Методы только для кандидатской и годятся, размышлял он уже немножко снисходительно. Но это легко говорить теперь, а каково было все время сосредоточенно думать — в троллейбусе, кино, дома, над раскрытой газетой, при взгляде в окно — всегда и везде.

Зеленые абажуры библиотечных ламп колышутся; сияющее солнце бьет сквозь них, как сквозь листья, над холодными зимними темными площадями клубится горячий воздух, а в нем встают миражи. Неужели всем этим вечерам суждено повториться! Да, если ты хочешь разработать теорию — быть может, начиная с завтрашнего. Но не сегодня. Можно ли хоть мгновенье повисеть на канатах, бессильно обмякнув? А потом пусть все начнется опять — но не так мучительно. Он пойдет по жизни легко, грациозной походкой, какой раньше ходили короли, а нынче балерины. Право на это завоевано, первый шаг сделан. Ну, а сегодня по вполне понятным причинам не работается. Надо идти домой да по дороге купить кое-что. Жена просила. Да, а чем он намеревался заниматься, пока не встал? Ага, вот. Сделать срез вот с этого черного камня, чтобы по шлифу проверить микроструктуру. Он стоит на стеллаже, а может, его сразу надо выбросить в мусор. Принесли сегодня утром, найдя где-то на окраинной улице. Хорошо, что нашедший элементарно разбирается и умеет отличить углистый метеорит-хондрит от булыжника или куска угля. Правда, последние несколько ночей никаких вспышек на небе не было. Потому и надо проверить микроструктуру. Внешне камень очень напоминает метеорит. А что, если…

Он пошел по лаборатории, вставая сперва на пятки, потом на носки, поворачиваясь при каждом шаге. Какие-то волны перекатывались в нем: то ли не отстоявшийся за три дня восторг, то ли предвкушение сегодняшнего веселья. Он покачивал головой и расплывался в улыбке. Не взять ли этот камень с собой? Поставить на стол. Сейчас все стремятся к оригинальному, все хотят показать себя людьми тонкой выдумки. Кто стены красит в разные цвета. А он метеорит принесет. Вот, мол, смотрите, символ. Какая скрытая жизнь в нем заключена? И ничего, что слишком буквально — метеоритов ни у кого не было. Он взял метеорит в руку — еще раз удивился очень малому для такого объема весу, сунул его в портфель и запер дверь. В коридорчик выходили двери других лабораторий; он миновал их, спустился по ступенькам. Лабораторный корпус — одноэтажное из больших желтых камней здание — располагался во дворе института. Виталий Евгеньевич вышел через калитку. Можно было сесть на автобус, но он решил пройтись пешком, заглядывая попутно в магазины. Портфель его — кстати, новый надо будет купить надувался все больше и больше: пакеты, свертки и бутылки совсем сдавили прихваченный метеорит. Впрочем, Виталий Евгеньевич забыл про него, а вспомнив мельком, пожалел, что взял. Оригинальность это хорошо, а вот бутылку портвейна придется в карман пальто, и без того подшитый, сунуть.

Уже начинало темнеть, когда он пришел домой. Жена должна была появиться вскоре, освободившись из своей библиотеки. Там он и увидел ее как-то, там и заговорил, осмелев, оттуда и провожал каждый вечер с ущербом для занятий. Попом, правда, когда все у них уже было решено, ей приходилось ждать по вечерам, пока груда книг с правой стороны стола не переместится, перелистанная, на левую.

— Я и познакомиться-то, кроме как здесь, наверное, не смог бы нигде, — сказал он как-то. Она это знала и так, но признание вслух радости ей не доставило. Женщин понять трудно: быть может, она предпочла бы, чтобы первый взгляд был брошен под сенью курортных пальм или отразился бы в зеркалах ресторана. Виталий Евгеньевич стал опорожнять портфель и всякой вещи из него подыскивать место. Бутылки в сетке — за окно: о холодильнике жена только мечтает; пакеты — в буфет. А метеорит на шкаф. Тоже дрянь-мебель, лакированный, с фанерными дверцами и острыми углами. Все в скором времени выбросим, новое купим. А метеорит там вряд ли кто увидит. Не до того будет. Самому не забыть бы поставить его на стол, когда гости слегка разомлеют и станут восприимчивыми к шуткам, витиеватым тостам и всяким чудацким выходкам. И научный руководитель, профессор Самсонов, говорящий всегда тихо, будто каждое его слово значительно, вдруг гикнет да запоет не своим голосом какую-нибудь частушку. С профессорами это бывает.

Он взял в руки полотенце, собираясь перетирать тарелки, но не мог никак из-за теснящих друг друга мыслей сдвинуться с места. Тихо-тихо вдруг стало; ничьих шагов не слышно было с лестничной площадки, и с улицы не доносилось ни звука. Он видел в окне серовато-белое, зимнее, ватное небо и вдруг на фоне этом угадал какое-то неясное движение. Что-то перемещалось по воздуху от одной стены к другой. Виталий Евгеньевич положил на стол полотенце и пошел вдоль стены, ища то место, где должно было быть начало этой чуть видимой колеблющейся струйки. Стена была пуста, только фотография висела. Снимок был сделан всего три дня назад и уже проявлен и отпечатан. На фотографии изображался он сам в первые моменты после защиты — с несколько туповатым, деревянным лицом, с него не сошло еще выражение официальности, деланного спокойствия, готовности подчиниться воле более умных. Профессор Самсонов пожимал ему руку. Оба они вышли во весь рост — фотограф снимал издалека, а друзья с лицами куда более веселыми — видно было даже, как у некоторых озорно блестели глаза, — стояли вокруг. Виталий Евгеньевич прошел один раз мимо этой фотографии; заметил какую-то странность в ней, но до сознания она не дошла; второй, третий. И вдруг увидал. Его изображения на фотографии не было. Был профессор Самсонов, но он протягивал руку белому пятну, были друзья, но все они стояли вокруг белого пятна. Он повернулся и взглянул на крышку шкафа. Его собственное изображение, покинувшее фотографию и пересекшее комнату, было там. Оно стало объемным, и фигурка эта, вынутая из окружения, где все было в таком же масштабе, оказалась вдруг ужасно маленькой — не больше оловянного солдатика. С неменяющимся, неподвижным лицом она двигалась по крышке шкафа к метеориту. Виталий Евгеньевич узнавал себя, каким был три дня назад, свой единственный черный костюм, подарок жены плетеный галстук, черные, специально купленные ботинки. Только походка его была не тогдашняя, проворная, даже слегка поспешная, а сегодняшняя — солидная, спокойная, раздумчивая.

Виталий Евгеньевич не успел еще взять в руки тарелку — иначе грохот ее вернул бы ему ощущение того, что все происходит в реальном мире, стрелки часов не повернули в другую сторону, и вообще, за исключением маленького недоразумения, жизнь идет как полагается. Он не был, разумеется, суеверным человеком и допускал чудо только как результат упорного и напряженного труда многих людей. Такого рода чудеса подчинялись законам, выраженным в форме математических кривых. То, что произошло сейчас, было чудом. Но его никто не готовил, и законов, управляющих событиями, Виталий Евгеньевич не знал. Выходит, этот метеорит имеет сверхъестественную природу. И вряд ли это даже метеорит. Посланец неведомой жизни? Представитель ее? Разведчик? Какими данными физики можно объяснить выход изображения из портрета, его путешествие по воздуху, его превращение в объемную фигуру? Не в силах опомниться, не рискуя подойти к шкафу, глядел Виталий Евгеньевич на свою собственную уменьшенную копию. Живая она или только геометрически подобна, а если живая, то что в ней есть от личных черт своего прототипа? И зачем это все?

Постепенно страх и растерянность первых мгновений прошли, заработала машина обычного четкого, дальновидного, все рассчитывающего мышления. Конечно, это феномен. Но в то же время и подарок. Настолько великолепный, что не надо, пожалуй, думать о том, как принять гостей. Совершенно ясно: едва только они соберутся, все немедленно будет сдвинуто, придется вытаскивать чистые листы бумаги, и на них лягут формулы — какие угодно, потому что ни одна к этому случаю отношения иметь не будет, и начнется обсуждение, и разработка методики обнаружения причин нового эффекта, и поиски иных способов его проявления. Все это, конечно, очень плодотворно. Но виновник торжества будет забыт, и диссертация его забыта, а женщинам, удивившимся сперва маленькой фигурке, а потом, разумеется, охладевшим к ней, придется сидеть по углам, разговаривая только друг с другом и на него, конечно, сердиться: нашел, когда хвастаться новым опытом. И, заскучавшие, они рано потянут мужчин домой, а те будут сопротивляться, и вместо радостного воспоминания останется тоскливое.

Так он стоял, думая, и пришел мало-помалу к выводу, что не очень хорошо, когда необычное вот так вот — бух — и вторгается. Есть моменты жизни, как сегодня, например, когда хочется, чтоб все шло самым простым, тысячелетним распорядком. Он устал от сосредоточенного мышления и имеет право на небольшой хотя бы перерыв. И жена имеет право. Она устала жить с бесконечно самоуглубленным человеком. «Лучше б ты старьем торговал на базаре, — сказала она как-то в отчаянии, — да напивался, да зато б жизнью восторгался каждый день. Чем один-то раз в несколько лет».

Конечно, ей не понять радости упорного обдумывания проблемы, но у нее своя логика, свой подход. И кто скажет, что его логика лучше. Вот он, пришел этот день, и хотя бы ради нее стоит вести себя так, как будто вам по семнадцати и ты не кандидатскую защитил, а школу окончил.

Он стоял неподвижно и глядел на шкаф, пытаясь поймать взгляд своего маленького двойника, думая, что если сделает это, то все сразу станет ясным. Но в комнате было уже почти совсем темно; выключатель помещался над шкафом, а подойти к тому месту, прежде чем он приведет в порядок свои мысли, Виталий Евгеньевич не решался. То, что женщины поскучают, — ерунда, и лишняя обида жены тоже ерунда. Если сегодня все бросятся обсуждать новое явление, разгадывать его причины, то мгновенно забудется, что честь открытия принадлежит-то кандидату наук Руновскому. И публикация пойдет за подписями десятка приглашенных людей, среди которых, ничем не выделяющаяся, будет стоять и его. И даже, если он отстоит каким-то образом свое право самому сообщить о случившемся, его будет преследовать шепот завистников: «Случайность»… Но если он никому ничего сегодня не покажет, а выложит этот козырный туз некоторое время спустя, да еще присовокупит: «в результате длительных и трудных исследований»… он будет монополистом своего открытия, и уже не лабораторию дадут ему, а целый институт. Великолепных возможностей предоставляется в жизни человеку немного; один, другой раз упустил — и проиграл. Не сделать такой ошибки, вести себя тонко, умно и расчетливо — это сейчас главное. И тогда ты станешь пионером нового направления в науке, а имя твое войдет в учебники. Как все разовьется дальше, сказать трудно. Но отсчет начнется с него. И дураки получают от судьбы подарки, но умение распорядиться ими как следует — привилегия умных. Основное — ничего преждевременно не разглашать. Спрятать метеорит — или что он там на самом деле из себя представляет — в шкаф. И фигурку туда же. Вниз, под груду тряпок. Виталий Евгеньевич сделал шаг по направлению к шкафу и вдруг почувствовал, что дальше двинуться не может. Он стоял, сознавая, как мысли, владевшие им в последнее мгновенье, сообщаются маленькой фигурке и становятся ее мыслями. Ощущение этого перехода было таким же физически отчетливым, как ощущение тока крови из пальца в стеклянную трубочку. И фигурка была уже не только внешне похожей на Виталия Евгеньевича, она целиком воплощала его личность: в нее перенесся весь строй его рассуждений в тот момент, когда он сделал шаг. Но беспомощность эта длилась какие-то секунды. Как только воспроизведение его внутреннего мира было завершено, он ощутил, что может идти. Он бросился вперед, но маленькая фигурка сделала шаг вбок и слилась с черным камнем, будто в него вошла. Виталий Евгеньевич схватил камень. Нет, ни при каких обстоятельствах нельзя оставлять его в квартире, даже в самом потайном месте. Почти все, кто придет сегодня, изображены на фотографии. Ее можно снять со стенки и спрятать, допустим, в чемодан, но где гарантия, что оттуда не начнут выходить почти невидимые изображения, превращаясь в крепкие, твердо стоящие на ногах фигурки с внутренним миром прототипов в одно, произвольно выхваченное мгновенье. Не следует, застигая человека врасплох, перенимать его мысли. Ах, как можно жестоко ошибиться! И кто знает, каковы планы этого странного существа: быть может, все воспроизведенное эти фигурки тут же выложат. Да, но куда ж деваться? Выход один — отвезти камень обратно в лабораторию. Разумное ли это существо, автомат-разведчик, контейнер — пусть полежит до завтрашнего дня. И не за тонким стеклом, а в сейфе. Право же, все это слишком серьезно, чтобы думать в день, специально отведенный для того, чтобы ни о чем не думать.

Через двенадцать минут, ровно на три минуты сократив среднее время пути от дома до института, многократно проверенное за пять лет, Виталий Евгеньевич вошел в лабораторию. Вот и сейф, высокий, громадный — этакая глыба, — в самом углу за масс-спектрографом. Должно быть, тайному приступу игривости мрачного, никогда не улыбающегося замдиректора по хозяйственной части обязана лаборатория этим бастионом. Сколько раз собирался Виталий Евгеньевич выставить его! Но все же нет ни одной самой бесполезной вещи, которая хоть бы раз не пригодилась. Он вынул камень из портфеля — не за ручку пришлось держать портфель в автобусе, а под мышкой, плотно обхватив: вдруг вырываться начнет, — положил его в сейф, закрыл тяжелую дверь, повернул ключ.

Жена оказалась уже дома, когда он возвратился, и работа закипела в четыре руки. Вечер прошел, как и предполагалось, великолепно. Всего было много: вино лилось рекой, провозглашали тосты за будущие научные открытия, за академика Руновского. Хозяйка была обворожительна: мила, смущенна, хлопотлива. Хозяин был лучшим другом каждого пришедшего. Довольные гости разошлись очень поздно.

Странное волнение испытал Виталий Евгеньевич, подходя наутро к желтому, с плоской крышей лабораторному корпусу. Что-то переменилось в его жизни, а он еще не знал, что, и, представляясь весь вчерашний вечер пьяненьким, бесшабашно-веселым удальцом, ни на миг не мог избавиться от засевшей глубоко-глубоко густеющей тревоги.

Он вошел в лабораторию, долго вытирал ноги о половичок, медленно разделся, встал, не торопясь, перед зеркалом. Спокойствием этим он как бы убеждал себя, что все идет нормально и никаких отклонений от привычного хода вещей нет. Но, убеждая, он не верил себе и потому все делал медленней, чем всегда. Он глядел да глядел в зеркало, а потом вдруг пересек стремительно комнату, задевая плечами за стеллажи, подошел к сейфу, резким движением повернул ключ и рванул дверцу. Внутри было пусто.

Вот сюда, в левый нижний угол, он положил этот камень, напоследок внимательно поглядев на него — густо-черный, неподвижный, странный. И дверца захлопнулась с гулким стуком. И ключ он повернул ровно три раза — сколько и положено, — считая каждый поворот. И ни у кого в институте второго ключа нет. Но, может быть, есть? И кто-то полез зачем-то, взял в руки камень, поглядел, повертел, сунул на полку первую попавшуюся и ушел. Или он сам вернулся, вынул метеорит, положил в стол. И вылетело из головы… Не было этого. А вдруг было? Такой хлопотливый вчера выдался день, такие хлопотливые последние месяцы!

Он наметил себе план поисков и, обходя лабораторию по часовой стрелке, начал осматривать все стеллажи, разбрасывая трансформаторы, ртутные лампы, заглядывая внутрь приборов. Он не миновал и свой стол. К черту все эти папки с черновиками отчетов, прошлогодние запросы на фирменных бланках, копии ответов, перечней оборудования! Перевернув ящики, Виталий Евгеньевич вытряс их — и снова двинулся вдоль стенки. Так он постепенно дошел до сейфа теперь уже с левой стороны. В узком — потому не бросилось сразу в глаза — простенке между стеллажом и сейфом у самого пола чернела большая дыра. Виталий Евгеньевич наклонился. Из наружной стены вынуто два камня; а куда же девалась штукатурка, цементная крошка? Ни пылинки вокруг, ни соринки. Здесь работал не отбойный молоток и даже не зубило; на камнях верхнего ряда нет ни царапинки. Дыра, похоже, была затянута белым: то светился снег снаружи. Не накинув пальто, не ощущая холода, Виталий Евгеньевич выскочил на улицу. Все рассчитано точно: камни вынуты из задней стены корпуса; в пяти метрах от нее — забор — чугунные прутья. Летом в этом тихом месте валяются в обеденный перерыв слесаря, лаборанты и младшие научные сотрудники; зимой и не заглянет никто. Гладкий-гладкий, смерзшийся снег: снегопада не было уже целую неделю. Среди многочисленных монографий Шерлока Холмса, кажется, была одна о следах. Что сказал бы он, рационалист, аналитик, детище эпохи, когда, казалось, все можно понять и объяснить, если б увидел этот гладкий снег.

Виталий Евгеньевич протиснулся в щель между прутьями — хорошо, пальто не надел — побежал по узкой, чуть заметной тропинке. Здесь был пустырь — на горизонте лишь виднелись мачты линии электропередачи. Он пробежал с километр и увидел два больших желтых камня, перегораживающих тропинку. И сразу он почувствовал, как ему холодно, и повернул назад.

Виталий Евгеньевич вошел в лабораторию, снова склонился над отверстием. Микроскопов в корпусе полно, а вот простую лупу вряд ли у кого найдешь. Жаль, быть может, с ее помощью удалось бы увидеть кусочек отбитого цемента, каменную крошку. Что это дало бы? Уверенность в том, что здесь работала рука человека, вот что…

Дверь отворилась, и Руновский мгновенно вскочил на ноги. Сердце его колотилось: не согревшись еще после улицы, он мгновенно вспотел.

— Добрый день, Виталий Евгеньевич! — Вошел заместитель директора по административно-хозяйственной части. — Вы все жаловались, что сейф мешает, новые приборы негде ставить. Можем забрать. Охотники нашлись. И бригада как раз свободна. Что это?

Подойдя ближе, он увидел дыру и бросился на пол с размаху, не пожалев темно-синего добротного костюма. Шея его, переходящая незаметно в аккуратно подстриженный затылок, побагровела.

— Воры, — сказал он негромко, испуганно и утвердительно. — Вы проверяли, из оборудования не пропало ничего?

— Ничего.

— Значит, не к вам метили. Попрошу вас срочно набрать ноль-два, вызвать милицию. А я пока пройду по другим лабораториям, узнаю, не произошло ли у них чего. Как же это, заметили такую вещь и молчали!

— Может быть, не надо милиции, — сказал просительно Руновский.

— Вам легко. Подумаешь, пропало! Составите новую заявку. А ведь я-то за все это имущество отвечаю. Прошу вас, позвоните немедленно.

И заместитель директора вышел.

Руновский сел за стол, положил руку на телефон. Да кто же поверит, что этот камень, похожий на уголь, пахнущий битумом, содержащий мелкие включения — хондры, одним словом, по всем приметам — углистый метеорит, на самом деле совсем другое. Автомат-разведчик? Контейнер? Разумное существо? Теперь уж не узнаешь. Но как тонко выполнена задача — забрать копию разумного существа нашей планеты со всем его строем мыслей и чувств, никому не причинив вреда! Кто им докажет, что мысли человека — это бесконечно переменное и по одному мгновению судить ни о чем нельзя. Да и самая суть неясна. Может быть, жизнь на кремниевой основе — в хондритах бывает кремний. Или наоборот — прибор-автомат, где главные части — из органических соединений. Или вообще невообразимые варианты. С дальних галактик гость. Кто знает! Но скажи только — сразу вопрос последует: а как через стенку сейфа прошел? И не докажешь никому, что эта подробность второстепенная, техническая. А зачем камни вытащил, на километр унес? Быть может, он и их хотел взять с собой, как предмет материальной культуры…

И никому ничего сказать нельзя. Люди неискушенные просто не поверят, ученые потребуют доказательств. А где они? Белое пятно на фотографии? Ерунда, трюк. И ничего кроме.

Виталий Евгеньевич снял трубку и набрал номер.

Он не выходил из лаборатории ни на минуту, глядя, как уверенно и четко действуют приехавшие вскоре четыре человека — два в форме и два без. Вот у них-то уж были и лупа, и рулетка, и разные другие принадлежности. Мимо него провели собаку — громадную, с выпуклой, как у тяжелоатлета, грудью, с сосредоточенным взором. Виталий Евгеньевич все надеялся на то, ради чего он и вызвал милицию, зная, что бесполезно: быть может, найдут что-то доказывающее, что люди — хитрые, опасные, злобные, стопроцентные негодяи — побывали здесь. Но люди все же.

Слабые его надежды не сбылись. Ни в одной лаборатории ничего не пропало, собака не взяла след — да и не было его. Отпечатков пальцев и ботинок не обнаружили. К середине дня приехавшие закончили осмотр, составили протокол и отбыли. А заместитель директора прислал строителей. Они притащили камни, развели цемент…

Виталий Евгеньевич Руновский по-прежнему занимается изучением метеоритов. Он считается перспективным ученым, а то, что после защиты диссертации характер его изменился, стал более замкнутым ну что ж, человек мужает, серьезнеет. Не до резвости теперь. И никто не знает, что одна тайная мысль мучает его, не дает покоя. Где-то там, в невообразимой дали, ходит гнусный маленький человечек с тупым, одеревенелым лицом и взглядом, который невозможно поймать. Ему ни до кого нет дела, он преисполнен высокомерия, думает только о себе и плюет на своих земных друзей. И если б это было все! Давно известно, что одно злое чувство, выведенное из-под контроля, немедленно порождает множество других. Маленького человечка, вероятно, изучают там и в развитие его личности не вмешиваются. И кто знает, во что превратился он теперь — он, представляющий земную цивилизацию. Да проживи Виталий Евгеньевич Руновский хоть сто тысяч жизней в образе ста тысяч гениев, ему не исправить результатов одного мгновенья — того самого, когда им овладели мелкие и ничтожные чувства. И потому он сосредоточен все время, и знакомые между собой говорят, что даже для подающего надежды ученого он слишком серьезен.

Но за серьезностью этой скрыта растерянность. Жить обычной жизнью, где свалено в кучу возвышенное и ничтожное, он не может. И в суровости своей, в сосредоточенности видит он средство, предохраняющее от минутных слабостей. И еще — в фотографии с белым пятном, которую он не желает снимать со стены, хотя приятель, делавший снимок, клянется, что попалась бракованная бумага и очень просто изготовить новый, великолепный отпечаток.