КулЛиб электронная библиотека 

Чемодан пана Воробкевича [Ростислав Феодосьевич Самбук] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Ростислав Самбук Чемодан пана Воробкевича

Трое вышли из лесу.

Шли по июньской ржи наискось через поле к селу, черневшему деревянными кровлями у самого горизонта.

Самого низкого из троих колосья хлестали по лицу, он выставил вперед руки и потихоньку ругался сквозь зубы. Слева от него раздвигал грудью рожь здоровяк, скуластое лицо которого было рассечено широким шрамом от носа до подбородка. Он шел осторожно, стараясь не топтать хлеб, так, как идет по полю настоящий хозяин. Шагал неуклюже, будто сердясь на свои кирзовые сапоги сорок пятого размера, оставлявшие такие огромные следы. Третий — совсем еще юноша с пухлыми розовыми щеками — все время нагибался, срывая васильки. Автомат болтался у него на шее, приминал рожь, и верзила сердито косился на паренька, вроде собираясь наорать на него, но так ничего и не сказал.

Перед тем как выйти к селу, эти трое долго сидели в густых кустах в перелеске. Юноша и верзила дремали в тени, а низенький время от времени высовывался из кустов и настороженно оглядывался вокруг. Но за все время по проселку, вившемуся вдоль леса, проехал лишь пожилой крестьянин на полной фуре соломы. Низенький тревожно покосился на товарищей, но мужичок даже не взглянул в их сторону: спал, растянувшись на соломе, изредка спросонья помахивая кнутом. Старые лошади, очевидно, привыкли к этому: шагали медленно, фыркая и не обращая внимания на кнут и ленивые «но–о» своего хозяина.

Фура проехала, а в застывшем воздухе все еще стоял острый запах конского пота и прелой соломы. Верзила шевельнулся, сел, опершись спиной о ствол молодой осины, и жадно втянул в себя воздух.

— Кто–то проехал? — подозрительно посмотрел он на низенького близко поставленными глазами.

— Старый Матиящук солому возит…

— А–а… — равнодушно вздохнул здоровяк и почесал щеку. — Может, догнать и расспросить?

— А что он знает? — отмахнулся низенький. — На хуторе живет, дальше своего носа ничего не видит.

— Ну так и не будем трогать, — лениво согласился верзила. — Вообще–то, надо бы… — он постучал грязными ногтями по ложу автомата, — но он какой–то мой родич…

— Голытьба, — презрительно бросил низенький.

— Три морга[1] имеет, — сказал здоровяк так, что трудно было понять, осуждает он своего родственника или сочувствует ему. — А потом еще два Советы прирезали…

— Моей!.. — вдруг обозлился низенький. — Лучшей, что сразу за лугами…

Верзила промолчал. Поковырял веточкой в крепких желтоватых зубах, сплюнул.

— Пойдем? — предложил он. Низенький согласился.

— Разбуди Дмитра, — кивнул он на прислонившегося щекой к мешку с едой паренька, — разморило его на солнце.

— Да и прошли километров двадцать, — улыбнулся здоровяк. — А он еще того… сопляк…

Едва верзила коснулся юноши, как тот заморгал и схватился за автомат.

Здоровяк поцокал языком:

— Лесная закваска.

— Подвинь–ка мешок, — приказал пареньку низенький, вытащил бутылку, открыл пробку и понюхал. Довольно покрутил головой, снова заткнул пробкой и бережно прислонил к дереву. Затем разложил на мешке хлеб, сало, куски жареного мяса, лук, подбросил на ладони банку консервов, размышляя, стоит ли открывать, и потянулся за штыком, висевшим в кожаных ножнах на блестящем, с узорами офицерском ремне.

Верзила от удовольствия крякнул и взял стакан. Низенький покосился на него. Но здоровяк только подышал на стакан, обтер его краем мешка и поставил на место. Низенький, продолжая открывать банку, прикусил губу, отчего его продолговатое бледное лицо приобрело упрямое выражение.

— Налей полстакана Дмитру! — приказал он, отрезав пареньку огромную краюху хлеба.

Паренек робко взял стакан.

— Может, раньше вы? — предложил он.

Верзила потянулся к стакану, но низенький решительно остановил его:

— Сказано — Дмитру! Иль не слышал?

Здоровяк только грустно вздохнул, а юноша небрежно поднял стакан и, хотя губы едва заметно дрожали, выпил, чуть поморщившись. Сразу же отвернулся, пряча испуганные глаза, но на него никто не смотрел. Верзила подхватил пустой стакан, налил до краев и опрокинул в горло — казалось, не глотая. Облизал губы и отломил маленький кусочек хлеба.

— В этом и вся хитрость! — сказал он удовлетворенно. Нагнулся к консервам, но не удержался, искоса посмотрел, сколько налил себе низенький и не осталось ли хотя бы на дне.

Тот перехватил взгляд, как–то злорадно усмехнулся и медленно высосал самогон, смакуя и причмокивая.

Ели молча, жадно и неряшливо, чавкая и бросая за спину объедки.

Первым отодвинулся от еды Дмитро. Растянулся на мягкой травке в тени, подложив под голову руки. От самогона жгло в желудке, но все же полегчало, исчезло чувство страха, весь день преследовавшее его. Юноша исподлобья посмотрел на товарищей. Низенький, скривившись, жевал луковицу, а верзила выскребывал банку большим грязным пальцем. Дмитру стало смешно: человек, переодетый в гимнастерку с майорскими погонами и блестящими орденами, хрюкает от удовольствия и слизывает с пальца остатки мяса. Грицко Стецкив почему–то напомнил ему вонючего кабана. Да что поделаешь — силой его бог не обидел, а впрочем, ко всем чертям. Особенно сегодня…

Дмитру снова стало страшно. Если выглянуть из кустов, то на горизонте, за рожью, можно увидеть село — большое прикарпатское село, куда они войдут ночью.

Юноша с уважением посмотрел на сотника. Откуда в этом немощном теле такой боевой дух? Недаром Юхиму Каленчуку дали прозвище Отважный. Ей–богу, крепко засел у большевиков в печенках сотник Отважный, потому что, говорят, даже награду за его голову назначили. Правда, Дмитро слышал это от самого Каленчука, но он привык верить сотнику…

Стецкив наконец оторвался от еды, вытер жирные пальцы о мешок и спрятал остатки сала и хлеба. Солнце уже совсем склонилось над горизонтом, тени деревьев и кустов удлинились и напоминали странных сказочных существ. Каленчук лязгнул затвором автомата, встал.

— Трогаемся! — коротко приказал он.

И они молча пошли за ним, словно нырнули в бескрайнее ржаное море.

Когда добрались до села, было уже темно. Засели в огородах, в густой кукурузе, и долго прислушивались к звукам, долетавшим из темноты. Где–то поблизости заскулил щенок, кто–то свистнул, подзывая, и он радостно залаял — Дмитро представил, как тот прыгает, пытаясь попасть холодным носом прямо в губы, и ему почему–то стало тоскливо, и сердце встрепенулось. Прошла в хату женщина — засветилось окошко, вырвав из темноты кусок огорода. Дмитру показалось, что это упал луч прожектора. Но не только ему: под плетнем зашевелился Стецкив, и Каленчук тихо выругался, успокаивая его.

Дмитро удивлялся выдержке Отважного, но вспомнил, что сотник здешний — в селе ему знакома каждая тропинка, зря голову не подставляет.

Сегодняшнюю акцию Каленчук задумал давно, да все как–то не выходило. Свои люди говорили, что в Качаках хорошая охрана, голыми руками здесь не возьмешь — «ястребки» ночами устраивают засады, без большой силы лучше и не суйся. А из Каленчуковой сотни осталось едва полтора десятка боевиков, и Отважный не хотел рисковать. Позавчера верный человек передал: «У «ястребков» учения или маневры, чуть не все отправились в райцентр. Лучшего случая не приходится и ждать…»

Село засыпало. Щенок уже не скулил, лишь в хлеву за огородом переступала с ноги на ногу и вздыхала корова. Каленчук окликнул Дмитра — и они пошли напрямик, перелезая через плетни, топча овощи. Потом сидели под деревьями в вишневом саду, пока отошедший куда–то Грицко не свистнул из темноты.

Перебежали улицу и остановились под старой, крытой соломой хатой.

Дмитро удивился: неужели тут живет председатель первого в районе колхоза? Но на размышление не было времени. Каленчук горячо задышал ему в ухо:

— Постучи в окно… Когда отзовутся, спроси председателя… Тымчишина Федора Ильковича. Да стань так, чтобы тебя видно было… Мол, надо нескольким офицерам переночевать…

Дмитро снял автомат, отдал Каленчуку.

— Прекрасно, — похвалил тот, — так убедительней.

На первый стук никто не отозвался. Парень постучал сильнее — хата молчала. Дмитро перешел на другую половину, где, должно быть, была кухня, забарабанил так, что и мертвый бы проснулся.

— Товарищ Тымчишин! — крикнул он для верности. — Федор Илькович! К вам из сельсовета…

Никого.

От кладовки метнулась тень Каленчука.

— Замолчи! — остановил он Дмитра. — Не пришел еще… Обождем…

— А жена? — спросил паренек.

— Вдовец он. А дочка в райцентре учится.

— Вот что! — предложил Грицко. — Давайте, того… высадим окно и подождем в хате. Так надежнее…

— Шума наделаем, — возразил Каленчук.

— Это я, того… возьму на себя…

— Давай, — согласился Отважный.

Стецкив быстро обошел хату, поддел ножом стекло — только хрустнуло, словно сломалась иголка.

— Ловко, — похвалил Каленчук и первым полез в хату.

Дмитро протянул ему автомат. Отважный осторожно посветил фонариком, прошел в кухню, потом в комнату.

— Никого, — вернулся он, — лезьте.

— Открой дверь, — предложил Грицко.

— Не надо, еще кто–нибудь из соседей увидит.

Влезли в окно. Глаза уже привыкли к темноте, и Дмитро сразу заметил, что в комнате почти нет мебели: стол, кровать, этажерка с книгами. Потрогал книги, даже взял в руки одну из них.

Услышал злой шепот Каленчука:

— Чего рот раззявил? Закрой окно — и в сени!

Сотник прав: теперь не до книжек. Схватил автомат и почему–то на цыпочках пошел за Грицком к двери.

В сенях было совсем темно и пахло картофелем. Уселись прямо на пол, положив рядом автоматы. Сидели молча, словно боясь спугнуть мертвую тишину. Первым не выдержал Дмитро.

— Интересно, который час? — шепотом спросил он.

Каленчук недовольно зашевелился, но посветил фонариком.

— Двадцать минут одиннадцатого…

— Рано… — разочарованно протянул Дмитро. Действительно, ему казалось, что уже давно за полночь.

— Может еще прийти, сукин сын! — понял его Грицко и вдруг добавил некстати: — А рожь какая уродилась! Хлеб какой, слава тебе господи!

— Тише… — проскрипел Каленчук.

Стецкив недовольно вздохнул, и Дмитро неожиданно вспомнил, как Грицко ласкал колосья и осторожно шагал, чтобы не потоптать рожь. Вспомнил и нагнул голову к букетику васильков, засунутому в карман гимнастерки. Васильки пахли сладко–сладко, однако не могли перебить тяжелого смрада полугнилого картофеля. Стецкив снова вздохнул, и Дмитро представил его не с автоматом, а с косой: идет — потный, с лохматым чубом, — только коса поет… И пахнет васильками и спелыми хлебами…

Что ж, когда–нибудь это будет. Грицко должен пойти с косой, а он, Дмитро, вернется в гимназию. И обретут они настоящую Украину, о которой говорил им учитель в гимназии. Когда каждый будет свободным и хозяином самому себе. Ведь бедняки в селах есть только потому, что сперва поляки, а теперь советы заграбастали всю землю, а украинскому крестьянину — кукиш. А разные, продавшиеся им, подлаивают. Как этот Тымчишин… Задергал крестьян и создал коммунию…

«Но ведь рожь эта — колхозная… — мелькнула вдруг мысль, но он сразу же обозлился на себя: — Увидим, что крестьянам останется… Говорят, весь урожай отсюда вывезут — в селах ничего не будет, под метелку подчистят…»

Дмитро сжал автомат — стало больно, словно у него самого забирали последнюю краюху. Сердце переполнила злоба — стрелял бы и стрелял в этих голодранцев, что шумят возле сельсовета, будто настоящие хозяева! Еще вчера ходили в драных штанах — собачье быдло, — а теперь колхозники. Посмотрим, что с вами будет потом, большевистские подпевалы!

И сразу Дмитру стало стыдно: ведь он потому и ушел к бандеровцам, чтобы дать свободу всем, чтобы была и вправду свободная Украина. Значит, и для тех, в драных штанах. Почему же они шумят возле сельсовета, а ему приходится вот так — крадучись и ночью?..

Снова вспомнил слова учителя, что народ — несознателен, а большевики — большие демагоги: задергали людей, обвели вокруг пальца. Надо поднимать народ на борьбу и начинать с уничтожения самых вредных агитаторов. Как этот Тымчишин.

На этой мысли Дмитро успокоился. А минуты текли, и снова затошнило от вони гнилой картошки.

Первым насторожился Каленчук. У него был нюх и слух зверя — он еще издали услышал голоса. Ничего не сказал, только тихо похлопал Дмитра и Стецкива по плечам и скользнул к двери в угол. Дмитро притаился за бочкой. Грицко занял позицию с другой стороны наружной двери.

Голоса приближались. Дмитро представил себе Каленчука: худое лицо с хрящеватым носом, бледное от нетерпения, и большие неподвижные зрачки. Не позавидуешь тому, кто попадет Каленчуку в руки.

Уже слышны даже отдельные слова. Остановились у хаты, оканчивают разговор.

— Ты, Федор, правильно сказал: если вовремя управимся с ранними, развяжем себе руки.

Значит, их уже двое.

— Вот ты и проследи, чтобы жатки были отремонтированы… — Это в ответ.

— А тетка Михайлина, и кто ее за язык только тянет! — прогудел кто–то басом. — Тут важный вопрос, а она — керосина нет в кооперации…

— Бестолковая, а вредная… кричит…

Еще двое.

— А и правда, почему керосина нет? — снова тот же голос. Очевидно, он и есть, Тымчишин, председатель колхоза.

— Понимаешь, райпотребсоюзовская машина испортилась…

— А ты лошадьми! — вмешался хриплый голос. — Или в сельсовете уже и лошадей нет?

Пятый. Не многовато ли?

— Этак мы никогда не придем к согласию, — оборвал Тымчишин, — завтра договорим! Спать хочется.

— Ну, бывай…

— Не забудь, Федор, с утра — в кузницу.

Каленчук нетерпеливо переступал с ноги на ногу. У него свои счеты с Тымчишиным: это ведь в Юхимовом доме, что в самом центре Качаков, теперь правление колхоза, а бывшая Юхимова лавка называется сельпо.

— Бывайте, ребята… — зевнул председатель.

Дмитро щелкнул автоматом, ставя на боевой взвод.

— Тише, черт! — прошипели от двери.

— А может, ко мне? — загудел знакомый бас. — Поужинаем, да и по случаю собрания…

— Неудобно, — засомневался председатель, — дети уже спят.

— А мы на кухне. Иван рядом живет, еще за бутылкой сбегает…

— Оно бы не помешало, — поддержал хриплый голос, — а то все время навоз да жатки…

— У меня и заночуешь. — Тот же бас. — Надежнее: тут же магазин и охрана.

— Кто его знает, где надежнее? — все еще колебался председатель, но чувствовалось, что предложение пришлось ему по душе. — А потом…

Каленчук шепотом матюкнулся.

Голоса затихли, Дмитро все еще сидел за бочкой, припав к автомату. Каленчук брякнул щеколдой на двери. Сказал на удивление спокойно:

— Не повезло. Надо же такое: шел уже человек домой… Нет бога на небе!

— А может, того?.. — предложил Стецкив. — Я знаю, куда они…

— Будто я не знаю! — окрысился Отважный. — Слышал ведь, их пятеро или шестеро, да еще и возле магазина на «ястребков» напоремся.

— Обидно… — не сдавался Грицко.

— А мне не обидно? — Каленчук немного приоткрыл дверь, и Дмитру показалось, что понюхал воздух. — Идем, — злорадно крикнул он, — хоть немножко отведем душу!..

— А может, того… петуха пустим председателю? — предложил Грицко. — Все–таки полегчает.

— Дурак. Это же не хата, а г… Новую, лучшую поставит и еще посмеется над нами! — Каленчук скрипнул зубами, и даже в темноте было видно, как яростно сверкнул глазами.

Двинулись вдоль плетня. Каленчук вел уверенно, действительно знал каждую тропинку, будто был здесь вчера. Лишь однажды остановился на перекрестке, заколебался, но сразу повернул направо, через мостик над маленькой речкой.

— К Ковтюху? — догадался Стецкив. — У меня на него давно чешутся руки…

— Вот и позабавимся… — сухо засмеялся Каленчук, словно закашлялся, и тот, кто знал его, сразу понял: Ковтюху не миновать беды.

— Директор школы, — пояснил Дмитру Стецкив. — Падло вонючее, развел в селе комсомолию.

Парень кивнул. Все равно: Ковтюх так Ковтюх.

Но директору было суждено еще пожить. До школы осталось еще немало, когда увидели хату со светящимися окнами. Грицко перебежал улицу, заглянул и тихонько свистнул.

Через плохо задернутую занавеску увидели часть комнаты — стол и сидевших за ним. Пожилой мужчина и девушки рассматривали что–то в газете. Еще кто–то, в офицерском кителе, с фотоаппаратом через плечо, быстро писал карандашом в блокноте. Он сразу привлек внимание Каленчука.

— Кажется, Климнюк? — вопросительно посмотрел он на Стецкива.

— Он, чтоб мы живы были, он! — возбужденно прошептал Грицко. — Я сразу же узнал его, проклятого, А того, седого, знаешь?

Каленчук отрицательно покачал головой.

— Хе–хе… — засмеялся Стецкив. — Значит, не узнаете? А я думал, что того… сразу догадаетесь!..

— Кто? — нетерпеливо оборвал его Отважный.

— Иванцова забыли? Того, что взял Синюкову вдову? Отступал с Красной Армией.

— Да неужто? — снова припал к окну Каленчук. — Да, кажется, он…

— Точно.

— Что ж, не председатель, так немножко поменьше, — потер руки сотник. — Корреспондент и председатель колхозной ревизионной комиссии, — пояснил он Дмитру. — Сейчас мы с ними поговорим…

Дмитро и Стецкив стали у двери, Каленчук властно постучал в окно. В сенях затопали и, не спрашивая кто, отодвинули засов. Выглянула девушка, испуганно посмотрела на военных с автоматами.

— Комендантский патруль, — сурово произнес Каленчук. — Есть в доме посторонние?

— Все свои, — ответила та, не сообразив, откуда взяться в селе комендантскому патрулю.

— Разрешите войти, — невежливо отодвинул ее плечом Стецкив и ввалился в сени.

— Кто там? — выглянул Иванцов. Должно быть, узнал Стецкива, потому что побелел как полотно, закрыл лицо руками.

Грицко ударил его автоматом в грудь, перешагнул через порог и успел заметить, что корреспондент тащит из кармана пистолет. Бросился на него, но тот увернулся от удара, вскочил на кровать и поднял оружие. Успел бы выстрелить, но Дмитро, вбежавший вслед за Стецкивом, дернул за край одеяла — корреспондент покачнулся и упал, ударившись головой о железную спинку кровати. Грицко навалился на него, вывернул руки за спину.

Все произошло так быстро, что никто и охнуть не успел. Одна девушка бросилась к выходу, но дорогу ей преградил Каленчук. Стоял в дверях, выпятив грудь и опираясь на автомат.

— Куда разбежалась, красавица? — И так оттолкнул девушку, что она упала. — Может, еще кто–нибудь спешит? Пусть пан меня извинит, — он издевательски поклонился Иванцову, — у вас срочные дела, а мы задержали вас? Может, еще не успели решить, кого обложить займом и что построить на месте бывшей усадьбы Каленчука?

Иванцов стоял, прислонившись к стене, с перекошенным от ужаса лицом. Хотел что–то ответить, но Каленчук не дал.

— Сейчас ты будешь валяться у меня в ногах, вымаливая жизнь! — закричал он, захлебываясь слюной. — А жить тебе осталось пять минут!

Иванцов провел рукой по лицу, словно стирая гримасу страха, нашел силы даже улыбнуться.

— Не дождешься, сволочь бандеровская, — тихо, но твердо ответил он. — Просить не буду, стреляй!

Девушки закричали.

— Цыц! — поднял автомат Каленчук. — И вам надоело жить?

Сделал знак Грицку, и тот подтолкнул корреспондента к стене. Рядом поставили Иванцова.

Каленчук обернулся к девчатам, испуганно притихшим в углу.

— Вас, сучье племя, — выругался он, — на первый раз прощаем. Но если и дальше будете слушать большевистских агитаторов, пеняйте на себя и передайте всем: Отважный не забыл Качаки! А теперь — повернитесь к стене.

Сотник придвинул ногой табуретку, сел, с удовольствием рассматривая Иванцова и корреспондента. Они стояли рядом, лампа коптила, и лиц почти не было видно.

— Посвети! — приказал Каленчук Дмитру.

Парень поставил автомат, подкрутил фитиль. Стоял в двух шагах от корреспондента, отчетливо видел его высокий лоб, покрытый мелкими бисеринками пота, открытый рот с ровными белыми зубами и глаза, черные, круглые, неподвижные, в которых застыл то ли страх, то ли удивление. Корреспондент был почти ровесником Дмитру, немножко старше, и парень разглядывал его без враждебности, скорее с любопытством. Совсем забыл, что смотрит в глаза врагу, захотелось успокоить его, Дмитро даже сделал движение, чтобы подбодрить, и спохватился только в последний момент, услышав слова Каленчука.

Сотник сидел, покачивая сапогом.

— Не хотят ли паны–товарищи, — говорил он сладко, даже угодливо, — о чем–нибудь попросить? У нас суд справедливый, и мы не отказываем никому в последнем слове.

Дмитро не удержался и снова посмотрел на корреспондента. Тот закрыл глаза и сжал зубы, лицо побелело, лот струйками стекал по щекам.

— Стреляй же, — спокойно ответил Иванцов. — Чихать я хотел на тебя и на твой суд.

Каленчук взял со стола лампу.

— А ну, — приказал Он Дмитру, — заткни ему глотку!

Парень поднял автомат.

— Нет, я первый… — вдруг шагнул вперед Стецкив. — Дайте мне, душа горит.

Сотник еле заметным жестом остановил его.

— А может, я передумал! — произнес он с пафосом. — Может, я сегодня добрый…

У корреспондента дернулась губа.

— Жаль! — хрипло выдохнул он. — Жаль, что не увижу, как тебя будут расстреливать. А ты будешь ползать и просить пощады!

Каленчук так и застыл на месте.

— Стрел–ляйте… — наконец сказал он тихо, почти шепотом. — Стре–ляй–те же! — вдруг сорвался он на крик.

Дмитро беспомощно обернулся: ему ли? Увидел перекошенное лицо сотника, поймал хмурый взгляд Иванцова — и внезапно злость бросилась ему в голову. Такие, как Иванцов, подняли руку на его отца. Теперь он точно знал: седой не простит, не смилостивится. Он повернул автомат правее и нажал на спусковой крючок. Увидел, как пули прошили грудь Иванцова, легли очередью чуть наискось — от плеча через сердце, — но уже не мог остановиться, строчил и строчил, и пули били в стену. Кто–то ударил его по руке — совсем близко увидел лицо Грицка. Двинулся вперед и обо что–то споткнулся. Не сразу понял, что корреспондент уже мертв, потому что хотел поднять его, и опомнился только тогда, когда Стецкив грубо подтолкнул его в плечо к двери, где уже стоял Каленчук. Сотник что–то говорил, но Дмитро не понимал, что именно: перед глазами все еще стоял Иванцов, видел очередь, которая легла наискось, от плеча к сердцу, и дурманил какой–то тяжелый запах. От этого запаха закашлялся, оперся о стол, скорчился и безостановочно трясся — мелко–мелко — как в лихорадке.

— Мальчишка! — услышал над самым ухом густой бас Грицка. — Раскуксился…

Только после этого пришел в себя. В углу тихо причитали — девчата лежали закрыв головы руками; одна из них вдруг крикнула жалобно и испуганно.

Дмитро посмотрел под ноги. К сапогам подступала густая черная жидкость. Внезапно догадался, что одурманило его — кровь, — и отскочил как ужаленный. Его начало тошнить. Бросился к черному отверстию двери. Знал: еще секунда, и случится непоправимое, ужасное — что–то навалилось ему на плечи, не дает дышать, давит так, что немеют пальцы. Чуть не упал с крыльца и остановился, увидев Каленчука.

— Хорошо ты его… — похвалил тот, а Дмитро стоял, ловил ртом воздух и никак не мог отдышаться.

Миновали, оглядываясь, огороды и снова вошли в рожь. Шли быстро; пахло ночной свежестью и васильками. А может, это только казалось Дмитру…


Дом стоял у Мюнхенской магистрали, и Модест Сливинский, сидя на балконе, видел, как сновали по асфальту машины: тяжелые, крытые брезентом трехосные грузовики, джипы с солдатами и офицерами, солидные «мерседесы» и разнообразные американские «форды», «бьюики», «кадиллаки»… Пан Модест вздыхал: о хорошем автомобиле можно только мечтать. Да и куда, к черту, автомобиль, если даже сигареты стоят огромных денег и купить их можно только на черном рынке!

И все же Модест Сливинский был уверен: он будет иметь машину. Может, несколько позже, но будет иметь. Он уже начал атаку на пани Стеллу и с удовлетворением отметил, что она все меньше сердится, когда разговор заходит о преимуществах той или иной марки или когда пан Модест жалуется, что приходится добираться до Мюнхена в переполненном автобусе. Сливинский знал — Стелла и сама не против того, чтобы иметь автомобиль, но такой уж характер: ей трудно поставить подпись на чеке.

После того как они поженились и купили эту небольшую — в пять комнат — виллу под Мюнхеном, пан Модест с удивлением заметил метаморфозу в характере супруги. Стелла распорядилась перекопать цветник и засадила полсада — где только можно было — помидорами, картофелем и репой. Больше того, сама («Боже мой, — вздыхал пан Модест, — что случилось с изнеженной пани Стеллой?!») в затрапезном халате с увлечением копалась на грядках, снова и снова заводила разговор о стоимости килограмма огурцов, о навозе и прочих делах. Когда же однажды Сливинский предложил ей «проветриться» в Мюнхене, любимая жена быстро подсчитала, во сколько это обойдется, и пану Модесту пришлось капитулировать.

Чем дальше, тем больше. Пани Стелла, вместо того чтобы приобрести мужу машину, прикупила земли, наняла двух батраков и занялась кролиководством. Это переполнило чашу терпения Сливинского — от кроликов исходил неприятный запах, — и он устроил первый небольшой скандал. Первый и последний. Дело в том, что в свое время он натворил много глупостей. Кончилась война. Пан Модест не знал, что его ждет, и, вспоминая о подписи, поставленной некогда под обязательством агента гестапо, очень боялся расплаты. Это и заставило его перевести почти все деньги на имя супруги. Впоследствии опасения эти оказались напрасными — с американцами Сливинский почувствовал себя лучше и увереннее, чем с немцами, — но когда пан Модест завел речь о собственном счете, Стелла пожала плечами и ответила:

— Чи не вшистко едно, коханий, мы теперь супруги, а я деньги не растранжирю.

Пан Модест не мог настаивать: жена знала о нем столько, что одно только ее слово…

А впрочем, пан Модест не очень жаловался на судьбу. У него осталось немного денег: он втихомолку скупал сигареты и спиртное у американцев, завел знакомства с дельцами черного рынка и в глубине души был доволен тем, что Стелла погрузилась в хозяйство. У жены не было времени обращать внимание на его увлечение мюнхенскими девушками. А может, и умышленно закрывала глаза, зная, что мужа все равно не переделаешь, а семейные сцены только усложнили бы их жизнь. Очевидно, именно его увлечения играли не последнюю роль в том, что Стелла не хотела покупать машину — догадывалась, кого он будет возить на ней, — да и пан Модест особенно не настаивал, ограничиваясь намеками и многозначительными разговорами.

Сливинский сидел на террасе и пил утренний кофе, когда возле виллы остановился длинный «бьюик». Пан Модест быстро спрятал в карман бумажку с расчетами по продаже сигарет и уже хотел позвать Стеллу, чтобы немного полюбовалась роскошным лимузином, как увидел, что из машины вылезает пан Мирослав Павлюк с незнакомым человеком в красивом темно–сером костюме.

Само по себе появление одного из руководителей оуновской службы безопасности не удивило пана Сливинского — Павлюк часто гостил у них, нравился пану Модесту и они не раз вместе пьянствовали в мюнхенских бирхалле. У них были похожие натуры — Павлюк, как и Сливинский, не чурался легких развлечений и не проходил мимо того, что плохо лежит.

Пан Модест поспешил в комнату, чтобы переодеться и предупредить супругу. Что–что, а внешнюю благопристойность у Сливинских уважали. Он встретил гостей в домашней куртке строгого покроя, белоснежной сорочке с галстуком–бабочкой. Поздоровался с Павлюком дружески, но не фамильярно, и вопросительно посмотрел на человека в темно–сером костюме.

— Майор американской армии Бенджамин Гелбрайт, — представил его Павлюк.

Сливинский насторожился, Мирослав никогда еще не приезжал с американцами, и этот неожиданный визит не предвещал ничего хорошего. Но майор приветливо улыбнулся и крепко пожал руку пану Модесту. Он был респектабелен и довольно симпатичен: широко поставленные глаза смотрели доброжелательно, а лицо с пухлыми, почти детскими губами, казалось, излучало благодушие. Павлюк был чем–то обеспокоен — сразу же нервно заходил по комнате, еле сдерживая раздражение.

Сливинский начал доставать из бара бутылки, когда в комнату вошла пани Стелла. Она умела все–таки подать себя — пан Модест понял это по растерянно–удивленному выражению лица американца. Его розовые щеки покраснели, а глаза забегали, ощупывая женщину. Пани Стелла протянула майору руку, белизну которой еще больше подчеркивало темное с переливами платье, и сердечно сказала:

— Нас все забыли, и я так благодарна Мирославу, — кивнула в сторону Павлюка, — что он догадался привезти вас…

Пан Модест не мог не улыбнуться: такие же задушевно–игривые интонации были в голосе Стеллы, когда — не так уж и давно — она разговаривала во Львове со штандартенфюрером СС Менцелем. Где этот Менцель? Как быстро течет время, и как мало изменяются люди…

Сливинский ни на секунду не осуждал супругу, и все же ему стало грустно. Заигрывать с немцами, теперь с американцами… Не слишком ли это много для короткой жизни?!

— Виски или коньяк? — обратился он к майору и льстиво улыбнулся, будто и действительно его интересовало, что именно нравится этому Бенджамину Гелбрайту. Черт, у этих американцев такие нелепые имена. И пан Модест снова льстиво улыбнулся…

«Любопытно, зачем они пожаловали? — подумал он. — У Мирослава такой озабоченный вид, что дело, очевидно, серьезное…»

Павлюк все время бросал на пани Стеллу нетерпеливые взгляды, и она, заметив это, сослалась на домашние хлопоты и исчезла. Мирослав одним духом выпил стакан содовой.

— Мы приехали к тебе по важному делу, — начал он без предисловий и, сев напротив Сливинского, дружески положил ему руку на колено. — Майор Гелбрайт служит в разведке, и мы можем быть вполне откровенными. Хотя, — он прищурился, — дело секретное и за разглашение его…

— Меня можно не предупреждать, — пожал плечами пан Модест.

— Это моя обязанность, — похлопал его по колену Павлюк, — не обижайся. — Посмотрел на майора, как бы ища поддержки, но тот тянул виски и не смотрел на них, словно этот разговор вовсе не касался его. — Так вот, Модест, есть предложение, чтобы ты побывал в…

Он произнес название города с такой легкостью, будто речь шла о поездке во Франкфурт–на–Майне или еще ближе, но Сливинский так и подскочил на стуле.

— Об этом не может быть и речи!.. — запальчиво начал он.

Но Павлюк остановил его, больно сжав колено:

— Мы выслушаем тебя потом… — От дружеского тона не осталось и следа, и пан Модест подумал, что Мирослав не зря занимает одну из руководящих должностей в СБ — службе безопасности. — Сейчас дай мне закончить. Дело в том, что мы получили сообщение: погиб Воробкевич.

— Северин? — вырвалось у Сливинского.

— Да, погиб Северин Воробкевич, — сухо подтвердил Павлюк. — Но самое страшное не это. У него был чемодан с очень важными документами, которые могут попасть в руки большевиков.

— Ты имеешь в виду чемодан с архивом? — начал пан Модест.

Он кое–что слышал об этих документах: личные письма Степана Бандеры, официальная переписка с деятелями СД и, главное, списки оуновской агентуры в Западной Украине. Советская Армия наступала так стремительно, что эти документы не успели вывезти — их должен был доставить Северин Воробкевич, и вот…

— Понимаешь, какой шум поднимут большевики, когда найдут этот чемодан?! — то ли спросил, то ли ужаснулся Павлюк.

— Если уже не нашли… — усомнился Сливинский.

— Исключено! — категорично возразил Павлюк. — Они бы уже шумели. Воробкевича взяли без чемодана, и мы должны любой ценой переправить чемодан сюда. Сам шеф поручает это дело вам, пан Сливинский, — перешел на официальный тон Павлюк. — Вам и Хмелевцу.

— Но ты не учитываешь состояние моего здоровья, — начал пан Модест, — кроме того, дела…

— Состояние вашего здоровья, — весело сказал кто–то в углу, и Сливинский не сразу сообразил, что это майор Гелбрайт, — позволяло вам когда–то служить в гестапо, и вы представляете, что сделают красные, если мы выдадим им военного преступника Модеста Сливинского?

Он говорил и смотрел на пана Модеста доброжелательно, чуть ли не по–дружески, и Сливинский понял, как обманчива бывает внешность. Его охватил ужас — должно быть, он побледнел, потому что Павлюк налил в стакан воды и придвинул к Модесту. Тот выпил залпом и повертел шеей в твердом воротничке, будто на шее уже затягивается петля. Впервые в жизни представил себе, как плохо тому, кто стоит под виселицей. Жалобно заговорил:

— Но ведь, господа, я совсем не преувеличиваю, когда говорю, что здоровье…

— Слушай, — перебил его Павлюк, — неужели ты не понимаешь? Или — или…

— И ты, Брут… — безнадежно махнул рукой Сливинский. — Но как же вы думаете провести всю эту операцию?

— Я был уверен, что голос разума в тебе победит, — почему–то подмигнул ему Павлюк.

Но пан Модест думал о своем: «Боже мой, снова туда! Говорят, что энкавэдэшники хватают всех подряд… И это когда есть вилла, налаживается жизнь». Даже вонючий крольчатник сейчас показался ему чуть ли не земным раем. Но о чем ведет речь этот Павлюк?

— Воробкевичу не повезло… — Даже голос у Мирослава какой–то противный. — Бежал, и его застрелили. В тот же день взяли хозяина явочной квартиры, где Северин скрывался в последние дни. Значит, они знали явку, и Воробкевич на этом и погорел. Но Северин жил еще на трех–четырех квартирах — где–то, на одной из них, он, очевидно, и оставил чемодан. Мы должны сделать все, чтобы спасти его от большевиков.

— Но ведь от Мюнхена до советской границы не одна сотня километров, и я никогда не проходил специального курса обучения…

— Пусть это тебя не волнует. — Павлюк вопросительно посмотрел на майора. Тот чуть заметно кивнул. — Мы доставим вас на польско–советскую границу, и надежные люди проведут через нее. Никто и не подумает искать вас.

— Мне не нравится Хмелевец, — вздохнул пан Модест. — По–моему, он тоже не очень симпатизирует мне.

— Это ты зря, — запротестовал Павлюк. — Лучшего партнера не найти: прекрасно владеет оружием, решителен, принимал участие в разных акциях. К тому же бык, — захохотал он, — а физическая сила тут ох как понадобится! А ты, я убежден, сумеешь выпутаться из любой передряги. Прекрасно знаешь город… Лучшую пару трудно подобрать…

— Ты явно переоцениваешь мои возможности.

— Мы советовались, кому поручить это дело, — вышел из своего угла американец. — Я бы сказал, деликатное дело. И ваша кандидатура прошла во всех инстанциях.

— Хотел бы, чтобы она провалилась в первой же, — пробормотал сквозь зубы Сливинский, но майор не обратил на это внимания.

— Вам следует взяться за дело побыстрее, без малейших проволочек. Эти списки нам, — Гелбрайт выразительно провел ребром ладони по горлу, — вот как нужны. Мы заинтересованы в том, чтобы вокруг этих документов не было шума. Конечно, заинтересован и господин Бандера. Вы должны ценить это…

«Пусть бы сам Бандера и ехал», — злобно подумал Сливинский. Но что он мог сделать: его приперли к стенке.

— Итак, считаем дело улаженным, — быстро сказал Павлюк и незаметно подмигнул Сливинскому. — Где же наша очаровательная хозяйка?

«И чего ради он кривляется?» — неприязненно подумал пан Модест. Ему неприятно было смотреть на Павлюка, на его бледные, плотно сжатые губы. Он неохотно встал, выглянул в окно. Жена сидела неподалеку в тени.

— Гости соскучились по тебе, любимая.

Майор встретил пани Стеллу на пороге. Предложил:

— Вы живете в очаровательном уголке. Познакомьте меня, пожалуйста, с вашим раем.

Это было уж слишком! Пан Модест побагровел и хотел было вмешаться, но Павлюк похлопал его по плечу и сделал какой–то таинственный знак.

— Мы уточним с паном Модестом детали, — сказал он.

Гелбрайт махнул рукой и, не отвечая, пошел за Стеллой.

— Какой нахал!.. — пробормотал Сливинский, когда американец был уже далеко. Сердито смахнул с плеча руку Павлюка: — А еще друг! Кроме меня, некого было послать?

— Тише! — Мирослав потащил его в дальний угол комнаты. — Слушай внимательно…

— Уже наслушался, — капризно оттопырил губу Сливинский.

— Не будь сумасшедшим, — понизил голос Павлюк. Настороженно оглянулся вокруг и прошептал: — В чемодане Воробкевича на двести тысяч долларов валюты. И никто об этом не знает…

— Ты, случайно, не того? — Сливинский многозначительно повертел пальцем возле виска.

— Бандера уверен, что эти деньги пропали, — шепотом продолжал Павлюк, — а чемодан с двойным дном, под которым только крупные купюры — доллары и фунты.

— Это правда? — все еще не верил пан Модест.

— Зачем бы я тебя посылал? Больше никому не доверяю…

— Двести тысяч! — чуть слышно произнес Сливинский. — По сто тысяч! Святая дева Мария, заступись и помоги!

— Нашел у кого просить! — усмехнулся Павлюк. — На бога надейся…

— Зачем же было ломать всю эту комедию? — поморщился Сливинский. — Не мог предупредить?

— Чтобы американец сразу же заподозрил нас? — захохотал Мирослав. — Нет, дружище, так дела не делаются. Посмотрел бы ты на свою морду, когда я сказал, куда придется ехать!

— Постой, постой… А Хмелевец?

— Он знает только про бумаги. За чемодан отвечаешь ты.

— А ты умеешь делать дела, — сказал Сливинский с уважением.

— На том и держимся! Так мы договорились?

— Делим пополам? Хотя, — вдруг спохватился пан Модест, — это несправедливо. Я рискую гораздо больше и думаю…

Павлюк нахмурился.

— Меня не интересует, что ты думаешь, — оборвал он, — и я всегда смогу найти того, кто согласится и на меньшее!..

Пан Модест подумал, что он мог бы донести на Павлюка шефу и убрать его с дороги, но что этим выиграет? Бандера узнает о деньгах и не выпустит их из рук. Границу все равно придется переходить, а получишь кукиш… Сто тысяч, да еще и в валюте, — об этом можно только мечтать! И не надо быть слишком ненасытным! Да и неизвестно, чем все это кончится: деньги будут у него и, может, пану Павлюку придется долго–долго разыскивать Модеста Сливинского…

Мирослав будто разгадал мысли Сливинского, так как сказал угрожающе:

— У нас честная игра, и, если попытаешься обмануть, я достану тебя везде!

Пан Модест отвел глаза. Конечно, двести тысяч лучше, чем сто, но стоит ли рисковать жизнью? Тем более что, действуя умело, можно самому быстро удвоить эту сумму. К тому же пути господни неисповедимы, и кто знает, как все получится…

— Когда выезжать? — спросил он. — Ты хорошо продумал всю эту авантюру?

— Получишь надежные явки, — успокоил тот. — И не будем терять времени.


Генерал Роговцев приказал вызвать к нему полковника Левицкого и капитана Кирилюка.

Они сидели в кабинете генерала, и капитан старался на пропустить ни единого слова Роговцева.

— Наша разведка доносит, — генерал говорил быстро и сухо и, Кирилюку показалось, недовольно, — что на днях из Мюнхена в западные области Украины, забрасывают двух агентов. По всем данным, это доверенные лица если не самого Бандеры, так руководства службы безопасности. К сожалению, приметы агентов установить не посчастливилось. Не знаем также, как они собираются переходить границу и где. Вероятно, им это уже удалось. У них довольно ответственное задание. Дело в том, что месяц назад наши напали на след известного оуновца Северина Воробкевича. Хотели проследить его связи, но где–то допустили ошибку. Воробкевич заметил опасность, пытался скрыться, отстреливался и был убит. В тот же день арестовали хозяина конспиративной квартиры, где скрывался Воробкевич. Обыск ничего не дал, и в областном управлении считали, что дело Воробкевича можно закрыть. Мы же получили известие, что у этого бандеровца был чемодан с очень важными бумагами: списки националистической агентуры, завербованной еще гитлеровцами и оставленной на нашей территории, документы оуновцев и так далее. Итак, у агентов задание разыскать чемодан и доставить его в Западную Германию.

Генерал вдруг остановился, помолчал несколько секунд, задумчиво потер лоб и заговорил теплее:

— Задание, как видите, важное, однако, — он развел руками, — и трудное. Искать чемодан сложнее, чем иголку не то что в стоге сена — в скирде. Поэтому и поручаем это вам, Иван Алексеевич. Надеюсь, не возражаете против такого помощника, как капитан Кирилюк? Прекрасно знает город, да и как не знать, — улыбнулся он, — если почти два года был там одним из активнейших подпольщиков и теперь не потерял старые связи… Вдвоем вам, конечно, не вытянуть это дело, подключите работников областного управления. Можно было бы вообще поручить им эту операцию, но кто знает, на территории какой области придется действовать. Думаю, что чемодан еще в городе, но он может быть и далеко от него…

Левицкий сдвинул брови, забарабанил пальцами по столу, откашлялся и сказал:

— Насколько я вас понял, наше задание — чемодан. Однако найти его можем или случайно, что равняется одному шансу из тысячи, или выйдя на след двух агентов, заброшенных из Западной Германии. Они будут охотиться за чемоданом, а мы — за ними. Пограничники в курсе дела?

Генерал кивнул:

— За последние дни в этом районе пограничники не выявили никаких нарушений государственной границы.

— Не исключено, что бандеровские агенты перейдут на нашу территорию черт знает где. Я уже не говорю о других вариантах: к нам засылали шпионов под видом демобилизованных солдат…

— Все может быть, — перебил полковника Роговцев. — Начальники областных управлений госбезопасности западных областей предупреждены, и они должны помогать вам. Пограничники тоже. Фактически это все, что мы могли сделать. На завтрашнее утро заказаны билеты на самолет. Вопросы есть?

Кирилюк заерзал на стуле.

— Что у вас? — понял его Роговцев.

— Моя жена, — нерешительно начал Петр, — из этого города, и там живет ее брат…

— Не возражаете, Иван Алексеевич? — посмотрел генерал на Левицкого. Тот кивнул. — Можете взять ее с собой. Держите связь с местными товарищами, не пренебрегайте любой информацией. А впрочем, не мне тебя учить, Иван Алексеевич.

Генерал проводил их до дверей кабинета, что–то прошептал на ухо Левицкому. Друзья улыбнулись и попрощались.


Отец Андрий Шиш устроился в тени на веранде и неторопливо щелкал косточками счетов, подбивал прибыль за последний месяц.

— Ох–хо–хо, грехи наши… — недовольно сопел он, записывая колонку цифр. Обижаться было трудно, и все же по привычке охал и стонал, проклиная всех обольшевиченных, начавших забывать церковь.

Честно говоря, отец Андрий несколько лицемерил, проклиная прихожан, — здесь, в глухом селе, со всех сторон окруженном лесами, он чувствовал себя не так уж и плохо. В лесах еще прятались остатки бандеровских банд, и, пугая крестьян карой не только божьей, а и человеческой, его милость настойчиво утверждал авторитет греко–католической церкви, в то же время заботясь и о таких проявлениях уважения к святому дому, как денежные и натуральные взносы. С деньгами, правда, было тяжеловато: до ближайшего базара в райцентре километров сорок лесными проселками — хорошенько подумаешь, прежде чем поедешь. Но приходского священника, как ни странно, дары натурой устраивали даже больше.

Почти никто не знал (его милость не без оснований хранил эту тайну), что в нескольких километрах отсюда, в дремучем заболоченном лесу, куда даже по ягоды не ходили, скрывался куренной УПА и брат отца Андрия — Роман Шиш.

Ромко не отступил с немцами — был уверен, что Советы долго не продержатся: придут то ли американцы, то ли англичане (разные ходили слухи) и установят давно ожидаемую власть, при которой он, Роман Шиш, сразу станет заметной фигурой. Шли дни, месяцы, миновал уже год после войны, от Шишова куреня остался пшик — одни погибли, другие явились с повинной, — а Советская власть крепла, крестьяне, раньше боявшиеся бандеровцев, начали создавать отряды самообороны, и Ромку́ в последнее время приходилось отсиживаться то на глухом лесном хуторе, то у знакомого лесника, а то и в сыром тайнике в чаще. Слава богу, что брат под боком…

Вот почему отец Андрий с охотой принимал от прихожан за крестины, Свадьбы и прочие церковные церемонии не деньги, а натуру: подсвинок — за свадьбу; куры, утки, мера зерна — за похороны… На все была твердая такса, от которой его милость никогда не отступал. С Ромка же — брат братом, а денежки врозь — брал вдвое против базарной цены: мол, надбавка за риск. Благо, у Романа были советские деньги — когда–то, еще во время войны, ограбил сберкассу.

Брат служил отцу Андрию и для устрашения паствы. Однажды председатель сельсовета попробовал нажать на приходского священника: обложил налогом и заставил подписаться на заем. Отец Андрий сказал несколько слов Ромку — председателя подстерегли ночью, зверски избили и замучили, а тело бросили в канаву. Церковный староста (свой человек, священник, хотя и со скрипом, все же делился с ним) дал понять: так будет с каждым… Боялись отца Андрия, ох и боялись — не столько адских мук, как мук здешних. В селе хотя и есть «ястребки», да пользы от них — тьфу, прости господи!.. Днем красуются — карабин за плечом, вояка хоть куда, а ночью? Посты у сельсовета, почты, чуть дальше — за сельпо… А те же — сукины сыны! — все входы и выходы знают: если не в селе, то подстерегут на проселке, в лесу. Нет, лучше не связываться…

Боялись и не знали, что бандеровцы сами дрожали перед жителями, что осталось их у Ромка десятка три с небольшим и стоило хорошенько прочесать леса, навалиться всем обществом, так и не пахло бы той нечистью.

Поймут это потом и будут клясть последними словами трусость да извечную крестьянскую мешковатость. А пока что выжидали, боялись не только тех, из лесу, но и с подозрением и опаской смотрели на уполномоченных, собиравших налоги и подписывавших на заем, говорили всякое о колхозах, с удивительной быстротой пересказывали все, что слышали, — хорошее и плохое. Выжидали, однако почтительно снимая шляпы и перед председателем сельсовета, и перед приходским священником.

Отец Андрий жил не в селе возле церкви, а на хуторе, где стояла небольшая часовня. Ему что́ — если надо, через десять минут будет: слава богу, лошади молодые и резвые, а бричка такая, что сам председатель райисполкома, увидев, расстроился. Хотел было конфисковать, да вспомнил, что церковь не зависит от государства, и только с обидой почесал в затылке. Бричка эта еще больше поднимала авторитет отца Андрия — председатель сельсовета ходил пешком. У этого, правда, большая брезентовая кобура с наганом и, говорят, граната в кармане, но это так, для мальчишек. В войну всего насмотрелись…

Отец Андрий щелкал на счетах полуавтоматически — мыслями был далеко от цифр, считал от нечего делать, лишь бы время убить, — ориентировочную сумму дохода знал заранее. Думал: непременно надо поехать в город. Даже до его глухого угла дошли слухи, что после смерти митрополита среди верхушки униатской церкви начался разлад — нашлись даже крикуны, требовавшие не признавать Ватикан и святейшего пастыря божия — папу римского, призывавшие прихожан слушаться властей и — ох, грехи наши тяжкие (его милость начинал сердиться от одного лишь воспоминания об этом)! — открыто, с кафедры, осуждать тех, кто выступает против Советской власти.

Пока митрополит был жив, такого не было. Покойный был крутого нрава, не терпел возражений и быстро убирал непокорного со своего пути. Отец Андрий вполне одобрял действия преосвященного. Теперь, когда церковь отделили от государства, нужна твердость. С волками жить — по–волчьи выть. Вспомнив стычки с местным начальством, отец Андрий рассердился, толстая шея налилась кровью, а большие ноздри приплюснутого, будто продавленного, носа задрожали — были похожи на большие черные дырки между красными лоснящимися щеками. Даже вспотел. Расстегнул сорочку на груди (дома отец Андрий не церемонился) и, бросив счеты, громко крикнул:

— Ганя, где ты, Ганя?

Босая, в простом полинявшем ситцевом платье девушка выглянула из покоев. Она была хороша: большие серые глаза на несколько продолговатом лице с нежной линией подбородка, тонкие брови и белые, хотя и не знали зубной щетки, ровные зубы. Большой потрескавшейся рукой поправила волосы, выбившиеся из–под платочка, и спросила:

— Звали? Что пану отцу надо?

Отец Андрий недовольно посмотрел на девушку. Придется брать другую служанку — эта уже выросла и похорошела, еще слушок пойдет, этого ему не хватало… Если б уж спал с ней, а то так, без причины… Его милость когда–то был не без греха. Но теперь действительно чурался женщин — и годы уже не те, и чрево расползлось — обычные магазинные ремни не сходятся.

Ганну жаль будет — девушка работящая и вкусы его знает.

— Принеси мне…

— Квасу? — догадалась служанка и, не ожидая подтверждения, убежала.

Да, другой такой Ганны не найти. «Черт с ними, пускай мелют языками, — подумал отец Андрий, — всем рты не заткнешь». Гнев как–то сам собою исчез; от холодного кваса, бившего в нос, полегчало, и его милость снова взялся за счеты.

«И все же придется поехать в город, — подумал уже мягче. — Не только потому, что надоело без порядочного общества, до смерти хочется поболтать с коллегами, хорошо поужинать, посидеть вечерок–другой за ломберным столом, да и Ромко нажимает. Говорит, надо привезти от каноника церкви святого Франциска посылку. Эва, кто–кто, а отец Андрий знает, чего не хватает милому братцу. Конечно, лучше бы не связываться с этой посылкой, но придется ради богоугодного дела, только — ох, грехи наши тяжкие! — ради него».

Его милость перекрестился и допил квас. Завтра, с божьей помощью, можно и трогаться. Или нет — завтра у Стасюков крестины, значит, послезавтра. И очевидно, придется брать у каноника сразу два ящика, чтобы лишний раз не ездить. Как–никак, а патроны и гранаты, и стоит кому–нибудь узнать… У отца Андрия даже мурашки забегали по спине от одной мысли, что может случиться. Эти проклятые энкавэдэшники не сидят сложа руки, ох, не сидят!.. И чего только им надо? Хотя отец каноник хорошо знает свое дело — ящики будто бы с гвоздями, даже фабричные этикетки приклеены, — да пока довезешь, семь потов сойдет! Но надо, и, в конце концов, лучшие представители церкви всегда были мучениками за святое дело. Им, правда, от этого не легче, однако ведь и слава на дороге не валяется…

Вечерело, и на дворе посвежело. Отец Андрий перешел в комнату. Сегодня вечерни не было, его милость разделся и в одном белье растянулся на диване, подложив под голову две мягкие подушки. Любил вот так лежать и размышлять. Потихоньку, не спеша взвешивал все и редко ошибался.

Отца Андрия давно уже подсознательно мучила одна мысль. Отгонял ее от себя, считая недостойной и предательской, иногда даже шепотом спорил сам с собой, немилосердно ругая себя, но ничего не мог поделать: мысль эта, подлая и мелкая, возвращалась снова и снова, подтачивая покой его милости, преследовала днем и ночью. Особенно уязвляло то, что отец Андрий доподлинно знал: поступит именно так, как подсказывала она, эта мысль. Сокрушался, все оттягивал и оттягивал окончательное намерение, надеясь на счастливый случай…

Несмотря на все выгоды, пребывание Ромка под боком давно уже не давало покоя его милости, священник боялся. Боялся, перевозя из города патроны, плохо спал, думая, что Ромка уже схватили и завтра будут допрашивать, трясся, отвозя в назначенное место продукты. Так дальше не могло продолжаться. Сначала отец Андрий уговаривал брата перебраться куда–нибудь в другой район, может, пробиться за рубеж, но у Ромка были свои расчеты. Он поддерживал по радио связь с оуновским руководством Западной Германии, а оно пока что запрещало ему трогаться с места. В последней передаче сообщалось: разрабатывается важная операция, в которой Роман Шиш будет играть не последнюю роль, и пока следует сидеть тихо.

Эта новость еще больше перепугала отца Андрия, и он, чем дальше, тем чаще размышлял, как лучше выдать брата властям. Споря с самим собою, его милость выстроил целую концепцию, которая должна была оправдать его перед собственной совестью. Ведь через брата могли взять и его, слугу божьего, который в меру своих сил и способностей воспитывал многочисленную паству.

«Угодно ли это богу? — спрашивал он себя и решительно отвечал: — Ни в коем случае!» Выбирая между ними обоими, бог, конечно, выбрал бы его, отца Андрия, — более опытного, влиятельного и умного. Тем паче что методы Ромка уже устарели. Ну пристрелят еще одного председателя сельсовета! Ну устранят какого–нибудь районного работника — тьфу, завтра пришлют нового! Иное дело — отец Андрий: в селе его пока что слушаются, а вовремя сказанное слово — одно лишь слово! — весит иногда больше, чем десяток выстрелов.

Итак…

И все же отец Андрий колебался. Из–за этого мучила мигрень, даже службу отправлял иногда торопливо. Задумывался во время обедни так, что служка вынужден был подсказывать — и это ему, славившемуся пунктуальным и суровым соблюдением всех обрядов!

Сейчас, лежа на мягких подушках, его милость решил так: в последний раз поедет в город, черт с нам, а потом… Может, во время этой операции какая–нибудь случайная пуля разрешит все его сомнения… Это был бы лучший вариант! А то…

Отец Андрий снова задвигался на подушках. Вроде бы уже и надумал окончательно и… Кто–кто, а сам он знал, что́ мешает выдать брата. Даже если бы Ромко и не узнал, кто донес на него, никто, ох, никто не может знать заранее, как он поведет себя на допросах и не расскажет ли, упаси боже, что–нибудь про отца Андрия. А Ромко знает много, больше чем требуется…

Отец Андрий перекрестился, вымаливая у неба ответ на свои сомнения. Знал: снова будет плохо спать и встанет с синяками под глазами.

Совсем стемнело, однако не хотелось вставать и зажигать лампу, даже позвать Ганю не было сил. Боже мой, за что ты караешь верных слуг твоих?

Кто–то осторожно поднимался по ступенькам крыльца. Не служанка — она босая, и не батрак, который поехал косить и вернется только завтра. Отец Андрий поспешно натянул брюки и выглянул в прихожую. Темно и вроде бы никого.

— Кто там? — испуганно спросил он.

В наружную дверь не постучали — заскребли.

— Можно ли видеть отца Андрия Шиша?

— Войдите.

Вошел не один, а двое. По крайней мере, так показалось его милости. Он не ошибся. Чиркнул спичкой и увидел двух мужчин, настороженно смотревших на него.

— Имеем удовольствие видеть отца Андрия Шиша? — спросил высокий и, как успел заметить его милость, седой мужчина.

Отец Андрий испугался. Врываются какие–то незнакомцы в такой поздний час — черт знает, времена беспокойные! И не за ним ли пришли? Отступив в комнату, ответил запинаясь:

— Я–я… слушаю вас…

— Мы от Мирослава Павлюка, — прошептал седой. — Кто–нибудь есть в доме?

— Слу–ужанка… — Отец Андрий еще не пришел в себя. Первый испуг уже прошел — не за ним, значит, — но все же к сердцу подступал страх. Черт бы побрал этого Павлюка! Сбежал с гитлеровцами, нашел где–то уютное пристанище и еще имеет наглость передавать приветы!..

— Так прошу господ в комнаты, — сладко пропел священник. — Я сейчас зажгу…

— Не надо, — посоветовал гость. — И отошлите в село служанку — нас никто не должен видеть…

Священник не возражал: действительно, лучше, чтобы никто их не видел, — они правы. Вышел во двор, крикнул девушку и послал в село узнать, когда завтра у Стасюка крестины.

— Заночуешь у Ковалишиных! — бросил ей вслед.

Перед тем как зажечь свет, отец Андрий тщательно осмотрел шторы на окнах. Пришельцы все еще жались в темной прихожей. Его милость подкрутил фитиль и пригласил их в комнату.

Седой произвел на него приятное впечатление: умные глаза и манеры, свойственные лишь интеллигентным людям.

— Господа, очевидно, проголодались в дороге, — вопросительно начал он, однако не настаивая, — и может…

Седой ничего не ответил, усаживаясь в кресле так, чтобы видеть дверь. Его спутник — лысоватый мужчина среднего возраста — обошел вокруг стола, остановился возле буфета, бесцеремонно заглянул в него и, вытащив графин с настойкой, безапелляционно сказал:

— Давайте, отче, только побыстрее и чего–нибудь такого… фундаментального. — Открыл графин, понюхал и поцокал языком.

Отца Андрия покоробила грубость лысоватого, но он ничем не выказал этого. Смотрел только на седого, будто второго и не было в комнате. Сказал:

— Сейчас я приготовлю ужин. Придется только обойтись… — он развел руками, — потому что служанку вы же сами… И кроме того, многоуважаемый пан, на которого вы изволили сослаться, — он подвинул лампу так, чтобы хорошо видеть седого, — ничего не передал мне? Кроме привета, конечно?

Седой будто и не заметил маневра с лампой. Свободно вытянул ноги, откинулся на мягкую спинку кресла, отдыхая. Ответил так, словно речь шла о какой–то мелкой, ничего не стоящей услуге:

— Не найдется ли у вас сигареты из пачки, оставленной некогда паном Павлюком?

Его милость машинально вытер платочком вспотевшее лицо. Лицо его прояснилось, он придвинулся поближе к седому.

— Ха–ха!.. — засмеялся он довольно. — Так бы сразу и говорили. А то всякие тут шатаются, недолго и в беду попасть.

— А теперь, когда все выяснено, — фамильярно похлопал его по плечу лысоватый, — давай, отче, ужин…

Священник отодвинулся, пытаясь ничем не выказать неудовольствия — кто его знает, что это за птица. Отец Андрий досконально знал, что хорошие манеры, хотя импонируют ему, еще ни о чем не говорят (ох, сколько на его глазах перестреляли людей с хорошими манерами, сколько исповедей пришлось выслушать!).

— Так я в кладовку… — сказал он.

Никто не ответил. Седой закрыл глаза, удобнее устраиваясь в кресле, а его спутник как раз опрокинул рюмку настойки (любимой настойки отца Андрия — на душистых горных травах) и лишь нетерпеливо помахал рукой.

Его милость принес огромную буханку белого хлеба, окорок, кусок сала, несколько колец домашней колбасы, нашел в кухне блюдо с холодцом. Лысоватый потер руки, увидев все это, сразу отломил кусок колбасы и, чавкая, принялся жевать. Седой дремал: видно–таки устал с дороги.

— Угощайтесь, господа, — пригласил отец Андрий, расставляя тарелки, — прошу прощения…

— Водка еще есть? — перебил его лысоватый, постукивая по уже полупустому графину.

Его милость вынул из буфета литровую бутылку самогона, разбудил седого.

— Что–то нет аппетита, — сказал тот то ли с сожалением, то ли просто удивляясь самому себе.

Отец Андрий налил ему полную рюмку.

— Специально для аппетита, — пояснил он, наливая до краев и себе.

— Ну если так, — потянулся к графину лысоватый, — я, правда, не жалуюсь на недостаток аппетита, черт бы его побрал, но… — захохотал он и, недосказав, потому что и без того все было понятно, опрокинул стакан в рот.

Ужинали молча, только ощупывая друг друга изучающими взглядами. Первым не выдержал отец Андрий.

— Так, значит, — начал он издалека, — господа, как я понял, нелегально перешли границу. А как попали ко мне?

Седой вытер рот салфеткой. Кивнул на спутника.

— Это — господин Семен Хмелевец, а меня зовут, — не удержался, чтобы не порисоваться, — может, его милость слышали, Модест Сливинский. Но это так, конфиденциально, потому что его милость все равно узнает, кто мы на самом деле. По документам он, — снова кивнул на Хмелевца, — Евмен Барыло, агроном, а я — Станислав Секач, бывший профессор гимназии, к вашим услугам… — Священник понимающе кивнул, а Сливинский продолжал: — Первое, что нам нужно, — это связаться с уважаемым паном Грозой…

Отец Андрий чуть пошевелил пальцами на толстом животе. Тьфу ты! Значит, и они там знают, что этот сопляк Ромко величает себя сейчас Грозою. Ну и ну, грехи наши тяжкие…

А седой продолжал:

— Может ли святой отец разыскать его, скажем, завтра?

Его милость задумался: сразу дать утвердительный ответ вроде бы и не годится — следует и себе цену знать, — но ведь каждый лишний день пребывания этих двоих в его доме не очень–то желателен. Вздохнул и уклончиво ответил:

— Надо попробовать…

Сливинский, очевидно, разгадал его тайные мысли, так как отодвинул тарелку и сказал:

— Время у нас, святой отец, надеюсь, это понимает, ограничено, да и, — он настороженно посмотрел на занавешенное окно, — не очень безопасно здесь, на хуторе.

— Гарантировать ничего не могу… — на всякий случай перестраховался отец Андрий. — Хотя и оснований для особенной тревоги нет…

— Вот сказанул, черт побери! — с шумом отодвинулся на стуле Хмелевец. — Старый лис ты, отче!

Его милость обиженно заморгал:

— Я и правда не могу ничего гарантировать, ибо, прошу извинить, тут тоже случаются облавы. У меня в селе есть свои люди, которые предупреждают, но всякое бывает…

— Вот поэтому–то и следует завтра же отыскать пана Грозу, — перебил его Сливинский.

Отец Андрий снова повертел пальцами на животе. Они правы, сукины сыны. Согласился.

— Пана Грозу, — сказал он с чуть заметной иронией, — завтра найдем. Но здесь вам встречаться неудобно. Сделаем так…


Пятый день Петр Кирилюк вел наблюдение за объектом. Собственно, он не был уверен, что это так уж крайне необходимо, но с чего–то надо было начинать, и они с Левицким решили ухватиться за конец этой ниточки.

В день их приезда начальник областного управления МГБ полковник Трегубов собрал у себя в кабинете участников операции по задержанию Воробкевича. Четверо оперативных работников в штатском сидели за длинным столом и настороженно смотрели на приезжее начальство, которое почему–то заинтересовалось этим, с их точки зрения, ничем не примечательным делом. Возможно, они допустили ошибки и будет расследование с обязательными в таких случаях неприятностями и выводами? Вряд ли из–за мелочей из самой Москвы пришлют полковника…

Левицкий сразу понял настроение местных работников. Подсел к столу, дружески поздоровался, будто давно был знаком со всеми и только ждал случая, чтобы поговорить.

— Вот что, ребята, — начал он совсем по–домашнему и приветливо улыбнулся, — требуется ваша помощь. Жаль, что не взяли Воробкевича живым, да что поделаешь — всякое случается, а после драки кулаками не машут. Но у этого негодяя, оказывается, был чемодан с важными документами. Значит, успел спрятать в надежном месте. Давайте вспомним все, связанное с этой операцией, все — до малейших деталей, — может быть, это наведет нас на след.

Оперативники переглянулись. Кирилюк, пристроившийся чуть сбоку, увидел, как один из них, черноволосый — очевидно, армянин, — незаметно толкнул локтем товарища. Тот лишь скосил глаза, подобрался, будто хотел встать, и спросил:

— Разрешите, товарищ полковник?

Левицкий кивнул, но вмешался Трегубов:

— Подожди, Ступак. Есть руководитель группы, и давайте раньше выслушаем его.

Начальник управления встал из–за своего, красного дерева, стола, обошел его и остановился посредине кабинета. Высокий, в хорошо сшитом темно–сером костюме, скрадывавшем небольшое, но все же заметное брюшко, полковник Трегубов как бы олицетворял начальственную выдержку и суровость с налетом некой снисходительности, свойственной руководителям, которые знают себе цену и как раз из–за этого любят иногда похлопать подчиненного по плечу. Он сел рядом с Левицким, открыл коробку «Казбека», закурил сам и протянул остальным.

— Итак, послушаем старшего лейтенанта Буракова, — то ли предложил, то ли приказал он, — а потом уже и остальных.

Старший лейтенант Бураков, коренастый, широкий в плечах мужчина лет тридцати, встал и, уставившись в какую–то точку на стене, заговорил, словно отдавал рапорт:

— Наша группа была создана для наблюдения за явкой на улице Маяковского, дом сорок три. Имели задание выявлять всех, кто придет на явку, следить за ними, но не задерживать. Одиннадцать дней наблюдения не дали ничего, но двадцать четвертого мая, в восемь часов тридцать девять минут, появился этот тип, которого потом опознали как бандеровца Воробкевича. Почти сутки не выходил из квартиры. Двадцать пятого мая под вечер он совершил прогулку до Академической улицы. Заходил в павильон «Пиво — воды», выпил две кружки пива, с буфетчиком не разговаривал. На следующий день утром читал газету в сквере напротив собора святого Франциска на Карпатской улице. Вошел в собор, только постоял в притворе и почти сразу вышел. Снова сидел в сквере — приблизительно до полудня. Блуждал по городским улицам, обедал на Люблинском базаре. Ночевал на явочной квартире. Утром вышел рано, доехал на трамвае до Карпатской улицы. Сидел около часа на той же скамейке, что и накануне. Входил в собор, молился, поставил свечку. Когда вышел на улицу, видно, что–то заметил, потому что юркнул через проходной двор к центру, пытался оторваться от нас на трамвае. Когда понял, что не уйдет, выстрелил в лейтенанта Абовяна, ранил его и побежал по направлению к улице Зеленой. — Старший лейтенант передохнул. — Очень хорошо знал город, — продолжал он, — потому что чуть не убежал через сады. Пришлось стрелять, ну, и получилось так, что со второго или третьего выстрела… — Бураков развел руками, но, вспомнив, что стоит, перед начальством, тотчас же снова вытянулся.

— Чудесно, товарищ старший лейтенант, — с любопытством посмотрел на него Левицкий. — И какие же выводы вы сделали?

Бураков смутился. Прикусил нижнюю губу и вдруг решительно выпалил:

— На протяжении двух дней в одни и те же часы Воробкевич сидел в скверике на Карпатской улице. Очевидно, ждал кого–то.

— А вы его спугнули!.. — недовольно сверкнул глазами Трегубов.

Левицкий скосил на него глаза, но никак не реагировал на его вспышку.

— Вероятно, вы правы, — протянул он, задумчиво глядя на старшего лейтенанта. — Такой вывод напрашивается сразу. — Повернулся к начальнику управления: — А что дал обыск явочной квартиры?

— Почти ничего. Ребята осмотрели там каждый квадратный сантиметр, но безрезультатно. Протокол допроса хозяина квартиры здесь, — постучал он по кожаной папке, лежавшей на столе, — да и с ним самим сможете поговорить в любое время. Упрямый человечек! — Он поднял правую бровь, словно удивляясь, что существуют на свете такие люди, — Признался только в том, что прятал Воробкевича. Старый знакомый, говорит, и все…

— С вашего разрешения мы поговорим с ним сразу же после окончания совещания, — нагнул голову Левицкий. — А теперь я хотел бы послушать товарища Ступака, если не ошибаюсь? — обратился он к совсем еще молодому блондину с курносым симпатичным лицом. Тот вскочил со стула, но Левицкий остановил его решительным жестом. — Сидите, сидите, мы не рапорты принимаем, а сообща рассуждаем…

— Товарищ полковник, — у юноши от волнения даже выступили на лбу красные пятна, — этот Воробкевич приходил в сквер именно перед открытием собора. А уходил после того, как заканчивалась служба. Не ждал ли он кого–то из церковнослужителей? А из–за каких–то обстоятельств не мог встретиться?

Левицкий посмотрел на него также задумчиво и снова неопределенно сказал:

— Вероятно, вполне вероятно… — но вдруг быстро повернулся к Трегубову и спросил: — Не могли бы вы установить, кого из персонала собора не было на месте двадцать шестого и двадцать седьмого мая?

— Нет ничего проще, — пренебрежительно поморщился тот.

— Так очень вас прошу.

В тот же вечер стало известно, что у каноника собора святого Франциска Валериана Долишнего в конце мая был приступ грудной жабы, и он дней десять пролежал в постели. Так они ухватились за кончик нити, которая и привела Петра Кирилюка к собору на Карпатской.

Валериан Долишний — высохший пожилой мужчина с лицом аскета — напоминал Петру иезуита времен инквизиции. Держался прямо, но ни на кого не смотрел, ходил опустив взгляд, и все же Петру почему–то казалось: видел всех и вся вокруг. Длинный с горбинкой нос, мохнатые брови и волевой, будто обрубленный, подбородок говорили о характере каноника — очевидно, он был решительным и даже грубым человеком. Петру, правда, было не до психологических экспериментов — он должен был установить, есть ли что–нибудь подозрительное в поведении отца Долишнего, а это, как известно, работа нудная и кропотливая. Интуиция подсказывала Кирилюку, что на нитке все же может оказаться какой–нибудь узелок, и он вместе с лейтенантом Ступаком — курносым парнем, что докладывал на совещании, — пятый день вел наблюдение за каноником Валерианом Долишним.

В собор попадали только через центральную, калитку с Карпатской улицы, где и был установлен пост наблюдения. Лучшего места, чем то, что когда–то избрал Воробкевич, не найти, и на скамейке в сквере сидел, углубившись в конспекты, молоденький вихрастый студент, лишь изредка отрываясь от тетрадок, чтобы перекинуться словом с соседом или посмотреть на красивую девушку, пересекавшую скверик.

За четыре дня Петр хорошо изучил распорядок дня пунктуального каноника. Отец Долишний не опаздывал, приходил минута в минуту перед открытием собора, проводил службу, потом крестил или, наоборот, провожал верующих в последний путь. Обедал всегда дома в четыре часа, отдыхал — и снова в собор.

Сегодня после утренней службы было венчание. Петр затерялся в толпе празднично одетых гостей и родственников. Проводив молодых до выхода, вернулся в собор. Церковь опустела, лишь возле самого алтаря сидели две пожилые женщины в трауре да староста тушил свечки перед иконами.

Кирилюк спрятался за колонной в притворе. Как правило, каноник не задерживался, но прошло с полчаса, а он все не показывался из алтаря. Староста давно погасил все свечи, к двум женщинам в черном присоединилась еще одна — стояла на коленях возле скамеек и все время кланялась до земли.

Скрипнули двери, и отец каноник наконец вышел. Не глядя, благословил женщин, немного постоял, оглядываясь, и двинулся не к выходу, как обычно, а к дверям, ведущим на хоры. Там снова постоял, оглянувшись, отпер двери и исчез, тихонько затворив их за собой.

Кирилюк раздумывал лишь минуту. В выражении лица каноника было нечто такое, что заставило его сразу отбросить все сомнения. Женщины не обратили на него никакого внимания, но на всякий случай Петр преклонил колени перед первой иконой, попавшейся по пути, и шмыгнул к дверям, что вели на хоры. Осторожно нажал на ручку — неужели заперто? Двери подались легко, не скрипнув. Крутые каменные ступени вели вверх; Кирилюк ступал бесшумно, стараясь даже не дышать. Интересно, что понадобилось канонику в такое время на хорах?

Петр осторожно выглянул из–за лестницы, внимательно огляделся, но Долишнего нигде не заметил. Что за чертовщина! На хорах трудно спрятаться, разве что каноник залез бы под скамейки. На всякий случай заглянул и туда. Куда же мог деться святой отец? Неужели тут есть еще один выход?

Кирилюк на цыпочках обошел хоры, ощупывая стены, но ничего не заметил. И все же отец Долишний не мог раствориться в воздухе… Значит, дверь должна существовать. Возможно, где–нибудь внизу?

Прыгая через ступеньку, Петр побежал вниз. Вдруг споткнулся и чуть не упал. Это несколько отрезвило его — на лестнице было темно, и Кирилюк вынул фонарик, посветил. Каменная лестница и каменные стены, холодные и влажные. На такой лестнице следует быть осторожным: легко поскользнуться… Петр шел, держась рукой за стену и светя фонариком. У выхода остановился, ощупал стены. В одном месте щель между камнями была чуть шире и без штукатурки. Налег плечом — подалась… Направил луч фонарика на проем и увидел крутую железную лестницу.

Собственно, на этом следовало остановиться: очевидно, лестница ведет в склеп, где похоронены монахи, и нет ничего удивительного, что каноник спустился туда. Чувствуя, что не стоит этого делать, Петр все же шагнул дальше и отпустил дверь, сразу же бесшумно закрывшуюся за ним. Прислушался: тишина как в могиле — слышно даже, как бьется сердце. Надо вернуться, выждать, пока каноник уйдет из собора, а уж потом найти случай и осмотреть подземелье.

Петр посветил фонариком — найти щеколду. Ее не было. Вообще не за что было ухватиться, чтобы потянуть на себя тяжелую каменную дверь. Кирилюк еще раз ощупал узким электрическим лучом скользкую стену, но уже понял, что он замурован. Постоял еще несколько минут, пока не осознал: самое худшее, что он мог сделать, — это топтаться тут, ожидая каноника. В конце концов, он представитель власти и имеет право поинтересоваться, что это за подземелье и что в нем хранится. Включил фонарик, на всякий случай переложил пистолет в наружный карман пиджака и направился вниз.

Лестница кончилась, и Кирилюк шагнул в достаточно высокий — метра два — каменный подземный ход, который сразу поворачивал направо. Выключив фонарик, Петр добрался до поворота, выглянул, но ничего не увидел и включил свет. Через несколько метров ход поворачивал снова, и Петр, почему–то пригнувшись, перебежал к повороту, Там была то ли пещера, то ли просто ниша, заставленная металлическими, покрытыми пылью гробами. На одном из них Петр прочитал: «Божий угодник Петро Панченко». Рабов божьих и угодников лежало здесь немало — почти рядом Петр увидел еще одну нишу с гробницами. Тут, очевидно, хоронили монахов низшего ранга, потому что гробы стояли в несколько рядов, один над другим, не украшенные металлическим литьем: так себе, стандартные гробы для стандартных рабов божьих…

А ход вел дальше, и Кирилюк пошел вперед, только время от времени подсвечивая себе. Снова две ниши с гробами. Петр хотел пройти мимо, но что–то заставило его остановиться и выключить свет. Он застыл в темноте и подумал: что же случилось? Сперва показалось, будто кто–то смотрит на него из темноты, притаился совсем близко и смотрит. Петр инстинктивно сделал два шага в сторону. Но почти сразу же это ощущение рассеялось, потому что Кирилюк вспомнил: впереди, в трех шагах, поворот, и оттуда никто не мог выглядывать. Но что же заставило его остановиться?

Кирилюк ощупал узким лучом стены. Никого. Гробы справа и гробы слева — массивные, черные, железные гробы. Петр постоял, глядя на них, и наконец понял, что остановило его. На всех гробах лежал толстый слой пыли, трудно было даже прочитать надписи на них, а два с краю блестели и отражали электрический свет. Будто кто–то совсем недавно тщательно вытер их тряпкой — может быть, вчера или даже сегодня. Зачем–то пощупал крышку гроба, попробовал поднять. Заинтересовало: почему же все–таки вытерли с нее пыль? Крышка пошла легко, подсветил фонариком и чуть не уронил — даже задрожали руки. Так вот для чего святой отец спускался в подземелье! Под крышкой поблескивали недавно смазанные автоматы и карабины — целый склад новехонького оружия. Поднял крышку другого гроба — то же самое…

Петр выключил фонарик и с минуту постоял, размышляя. Оснований для ареста каноника было уже более чем достаточно. Но задержать его они всегда успеют, а преждевременный арест может всполошить сообщников святого отца. Судя по всему, он — человек твердый и вряд ли скажет лишнее слово на допросе: возьмет все на себя, и только. А если каноник имеет отношение и к чемодану, то после его ареста чемодан спрячут так, что не найдешь до второго пришествия. А то и просто уничтожат…

Значит, надо как–то выйти из подземелья, а потом потихоньку распутать клубок. Однако легко сказать — надо… А как?

Одно только Петр знал определенно: сейчас необходимо спрятаться. Ход узкий, и каноник, возвращаясь, обязательно наткнется на него. Но где же этот чертов поп и куда ведет подземный ход?

Петр добрался до поворота и включил фонарик. Снова гробы, но дальше ход раздваивается — слева лестница ведет вверх. Кирилюк на ощупь, в темноте, дошел до нее и, держась за холодную стену, начал подниматься. Вдруг его рука не нашла точки опоры, Петр покачнулся, и в то же мгновение глаза резанул яркий свет, Кирилюк потянулся за пистолетом, выхватил его из кармана, но кто–то ударил его по руке, свет затанцевал перед самыми глазами, и острая боль расколола голову.

Петр поднял руку, защищаясь от слепящего луча, но ноги не держали, боль разрасталась. Голова стала большой и тяжелой, Петр попытался опереться о стену, но не дотянулся до нее и упал.

Каноник Валериан Долишний приложил ухо к груди Кирилюка. Аккуратно вытер ломик, на котором могла быть кровь, и поволок тело к глубокой нише: тут сам черт не найдет этого энкавэдэшника, однако все же на всякий случай завтра надо будет непременно вывезти труп. Святой отец умел рисковать, но был осторожен и не любил оставлять следов.


Куре́нь пана Грозы, как теперь величал себя Роман Шиш, незаметно перекрыл дорогу, ведущую в райцентр. Место выбрали удобное: к шоссе подступал лес, дорогу донельзя разбили, и машины шли по ней со скоростью пешехода. Именно это и определило выбор пана Грозы: ему позарез нужен был автомобиль.

Вчера, обсудив с Хмелевцем и Сливинским план проникновения в город, они пришли к выводу: лучший вариант — тихо перехватить в дороге машину, пассажиров уничтожить и с их документами, пока это событие не получит огласки, проскочить через контрольный пункт в город. Там им тоже понадобится автомобиль, а поменять номера — совсем не сложно.

Сложнее было другое: на междугородную трассу нечего и нос совать, а тут, на так называемом шоссе районного масштаба, легковой автомобиль встретишь раз или два в сутки, да и то если посчастливится. Районное начальство, даже сам секретарь райкома, ездит в бричках, а зачем Сливинскому бричка? Пока доплетешься до города, сто раз проверят, да и на КП совсем иное отношение… Нет, нужна только машина!

Пан Гроза и его гости лежали за кустами прямо на траве. Ромка распирало от радости: сейчас он отправит этих двоих в город — и на этом, собственно, его миссия кончается. Остается ждать, когда они вернутся, а потом будут пробиваться через границу. Бой с пограничниками не очень пугал Шиша — знал тут места как свои пять пальцев, к тому же у него был план: курень завяжет бой, оттягивая на себя основные силы заставы, а в это время они и перейдут незаметно границу.

Все это уже казалось таким близким и реальным, что Ромко ласково поглаживал ложе своего автомата, тихо и счастливо смеялся и все расспрашивал о жизни там — в больших городах, освещенных электричеством, с магазинами и барами, настоящим ромом и веселыми, покладистыми девицами.

Чтобы заинтересовать пана Грозу, да и себя преподнести в более выгодном свете, Модест Сливинский рисовал ему такие картины, что Хмелевец только удивлялся богатой фантазии напарника, но, заметив, как подмигивает ему пан Модест, принялся поддакивать.

Ромко все принимал за чистую монету. В других условиях давно бы почувствовал, что Сливинский несет околесицу, но сейчас поверил бы и большей лжи: хотелось верить, должен верить, чтобы не обезуметь от мокрого и вонючего тайника, вечного страха и самогонной вакханалии.

— Так говорите, — переспрашивал он, — что наша партия пользуется большой поддержкой американских властей и сам многоуважаемый пан Бандера?..

— В последний раз мы встретились с шефом, — перебил его Сливинский, — за несколько дней до отъезда на приеме у командующего оккупационной армией. Увидев Степана, он провозгласил тост за его здоровье и за успех украинского освободительного движения. Фактически за ваши успехи, пан Гроза, за вас — борцов за национальное дело. Отважных борцов, не так ли, пан Семен?

Хмелевец молча кивнул, не переставая удивляться прыткости Сливинского — ведь дал же бог этому человеку такой язык! А Роман Шиш, отодвинувшись от солнца в тень высокого куста, вдруг возразил:

— Они не знают, как нам тут тяжко. От движения осталось только тьфу. — Он со злостью плюнул. — Надо было думать и помогать раньше. Войска надо вводить, войска. — Он разошелся и выкрикнул фальцетом: — Потому что с большевиками и здешним народом можно разговаривать только пулями и гранатами! Движение идет на спад, — с грустью добавил Гроза. — Еще несколько месяцев, и красные перебьют нас, как куропаток.

— Скоро соберется конференция, — соврал пан Модест и сам порадовался своей находчивости, — которая решит судьбу Украины. Но зарубежные представители, которые приедут сюда, должны воочию видеть, что народ не поддерживает большевиков.

Гроза не ответил. Кто–кто, а он хорошо знал, что скажет народ этим представителям. Слава богу, к тому времени он будет уже далеко и вряд ли когда–нибудь вернется сюда. Вдруг спросил:

— А скажите, господа, там, у немцев, судят тех, кто напакостил во время войны?

— Сразу видно, что пан не читает газет, — ответил Сливинский и хотел было уже просветить этого жалкого невежду, каким–то образом выбившегося в куренные атаманы, но послышался тихий свист, и пан Гроза, схватив автомат, побежал, прячась за кустами, к дороге.

Издали донеслось чиханье автомобильного мотора. Хмелевец встал над кустом и поманил Сливинского, но пан Модест счел более безопасным не менять позицию — лежал за небольшим бугорком, — это хотя бы гарантировало от слепой пули. Плотнее прижался к земле и прислушался.

Фырканье приближалось. Машина шла из райцентра, и это было хорошо: значит, идет в область или еще куда–нибудь, сразу не спохватятся и не начнут искать пассажиров. А может, грузовая? На грузовике, как правило, пассажиры, и вряд ли Гроза рискнет напасть на него. Да и незачем: лишний шум и машину труднее использовать в городе.

Раздумья Сливинского прервал выстрел. Одиночный выстрел, и прозвучал он как–то неубедительно, будто ребенок позабавился хлопушкой, — и снова тишина. Не слышно рокота мотора, только где–то далеко–далеко кукушка…

Захлопали дверцы машины, и сразу застрочили автоматы. Пан Модест вдавил голову в ямку между корнями и зримо представил себе картину боя. Как и приказывал Гроза, первым выстрелом убит шофер. Стрелял из карабина их снайпер. «Что мне шофер, — хвалился он. — Я из карабина и в зайца попаду!..» Машина остановилась, и те, кто был в ней, выскочили, пытаясь убежать. По ним били из автоматов. Били так, чтобы не повредить автомобиль: пробитый автоматной очередью, он и гроша ломаного не стоит. До первого контрольного пункта…

Строчили автоматы, в ответ хлопали пистолетные выстрелы. Вдруг все стихло, умолкла кукушка, и напуганные птицы не щебетали. Сливинский поднял голову и встретился с насмешливым взглядом Хмелевца. Вот когда тот получил реванш: это тебе не языком трепать, а мужское дело — настоящий бой!

Пан Модест не растерялся. Встал, стряхнул с колен пыль и сказал, словно ничего и не случилось:

— Муравьев тут много, кусаются чертовы создания! — и сразу спросил: — Ну что там?

Из–за куста выглянул Гроза, поманил их рукой. Сливинский побежал к нему и увидел серую «опель–олимпию», уткнувшуюся передком в кювет. Ребята Грозы вытаскивали из машины человека с окровавленным лицом. Остальные волокли в лес тела еще двоих. Одного, солидного, в армейском кителе без погон, схватили за ноги и тащили так, что он бился о землю лицом, а руки скользили по кустам, будто хотели ухватиться за них и никак не могли. Другого, в вышитой рубашке под темным пиджаком, подхватили под мышки, лысая голова болталась, а ноги оставляли в густой траве две глубокие борозды.

— Заводи машину! — скомандовал Гроза.

За руль сел юноша с пухлыми щеками. Мотор зафыркал, подскочили несколько человек, подтолкнули — и автомобиль, переваливаясь, выполз задним ходом на дорогу. Юноша развернулся, отъехав с полсотни метров, перевалил через неглубокий кювет и запетлял между деревьями. Остановился в чаще и доложил Грозе и Сливинскому, подбежавшим к машине:

— Бензина хватит. Машина не подведет!

— Осмотри пока, — приказал Гроза, — а мы разберемся в документах. Сотника Отважного ко мне! — распорядился он и, когда тот подошел, приказал: — Убитых закопать! Поаккуратнее, чтобы не наткнулся кто–нибудь.

Сотник растянул рот в усмешке.

— Чего–чего, а хоронить научились… — ответил он со злорадством. — Даст бог, живы будем, еще не одного закопаем!

Видно, эта процедура и правда радовала сотника, потому что он поспешил к своим помощникам, командуя на ходу.

Торопились: от Поворян до города сто километров, а по такой дороге не разгонишься. Да и выстрелы кто–нибудь мог услышать и сообщить в ближайший гарнизон…

Начали изучать документы. Солидный в кителе оказался заведующим облфинотделом — Махнюком Миколой Спиридоновичем. Вместе с ним ехал заместитель председателя Поворянского райисполкома.

Сливинский внимательно посмотрел на удостоверение Махнюка, оторвал фотографию, приклеил свою.

— Чуть печать дорисовать… — с удовлетворением констатировал он. — Где же ваш спец, пан Гроза?

Спец сидел рядом. Чуть ли не обнюхал удостоверение, зачем–то потер между ладонями и вооружился циркулем. Колдовал совсем недолго. Подышал на документ, даже лизнул языком и отдал пану Модесту.

— Конечно, экспертизы не выдержит, — сказал, как бы извиняясь, — но для предъявления на КП, уверяю вас, будет в самый раз.

— Надеюсь, — встревоженно спросил Сливинский, — на территории этого района больше нет контрольных пунктов?

— Не все ли равно, — беззаботно усмехнулся Хмелевец, — документы чудесные, кто нас задержит?!

— Меня — вряд ли, а вот вас… Конечно, заместителя председателя исполкома в районе знают, а тут на удостоверении ваша физиономия…

Хмелевец обескураженно заморгал:

— А ведь и правда…

— Не беспокойтесь, господа, — успокоил Гроза, — вас могут остановить только на шоссе, а там уже другой район.

Зато шоферу даже не пришлось менять документы. У предусмотрительного облфинотдельского водителя были чистые бланки путевок с подписями и печатями, оставалось вписать в путевку фамилию юноши с розовыми щеками: водительские права были у него на подлинное имя.

— Господа должны хорошо запомнить фамилию своего извозчика, — сказал он полушутя, но смотрел серьезно. — Дмитро Заставный, или просто Митя. Кстати, — обратился он к Сливинскому, — вы знаете русский язык? Для милиции на КП это имеет значение — предпочтительнее разговаривать по–русски…

— Думаете? — неопределенно протянул пан Модест.

— Уверен! — отрезал юноша. — Неважно, что у вас украинская фамилия. Даже наши западники начали в городе говорить по–русски. — Он презрительно сплюнул: — Мода такая или это просто мимикрия?

— У вас какое образование? — насторожился Сливинский.

— Гимназия.

— Очень приятно, — расплылся в улыбке пан Модест, — ехать с интеллигентным человеком.

— Знает немецкий и английский, — толкнул юношу в бок Гроза. — Лучших людей отдаю, не жалею.

— Это вам окупится сторицей, — пообещал Сливинский, хотя совсем не был в этом уверен. Он всегда много обещал, зная, что лучше пообещать и не сделать, чем сразу отказать. Все же остается впечатление, что хотел помочь…

Дмитро завел мотор.

— Слава богу, — широко перекрестился Шиш. — Начало доброе!.. Листьями забросайте, листьями! — крикнул он на парней, разравнивавших землю над убитыми. — Желаю вам успеха и скорого возвращения! — Он пожал руки Сливинскому и Хмелевцу, прошептал на ухо пану Модесту: — Так мы договорились… Отправите этого парня… Нам лишь бы узнать, что у вас там все в порядке…

Сливинский хотел сесть на заднее сиденье, но Дмитро открыл дверцу впереди.

— Начальству полагается тут, — поучительно объяснил он. — Какой–то там заместитель председателя райисполкома может болтаться на заднем, а вы же — областное руководство!

Хмелевец зло блеснул глазами — сопляк, а позволяет себе учить, — но, поймав насмешливый взгляд Заставного, не мог не улыбнуться: правда, чего ради обижаться? Не все ли равно, кто ты: министр или начальник — как это у них называется? — потребсоюза или еще чего–то! Ведь вечером, так или иначе, придется сжечь удостоверения, и пускай этот надутый Сливинский тешится, что он на несколько часов будет какой–то областной шишкой. Плевать он хотел на шишку: девять граммов свинца — и шишку засыплют опавшими листьями… А на заднем сиденье даже удобнее — можно вздремнуть. Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, хотя знал: не заснет. Да и какой тут может быть сон, когда едешь и оглядываешься на каждого пешехода?!

Стало до боли жалко себя. На всякий случай Хмелевец пощупал пистолет в кармане — живым не возьмут, слишком много грехов у Семена Хмелевца, чтобы сдаваться живым. И кого–нибудь из них он в любом случае прихватит с собой на тот свет.

Километров через десять выехали на асфальтированное шоссе. Собственно, асфальтированным его можно было назвать условно: по шоссе прошла война, оставив свои следы, — а человеческие руки еще не все успели сделать. «Олимпию» бросало из стороны в сторону на выбоинах, железо гремело, только иногда попадались более или менее ровные участки. Все же Дмитро увеличил скорость. Делали пятьдесят — шестьдесят километров в час — невероятная скорость для старой машины и вконец разбитой дороги.

Миновали Злочный. На окраине городка, на КП, проверили документы и подняли шлагбаум. Когда отъехали с километр, Дмитро, не оборачиваясь, сказал Сливинскому:

— Не надо так улыбаться каждому милиционеру. И не лезьте за документами, пока не спросят… Вы — областное начальство, большая шишка, и милиционер для вас — ничто…

— Ну–ну, — обиделся тот, — не тебе меня учить! Много берешь на себя!..

— А я бы, черт бы его побрал, прислушался! — побагровел Хмелевец.

Сливинский рассердился и засопел. Ехали молча до самого города, не довольные друг другом, и только Дмитро тихонько напевал грустную мелодию.

Проехали Дынники, дорога вилась под горой. Асфальт тут успели залатать, и машина катилась легко, срезая повороты.

Контрольный пункт увидели совсем неожиданно: за очередным холмом поднятый шлагбаум и два грузовика возле него. Автоинспектор махнул Дмитру, показывая на обочину, и парень остановился сразу же за грузовиком, покрытым брезентом. Старшина взглянул на номер «олимпии», внимательно посмотрел на Заставного и протянул руку, требуя права и путевку.

— Машина облфинотдельская? — спросил он. — Ты что ж, давно там работаешь?

Пан Модест почувствовал, что у него остановилось сердце. И все же нашел в себе силы повернуться к автоинспектору. Но вмешиваться не пришлось.

— Подменяю товарища Бандривского, — ответил Заставный и глазом не моргнув. — А вы что, знаете Валерия Тимофеевича? Он заболел…

— Передашь привет! — Старшина вернул путевку, посмотрел на Сливинского: — Ваши документы…

Пан Модест медленно полез в карман. А если этот старшина знает начальника облфинотдела? Посмотрел вперед — не убежишь. Два милиционера и солдат с автоматом. У будки мотоцикл. Нет, не убежишь…

Небрежно, не глядя на старшину, подал красную книжечку через плечо. Тот посмотрел и козырнул.

— Прошу вас! — вернул документ. Заглянул на заднее сиденье.

Хмелевец зашевелился.

— Товарищ из райисполкома, — пояснил Заставный.

— Ну хорошо, — разрешающе махнул рукой старшина, — поезжайте.

Въезжали в город, который вызвал у Сливинского много воспоминаний. Он любил этот город, и новая встреча с ним растрогала его. Думал: никогда уже не увидит этого длинного проспекта. Кладбище, церковь, где он молился, базар и узенькие боковые улочки — все знакомое и близкое. Центр с почерневшими, давно не ремонтировавшимися домами. «Жорж»… Как он теперь называется? «Интурист»… Черт, и придумали же название!..

— Поворачивай налево и — к университету! — приказал он Дмитру.

Не мог не проехать мимо своего дома над парком. Интересно, кто там живет? На окнах красивые занавески…

Выбросил сигарету, сжал зубы.

— Знаешь, как ехать? — спросил мрачно.

— В конец Городецкой.

— Остановишься за квартал. Не надо сразу соваться туда на машине.

Заставный кивнул не отвечая.

Проехали по мосту через железную дорогу. Началась городская окраина: одноэтажные домики с садиками, узкие немощеные улочки. Дмитро петлял, будто был здесь не однажды. Остановился, чтобы не вызывать подозрений, у магазина.

— Вторая справа — Июньская, — кратко пояснил он.

— Откуда знаешь? — не поверил Сливинский.

— А я два года учился в гимназии в этом городе. И жил неподалеку.

— Подождешь нас. Пошли… товарищ Барыло, — насмешливо пригласил Сливинский Хмелевца.

Они исчезли за углом.

Дмитро вылез из машины, обошел ее вокруг. Любопытно, куда пошли эти двое? Седой — как будто умный, а другой — дубина. Видно, важные птицы, сам пан Гроза гнулся перед ними. Что ж, наше дело телячье, приказано слушаться и исполнять все их распоряжения, ну, и будем исполнять…

Июньская, 7. Дом с мансардой за высоким забором. Хмелевцу здесь понравилось: стоит в стороне, дальше — огороды. За домом — садик, это тоже неплохо. Калитка заперта, значит, хозяин исправный.

Сливинский нажал на кнопку звонка. Никто не появился. Позвонил вторично. Увидел в щель, как открыли дверь на высоком крыльце. Вышел мужчина в полосатой пижаме. Пожилой, но держится прямо и шагает твердо.

— Кто? — спросил он.

— От пана Грозы… — тихо отозвался Сливинский.

— Не знаю никакого Грозу и знать не хочу!

— Просили передать, — быстро сказал пан Модест, чтобы тот не ушел, не выслушав, — надо приехать за четырьмя ульями.

— Ульи я заказывал, — согласился хозяин и щелкнул замком. — Входите, чего торчите на улице?


Каноник вышел из собора в начале четвертого. Ступак ожидал, что сразу же за ним появится Кирилюк. Но капитана почему–то не было, и Ступак сам пошел за каноником. Отец Валериан, видно, не спешил домой. Неожиданно остановился у витрины, вошел в магазин. Выйдя из него, пошел по узкой безлюдной улочке, и Ступаку пришлось попотеть, чтобы не обнаружить себя.

Отсутствие капитана и поведение каноника обеспокоили его. Убедившись, что отец Валериан, как всегда, пошел домой обедать, Ступак позвонил Левицкому и попросил помощи.

— Возможно, капитан напал на что–нибудь любопытное, — рассеял его опасения полковник. — Вам будет помогать лейтенант Синичкин. Поддерживайте со мной связь.

В пять часов каноник не пошел, как обычно, к вечерней службе. Не было его и в шесть, и в семь. В половине восьмого Ступак снова связался с Левицким.

— А может, — высказал предположение полковник, — он заболел?

— Вряд ли… — Ступак рассказал, как отец Валериан живо петлял по улицам.

Полковник не перебивал его, только хмыкал в трубку. Выслушав, спросил:

— Вы, очевидно, видели, как капитан вошел в собор?

Ступак выдержал паузу.

— Конечно.

— И не выходил оттуда?

— Я пошел за каноником в три двадцать, До этого момента капитан оставался в соборе.

— Ну–ну… — недовольно буркнул Левицкий. — Позвоните мне через час.

В половине девятого Ступак доложил, что каноник все еще дома. Полковник приказал:

— Приезжайте в управление. Сейчас подменим вас.

В начале десятого Ступак вошел к Левицкому. В кабинете было накурено — кроме хозяина сидели полковник Трегубов и один из начальников отделов — майор Груздев.

— Как же вы потеряли товарища? — полушутя спросил Груздев, но посмотрел хмуро.

— Мне было приказано в любом случае следить за каноником Долишним, — вытянулся Ступак. — Не было оснований для нарушения приказа.

— Вы действовали правильно, — похвалил Трегубов. — Когда капитан Кирилюк вошел в собор?

— В половине первого началось венчание. Капитан пошел следом за гостями молодых.

— После венчания народ оставался в соборе?

— Может, несколько человек. Все разъехались…

— Собор заперли?

— Нет.

— Другого выхода нет?

— Единственный — на Карпатскую улицу.

— Садитесь, лейтенант, — пригласил Левицкий. — Итак, картина такая. Сейчас около десяти. Капитан Кирилюк исчез девять часов назад. Уверен, что, если бы у него была малейшая возможность связаться с нами, он так бы и поступил. Трудно делать прогнозы, но думаю: с капитаном что–то случилось.

— Не напали же на него в соборе!.. — поморщился Трегубов. — Такого у нас еще не бывало.

Левицкий нервно потушил сигарету:

— Не нравится мне поведение каноника. Явно создает себе алиби. И еще одно. Расскажите, лейтенант, как вел себя каноник, возвращаясь домой.

Ступак, стараясь ничего не пропустить, рассказал обо всем, что видел. С минуту сидели молча. Первым высказался майор Груздев.

— Надо обыскать собор! — категорично сказал он.

— Ох как нежелательно, — покачал головой Трегубов. — Бандеровцы могут воспользоваться этим, начнут распускать всякие слухи…

— Что же делать? — перегнулся через стол Левицкий.

Трегубов поднял правую бровь.

— Без обыска не обойтись. Но это ох как нежелательно… — повторил он.

— Подождем до двенадцати, — предложил Левицкий. — Если умно провести операцию, никто не узнает, что мы побывали в соборе.

— Без каноника не обойтись, — возразил майор. — Болен он там или нет, а придется брать с собой. А может, капитан нащупал какой–то узелок и распутывает его?

— Позвонил бы, — заметил Левицкий. — За девять часов так или иначе, а успел бы сообщить.

Трегубов встал.

— Следует уладить некоторые формальности, — объяснил он. — Разрешение прокурора на обыск, ну и пригласить представителя управления по делам церкви. Вы обедали, лейтенант? — повернулся он к Ступаку.

Год был не очень–то сытный — первый послевоенный год, — и лейтенант мог перекусить только в управленческой столовой, а она работала до девяти. И все же Ступак отказался, хотя и невольно проглотил слюну.

Трегубов догадался.

— Давай, лейтенант, давай. — Взял его за плечо: — Пойдем, у меня есть НЗ — накормлю.

Дальше отказываться было неудобно, тем более что впереди долгая ночь, и кто его знает, как все обернется…

После часу ночи две оперативные машины остановились у переулка возле собора. Отец Валериан вылез в сопровождении чекистов в штатском. Ступак взял у него ключ и открыл тяжелые, кованые двери. Они даже не скрипнули, петли регулярно смазывали — в соборе был хороший хозяин.

Каноник включил свет. Несколько лампочек осветили центральную часть собора. Хоры и купол скрывала темнота, темно было и в притворе, и в боковых закоулках, и Левицкому все время казалось, будто на него из темноты смотрят десятки суровых лиц — смотрят и осуждают. Пожал плечами, словно сбрасывая с себя какую–то тяжесть, и подозвал каноника.

— Вам уже сказали, — начал он, глядя прямо в глаза священнику, — почему мы вынуждены поступить именно так и что наши действия не имеют целью осквернить храм. Надеемся на вашу искренность и желание всемерно содействовать органам власти.

Отец Валериан ощетинился.

— Я протестовал и протестую против этого незаконного акта, — зло сказал он, — и буду жаловаться!

— Законный он или незаконный, судить не вам! — резко ответил полковник. — Вы имеете право жаловаться, но сможете это сделать только завтра, вернее, — он взглянул на часы, — сегодня днем.

— Я очень болен, — начал каноник, — поднимать с постели больного человека негуманно.

— Наш врач не нашел у вас никаких болезней, — вмешался Трегубов. — Он считает, что эта прогулка не повредит вам. Скажите, — вдруг спросил он, — есть ли под собором подвал?

Каноник выдержал его пытливый взгляд.

— Только усыпальница под алтарем.

— Можно посмотреть?

— Прошу.

Трегубов сделал знак подчиненным, чтобы начинали, а сам с Левицким проследовал за каноником.

В усыпальницу было проведено электричество, и отец Валериан включил свет. Смотрел с нескрываемой иронией, как шарили непрошеные ночные гости — ощупывали все гробницы, выстукивали каменные стены. «Ищите, голубчики, ищите, тут сам дьявол ничего не найдет, не то что вы…» Сел на ступеньку и демонстративно углубился в молитвенник.

Через час обыск закончили, и старший группы доложил Трегубову, что ничего подозрительного, тем более каких–нибудь следов капитана Кирилюка, в соборе не обнаружено. Трегубов отвел Левицкого в сторону.

— Придется извиниться и отпустить попа, — поднял он правую бровь.

— Не нравится он мне, — признался Левицкий, — слишком уж спокоен. Переборщил святой отец. Или действительно нервы у него железные…

— Но ведь доказательства… Где доказательства? Можете идти… — Трегубов махнул старшему группы. — И вы тоже, — отпустил он представителя управления по делам церкви. — Мы сейчас выйдем.

В соборе стояла такая тишина, что было слышно, как каноник листает страницы молитвенника. Левицкий и Трегубов отошли на середину церкви и разговаривали шепотом.

— Может, напрасно так поступили, — засомневался и Левицкий. — Кирилюк мог выйти из собора вслед за каноником, и с ним что–нибудь случилось…

— Несчастный случай? — улыбнулся Трегубов. — Исключено. Если бы в городе что–нибудь случилось, я бы знал. Что у вас, лейтенант? — обернулся он к дверям.

Левицкий посмотрел туда же и увидел Ступака, делавшего какие–то знаки, Понял: лейтенант не хочет привлекать внимания каноника — и слегка подтолкнул Трегубова к притвору.

— Вот… — Ступак осторожно развернул клочок газеты я показал два обыкновенных автоматных патрона. — Нашли тут рядом, в сарайчике.

— Ну и что же? — не понял Трегубов. — Мало ли их тут валяется!..

— Свежесмазанные… — возразил лейтенант. — Кто–то потерял совсем недавно.

— Где сарайчик? — заинтересовался полковник. — Проводите нас туда.

В сарайчике хранились дрова. Распиленные и нарубленные, они были сложены аккуратными штабелями у задней стенки. Тут же стояли козлы, валялся топор. Левицкий машинально поднял его и провел пальцами по лезвию. Видно, давно уже не пользовались им — выщерблен и затуплен, с пятнами ржавчины.

— Вот тут нашли. — Ступак посветил фонариком у входа. — Конечно, этого добра после войны всюду хватает, но будто вчера потеряны…

— Как попали сюда? — полюбопытствовал Трегубов.

— Для сержанта Батаева это не замок.

— Надо было взять ключ у каноника, — не одобрил Трегубов, — а впрочем… — равнодушно махнул рукой. — Сухо тут, опилки… Патроны и закатились… — Он постоял на пороге, ощупывая сарай ярким лучом фонарика. Ощупал даже потолок — добротный, из крепких досок. Подошел к сложенным у стены дровам, потрогал я даже зачем–то понюхал полено. — Сухие, — сказал он, — как у хороших хозяев. — Взял у Левицкого топор, поставил торчмя полено, тюкнул. — Таким топором не порубишь. — Отодвинул козлы к выходу, сел, похлопал рядом, приглашая Левицкого. — А ну, ребята, — направил он луч фонарика на большую кучу дров в углу, — раскидайте их.

Ступак с сержантом принялись за работу. Трегубов, внимательно наблюдая, как пролетали мимо них поленья, пояснил Левицкому:

— Нарубили их уже давно — сухие, даже звенят, — а сложить не удосужились…

— Лето, — заметил Левицкий, — зачем теперь дрова? В городе газ и…

— Для настоящего хозяина, — кивнул Трегубов на кучу, — это — как ножом по сердцу. Вон какие штабеля выложили, крыша без единой щелочки, пол каменный, а топор ржавый и зазубренный. Не по–хозяйски это…

Левицкий понял ход мыслей Трегубова.

— Думаете… — начал он.

— Не знаю… — перебил тот. — Но подозрительно.

Трегубов сидел на козлах в удобной позе и не отрывал взгляда от кучи дров, которая все уменьшалась. Наконец не выдержал, вскочил и принялся помогать Ступаку. Отбросив последнее полено, чуть не лег на пол, выгреб из угла толстый слой опилок.

— Так я и знал! — крикнул радостно. — Приведите, лейтенант, попа.

Левицкий присел рядом с Трегубовым. Тот провел пальцем по едва заметной щели в полу, сдул опилки. Возле самой стены в каменном полу было кольцо. Трегубов потянул за него, но безуспешно. Уперся коленом в стену, напрягся — крышка не поднималась.

— Очевидно, какой–то секрет, — отпустил он кольцо, — или заперто снизу. А впрочем, уже ведут попа, и мы все сейчас выясним.

Он направил луч фонарика на дверь так, чтобы увидеть, как отреагирует каноник на их открытие. Тот остановился на пороге, стоял прямо, ослепленный, и смотрел перед собой не моргая. Только сложил руки на груди и переплел пальцы, сильно сжав их, чтобы не дрожали.

Трегубов опустил фонарик, осветил угол, вырвав из темноты крышку люка, и снова перевел луч на лицо священника:

— Куда ведет этот ход? И как открывается люк?

Впервые за все время каноник показал свой характер.

— Может, уважаемые господа не будут играть в сыщиков?! — громко и зло спросил он. — Я старый человек и нуждаюсь в отдыхе…

Услышав эти слова, Трегубов неожиданно засмеялся. Фонарик задрожал в его руке, и Левицкому показалось, что каноник покачнулся, но это лишь показалось. Трегубов замолк, луч перестал дрожать. Каноник оперся о притолоку и прищурил глаза. Трегубов придвинулся к нему, сказал с презрением:

— Так, святой отец, может, прекратим эту игру? Вы разоблачили себя, хотя нервы у вас действительно железные.

Каноник не отвел глаз. Смотрел мрачно, как на провинившегося ребенка.

— Я не люблю провокаций, господин… — не знал, как назвать, — господин начальник. Уже поздний час, и вы должны сказать, в чем обвиняете меня…

— Вот что, ваше преподобие, — серьезно сказал Трегубов, — при уровне современной техники мы этот люк рано или поздно поднимем. Думаю, за полчаса управимся. Но не советовал бы вам чинить нам препятствия — попытка запутать следствие только отягчит вашу вину.

Каноник сокрушенно перебирал четки и беззвучно шептал молитву.

— Вы слышите меня? — повысил голос Трегубов.

Каноник не ответил. Аккуратно спрятал четки, пощупал рукой в углу над люком и потянул за кольцо. Крышка пошла легко — священник и правда был хорошим хозяином и регулярно смазывал петли.

Трегубов первым полез в темное отверстие. Посигналил оттуда фонариком. Но Левицкий, не ожидая приглашения, уже протискивался вниз.

Просторное подземелье заканчивалось крутой каменной лестницей, за ней была низкая дубовая, обитая железными полосами дверь. Левицкий налег плечом — не скрипнула. Трегубов саркастично улыбнулся:

— Дюймовка, ее голыми руками не возьмешь. Спустите сюда каноника! — крикнул он Ступаку.

Отец Валериан скользнул в узкое отверстие, как угорь. Он уже овладел собой, потому что смотрел спокойно и даже вызывающе.

— Ключ?.. — показал Трегубов на дверь.

— Очень сожалею, но ничем не могу помочь господину. — Каноник наклонился вперед, как бы кланяясь, и его голос зазвучал искренне: — Я не спускался сюда года два, ключ хранился у отца эконома монастыря… Он недавно умер… очевидно, передал все хозяйство старосте…

— Куда ведет дверь?

— В бывшую монастырскую усыпальницу.

— Из собора есть ход в нее?

— Не слышал о нем…

Левицкий подошел к люку.

— Подайте мне топор, — попросил Ступака, — и, может, где–нибудь найдется лом.

Тупой топор отскакивал от мореного дуба, оставляя на нем только царапины, но Левицкий бил и бил, дверь жалобно стонала, словно повизгивая под ударами. Его сменил Трегубов — он обладал незаурядной силой, и с третьего или четвертого удара раскрошил доску у замка. Хотел бить дальше, но в подземелье спрыгнул Ступак с ломом.

— Одолжил у соседского дворника, — сказал он, хотя никто не требовал пояснений.

Трегубов уступил лейтенанту место, и тот ударил так, что исклеванная топором доска сразу затрещала. Через несколько секунд замок сбили. Трегубов пнул сапогом дверь, шагнул внутрь. Почти сразу Левицкий услышал его радостное восклицание и бросился вслед за ним. Ничего не увидел — полковник закрывал плечами узкий каменный коридор, — но когда он нагнулся, удалось заглянуть и Левицкому. Не поверил глазам: о мокрую каменную стену оперся человек со всклокоченными волосами, с окровавленным лицом и в разодранной гимнастерке.

Точно, Кирилюк!

— Как вы попали сюда, капитан? — спросил Трегубов, но, сразу поняв неуместность своего вопроса, крикнул: — Врача сюда!

— Дайте мне напиться. — Кирилюк сделал шаг, покачнулся, и Трегубов поддержал его.

Побежали за водой. Левицкий пропустил Петра впереди себя.

— А–а, святой отец! — встретился тот взглядом с каноником. — Рука у вас крепкая и бьет хорошо, но все же не рассчитали. Или голова у меня каменная? А, святой отец?!

Каноник попятился.

— Арестовать! — приказал Трегубов. — А вы, капитан, немедленно в госпиталь.

— Там склад оружия. Карабины и автоматы в гробах, — будто не слышал его Кирилюк и кивнул на отверстие.

— Разберемся! — уверенно ответил Трегубов.


Владелец особняка на окраине принял гостей приветливо. И действительно был рад: наконец–то мог свободно, не таясь, поговорить, позлословить о Советской власти, вспомнить добрые старые времена, зная, что все это найдет искренний отклик в сердцах собеседников. Щедро накрыл стол, поставив все, что было, не пожалел и самогона. Это добро не переводилось: Ярема Лизогуб гнал сам и даже потихоньку приторговывал — что поделаешь, скромной зарплаты бухгалтера не хватало, а пускать в ход золотые десятки, закопанные в саду под яблоней, не хотелось. Лизогуб твердо верил, что Советы продержатся недолго, а золото есть золото, лишь бы нашлись деловые люди…

В буржуазной Польше у Лизогуба была небольшая гостиница с рестораном, тоже небольшим, но там всегда вертелись девицы, охотно посещавшие клиентов в номерах. Гостиница и ресторан давали приличный доход, с девиц Лизогуб тоже брал свой процент — жить можно было, и Ярема Андриевич всегда умилялся, когда вспоминал те дни. Глупец, последний глупец — он еще фрондировал против правительства, записался в ОУН. Смотри–ка, своего, национального, захотелось! Теперь этого национального сколько угодно, бери, жри его — под ногами валяется, но — увы! — нет уютной гостиницы, ресторана с джазом, и девицы поразбежались… Вот и приходится по вечерам гнать вонючий самогон. Еще слава богу — домик на безлюдье и забор высокий, да и участковый уполномоченный — свой человек. Прекрасный мужик: любит и лишнюю сотню положить в карман, и от литра самогона не отказывается. Зато не беспокоит Ярему по мелочам, а когда нужно — и предупредит: так, мол, и так, сегодня проверка документов; или: пришла жалоба — гонит самогон. Завтра придем проверять. А проверка такая: если участковый один, то возьмет с собой бутыль; если еще с кем–нибудь, то облазит все уголки, накричит на Лизогуба, напугает… Золотой человек, знает ведь, что аппарат в подполье, в сарае. Но попробуй найди этот ход!..

Потому–то и решил Ярема Андриевич рискнуть. Когда стемнело, открыл ворота в сад. Тихонько, не включая фар, загнали в сарай машину. Запасные номера Заставный (умный паренек, он сразу же понравился Лизогубу) прихватил с собой, а судя по всему, автомобиль понадобится…

Сливинский, как только познакомились, принялся расспрашивать Ярему Андриевича, но тот отложил деловой разговор до вечера.

— За столом, — подмигнул он, — разговаривать легче.

— Свой человек, черт бы его побрал, — обрадовался Семен Хмелевец, — все понимает!

Когда выпили по первой, пан Модест начал издалека:

— Дело у нас деликатное, и мы надеемся, пан, на вашу помощь.

Лизогуб, подхватив на вилку кусочек селедки, согласно кивнул головой.

— Насколько нам известно, у вас останавливался пан Северин Воробкевич…

Лизогуб пожевал селедку и снова кивнул.

— Был у него большой желтый чемодан из крокодиловой кожи? — оживился Сливинский.

Лизогуб опять кивнул.

— Так где же он? — почти закричал пан Модест.

— А кто ж его знает… — равнодушно сказал Ярема Андриевич и нацелился на толстый кусок сала. — А для чего он вам нужен?

Сливинский сердито покосился на Дмитра Заставного: парень вроде и свой, но… В конце концов все равно узнает. Решительно сказал:

— В этом чемодане были документы, которые не должны попасть в руки большевиков. Довольно важные бумаги…

Лизогуб не донес сало до рта.

— Так вот оно что! — щелкнул он пальцами. — Начинаю понимать, почему Воробкевич так трясся над этим чемоданом.

«Еще бы, — подумал пан Модест, — носил с собой двести тысяч долларов».

— Надо разыскать чемодан, — вмешался Хмелевец, — и как можно скорее. Там, — неопределенно качнул головой, — ждут его, а мне не очень приятно дышать одним воздухом с коммунистами.

«А мне?» — хотел обидеться Лизогуб, но на всякий случай сдержался. Кто их знает, что за птицы. Ответил кратко:

— Все, что от меня зависит, господа… — и приложил руку к сердцу. — Но что я могу?

— Вспомните все адреса, где скрывался Воробкевич, — попросил Сливинский.

— Это дело несложное… Он жил у меня, пока один человек не предупредил, что должны проверять документы. В тот же день Воробкевич переехал к Кутковцу́. Это его знакомый, был лесничим, а сейчас работает в областном управлении сельского хозяйства. Через три дня перебрался к Валявским. Вдова с дочкой, супруга его бывшего товарища, умершего во время войны. Две ночи спал у профессора университета Янышевского, а потом уже перешел на явочную квартиру, где его и выследили.

— Чудесно! — довольно сказал Сливинский. — Думаю, чемодан лежит в одной из этих квартир.

— Завтра наведаемся и выясним! — решительно заявил Хмелевец. — Чемодан от нас не убежит.

— Ох, это не так просто, — заметил Лизогуб. — Люди сейчас не те, свиньи, а не люди… Может, они и не догадываются, кто такой Воробкевич и что это за чемодан. Пан Северин, очевидно, предупредил, что вернется за ним. И вот появляетесь вы… Мол, по поручению пана Воробкевича: не у вас ли, случайно, чемодан? Ко мне бы пришли, например, так я с вами и разговаривать бы не стал — идите ко всем чертям, никакого Воробкевича не знаю и знать не хочу!

— А мы, — вспыхнул Хмелевец, — черт бы его побрал, за горло! Чемодан или, — он сделал выразительный жест, — к праотцам.

— В городе, — сухо ответил Лизогуб, — пока что, к сожалению, твердая власть, и авантюрные фокусы не пройдут. Стоит поднять шум, и через несколько минут вас задержат.

— Постойте, — потер лоб Сливинский, — а если действовать от имени этой власти?.. — С минуту подумал и заговорил, будто советуясь со всеми: — Представим себе: к вам приходят, ночью, поднимают с постели… Из учреждения государственной безопасности… Точно, мол, известно, что у вас тогда–то и тогда–то скрывался известный оуновский преступник Воробкевич и оставил свой чемодан. Если даже будут отказываться, мы — обыск… Чемодан не иголка, найдем…

— Но ведь вы должны предъявить какие–то документы, — осмелился перебить его Дмитро Заставный. — А где взять удостоверения? И ордер на обыск?

Лизогуб подмигнул:

— Кажется, я тут могу кое–что посоветовать! Есть у господ советские деньги?

— Угу… — подтвердил Сливинский, — есть…

— Пятнадцать тысяч найдется?

— Наскребем.

— Две красные милицейские книжечки попробую организовать…

— Можно и милицейские, — одобрил Сливинский. — Удостоверение будем показывать издали. А как с ордером на обыск?

Лизогуб замялся.

— Если бы ко мне пришли сейчас и положили на стол любую изготовленную типографским способом бумажку с печатью, я бы поверил, что она подлинная. У нас что, знакомят граждан с формой ордеров на обыск? Я могу изготовить вам десять разных форм, и все десять сойдут за настоящие.

— В этом есть смысл, — согласился Сливинский. — Да где вы возьмете такие бланки?

— Это будет стоить еще три тысячи. Почти даром, — похвалился Лизогуб, зная, что тысячу из этих трех положит в карман (не говоря о половине денег за удостоверения!). — У меня есть тут один знакомый мужик. При Польше держал небольшую типографию, и у него все найдется…

Сливинский встал из–за стола. Почему–то расхотелось есть. Заходил по комнате.

— Риск есть, — начал он рассуждать. — Но не такой уж большой. Люди напуганы энкавэдэшниками и даже в критический момент постараются быть в стороне. Так, — он потер руки, — карта почти беспроигрышная. Да и другого выхода у нас нет. Как вы считаете, пан, то есть, извините, товарищ Барыло?

— Черт бы его побрал! — только и произнес Хмелевец, оторвавшись от тарелки.

— Значит, вы согласны, — не без иронии поклонился ему пан Модест. — А вам, мой юный друг, — обратился он к Заставному, — придется быть шофером и сыграть роль солдата, так сказать, при нас. Военную форму достанете? — спросил он Лизогуба.

— На барахолке, — провел тот ладонью над головой, — во! Полк можно обмундировать…

— А погоны?

— Что — погоны?.. Сами сделаем… Не такая уж это и хитрая штука.

— И то правда, — согласился Сливинский.

Дмитра захватила дерзкая идея Сливинского. Этот седой, чем дальше, тем больше и больше нравился Заставному — находил в нем черты, которые, считал он, должны быть присущи каждому человеку: широта мышления, интеллигентность, уверенность в своих идеалах и твердая рассудительность. Коробило лишь некоторое высокомерие по отношению к окружающим, возможно, чванство, но Дмитро легко прощал пану Модесту этот недостаток. Ведь он и правда был на голову выше окружающих — сравнить хотя бы с Хмелевцем… Пьет, жрет и только талдычит: «Черт бы его побрал!»

Дмитро даже улыбнулся этой мысли. Сливинский заметил улыбку и спросил серьезно:

— Мы не таились от вас, и вы должны оценить это, мой юный друг. Как вы относитесь к нашему предложению?

Заставному показалось, что пан Модест посмотрел на него подозрительно и тяжело, как бы обжег взглядом, но, должно быть, только показалось, потому что тот повторил мягко и даже ласково:

— Мы не заставляем вас, и вы должны сами обдумать этот вопрос для себя…

— Что ж тут обдумывать! — вырвалось у Дмитра. — Конечно, я согласен и охотно буду выполнять ваши приказы!

Сливинский облегченно вздохнул. Если бы этот молокосос отказался, пришлось бы его ликвидировать; это, в свою очередь, привело бы к лишним осложнениям: где взять шофера и кого послать к Грозе связным?.. Не хватало еще пану Модесту в такой сложной ситуации ломать себе голову над этими проблемами! Но все обошлось. Сливинский снова подсел к столу, потянулся к жареной рыбе.

— За успех! — поднял стакан, поморщился и выпил. Когда–то в этом городе он пил только высшие сорта коньяков, а теперь приходится глушить вонючую сивуху. Что ж, все течет, все изменяется. Дай бог схватить этот чемодан, и он никогда в жизни не вернется к такой гадости.

— Когда будут удостоверения и бланки? — спросил у Лизогуба, закусывая.

— Попробуем ускорить… — уклонился тот от прямого ответа. Да и что можно ответить, когда надо еще поговорить с участковым. Согласится ли? Риск большой, однако и деньги немалые. Лизогуб был уверен: согласится. Но ведь удостоверения на дороге не валяются, и участковый не бог Саваоф. Придется кого–то подкупить или незаметно украсть. Все не так просто.

— Не тяните, — попросил Сливинский. — Каждый день на счету.

— А деньги? — вырвалось у Лизогуба.

Пан Модест посмотрел на него, как породистый пес на дворнягу.

— Хотите сейчас?

Лизогуб почувствовал, что переборщил.

— Зачем сейчас, — пошел он на попятную, — можно завтра утром.


Валериан Долишний взял всю вину на себя. Утверждал, что склад оружия создали еще во время оккупации города и за ним должен был прибыть кто–то из оуновского подполья, но так и не появился.

Факты говорили о другом. Эксперты установили, что лишь месяц назад один из ящиков разбился и патроны закатились под дрова. Уже одно это обстоятельство говорило о тесных связях каноника с бандеровцами — материалов для суда набралось достаточно…

И все же Левицкий был недоволен. Дело с чемоданом не продвинулось ни на шаг, интуиция подсказывала: на истории с каноником можно поставить точку. О его аресте уже узнали кому надо, и вряд ли кто–нибудь сунет голову в капкан. Однако полковник приказал установить посты на квартире каноника и возле собора. Человека, который поинтересовался бы личностью Долишнего, немедленно задержали бы.

Кирилюка хотели госпитализировать, но он отговорился тем, что его жена — врач. Катря несколько дней не позволяла ему вставать с постели. Левицкий заходил по вечерам, развлекал Катрю рассказами о необыкновенных приключениях разведчиков. Петр знал, что Иван Алексеевич половину головоломных подвигов выдумывает, но жена принимала все на веру и с обожанием смотрела на Левицкого: Петр однажды шутя намекнул, что герой рассказов — сам полковник. Потом никак не мог переубедить Катрусю, что эти истории — вымысел Левицкого.

Заглянул однажды и Евген Степанович Заремба — бывший руководитель Кирилюка в подполье. Петр виделся с ним мимоходом, а теперь у него было вдоволь свободного времени, и он не отпускал Евгена Степановича. Уже перед освобождением города, когда Кирилюк ушел в партизанский отряд, Заремба попал в гестаповскую западню. Он как раз рассказывал о мытарствах в концлагерях, когда пришел Левицкий. Сначала Евген Степанович нахохлился, но полковник держался тактично, и через полчаса все разговаривали, как старые друзья.

Полковник приехал и на следующее утро. Напился чаю, похвалил Катрю за вкусное печенье, даже заглянул на кухню и только после этого начал издалека:

— Что скажет наш доктор о здоровье пациента?

Петр пожаловался:

— Хочу в госпиталь. Там тоже, говорят, не мед, но такого строжайшего режима…

Катря погрозила пальцем.

Левицкий незаметно подмигнул Петру.

— И все же когда кончится карантин?

— Два–три дня постельного режима, — отрубила Катря, — потом через день, если все будет в норме!

Петр схватился за голову.

— Никогда не женитесь на врачах! — простонал он.

— Неблагодарное существо! — блеснула глазами жена. — И это после того, как я так угождала ему…

Левицкий подхватил Катрю, закружил в шутливом вальсе.

— При–дет–ся зав–тра встать!.. — пропел он, будто не слышал ее слов.

Но Катря сердито вырвалась.

— У него еще не зажила рана, — сказала она жалобно.

— И это называется рана! — сел на кровати Петр. — Паршивая царапина, а не рана. Посмотрите только… — Он сделал попытку размотать бинт, но Катря охнула и отвела его руку. — Нет, теперь только в госпиталь!

— Разбулькался, как гречневая каша… — превратил все в шутку Левицкий. — Но ведь есть дело, и как хорошо было бы, если бы занялся им.

Катря поняла — настаивать не стоит. К тому же муж и правда окреп, и она держала его в постели больше для перестраховки. Но все же что–то недовольно пробурчала, ушла в кухню и демонстративно загремела там кастрюлями.

Еще не веря в победу, Кирилюк вопросительно посмотрел на полковника. Тот кивнул, и Петр, сбросив осточертевшую пижаму, взял рубашку.

— Дело такое, — начал Левицкий, не ожидая, пока Петр оденется, — пять дней назад пропали без вести заведующий облфинотделом и заместитель председателя Поворянского райисполкома. Ехали на машине в город и не доехали.

— Бандеровцы?

— Да.

— Но какое же это имеет отношение?..

— Не спеши! — перебил Левицкий. — Как правило, эти бандиты поджигают машину или просто бросают ее. А тут автомобиль исчез. Подняли на ноги автоинспекцию. Час назад я разговаривал со старшиной, дежурившим в тот день на контрольном пункте. Он помнит эту машину — хорошо знает облфинотдельского шофера — и удивился, что за рулем сидит какой–то парень. Но тот сразу рассеял его сомнения: мол, шофер заболел, а я подменяю… Назвал фамилию, имя и отчество настоящего водителя. Ну и документы в порядке — никакой зацепки. Старшина проверил документы и у пассажира, сидевшего впереди. Тот предъявил удостоверение на имя заведующего облфинотделом. К сожалению, старшина не запомнил его. В машине сидел еще один пассажир, водитель пояснил: из райисполкома. У него старшина документов не спросил — и так все было ясно…

— Постойте, постойте, — заволновался Петр, — и вы считаете…

— Я ничего не считаю. — Левицкий закурил, постучал папиросой о край пепельницы. — Но основания для подозрения есть… Во–первых, на машину напали в районе, где бесчинствует банда какого–то Грозы. Те двое, из Мюнхена, могли ведь связаться с Грозой? — спросил он сам себя. — Могли. Далее. Им надо прорываться в город. Рискованный, но вполне реальный план. Небольшая и не такая уж сложная манипуляция с документами убитых — и они в тот же вечер, как английские лорды, въезжают на машине в город. Обрати внимание, автомобиль не бросают. Стало быть, нужен им. Не кажется ли тебе, что они не знают точно, где этот чемодан, и используют машину для разъездов по городу?..

— Тут их первая ошибка, — вмешался Петр. — Даже если они сменят номер, мы, зная марку машины, можем взять их.

— Конечно, — согласился Левицкий. — «Опель–олимпия» серого цвета. Милиция уже разыскивает ее. Однако я не верю, чтобы они сделали такую ошибку. Надо обладать либо огромным нахальством, либо быть совсем глупыми, чтобы ездить по городу в машине, которую — а они должны понимать это — разыскивают.

— Вы, пожалуй, правы, — задумчиво сказал Кирилюк. — Кстати, почему вы говорите о шофере и пассажирах машины как об убитых? Могло же случиться, что кто–нибудь спасся.

— Найдено место нападения на «олимпию». Девятнадцатый километр от Поворян. А в двухстах метрах от дороги — могила с убитыми…

— Опознаны?

— Да.

— Ну и ну, — покачал головой Петр. — Но ведь прошло пять дней, как бандеровцы в городе. Они могли уже давно найти чемодан — и теперь смеются над нами.

— Все может быть, — вздохнул полковник. — Даже и то, что так хорошо разработанная нами версия не стоит выеденного яйца. Не допускаешь ли ты, что, например, этому Грозе надо было проникнуть в город, скажем, за оружием? К тому же канонику хотя бы?.. Возможно, тут у него явочная квартира и он хотел передать срочное сообщение или связаться с другим бандитом… Вероятны десятки вариантов…

— Но может оказаться реальной и ваша версия.

— Может, — согласился Левицкий, — именно поэтому я и хочу командировать тебя в Поворяны.

— Зачем? — не понял Петр.

— А что, если они, найдя чемодан, уже вырвались из города и теперь ищут пути к Грозе? Мы приблизительно знаем, где дислоцируется эта банда: в лесах к северу от Поворян. Надо создать такой заслон, чтобы эти двое или трое — считая и шофера — не смогли пробиться сквозь него.

Петр подумал и согласился.

— Когда я должен выехать? — спросил он.

— Завтра утром. Начальник райотдела уже ждет тебя.


Дмитро вывел машину в час ночи. Старались ехать боковыми, незаметными улочками. Номера на «олимпии» стояли другие, но Сливинский долго ворчал и тихонько ругался, прежде чем сесть в машину. Предупредил Заставного:

— Не выезжай на центральные улицы. Если будут останавливать, сбивай машиной — и ходу. Задержат — конец…

Дмитро и сам знал, что будет, если задержат. Ощущение опасности горячило ему кровь, но парень не потерял голову, пристально всматривался в безлюдные улицы, готовый к любым неожиданностям.

Доехали без происшествий. Дмитро поставил «олимпию» в тупике, подальше от чужого глаза, и все трое осторожно, стараясь не топать на лестнице, поднялись на третий этаж почерневшего от времени дома. Лизогуб накануне побывал тут и узнал у дворничихи, что Кутковец вместе с женой занимает отдельную двухкомнатную квартиру.

Хмелевец позвонил несколько раз — резко и требовательно. С минуту подождал и снова нажал на кнопку.

— Не хватало еще, чтобы не ночевали дома, — недовольно пробормотал он.

Словно в ответ, за дверью послышалось шлепанье босых ног, посмотрели в глазок и спросили озабоченно:

— Кто там?

— Откройте, из милиции! — властно ответил Хмелевец.

За дверью затихли. Хмелевец хотел еще раз позвонить и повторить приказ, но вот лязгнула цепочка, и тяжелая дверь, обитая вдоль и поперек металлическими полосами, открылась. На пороге стоял низенький человечек с брюшком в пижамных брюках и майке.

Хмелевец, грубо оттолкнув хозяина, шагнул через порог. Сливинский пропустил вперед Дмитра, одетого в военную форму с малиновыми петлицами внутренних войск, и закрыл за собой дверь. Проверив, защелкнулся ли замок, спросил у человечка:

— Вы — Кутковец Владимир Васильевич?

Тот почему–то вытянулся, втянул брюшко и жалобно ответил:

— Да.

— Кто еще дома?

— Жена.

— Пройдемте в комнаты.

В комнате горела настольная лампа. Пан Модест поискал возле входа выключатель, зажег верхний свет. Вынул из бокового кармана красную книжечку, повертел, не раскрывая, перед носом Кутковца:

— Мы из органов государственной безопасности. — Положил на стол бумажку с печатью. — Ознакомьтесь — ордер на обыск квартиры. Лейтенант Тыщук, пройдите в комнату и поднимите супругу этого, — показал глазами на Кутковца, — бандеровского подпевалы.

Хмелевец усмехнулся, шмыгнул в открытую дверь, чуть не столкнувшись с растрепанной женщиной в незастегнутом халате.

— В–вы, — Кутковец начал заикаться, — в–вы ошибаетесь, уважаемые т–товарищи… Я–я никогда не имел связей с бандеровцами…

— Молчи, гад! — замахнулся на него Сливинский, Сел на стул, вытянув ноги, и уставился на Кутковца злыми глазами. — Полгода назад вы давали приют известному оуновскому преступнику Северину Воробкевичу! — отчеканил он. — За это вас будут судить. Только чистосердечное раскаяние смягчит вашу судьбу.

Они стояли посреди комнаты — низенький человечек с брюшком и его жена, на голову выше его в вылинявшем красном халате. У входной двери торчал Дмитро Заставный. Вытащил пистолет и демонстративно держал в руке. Из соседней комнаты доносилось сердитое ворчание Хмелевца, переставлявшего мебель и что–то швырявшего на пол.

— Сядьте на диван, — показал пальцем супругам Сливинский, — и отвечайте на мои вопросы. Только правду, ибо мы знаем все и сразу поймаем вас на лжи.

— Извините, любезный господин, — заговорил Кутковец, — у нас нет секретов от органов власти, мы честные люди и с удовольствием расскажем вам все…

— Молчать! — оборвал его Сливинский. — Укороти свой поганый язык и отвечай только на вопросы! Так вот, прятали ли вы на своей квартире бандеровца Северина Воробкевича?

Кутковец заморгал, обдумывая ответ. Очевидно, решил не отказываться — может, этого Воробкевича арестовали или узнали о нем каким–нибудь другим образом.

— А откуда же мы могли знать, что Воробкевич — бандеровец? Я его знал еще до войны как честного и порядочного человека. Уважаемые господа, я работал лесничим, а он в том же городке преподавал в гимназии…

— Какие мы тебе господа? — вдруг гаркнул Сливинский, и Дмитро Заставный подумал: в этом седом человека погибает незаурядный актерский талант — играет свою роль блестяще, ни разу не сфальшивил. — Почему не прописал его в милиции?

— Так я, товарищ начальник, не очень разбираюсь в этом. Приехал старый знакомый, пробыл три ночи и уехал…

Сливинский сделал вид, что записал этот ответ в блокнот. Хотелось смеяться — старый лис этот Кутковец, такого не сразу припрешь к стене. Как бы между прочим спросил:

— Как был одет Воробкевич и были ли у него вещи?

Подумал: Воробкевич не такой дурак, чтобы открывать этому пройдохе тайну чемодана, и, если не оставил его здесь, Кутковцу нет смысла лгать.

— Он носил черное драповое пальто и гранатовую шляпу. На нем был шикарный костюм из довоенного материала, серого, в клетку. Привез с собой чемодан и саквояж. Красивый чемодан, желтый, крокодиловой кожи.

— Ничего у вас не оставлял?

Неожиданно вмешалась жена. Затараторила:

— Я бы ни за что на свете не разрешила… Квартира маленькая, мы честные люди, зачем нам чужие вещи? Может, еще краденые… Я сразу подумала — чемодан краденый… Поставил его в угол и ни разу не заглянул…

— Помолчи, — перебил ее муж, — товарищу начальнику нечего слушать глупую женщину…

Сливинский потерял интерес к этому человеку — убедился, что Воробкевич не мог оставить чемодан здесь. Лично он тоже бы не оставил — старый пройдоха обязательно докопался бы до долларов. Этому палец в рот не клади — откусит…

И все же следовало доиграть комедию до конца. Заглянул в соседнюю комнату, где хозяйничал Хмелевец, подфутболил подушку с пола.

— Тут — ничего, — со злобой выдохнул Хмелевец, — вот только, — ткнул на кучу шерстяных кофточек, свитеров, новенького белья. — Мелкие спекулянты, черт бы их побрал…

— Бог с ними, надо осмотреться в первой комнате, займись ты, а я загляну в переднюю.

Они быстро закончили обыск, так ничего и не найдя. Сливинский снова сел за стол, побарабанил по нему пальцами, как бы размышляя.

— Значит, так, — сказал он, насупившись, — на первый раз прощаем вас. Арестовывать не будем, но из города вам пока выезжать нельзя. Через несколько дней вызовем для официальных показаний. Подумайте и вспомните все, что говорил Воробкевич. Понятно?

Кутковец сидел раскрыв рот — не верил. Жена заплакала.

— Бог свидетель, пан–товарищ, — застрекотала она радостно, — мы ничего плохого не делали…

— О том, что мы тут были, никому ни слова, — предостерегающе поднял вверх палец Сливинский.

«Переиграл», — подумал Дмитро. Но в конце концов, это уже не имело значения. Надо было спешить: напрасно потеряли час, а должны побывать еще по двум адресам.

Пан Модест оказался предусмотрительным. Не сразу пошел к машине и задержал Хмелевца.

— Посмотри там, парень, — послал вперед Дмитра.

«Боится, — понял Заставный. Правда, если бы возле «олимпии» устроили засаду, попал бы в нее один Дмитро. — Пожертвовали мною!» Эта мысль больно уколола юношу, и он впервые плохо подумал о Сливинском. И все же пошел. Не таясь, кичась этим, как бы подчеркивая свое, презрение к тем, что прятались у ворот за углом. Показалось: за машиной тени. Замедлил шаги, но только на мгновение, все равно было бы уже поздно. Когда убедился, что никого нет, вздохнул свободно и долго усаживался в кресле.

Пока разворачивался, подбежали Сливинский и Хмелевец. Залезли на задние сиденья, молчали, пока не отъехали от дома. Потом пан Модест самоуверенно сказал:

— Ну как мы его, а! Наложил в штаны, прошу извинить. Но ведь, если бы чемодан оставался у него, эта свинья никогда бы не сказала о нем ни слова.

Хмелевец что–то промычал в ответ, а Дмитро обиженно молчал. Ехали по темным переулкам. Только раз пришлось выскочить на центральную магистраль, но Заставный сразу же свернул на боковую улочку, избрав значительно более длинный, но зато безопасный путь.

У Валявских был небольшой полукрестьянский домик в три комнаты, затерявшийся среди фруктовых деревьев. Это вполне устраивало Сливинского — подальше от чужих глаз, как, наверное, устраивало когда–то и Воробкевича: в большую коммунальную квартиру он бы не сунулся.

Калитка не поддалась, но Дмитро перелез через забор и отодвинул простой железный засов. Обошел собачью конуру, пса не было, или крепко спал — не лаял. Постучали. Долго не отвечали, пока Хмелевец не спустился с крыльца и не забарабанил в окно. За занавеской мелькнуло лицо.

— Выйдите, — крикнул Хмелевец, — есть дело, мы из милиции!

Женщина смотрела нерешительно и поверила, лишь увидев Дмитра в военной форме. Открыла, включив свет в передней.

Ввалились, оттерли хозяйку к стене.

— Гражданка Валявская? — грозно спросил Сливинский, измерив ее взглядом с ног до головы. Ничего, под сорок уже, но сохранилась хорошо. Фигура не расплылась, и лицо еще не подурнело. Правда, морщинки у глаз, но у кого в сорок нет морщин?

— Да, я Нина Петровна Валявская! — ответила она с достоинством. — Но какое вы имеете право вот так врываться ночью в частный дом.

— Поговори тут! — с присвистом выдохнул Хмелевец. — Она еще прав хочет! Умела напакостить, умей и отвечать!

— Пройдемте, — охладил его Сливинский, — у нас есть ордер на обыск дома.

Первая комната служила гостиной: красиво, но несколько старомодно меблированная, с большим вытертым ковром на полу.

— Прошу предъявить ордер на обыск и документы… — протянула руку Валявская.

— Грамотная! — скривился Хмелевец и помахал перед носом женщины красной книжечкой, не раскрывая ее.

Сливинский положил на стол ордер и дал посмотреть удостоверение.

— Ну что ж, — сразу как–то съежилась женщина, — делайте свое дело… А понятые?

— Обойдетесь… Кто еще в доме? — Сливинский подошел к двери, ведущей в другую комнату.

— Только я и дочь. Она в спальне. — Валявская кивнула на другую дверь.

— Разбудите…

Женщина пошла в спальню, пан Модест — за ней.

— Девушка спит и не одета, — попробовала протестовать Валявская, но Сливинский оборвал ее:

— Мы тут не будем разводить китайских церемоний. Поднимите дочь, но разговаривать с ней запрещаю. Я не буду смотреть…

Девушка сама вышла в гостиную. Мать в молодости была хороша, а эта — просто красавица. Большие темные глаза, прямой точеный нос, нежный овал щек. А скромное платье натягивалось на такой высокой и красивой груди, что пану Модесту на мгновение захотелось бросить все к черту… Обуздал себя, пригласил мать и дочь сесть, начал учтиво:

— Нам известно, что у вас несколько дней прятался товарищ вашего покойного мужа, бывший преподаватель гимназии Северин Воробкевич. Не так ли?

— Так, — подтвердила женщина, — но почему же прятался? В гостиницах трудно с местами, и вполне естественно, что он остановился у нас. Правда, просил не афишировать его пребывание в городе, потому что разошелся с женой и не хотел, чтобы она узнала.

— И вы ему поверили? — нагло рассмеялся Сливинский. — Конечно, вы не знали, что Воробкевич — известный бандеровец, бандит, и Советы давно уже разыскивают его?

«Первая ошибка, — определил для себя Дмитро, просматривавший вещи в комоде. — Кто же так скажет: «Советы»?»

Пан Модест сам понял, что допустил промах.

— Так, кажется, вы называете Советскую власть? — сделал он неуклюжую попытку поправиться. — И вы не знали, что Воробкевич еще до войны вступил в ОУН?

Валявская непонимающе смотрела на Сливинского. Наконец пришла в себя.

— Так вот почему он исчез, когда я предложила прописаться… — тихо сказала она. — Какой подонок!

— Давайте без эмоций, гражданка Валявская! — громыхнул кулаком по столу Сливинский. — Говорите правду — мы все знаем и вам только хуже будет!

— Но ведь… — начала Валявская и не докончила. Пронизывающе посмотрела на Сливинского. — Но какое право вы имеете нас допрашивать? — вдруг засомневалась она. — У вас ордер на обыск, а вы… И какое отношение имеет милиция к политическим делам?..

— Тебя спрашивают, отвечай… — угрожающе сказал Хмелевец.

— Я предложила Воробкевичу прописаться, и он в тот же день уехал. Объяснил, что получил телеграмму из Тернополя.

— Что–нибудь из вещей оставил? — сверлил ее глазами Сливинский.

— У него был один чемодан и саквояж. Приехал на извозчике и все увез.

— Лжешь! — толкнул женщину в плечо Хмелевец.

— Не смейте трогать мамочку! — вскочила девушка. — Мамочка никогда не лжет.

— Брось, Галя! — остановила ее Валявская. Она пересела на стул — напротив пана Модеста, — их разделял только стол. Провела ладонью по лбу, как бы вспоминая что–то, вздохнула. — Нет, не может быть… — сказала про себя.

— Что вы хотите сказать? — насторожился Сливинский. — Будете отвечать или нет? Иначе мы арестуем вас! — пригрозил он.

— За что? — не выдержала дочь.

Сливинский посмотрел на нее с удовольствием: какая грудь, святая дева Мария, какая грудь! Конечно, сама дева позавидовала бы такой…

«Действительно, за что?» — подумал Заставный. Стоял опершись на комод и неприязненно смотрел на Сливинского. Неужели он ничего не понимает? И ребенку ясно, что Воробкевич не мог оставить здесь чемодан.

Эти женщины нравились Дмитру. Не испугались, как Кутковец, и держатся с чувством собственного достоинства. А девушка — как назвала ее мать? Кажется, Галя, — хороша, даже смотреть неудобно, так хороша. И Дмитро лишь искоса посматривал, чтобы не встретиться взглядом.

— Мы можем арестовать вас за то, — Сливинский встал, картинным жестом поправил шевелюру (все же обращался к красивой девушке), — что вы не хотите помочь органам Советской власти в расследовании важного преступления…

— Он! — крикнула вдруг Валявская. — Его жест! Ну и проходимец же вы, господин адвокат!

Сливинский скривился так, словно хлебнул уксуса.

— Молчать! — заорал он опершись о стену. — Я приказываю вам молчать!

Валявская встала перед ним не отводя глаз. Сказала спокойно:

— Я помню вашу речь, господин Сливинский, на процессе Слепушенко. Большой был мерзавец, и процесс получился громким. Вы защищали его, и вроде неплохо. Мы с мужем были в суде… О, я должна была сразу узнать вас!

Пан Модест попробовал непринужденно улыбнуться.

— Вы меня спутали с кем–то или просто выдумываете, чтобы оттянуть время. Не поможет!

— Нет, я не путаю, господин Сливинский. — Женщина села, будто у нее подломились ноги. — И как я сразу не раскусила вас? Вваливаются ночью без понятых, как бандиты… Неужели я могла хоть на мгновение подумать, что так могут поступать наши? Зачем вам нужна эта инсценировка, господин Сливинский?

Пан Модест несколько секунд стоял молча. Наконец решившись на что–то, обошел стол и сказал почти умоляюще:

— Выйдем на минутку в ту комнату…

Валявская нерешительно встала. Проходя мимо Хмелевца, Сливинский многозначительно мигнул, и тот понял его. Как только за ними закрылась дверь, он двинулся на девушку, грубо дернул за руку. Она сделала шаг назад, защищаясь, и упала.

— Не трогайте ее! — бросился на помощь Дмитро, но не успел. Хмелевец нагнулся, в его руке блеснул нож, и он точно рассчитанным движением всадил его в спину девушки. Она еще успела охнуть. «Галя!» — донеслось из–за дверей; раздался выстрел — тихий, будто разбилась электрическая лампочка.

— Что вы сделали! — закричал Дмитро. — Что вы!.. — Он смотрел на тело девушки и не верил. — Что вы!..

— Заткнись, сопляк! — схватил его за воротник Хмелевец. — Видишь же, что не было другого выхода!

На пороге появился Сливинский. Совал в карман пистолет и никак не мог попасть.

— Быстрее, — бросил он Хмелевцу, — надо инсценировать убийство с ограблением… Я посмотрю, все ли спокойно…

Хмелевец заглянул в ящик стола, вытащил деньги. В спальне подхватил с ночного столика кольца и часы, бросил взгляд на шкаф. Дорогу к нему загораживал Заставный.

— А ну подвинься! — хотел оттолкнуть, но парень поднял руку с пистолетом. — Ты что, сдурел?

— Убийца! — крикнул Дмитро. — Бандит и убийца!

Хмелевец пригнулся, готовясь ударить, но Заставный уже бросил пистолет на пол и отступил. «Убийца! — подумал он. — А я?» Вспомнил, как стоял корреспондент у стены, как стекал по его лицу пот, какая смертельная тоска была в глазах. А он резанул из автомата… Разве не убийца?

Хмелевец вытаскивал из шкафа какое–то барахло.

— Ну оклемался? — положил он тяжелую руку Дмитру на плечо. — Давай… — подтолкнул его к двери.

Заставный вышел. На крыльце увидел Сливинского.

— Поехали, — сказал тот так просто и спокойно, будто ничего не случилось. И деловым тоном спросил: — Свет выключили?

— Угу… — буркнул Хмелевец. — Возьмите эту шубу…

— Зачем же? — недовольно прошептал пан Модест. — Я же просил брать только ценные вещи!

— А шуба не ценная? — возразил Хмелевец. — Почти новая, и мех какой!.. Каракуль!..

— А–а… — махнул рукой Сливинский. — Черт с тобой…

— К профессору? — спросил Хмелевец.

— А не поздно?

— Полчетвертого, успеем.

— Конечно, лучше сразу… — Сливинский произнес эти слова и вдруг подумал: «А если и у профессора нет чемодана?» Сердце екнуло — все тогда псу под хвост. И переход границы, и авантюра с машиной… Легко ли пережить то, что пришлось сделать сейчас? А впереди еще новый переход через границу… К тому же как встретят их Павлюк и майор Гелбрайт — поверят ли?

Стало холодно и тоскливо, жалко себя. Неужели все напрасно?

Сказал решительно:

— Поехали.

— Только парень наш того…

— Испугался? — похлопал пан Модест Дмитра по плечу. — Ты же из отряда Грозы, неужели не видел?..

«Видел и даже стрелял, — думал Дмитро. — убийца!.. Но ведь там — лицом к лицу, а тут — двух женщин… Погоди–ка, я лгу самому себе — не лицом к лицу. Стояли безоружные у стенки, и пот стекал по лицу… Значит, убийца, и разницы между мною и этими нет…»

— Поехали, — сказал он. От прикосновения Сливинского сделалось гадко. Представил себе: вместо тех поставить к стенке этого или Хмелевца. Резанул бы не колеблясь. Но шел за ними и послушно сел в машину. Кто сказал, что обстоятельства бывают сильнее человека?

Особняк, где жил профессор Янышевский, стоял напротив парка, на улице, которая круто шла вверх. Профессор — старый холостяк — жил вместе с дальней родственницей, пожилой женщиной, командовавшей им, как хочет. Так она хвалилась Лизогубу, случайно помогавшему ей сесть в трамвай и даже подержавшему авоську с продуктами.

У профессора было европейское имя, и Сливинский предупредил, чтобы держались вежливо, не вмешивались в разговор и делали только то, что он прикажет.

Звонить пришлось недолго: родственница профессора, должно быть, страдала бессонницей и сразу подошла к дверям. Внимательно посмотрела в глазок, потом чуть приоткрыла дверь и, не снимая цепочки, принялась расспрашивать, кто и зачем… Узнав, в чем дело, бесцеремонно закрыла дверь под носом у «представителей власти» и пошла будить профессора.

Сливинский начал нервничать — проклятая ведьма могла испортить им всю обедню: вдруг профессору взбредет в голову позвонить в управление госбезопасности? Решил подождать пять минут и ехать, но не прошло и трех, как им открыл сам профессор.

Пан Модест прикинул: за три минуты Янышевский, поднятый с постели, не успел никуда позвонить, тем более что вряд ли у него был номер телефона милиции или управления госбезопасности — телефонный справочник в городе не был издан.

Проследовали за профессором в его кабинет. Большая комната с письменным столом, двумя креслами и книжными шкафами. Янышевский пригласил садиться, но сам не сел. Обошел стол, как бы отгораживаясь им от непрошеных гостей, стоял высокий, прямой и смотрел сурово и независимо.

— Извините, Борис Вадимович, — Сливинский положил на стол ордер на обыск, — мы к вам с неприятной миссией. Дело в том, что у вас, по нашим сведениям, хранится чемодан арестованного органами безопасности Северина Воробкевича. У нас нет оснований обвинять вас в чем–нибудь, ибо знаем: вам неизвестно, что в чемодане…

— Олена! — позвал профессор и, когда старуха заглянула в кабинет, приказал: — У меня в библиотеке за стеллажами стоит высокий желтый чемодан. Принеси его сюда!

— Лейтенант Тыщук! Помогите! — чуть не поперхнулся пан Модест. Обрадовался так, что отяжелело тело — в изнеможении опустился в кресло.

— Что натворил этот Воробкевич? — спросил профессор, глядя куда–то в сторону, словно, кроме него, в кабинете никого не было.

— Следствие еще продолжается, — осторожно объяснил Сливинский, — и я не имею права…

— Жаль его, — сухо констатировал Янышевский. — Это — сын моего бывшего коллеги, и мне жаль его…

— В наше время, — лицемерно вздохнул пан Модест, — мы часто обманываемся в людях, которым верим. Нас окружают враги, враги народа, — уточнил он, — и мы не потерпим…

— Вот чемодан, — перебил его профессор. — У вас все?

Сливинский чуть не оплошал — рванулся к чемодану, который Хмелевец поставил у порога, но в последний момент сдержался.

— Извините, что побеспокоили вас, товарищ профессор, — ответил Сливинский, не сумев скрыть радостной улыбки. — Не смеем больше отнимать у вас время…

Янышевский обошел стол, остановился у двери.

— Не надо извиняться, — нагнул он голову, — вы исполняли свои обязанности. Мое почтение!

— Приятно иметь дело с интеллигентными людьми.! — воскликнул Сливинский, когда они вышли на улицу.

— Большевистский выкормыш, черт бы его побрал!.. — плюнул Хмелевец. — Я бы его…

— Не надо эмоций, Семен, — почти пропел Сливинский. — Все хорошо, что хорошо кончается!

Чемодан положили на заднее сиденье, пан Модест сел рядом с Дмитром. Прежде чем завести мотор, тот повернулся к Сливинскому:

— Скажите, зачем вы убили этих двух женщин? — Казалось, он сказал громко, а вышло шепотом.

Пан Модест потер подбородок, несколько секунд подумал и доверительно сказал:

— Неужели ты думаешь, что мы просто убийцы? Большевики обвиняют нас в этом, однако такое же право обвинять есть и у нас. Мне не хотелось стрелять, и я, скажу откровенно, сделал это через силу. У этой девушки было все впереди, красивая девушка… — вздохнул он вполне естественно. — Но Валявская узнала меня, она сообщила бы энкавэдэшникам. Я не уверен, что у них нет моего фото… Понимаешь теперь, что из этого могло выйти?!

Дмитро кивнул. Понял: Сливинский спасал собственную шкуру… Конечно, логика в его рассуждениях есть… Возможно, логика людоеда, но тебе ли судить его — у самого руки в крови…

«Олимпия» быстро катилась по крутой улице, приходилось притормаживать. Дмитро подумал: почему он должен жалеть этих, если отец — его отец, который никогда не кривил душой и всем говорил правду в глаза, — бедствует где–то в Сибири? Даже письма не доходят…

Впереди выросла черная фигура. Уже светало, и Дмитро даже издали увидел шинель милиционера. Машинально нажал на тормоза, Сливинский охнул, а Хмелевец, схватившись за спинку переднего сиденья, прошипел:

— Гони, черт бы тебя побрал!..

Дмитра уже не надо было подгонять. Растерянности как не бывало. Газанул так, что застучало в моторе — хорошо, машина шла под уклон, — рванул на середину улицы, проскочив, может быть, в нескольких сантиметрах от милиционера. Тот резко засвистел — Дмитру показалось: на весь город, — но «олимпия» уже поворачивала за угол.

— У него мотоцикл, — успел заметить Хмелевец.

— А у нас запас скорости! — хвастливо ответил Дмитро. — Мы сейчас юркнем в этот переулок… Смотрите назад, не видно ли его?..

Они пролетели переулок; Дмитро, не сбавляя скорости, срезал поворот так, что заскрипела резина и задок машины занесло.

— Проскочил прямо… — сообщил Хмелевец дрожащим голосом. — А может, нам ничто не угрожало и это была обычная проверка?..

— Так прошу вас выйти из машины и узнать! — зло оглянулся назад Сливинский. Ему было страшно, он держался за щиток и настороженно всматривался в полутемную улицу.

Дмитро гнал вовсю, сворачивая в кривые и узкие улочки. Через несколько минут убедились, что скрылись.

— Сейчас в городе поднимут тревогу, — сказал Заставный, — а нам, чтобы попасть домой, надо еще выехать на Городецкую…

— Ни в коем случае! — ужаснулся пан Модест.

— Что же делать?

— Вот что, — предложил Хмелевец, — машину бросаем, а сами — пешком.

— Чтобы первый же милиционер, увидев на рассвете трех человек с чемоданом, задержал нас? — иронически спросил Дмитро. — Кроме того, они вызовут собаку и пойдут по нашим следам.

— Правильно, — одобрил Сливинский. — Давай к вокзалу.

Теперь ужаснулся Хмелевец.

— Там же милиции и энкавэдэшников — как блох на шелудивом псе…

— Но там есть машины и извозчики. И никто не заподозрит человека с чемоданом.

— Вы правы, — подтвердил Заставный. — Поставим «олимпию» в квартале от вокзала, поймаем какой–нибудь транспорт и…

— У тебя светлая голова, юноша, — похвалил Сливинский. Не потому, что действительно хотел похвалить. Недавняя стычка с Дмитром, хотя и кончилась благополучно, оставила неприятный осадок, и он бессознательно льстил пареньку.

Остановились неподалеку от вокзала. Хмелевец схватился за чемодан, и это не понравилось Сливинскому. Но промолчал, вывернул шубу подкладкой наружу, аккуратно сложил внутрь барахло, украденное из шкафа Валявской, упаковал.

— Не надо! — засомневался даже Хмелевец. — Узел какой–то…

— Не люблю оставлять вещественных доказательств, — объяснил Сливинский. — Через час найдут машину с шубой, а через пять–шесть установят, что она из гардероба Валявских… Кумекаете?

— А мы в это время будем пить кофе у Лизогуба…

— По–разному бывает, — мрачно перебил его пан Модест, — на всякий случай хочу застраховать себя от обвинения в убийстве.

Перешли на другую сторону улицы. Дмитро побежал к вокзалу и остановил грузовик.

— Подкинь на Городецкую.

— Не могу, должен сейчас быть…

— Получишь сотню, — не дослушал его Дмитро.

— Полторы…

— Давай.

Когда до дома Лизогуба оставалось два квартала, Сливинский, сидевший в кабине, остановил машину. Расплатился и двинулся к соседней калитке. Хмелевец потащил за ним чемодан, и, только когда грузовик исчез за углом, свернули на Июньскую.


Трегубов позвонил Левицкому:

— Интересные новости, Иван Алексеевич…

— Иду… — Левицкий положил трубку. Что за новости? Может, что–нибудь от Кирилюка?

Трегубов листал на столе какие–то бумаги.

— Докладная городской автоинспекции, — подвинул Левицкому бумаги. — В четыре часа тридцать пять минут младший лейтенант Рубцов, дежуривший на углу улиц Самборской и Цветочной, заметил «опель–олимпию» серого цвета, номерной знак «УГ–03–77», на большой скорости спускавшуюся по Самборской. Автоинспектор сделал знак остановиться, но машина обошла его и, не снижая скорости, свернула на Цветочную. Пока Рубцов добежал до мотоцикла и пытался догнать, «олимпия» затерялась в переулках.

Трегубов помолчал, давая Левицкому возможность, как он любил выражаться, освоиться с этим донесением. Потом взял другую бумагу.

— Приблизительно через час, — продолжал он, — серую «олимпию» с этим же номерным знаком заметил старший сержант Савчук, несущий службу в районе вокзала. Мотор еще был теплый, машина стояла у тротуара в темном месте. Ничего подозрительного в «олимпии» не найдено. Автоинспекция установила, что это тот самый автомобиль, который принадлежит облфинотделу.

Левицкий внимательно прочитал и эту бумагу. Догадывался: у Трегубова не все — держал ладонь на папке и молчал, явно выжидая.

— Я же вижу, Георгий Власович, что самое важное вы придержали на закуску, — сказал он.

— Ох, прозорливец, — засмеялся тот, — от вас ничего не скроешь! Дело неприятное, убийство… Сегодня ночью убиты мать и дочь Валявские. Жили в собственном доме на Коммунарской улице. Мать получила пулю в сердце, дочь убита ударом ножа в спину. Работники милиции, осмотревшие место преступления, пришли к выводу, что убийство осуществлено с целью ограбления. Преступники взяли деньги, золотые кольца, часы, некоторые вещи. Однако интересно вот что. — Трегубов придвинул Левицкому папку. — Покойный муж Валявской работал два года в одной гимназии с Северином Воробкевичем. Когда мои ребята убили этого бандита, я лично интересовался его биографией и наткнулся на фамилию Валявского — Павлюк дружил с ним. Сегодня утром мне доложили о происшествии на Коммунарской, и я вспомнил ту историю. Сейчас проверили: это — семья того самого Валявского… Видите, память не подводит! — сказал он не без гордости.

— В каком районе города Коммунарская улица?

— Я уже подумал об этом, — поднял правую бровь Трегубов. — Правда, допустим, что преступники нашли чемодан на квартире у Валявских. Убив женщин, возвращались домой и наскочили на автоинспектора. Но с Коммунарской на Самборскую, где их увидели, можно проехать лишь так, — Трегубов подошел к карте города, показал карандашом, — и они бы ехали вверх, значит, побывали еще где–то, потому что спускались по Самборской. Тут их пытался остановить автоинспектор — скрылись и переулками проскочили к вокзалу. Бросили «олимпию». Кстати, мы попробовали пустить по следу собаку, но где там: вокзал, наняли извозчика или автомобиль и исчезли, не оставив следов.

— Необходимо установить, — глухо сказал Левицкий, — был ли чемодан на квартире Валявских. Это очень важно: будут искать его или уже нашли…

— Не вижу возможности.

— Следует произвести тщательнейший обыск в доме Валявских. Я сам поеду туда. Распорядитесь, чтобы поставили постового у дома и никого не пускали. Где «опель–олимпия»? Надо немедленно взглянуть на нее.

— Я приказал доставить ее в наш гараж.

— Прекрасно. — Левицкий уже направлялся к двери. — Тогда не будем терять времени.

Иван Алексеевич зашел в отведенный ему кабинет за шляпой. Когда уже запирал дверь, услышал телефонный звонок. Вернулся, снял трубку.

— Ну что ж, товарищ полковник, — услышал то ли торжественный, то ли встревоженный голос Трегубова — не разобрал, — все это были цветочки, а ягодки впереди, кажется. Спускайтесь вниз, встретимся у выхода.

— Что?.. — начал Левицкий, но Трегубов не дал договорить:

— Я еще и сам не сообразил… Спускайтесь…

Их уже ждала большая черная машина с порученцем на переднем сиденье. Левицкий молча уселся сзади — -ждал, пока Трегубов сам расскажет, куда и зачем едут.

— У вас железный характер, — заметил тот, — я бы уже не выдержал…

— Привычка, — пожал плечами Иван Алексеевич, — без выдержки у нас нельзя.

Трегубов пропустил намек мимо ушей или просто не заметил его. Сказал, пристально глядя на Левицкого:

— Только что дежурному по управлению звонил профессор Янышевский. Это, — пояснил он, — какая–то лингвистическая знаменитость, человек с европейским именем… Но не в этом дело. Говорит, что сегодня ночью работники госбезопасности забыли у него ордер на обыск. Забрали какой–то чемодан, а ордер забыли… Кстати, профессор живет на Самборской!

Левицкий на секунду закрыл глаза.

— Может, милиция? — спросил он.

— Прокуратура не выдавала ордер.

— Любопытно… Мы едем к профессору?

— Да.

— Как его имя и отчество?

— А бог его знает…

— Можно уточнить?

Трегубов положил руку на плечо шофера.

— Остановись возле телефона! — приказал он. — Леша, позвони в университет.

— Борис Вадимович… — сообщил порученец через несколько минут.

— Зачем вам его имя? — пожал плечами Трегубов, когда тронулись. — Не все ли равно?

— Человек с европейским именем — это вы сами сказали, профессор университета. Ему будет приятно, если мы станем называть его неофициально. Между прочим, я и дворника называю по имени и отчеству…

Трегубов с удивлением посмотрел на Левицкого, но спорить не стал…

— Приехали… — Порученец показал на красивый особняк, обвитый плющом.

Теперь родственница не рассматривала посетителей в глазок, а открыла, как только порученец позвонил. Проводила в кабинет. Профессор стоял у стола, как и ночью, только теперь на нем был не халат, а темный костюм, накрахмаленная сорочка с галстуком. Поклонился посетителям, приглашая сесть, и сам сел, положив руки на стол, старческие руки с узлами вен и дряблой кожей.

— Я — начальник областного управления государственной безопасности, — представился Трегубов, предъявив удостоверение. — Полковник Левицкий из министерства…

Янышевский внимательно посмотрел на удостоверение, вынул из ящика стола бумагу, протянул Трегубову:

— Вам знаком этот документ?

Трегубов посмотрел, передал Левицкому.

— Фальшивка, — констатировал тот. — К тому же очень неуклюже подделана.

— Я не специалист по криминалистике, — сухо сказал профессор, — и я не должен толковать документы. Не кажется ли вам, что это ваша обязанность?

Трегубов покраснел. Левицкий взял инициативу в свои руки.

— Ваше замечание справедливо, Борис Вадимович, наши органы для того и созданы, чтобы охранять честных людей от врагов и мерзавцев. Но ситуация сейчас такова, что требуется ваша помощь. Не сможете ли вы подробно рассказать о том, что произошло здесь сегодня ночью?

Профессор сидел прямо, смотрел перед собой, и его волнение проявлялось лишь в том, что он слегка похлопывал ладонями по полированной поверхности стола.

— В начале пятого меня разбудила родственница, которая ведет наше хозяйство. — Профессор говорил так, будто читал лекцию в университете: ни к кому лично не обращаясь. — Сказала, что пришли из госбезопасности, я велел впустить. Вошли трое, двое в штатском, третий в военной форме с пистолетом, в кобуре. Предъявили этот ордер на обыск и поинтересовались чемоданом, который полгода назад оставил на хранение сын моего покойного коллеги Северин Воробкевич. Вели себя вежливо, оснований для сомнений у меня не было, поэтому я и отдал чемодан. Вот, собственно, и все.

— Вас не удивило, что полгода никто не приходил за чемоданом? — быстро спросил Трегубов.

Профессор впервые посмотрел на него:

— У меня много своих дел, и я забыл о чемодане.

— И не поинтересовались его содержимым?

— Не имею привычки рыться в чужих вещах.

Разговор начинал приобретать нежелательный характер, и Левицкий решил вмешаться.

— Прошу извинить, Борис Вадимович, — повернулся он к профессору, насколько позволяло кресло, — я хотел задать вам еще один вопрос. Вы — единственный человек, который видел этих людей и может описать их приметы. Речь идет о задержании государственных преступников, которые, кстати, подозреваются в убийстве двух беззащитных женщин. И кто знает, что еще они могут натворить!

— Любопытно, — встрепенулся профессор, — я бы никогда не принял их за бандитов. Производили впечатление интеллигентных людей. Хотя, — задумался он, — разговаривал со мной только один. Седой, высокого роста, с правильными чертами лица, я бы сказал, римский профиль. Несколько сутулый. На нем был темно–синий костюм. Я бы дал ему лет пятьдесят или несколько меньше. Второй… — он потер лоб, — нет, я его не запомнил… Лысый и, кажется, курносый. Лет сорока. И третий — в военной форме, совсем юный. Помню только, что розовощекий и белокурый…

— А чемодан? Какой он?

Профессор пальцем начертил на столе прямоугольник.

— Приблизительно такого размера, желтый, под крокодилову кожу.

— Извините за вторжение, — встал Левицкий.

Профессор сказал все, и вряд ли был смысл еще расспрашивать его.

Ехали молча, не очень довольные друг другом. Первым нарушил молчание Левицкий — работа прежде всего. Предложив Трегубову папиросу, пожаловался:

— Они обошли нас на повороте в прямом и в переносном смысле слова. Дела скверные, и я не знаю, что доложить генералу Роговцеву…

— Но ведь, — оживился Трегубов, — теперь мы знаем их приметы — это раз. Знаем, какой чемодан, — два! Наконец, теперь точно знаем, что проклятый чемодан в их руках, а не между небом и землей. Все же сдвинулись с мертвой точки.

— Прибавьте еще: установили, откуда они приехали в город, — сказал Левицкий. — Думаю, и возвращаться будут тем же путем. Это также весомый фактор.

— Значит, для пессимизма оснований нет! — засмеялся Трегубов.

Полдня отсыпались и собрались на обед заспанные и вялые. Только Сливинский был выбрит, в свежей сорочке и хотя не в новом, но еще приличном светлом костюме. Он распорядился:

— Одежду, в которой ездили, отдайте Яреме Андриевичу. Когда–нибудь спустит на барахолке.

— Зачем? — не понял Хмелевец.

— Нужно… — коротко ответил пан Модест. Не станет же он и правда объяснять этому мужлану, что прошел хорошую гестаповскую школу: сколько неопытных подпольщиков они задержали, зная только, как они одеты!..

На обед отвалил денег не скупясь, и Лизогуб где–то достал даже бутылку коньяку. Сливинский налил себе полстакана, остальные дули водку.

— Клопами пахнет, — поморщился Хмелевец, глядя, как пан Модест смакует настоящий армянский коньяк. — Тьфу, гадость…

Сливинский лишь улыбался: свинья свиньей, а еще и пыжится. Беспокоил его Дмитро Заставный. Сидел мрачный, почти не разговаривал и неохотно тыкал вилкой в полупустую тарелку. Пан Модест подумал: а если парня того — к праотцам?.. Но кто тогда пойдет к Грозе? Потом расскажет куренному о поведении мальчишки, пусть сам решает, как с ним поступить. Теперь же… И Сливинский разговаривал с Заставным как ни в чем не бывало. Рассказывал об анекдотических случаях из своей адвокатской практики, стремясь показать себя в выгодном свете, и скоро заметил, что Дмитро повеселел, с интересом слушает его и даже перебивает вопросами. В конце концов, мальчишка не так уж плох, решил пан Модест. Просто дал о себе знать недостаток выдержки. Что ни говори, а вчерашний гимназист — оботрется и станет человеком…

После обеда отозвал Дмитра в уголок и спросил:

— Ты готов завтра выехать к Грозе?

Внимательно смотрел на Дмитра, заметил бы малейшую фальшь.

— Конечно, если надо…

— Поедешь поездом до Злочного. Оттуда — на попутных машинах. Доберешься до села Пилиповцы, найдешь отца Андрия Шиша.

— Знаю его.

— Вот и хорошо. Он сам свяжется с Грозой. Пусть назначит место встречи. Лучше где–нибудь возле Злочного. Туда мы доберемся на машине или поездом, и было бы прекрасно, если бы Гроза ждал в тамошних лесах. Отец Андрий должен приехать сюда — он знает эту явку — с ответом. Все понял?

— Все.

— Вот возьми деньги.

— Зачем столько?

— Бери, бери… Все может быть, от Злочного до Поворян не пять километров… А теперь — спать!

— Я же спал, полдня…

— Ты выпил водки, а уедешь затемно, и голова у тебя должна быть свежая. Не хочешь спать, ляг в садике и почитай. Все равно заснешь.

— Где чемодан? — крикнул Хмелевец пану Модесту, когда тот выпроводил юношу. — Любопытно посмотреть…

— В надежном месте! — отрезал Сливинский и пристально посмотрел на Хмелевца.

Но тот не сдавался:

— Я хотел бы заглянуть в чемодан, черт бы его побрал! Мы вместе рискуем и…

— Чемодан спрятан, доставать его пока не будем! И прошу не совать нос куда не следует!

Хмелевец почувствовал, что перегнул палку. У Сливинского все явки — без него он сразу пойдет ко дну. Сделал попытку превратить все в шутку, хотя губы дрожали от ярости:

— Черт с ним, с чемоданом! Давайте выпьем еще, пан Модест!

— С радостью.

Сливинский налил ему стакан почти доверху. Себе тоже. Подождал, пока Хмелевец выпьет свой, сделал глоток и незаметно отставил. Но уже не надо было и таиться: Хмелевец окончательно опьянел. Попытался затянуть какую–то песню и повалился на кушетку. Почти сразу же заснул.

Сливинский озабоченно посмотрел на часы. У него были свои планы, и, кажется, он развязал себе руки. Надел шляпу — светло–серую, в тон костюму, — выскользнул за калитку и поспешил к трамвайной остановке.

В центре нашел справочное бюро.

— Прошу адрес, — обратился он к девушке. — Радловская Ядвига Юрьевна. Сколько лет? Приблизительно двадцать шесть. Через час? Большое спасибо.

Не хотел слоняться по улицам. Купил в киоске газету, свернул в парк. Напротив университета сел в безлюдной аллее на скамейку. Не читалось. Думал о Ядзе. В городе ли она и что делает? Знал, что осталась, но не мог ничем помочь: сам бежал от Советов так, что пятки сверкали, чуть не попал в окружение. Слава богу, выручил гестаповский жетон — посчастливилось устроиться на попутную машину.

Час прошел незаметно, и Сливинский подождал еще минут двадцать, чтобы лишний раз не подходить к справочному бюро. Шел медленно, со скучающим видом, небрежно помахивая свернутой газетой. Специально настраивал себя — сейчас девушка ответит: гражданка Радловская в городе не проживает… Что ж, это вполне возможно. Прошло два года, и кто знает, куда занесло Ядзю!..

Девушка, увидев его, игриво улыбнулась и протянула бумажку. Пан Модест даже не поблагодарил. Прочитал, не веря глазам: «Улица Менжинского, 8, квартира 9». Где же эта чертова улица? Поменяли названия, и не найдешь… Не сразу сообразил, что стоит у справочного бюро. Даже выругался про себя — ишь как обрадовался! Как мальчишка!..

— Как добраться до улицы Менжинского? — повернулся к окошечку.

Девушка, должно быть, рассердилась, потому что, не поднимая глаз, буркнула:

— С вас пятьдесят копеек, гражданин.

Сливинский вынул десятку. Девушка объяснила, как ехать, начала считать сдачу, но пан Модест уже спешил к трамваю.

Улица Менжинского — узкая, залитая асфальтом, со старыми трех–и четырехэтажными домами. В таких домах раньше жили десятки лет, рождались и умирали… По вечерам закрывались ворота — у каждого был свой ключ; в гости ходили редко и приглашали к себе тоже неохотно.

Сливинский прошелся взад–вперед мимо восьмого дома; остановился возле девочек, игравших в классы на разрисованном мелом тротуаре. Немного постоял, наблюдая; завел разговор с девочкой лет шести, ожидавшей своей очереди:

— Как зовут?

— Валя, — подняла та любопытные глазки.

— Ты живешь в этом доме?

— Да.

— И давно?

— Давно, уже год.

— Да, это давно, — согласился пан Модест. — А в какой квартире?

— А зачем вам?

— Не рядом ли с тетей Ядзей?

— Нет, она на втором этаже, а мы на четвертом.

— Тетя Ядзя живет одна?

— Она плохая, — закричала девочка, — плохая, плохая!..

— Почему?

— Мама говорила тете Олене, что от нее муж ушел… Дядя Петро… Хороший был, давал нам конфеты…

Сливинский пожалел, что у него не было конфет.

— Ничего, — пообещал он, — я тебе в следующий раз куплю.

— Купи, — обрадовалась девочка, — я люблю конфеты!

Он подождал, пока подошла ее очередь играть, и незаметно юркнул в ворота. Деревянная лестница противно скрипела под ногами, и пан Модест почему–то шел на цыпочках. Девятую квартиру увидел еще издали: дверь, обитая клеенкой, металлический ящик для писем и никелированная ручка. Остановился перед дверью и не осмеливался позвонить. Только теперь осознал, какой след оставила в его сердце Ядзя.

Нажал на кнопку и не услышал звонка. Хотел позвонить еще раз, как дверь открылась — на пороге стояла Ядзя.

Сливинский почувствовал: глуповатая улыбка растягивает его лицо. Поднял руку к шляпе, чтобы снять, но Ядзя не дала. Перешагнула через порог, припала к груди:

— Неужели ты, Модест? Входи же…

— Ты одна? — вспомнил об осторожности Сливинский.

— Прошу тебя, заходи… Одна…

Стояли в прихожей и смотрели друг на друга. Ядзя куда–то собиралась: была причесана, в красивом шелковом платье с цветами, в туфлях на высоких каблуках. Губы ярко накрашены, в ушах серьги, когда–то подаренные паном Модестом, талия такая же тонкая. Пан Модест почему–то вспомнил, как впервые увидел Ядзины колени. С этого все и началось — боже мой, сколько они провели неповторимых часов!..

— Откуда ты? — В тоне Ядзи Сливинский ощутил настороженность.

— Так, проездом… — неопределенно махнул он рукой. — И сразу к тебе, любимая.

— А я собиралась в кино…

— Так, может, пойдешь?

— Как тебе не стыдно?..

Пан Модест притянул Ядзю к себе, поцеловал с такой жадностью, словно бог знает сколько лет не целовал женщин.

— Чего же мы тут стоим? — разрумянилась Ядзя. — Входи же…

Две комнаты, небольшие, меблированные со вкусом, смотрели окнами на улицу. Чудесная квартира — с ванной, большой прихожей и телефоном. Пан Модест сидел в кресле и любовался Ядзей.

— Есть хочешь? — спросила она.

— Только что обедал.

— А у меня не мог?

— Не надеялся разыскать тебя.

— Но все же разыскал.

Они обменивались обычными репликами, а глаза говорили совсем другое.

Ядзя обрадовалась Модесту. Он нравился ей — щедрый, с хорошими манерами, — но она и беспокоилась. Знала: Сливинский удрал с немцами — и вот через два года… То, что он не любит Советскую власть и что служил гитлеровцам, не волновало ее. Она сама не симпатизировала этой власти, но уже как–то устроилась и жила. Не так, конечно, как раньше, но лучше многих. Приезд Модеста мог разрушить ее благополучие. Однако Сливинский держался самоуверенно, был хорошо одет и вообще имел такой респектабельный вид, что Ядзя засомневалась и решила сначала все выведать у него, а уже потом обдумать.

Сливинский догадывался, о чем думает Ядзя. Он не собирался полностью раскрывать себя, был уверен, что все ее сомнения рассеются, как только покажет ей одну вещь.

— Сядь возле меня, любовь моя, — поймал он Ядзю за руку, притянул к себе. — Я привез тебе…

— Что? — загорелись у нее глаза.

— Угадай.

— Не дразни меня.

Сливинский вынул из кармана золотой медальон с алмазами, украденный у Валявских, покачал перед носом у женщины. Она подставила голову, и он надел его ей на шею.

— Какое чудо! — покосилась она на медальон. — У тебя всегда был хороший вкус.

Пан Модест склонился к Ядзе. Целовал руки, шею, колени. Она не сопротивлялась…

Потом Ядзя рассказала о себе. Когда в город вошла Советская Армия, она сперва растерялась. Боялась, что кто–нибудь узнает о вечерах, проведенных в компаниях гестаповцев, но скоро поняла: живых свидетелей нет и вряд ли будут. Прикинулась скромной работницей, едва пережившей оккупацию, и вскоре познакомилась с капитаном, служившим в комендатуре. Тот влюбился в нее по уши, они поженились, получили эту квартиру и спокойно зажили. Но капитан за полгода раскусил Ядзю и ушел. Она не задерживала — слишком уж идейный и честный. Жил на зарплату, а кто из уважающих себя людей может просуществовать на эти жалкие гроши? Ядзя устроилась официанткой в первоклассный ресторан, работает через неделю и кое–что имеет. Больше, чем капитанская зарплата.

Сливинский догадался, что эта комната видела мужчин и кроме него, но не расспрашивал. Интимная жизнь человека — он твердо был убежден в этом, — дело совести только его одного, и постороннее вмешательство в нее никогда не доводит до добра. Стоит ли ревновать Ядзю? Несчастная женщина, покинутая мужем. Только ханжи могут обвинять ее в аморальности… Каждый жаждет красивой жизни и устраивается как может. Нет позорных профессий, а эту потому и называют древнейшей, что она всегда пользовалась популярностью и давала немалые заработки.

Стемнело, наступил поздний летний вечер. Пан Модест на миг перенесся в особняк на окраине, представил, как шныряет по комнатам Хмелевец, ища чемодан, и забеспокоился. Опытный, сукин сын, может найти… «А если, — вдруг мелькнула мысль, — перенести чемодан сюда? Ядзя — верный человек и не выдаст. Хотела бы, да не выдаст: сама грешна. И теперешняя власть по головке ее не погладит. И чемодан будет далеко от завидущих глаз Семена Хмелевца. Это такой прохвост, что докопается и до двойного дна. Не приведи господи! — ужаснулся Сливинский. — Пронеси и помилуй».

— У меня, детка, сегодня дела. — Он придвинулся к Ядзе, поласкал ее полную, мягкую руку. — Встретимся завтра днем. Если не возражаешь, я остановлюсь у тебя… Кстати, — похлопал он по карману, — тут кое–что есть, на все хватит.

Ядзя раздумывала лишь секунды. Фактически она ничем не рискует. Ну поживет человек несколько дней; деньги у пана Модеста есть, кое–что достанется и ей. Да и вообще, не хотелось отказывать — сейчас такие мужчины на дороге не валяются.

— Я буду ждать тебя целый день, — пообещала она. — Только не задерживайся.


Дмитро Заставный шел по сельской улице, сбивая прутиком бурьян, росший над плетнями. Шел, внимательно осматривая улицы, готовый ко всему, хотя и знал: вряд ли кто–нибудь к нему придерется. Позавчера, когда они вместе со Сливинским обсуждали план поездки в Пилиповцы, решили, что лучше всего воспользоваться его настоящими документами. Дмитрово село — следующее за Пилиповцами, и кто может запретить парню проведать родного дядю? Ведь никто в селе не знает, что молодой Заставный в курене Грозы. Все уверены: поехал куда–то учиться.

Уже дважды у Дмитра проверяли документы: в Поворянах да на околице соседнего села, куда его подвезла попутная машина. Обошлось. Расспрашивали, куда и зачем едет, однако его простые и убедительные ответы не вызвали сомнений.

До Пилиповцев не было никакого транспорта, и пришлось плестись пешком. Дмитро укоротил путь, избрав мало кому известные лесные проселки, и вышел к селу. Перевалил через пригорок и вьющейся тропинкой вышел на центральную улицу, ведущую к сельсовету, церкви и кооперации.

На крыльце сельсовета сидел паренек приблизительно одного возраста с Дмитром. Держал карабин и курил, сплевывая прямо на ступеньки. Увидев Дмитра, уставился на него, как на заморское чудо. Бросил окурок, поднял карабин.

— Эй, — окликнул он, — иди–ка сюда!

— Ну, — остановился Дмитро, — чего зенки вылупил?

— Я тебе вылуплю! — Паренек погрозил карабином. — Приперся сюда, так слушай, что приказывают!

— Тоже мне большая шишка, — плюнул Дмитро, — дали карабин, так и забавляйся с ним, а к людям не цепляйся!

Парень решительно щелкнул затвором.

— Не двигайся! — скомандовал он. — Буду стрелять без предупреждения! — И вдруг заорал топким голосом: — Товарищ лейтенант, идите–ка сюда, товарищ лейтенант!

«О, — мелькнула у Дмитра мысль, — если тут лейтенант, то дело серьезное». Раньше на контрольных пунктах у него проверяли документы солдаты и сержанты, а тут на крыльцо вышел действительно лейтенант, да еще и внутренних войск.

— Документы! — приказал он.

Дмитро полез в карман. С этим не позубоскалишь: запрет в сарай, а потом под охраной — в район для установления личности…

Поднялся на крыльцо со студенческим билетом в руке:

— Вот, пожалуйста, я студент и возвращаюсь в Волю–Высоцкую на каникулы.

Лейтенант внимательно изучил билет. Документ был подлинный, и Дмитро не сомневался, что его сразу отпустят. Но лейтенант еще раз взглянул на Заставного и, сверив его лицо с фотографией на билете, начал расспрашивать:

— Говоришь, из Воли–Высоцкой? А кто там председатель сельсовета?

Кого–кого, а этого Дмитро никогда не забудет — донес на отца.

— Раньше был, — развел он руками, — Иван Павлов, а кто теперь — не могу сказать…

— Давно был в Воле?

— Осенью.

— Кто там у тебя?

— Дядя. Можете проверить: Василь Петрович Заставный. Работает в сельпо…

Все вроде было правильно, но лейтенанту не хотелось так быстро отпускать бойкого студента. То ли привык к тому, что даже пожилые люди вежливо здороваются с ним, а этот стоит с независимым видом, из–под кепки задорно выбилась белая шевелюра, еще и улыбается, — то ли что–то другое настораживало…

— Кто может удостоверить твою личность? — спросил сурово.

— Я же на фото… — Дмитро ткнул пальцем в студенческий билет. — Или не похож?

— Похож–то похож, — произнес сквозь зубы лейтенант, — да много вас тут шатается.

— Не так–то уж и много, товарищ лейтенант, — возразил Заставный, — из нашего села пока что трое только поступили…

— Очень грамотный, — буркнул тот. — Советская власть вам все условия, а вы…

— Не обобщайте, товарищ лейтенант, потому что я могу подумать, что этот карабин, — Дмитро дотронулся до оружия, которое держал в руках «ястребок», — тоже не в тех руках…

— Но–но!.. — сдвинул тот фуражку на затылок.

— Я тебе поговорю! — Лейтенант отдал студенческий билет. — Топай в свою Волю и не мели попусту языком.

— Слушаюсь! — Дмитро приложил растопыренные пальцы к козырьку кепки, в два прыжка сбежал с крыльца и, подмигнув «ястребку», направился к околице.

Сразу же за селом начинался густой бор. Заставный для приличия прошел с полкилометра по песчаному проселку, ведущему к Воле, и, когда его уже никто не мог видеть, круто свернул в лес. Немного посидел, выжидая, и зашагал на запад, продираясь между густо посаженными молодыми соснами к дороге на хутор отца Андрия Шиша. Он знал здесь каждую тропку и не боялся заблудиться.

Хутор стоял прямо в лесу — люди отвоевали лишь небольшие лоскуты под огороды. Отец Андрий занимал дом, принадлежавший когда–то лесничему. Большой, каменный, под красной железной крышей, он прижался к самой опушке, чуть ли не в окна заглядывали ветви берез, а дальше шли дубовые и буковые чащи.

Дмитро притаился в кустах, откуда мог видеть двор священника. Мог окликнуть Ганю, озабоченно бегавшую из кухни в дом, на ходу переругиваясь с работником; видел, как вернулся с вечерни его милость, как распрягали лошадей, как отец Андрий собственноручно кормил надутых индюков, обступивших его и норовивших вырвать зерно из рук. Заметил, как двое «ястребков», вооруженных автоматами, ходили по хутору. Начало темнеть — они сели в тачанку и уехали в село.

Дмитро не осуждал их — что могли поделать, когда Гроза по ночам шастает по хуторам. Тут их передавят, как цыплят, а в селе — оборона…

Отец Андрий сел чаевничать на веранде — Ганя зажгла и поставила на стол керосиновую лампу. Только тогда Дмитро выбрался из своей засады.

— Приятного аппетита, святой отец, — сказал он прямо из темноты.

И его милость от неожиданности даже подскочил на стуле. Перекрестился и встревоженно спросил:

— Кто там?

Парень подошел к веранде так, чтобы не попадать в круг света от лампы, назвался:

— Дмитро Заставный, отче.

— А–а… Митя… — облегченно вздохнул его милость. — Что же ты не заходишь?

— Не хочется, чтобы увидели, отче…

— Твоя правда, твоя правда… — засуетился отец Андрий. — Постой там пока… Ганя, Ганя! — хлопнул в ладони. — Что–то холодно мне стало, перенеси чайник в комнату.

Через несколько минут Дмитро сидел в комнате и с аппетитом ел колбасу и разные закуски, которыми славился стол его милости. Утолив первый голод, сообщил:

— Из города я, отче…

— Слышал, слышал, что ты там обретаешься…

— Так если слышали, прикажите работнику найти куренного. Господа, которые поехали в город, уладили свои дела и просили немедленно сообщить, где и когда встретит их куренной. Желательно где–нибудь поблизости от Злочного.

— Ох… ох… — закряхтел отец Андрий. — Чувствую, придется мне трясти свои старые кости в город…

— Не такие уж они и старые, — нахально возразил Дмитро, — да и бричка у вас, отче, дай боже…

— А тебе какое дело? — рассердился священник. — Лопай молча… Очень умными все стали!

Дмитру не хотелось ввязываться в спор, клонило ко сну, даже клюнул носом.

— Переспишь на сеновале, — заметил отец Андрий, — иди уж…

Заставный вышел во двор, немного постоял, но на сеновал не пошел. Небо было такое звездное, а воздух такой теплый, что становилось тоскливо от одной только мысли о крыше над головой. Дмитро вспомнил: метрах в двухстах от дома видел на поляне большую копну — не колеблясь, направился туда.

Свежее сено пахло медом, лекарственными травами — крепкий аромат кружил голову, и Дмитро долго не мог заснуть. Лежал уставившись в звездное небо, и ему почему–то хотелось плакать. На душе стало больно, на глазах выступили слезы и мешали смотреть на звезды. Дмитро вытер их рукой, размазал по щекам. Звезды напомнили ему, какой он маленький и беспомощный, так себе — жалкая козявка под вековыми шумящими соснами. И каждый может раздавить, никто и не заметит. Как раздавили тех… мать и дочку… Кажется, ее звали Галей. Вспомнил ее полные ужаса глаза. Боже мой, как она не хотела умирать! А Хмелевец поднял руку — и все. Дмитро скрипнул зубами, повернулся на бок и заплакал обычными мальчишескими слезами, всхлипывая и трясясь всем телом.

Слезы несколько успокоили его. Закопался в мягкое душистое сено и заснул, как ребенок: сладко, без снов, причмокивая губами.

Под утро его разбудили голоса. Открыл глаза и, по лесной привычке, не шевельнулся, чтобы не обнаружить себя. Сразу узнал голос отца Андрия. Он рассказывал:

— Говорит, что господа, с которыми он ездил, уладили свои дела и должны вернуться. Хотят доехать до Злочного поездом или машиной, и чтобы где–то там вы их ждали…

— До Злочного, говоришь… — Это голос куренного Грозы. — Лесами можем добраться до самого Злочного. Хорошо, так и будет. Неподалеку от шоссе есть село Путятичи, от него на север километрах в двух — дом лесника. Пусть приезжают в Путятичи и от восьмидесятого километра идут лесом прямо на север. Выйдут к дому в лесу, спросят лесника Сенькова. Он и проводит к нам. — Гроза вздохнул, зашелестел сеном, садясь. — Устал я что–то, не высыпаюсь…

— Да и когда выспишься? Охотятся на тебя, как на волка, — поддакнул кто–то тонким голосом.

«Сотник Отважный», — определил Дмитро. Надо было бы сразу признаться, что слышит их разговор — куренной никому не прощал таких вещей, — но удобный момент уже прошел, и парень притаился, чтоб не выдать себя.

— До Злочного лесами двое суток, — рассуждал Гроза. — Надо собраться, значит, двинемся послезавтра на рассвете. Тут такие леса, что знающий человек может и днем идти. Будем там через два дня, ночью, и подождем еще два. Пусть рассчитают…

— Когда вы поедете, отче? — спросил Отважный.

— Завтра во второй половине дня. Чтобы успеть в Злочном на ночной поезд.

— Где же наш парень? — поинтересовался куренной.

— Спит на сеновале.

— Скажешь, пусть идет в Овчарову Леваду. Там у нас склад, оттуда и двинемся. Днем побудет у тебя — пусть отсыпается, а вечером — прямо в Леваду. — Помолчали. — Значит, брат, мы с тобой уже не увидимся… — вздохнул куренной.

— Бог разлучает, бог и сводит… — неопределенно ответил отец Андрий.

— Возьми вот… — Куренной закряхтел, видимо, тащил что–то из кармана. — Деньги тут, нам они уже ни к чему, а тебе пригодятся.

— Спасибо! — растрогался его милость. — Спаси тебя бог…

— Поцелуемся на прощание!

Поцеловались, и отец Андрий сразу заспешил.

— Заутреня у меня сегодня, — начал оправдываться, — да и по хозяйству надо…

— Иди уж, иди, — отпустил куренной, — и не забудь все растолковать там…

— Слава Иисусу, еще память не отшибло!

Отец Андрий ушел, Гроза и Отважный остались. У Дмитра затекла нога, но он боялся пошевельнуться.

— Куда мы сейчас? — спросил Отважный.

— Переспим в тайнике, а вечером на хутор к Бабляку. Он кабана заколол… В десять пусть ребята соберутся. Выпьем понемножку, потому что в дороге — ни–ни! Сам пристрелю, если увижу пьяного!

— Не привыкли ребята…

— Ничего, два–три дня потерпят. Двинемся к границе — полегчает. Леса в Карпатах — ого–го, не то что наш отряд — дивизия затеряется!

— Хотел я у тебя спросить… — вкрадчиво начал Отважный.

— Ну?

— Что это за чемодан, если не секрет?

— Документы какие–то, очень нужны самому Бандере…

— Вот я, ей–богу, и думаю, — осторожно, как бы рассуждая вслух, продолжал Отважный, — прорвемся мы через границу, кровью зальем дорогу, а там что? Кто добыл чемодан? Те двое… Им и почет…

— К чему это ты?

Отважный покашлял:

— Так… Ни к чему… Но несправедливо…

Гроза тихо засмеялся:

— Думаешь, я твоих мыслей не знаю? А может, я раньше тебя подумал? Говори уж, не таись…

— Тех двоих… — Отважный даже задохнулся, — в расход! Сами пробьемся с чемоданом через Бескиды. Отряд завяжет бой с пограничниками, а мы… Я там такие тропинки знаю…

— Голова! — с уважением сказал Гроза. — Но, — он, должно быть, схватил Отважного за грудки, потому что тот испуганно охнул, — я тебя насквозь вижу! Попробуешь обдурить — придушу, как котенка!

— Я никогда не думал…

— И не думай!

— Бог свидетель.

— Хватит, — смягчился куренной, — теперь слушай внимательно. Всякое бывает, может, нам не удастся прорваться в Путятичи. Соображаешь?.. В таком случае надо предупредить тех… Я с ними договорился…

У Дмитра совсем онемела нога, чуть–чуть шевельнулся, вытягиваясь. У Отважного был собачий слух, сразу насторожился:

— Слышишь?

— Что?

— Шуршит…

— Мышь, — спокойно ответил Гроза, но прислушался. — Мышь, — повторил уверенно. — Ну что ж, идем… — Встал, покашлял. — Пока темно, доберемся до тайника.

— Как договорился со Сливинским? — спросил Отважный.

— Следует сделать так… — Гроза снова закашлялся, и, когда приступ кашля прошел, они отошли настолько, что Дмитро ничего не услышал.

Дмитро потянулся, выглянул из своей ямки. Еще темно, и ничего не видно — ушли… Теперь стог казался ему западней. Дмитро съехал на землю и пошел на хутор. Перелез через забор и тихо, чтобы не услышал пес, шмыгнул на сеновал — утром отец Андрий встретит его тут. Лег на рядно и задумался.

Он не любил Отважного, зная его жестокость и подлость. Догадывался: Каленчук в любой момент может предать товарища. Но куренной Гроза — вот тебе и «борец за свободу»! Значит, все его слова и обещания — ложь, чистейшая ложь, рассчитанная как на туповатого Грицка Стецкива, так и на него — украинского интеллигента, как любил называть его Гроза, хвалясь, что все слои населения поднялись на борьбу с большевиками. Гроза согласен пожертвовать всем отрядом, чтобы перейти с Отважным границу. Спасает свою шкуру — низкая душа, трус и предатель… Дмитро обзывал куренного последними словами — обида душила его.

Казалось, все одинаковые, совсем одинаковые — и хитрый, внешне простоватый Гроза, и вроде бы интеллигентный Сливинский, и умный, жестокий Отважный. А он, Дмитро Заставный, вместе с ними, и чем он отличается от остальных? Такой же бандит с автоматом, и неизвестно, кто больше виноват — тупой Стецкив или он, кичащийся знанием «Одиссеи» и рассуждающий о гуманности их борьбы…

Дмитру сделалось так тоскливо, что захотелось умереть. Считая себя мстителем, борцом за справедливость, думал, что такие же и рядом с ним, а оказалось… Шкурники, поднявшие оружие ради собственного благополучия и готовые перегрызть горло друг другу.

Они — шкурники, а он? Кто же он? — сверлило мозг и обжигало грудь.

И что дальше? Его жизненный путь обрывался здесь, на сеновале, впереди не было ничего. В отряд он не мог вернуться, даже мысли не было об этом. А для тех кто он? Бандит, бандеровец, убийца! И они правы: обыкновеннейший убийца…

Скрипнула дверь: работник принес кувшинчик молока, хлеб и еще какую–то еду.

— Его милость, — сказал он, — наказали, чтобы вы никуда не выходили. Они потом сами зайдут сюда…

Взял–таки священник! Взял деньги, зная, что награбленные. Деньги не пахнут, как сказал кто–то. Кто же это сказал? Дмитро опорожнил кувшинчик. Холодное молоко немного остудило его — отрезвел.

Правда, что же делать? Ночью Гроза пойдет на Злочный, а священник через несколько часов поедет в город. Сливинский с Хмелевцем найдут отряд и… Постой, мелькнула мысль, а чемодан! Чемодан, из–за которого перешли границу? Он очень ценен, если уж сам Сливинский все поставил на карту из–за него!

Дмитру захотелось вскочить и куда–то бежать, чтобы навредить Грозе и Сливинскому. Но сразу одернул себя. Кто тебе поверит и кто вообще станет с тобой разговаривать? Резанут из автомата так, как ты в свое время… Ну что ж, может, это и справедливо…

Но чемодан! И Гроза с Отважным! Еще не один упадет, скошенный пулями, пока они на свободе! И не стоит ли попробовать хоть как–то искупить свою вину? Хоть умрет не последним подонком…

Вдруг подумал: а что, если просто уехать куда–нибудь? Никто не знает, где он околачивался полгода, всегда можно что–нибудь придумать — кто его будет проверять? Поехать куда глаза глядят — страна большая — и начать новую жизнь.

Сначала эта идея показалась спасительной, даже обрадовался. Но ведь он всегда считал себя порядочным человеком и гордился этим. Будет ли такой поступок порядочным? И не будет ли его всю жизнь грызть совесть?

Провалялся полдня, так и не зная, на что решиться. Священник, наверное, уже отобедал, потому что Ганя кричала работнику, чтобы запрягал. Сейчас явится сюда. Отец Андрий действительно заглянул на сеновал, близко не подошел: был одет и не хотел пачкаться. Окликнул:

— Где ты, Дмитро?

Заставный высунул голову.

— Куренной приказал, чтобы ты вечером отправился на Овчарову Леваду. Будешь ждать его там.

«Знаю», — чуть не сорвалось с языка, но вовремя спохватился.

— Угу… — пробормотал он.

Священник, не прощаясь, прикрыл за собой дверь. Теперь он сядет в бричку и завтра утром будет в городе. И чемодан…

Дмитро больше не колебался. Выглянул в оконце под крышей и, увидев, что бричка сворачивает на проселок, полез в дальний угол сеновала. Там, под сеном, прятал автомат с запасным диском — часто ночевал на сеновале, приходя сюда безоружным, и держал автомат на всякий случай. Решил: явится со своим оружием и сдаст его, чтобы не подумали, что он жалкий трус и пришел с повинной, потому что нет другого выхода…

Выждав полчаса, выскользнул с сеновала и метнулся в лес. Обошел озерцо, пробрался мало кому известной тропинкой через болото. Лес заканчивался низкорослыми кустами. Дмитро продирался сквозь них не прячась. Шел быстро, запыхался и часто вытирал со лба пот рукавом поношенного пиджака.

— Стой! — крикнули справа из–за деревьев.

Уже виднелись хаты Пилиповцев, значит, там «ястребки». Дмитро решительно повернул к ним, на ходу снимая с шеи автомат, когда из–за деревьев ударила очередь. Обожгло грудь и живот, ступать стало тяжело. Подкосились колени, и Дмитро упал лицом в траву.

— Вот гад, — выругался кто–то, — еще и стрелять хотел! Хорошо, что я его…

Из кустов вышли двое. Постояли, разглядывая, и, увидев, что бандеровец не шевелится, начали осторожно приближаться. Тот, что стрелял, длинный, неуклюжий, в полотняном картузе, сразу схватил автомат Дмитра и только после этого нагнулся над телом.

— Готов, — подтвердил, — я, брат, бью точно.

Другой, совсем еще мальчик, перевернул Дмитра. Всмотрелся.

— Дышит, — заметил он, — тоже мне снайпер…

Заставный открыл глаза. Жгло в груди, но боль была не такая нестерпимая, как утром. Два незнакомых лица над ним. Вспомнил — эти двое стреляли в него из–за кустов. Облизал губы, попросил:

— Немедленно позовите вашего начальника. Должен ему сообщить…

Парень в полотняном картузе захохотал:

— Ишь чего захотел! Сдохнешь и так, бандитская морда!

— Нужно, очень нужно… — простонал Дмитро. Теперь жгло всего, и он не знал, выдержит ли эту боль. — Скорее…

— Ты правду говоришь? — опустился перед ним на колени младший.

— Должен сообщить… — повторил Дмитро и потерял сознание.

Низенький сурово посмотрел на товарища.

— Чеши, Гнат, в сельсовет, — приказал он. — Кажется, приехал капитан, позови его или лейтенанта!

— Еще чего, сапоги топтать… — с издевкой усмехнулся владелец полотняного картуза.

— Кто старший? — выпрямился низенький. — Товарищ Маковка, приказываю вам!

— Сейчас, — согласился длинный, — сбегаю уж…

Натянул картуз на лоб и побежал, неуклюже прижав к бокам локти. Низенький сбегал к ручью, принес в старой фетровой шляпе воды и брызнул Дмитро на лицо.

— Пить, — попросил тот, не открывая глаз. Казалось, ударит свет — и снова затуманится голова… А он должен рассказать обо всем…

Низенький разорвал на нем рубашку, вынул индивидуальный пакет и начал перевязывать. Дмитро стонал, а он туго наматывал бинт, умоляя:

— Потерпи… Терпи… Сейчас будет легче…

Дмитро вспомнил, как пристреливал раненых Отважный. Подходил, деловито осматривал — дышит ли? — и стрелял в висок. Брызгала кровь и мозг, сапоги у Отважного всегда были покрыты рыжими пятнами.

Зачем он перевязывает меня?

Появился Отважный и наступил грязным сапогом на грудь. Да, на голенищах рыжие пятна — успел разглядеть Дмитро. Хотел сдвинуть сапог, но не смог, боль обожгла его всего, и парень снова потерял сознание.

Капитан Кирилюк был в Пилиповцах, когда «ястребок» в полотняном картузе добежал до сельсовета. Выслушав его, Петр вскочил.

— Я с вами! — схватил фуражку лейтенант.

У сельсовета стояли оседланные лошади, и офицеры галопом поскакали к болоту, где лежал раненый бандеровец.

— Фельдшера туда! — успел приказать ребятам Кирилюк.

Лейтенант, увидев Заставного, не сдержался.

— Вот сволочь, — выругался он, — старый знакомый! Я вчера проверял у него документы…

— Сейчас это не имеет значения, — резонно заметил Кирилюк. Посмотрел, куда ранен, сокрушенно покачал головой. — Приходил в себя? — спросил он «ястребка».

— Сейчас я принесу воды, — побежал тот к ручейку.

Вернувшись, пояснил:

— Я на него брызнул, он и очухался.

Петр намочил платок холодной водой, положил на лоб Дмитру. Тот вздрогнул, открыл глаза.

— Вы хотели что–то сообщить? — спросил Петр. — Я — капитан Кирилюк.

Лишь посмотрев на рану в животе, Петр понял, что этому парню осталось жить совсем недолго.

— Я из отряда Грозы… Дмитро Заставный. Слушайте меня, говорю правду: сегодня ночью Гроза с ребятами будут гулять на хуторе Бабляка. Утром отряд снимается и идет к Злочному. В село Путятичи… В двух километрах — домик лесника… — Задохнулся и попросил: — Воды…

Кирилюк дал ему несколько глотков. Поднял голову Дмитра повыше. Ждал.

— Возле Путятичей… — набрался сил Заставный, — Гроза должен встретить людей, которые приедут из города, людей с чемоданом…

— Что? — нагнулся еще ниже Кирилюк. — С каким чемоданом?

— Двое пришли из–за границы, — еле слышно прошептал Дмитро. — Я был вместе с ними в городе… — Лицо его стало белым как полотно, он пошевелил губами и замолчал.

Кирилюк послушал пульс.

— Фельдшера, скорее! — приказал «ястребку». — Возьми коня!

Тот поскакал, а Петр сидел, держа руку Дмитра, и чувствовал, как замирает жизнь в теле юноши. Сжимал руку крепче, будто еще мог удержать уходящую жизнь, и злился на свою беспомощность.

Дмитро заговорил совсем неожиданно, когда Кирилюк уже подумал, что парень отходит.

— Я помогал им охотиться за чемоданом, — сказал он четко и ясно, будто был совсем здоров. — В нем какие–то важные документы.

— Знаем, — не выдержал Петр.

Дмитро улыбнулся:

— Хорошо, что знаете. Только что к ним в город поехал отец Андрий Шиш. Должен предупредить о месте встречи. Но, — вспомнил он вдруг, — Гроза говорил, что, если с ним что–нибудь случится и не сможет выйти на Путятичи, пусть предупредит этих… зарубежных агентов…

— Как их зовут и где живут?

— В конце Городецкой… слева…

Дмитро недоговорил. Не хватило дыхания. Еще раз открыл глаза, посмотрел в безоблачную голубизну, которая почему–то начала чернеть, как во время затмения. Вот и звезды вспыхнули, но почему они падают с неба? Падают и падают, оставляя сверкающие следы, как кометы.

— Красиво, — вздохнул одними губами Дмитро и умолк.

— Умер… — Петр отпустил руку Заставного, встал. — Жаль…

— И вы действительно жалеете этого бандеровского прихвостня? — спросил лейтенант.

Кирилюк нахмурился.

— Кто знает, — задумчиво сказал он, — может, из него со временем и получился бы человек… — Петр повернулся и пошел к коню: нужно немедленно связаться с районом.

Когда уже подъезжал к селу, увидел фельдшера и председателя сельсовета, пробиравшихся огородами.

Петр пришпорил коня. Он не имел права терять ни минуты, а председатель, как он знал, любил поговорить, особенно с приезжим человеком.

Начальник районного отдела госбезопасности майор Гусев ответил сразу же. Кирилюк знал, что подобные разговоры не ведут по телефону, но у него не было другого выхода. Насколько мог аллегорично рассказал обо всем, что случилось.

— Связываюсь с областью, — ответил Гусев, — жди у телефона.

В кабинете полковника Трегубова раздался телефонный звонок. Он снял трубку:

— Слушаю. Гусев? Что у тебя там? Что ты говоришь?! — Нетерпеливо замахал секретарю, просунувшему голову в дверь: — Я занят и никого не приму! Это не тебе, Гусев. Я слушаю… Не может быть! Говоришь, ночью будут пьянствовать на хуторе? Сам Гроза? Дела, дела…

Выслушав донесение, спросил:

— Что предлагает капитан Кирилюк? Конечно, попа мы встретим тут. Он выведет нас на всю шайку — никуда они не денутся, возьмем. Говоришь, капитан предлагает пропустить отряд Грозы к Злочному и окружить уже там… Не понимаю: для чего? Ну–ну, это глупости… Хотя постой, дай мне подумать…

Трегубов положил трубку на стол. В соображениях Кирилюка есть рациональное зерно. Вероятно, Андрий Шиш не захочет лично встречаться с пришедшими из–за рубежа, а сообщит им каким–нибудь другим способом. Короче говоря, если завтра не задержать этих двоих с чемоданом, они могут узнать о разгроме отряда Грозы и не выйти к Путятичам. Значит, не трогать сегодня ночью Грозу?.. Встретить на вокзале попа и попробовать арестовать этих двоих с чемоданом? А если Гроза не пойдет к Злочному? Вдруг ему что–нибудь помешает? Имеет ли он право упустить бандеровскую банду, раз может сразу ликвидировать ее? За одну ночь… А сколько зла может причинить еще Гроза!

Трегубов взял трубку и твердо сказал:

— Приказываю, майор Гусев, окружить и уничтожить сегодня ночью банду Грозы. Немедленно свяжись с подполковником Иваненко, пусть поднимает свой батальон. Я сам сейчас выезжаю к вам.


Солдаты окружили хутор Бабляка до полуночи. Провели их местные жители, хорошо знавшие здесь каждую горную тропу, у которых отряд Грозы давно уже сидел в печенках.

Крестьяне следили и за тем, чтобы кулаки не сообщили бандеровцам о передвижении войск в район Пилиповцев. «Ястребки» перекрыли все выходы — из села и окружающих хуторов.

В начале первого ночи Трегубов дал сигнал к атаке: в темное небо взлетела ракета.

…Ромко Шиш только поднес рюмку самогона ко рту, как увидел за окном в небе красную точку. Нахмурился.

— Скажите ребятам, чтобы не баловались! — крикнул он. — Хотя скоро и выступаем, да зачем это?

Он сидел на почетном месте под образами в лучшей комнате Бабляка. За столом — сотники и самые доверенные лица; рядовые стрельцы пьянствовали на кухне и во дворе. Собрались почти все бандиты — за исключением Отважного и еще нескольких, ждавших на Овчаровой Леваде, где в большом тайнике размещался склад отряда.

Как бы в ответ на слова куренного, совсем близко, за огородами, прозвучала автоматная очередь.

— Я же сказал!.. — стукнул кулаком по столу Гроза, но не успел закончить.

— Окружили! — закричали во дворе. — «Ястребки» на хуторе!

Теперь автоматы строчили повсюду. Гроза бросился к окну, высадил раму.

— Не подпускай к хутору! — заорал он. Схватил автомат и выпрыгнул в окно.

Началась паника. Одурманенные самогоном, перепуганные насмерть, бандеровцы в темноте били друг в друга, ругались, неистово кричали. Были уже убитые и раненые. Огненное кольцо сжималось.

Гроза сразу протрезвел. И дурак бы понял, что хутор взяли в плотное кольцо, из которого не вырваться. Если организовать оборону, можно продержаться лишь несколько часов — днем их все равно перестреляют. Куренной пригнулся и побежал мимо риги в огороды. Пули свистели всюду, но он не обращал на них внимания и бежал, надеясь добраться до кучи навоза, под которой был замаскирован тайник. О нем знал только Бабляк — тоже надеялся отсидеться.

Когда выскочил на огороды, понял: поздно. Солдаты были уже неподалеку от тайника — темные фигуры перебегали по картофельному полю. Злоба и отчаяние затуманили голову. Упал на грядку, почти не целясь, выпустил длинную очередь. Потом выругал себя — ведь запасного диска нет, — удобнее умостился и начал бить прицельно, короткими очередями.

Черные фигуры исчезли — упали, затаились в густом картофеле. Гроза знал: подползают и скоро будут рядом. Отполз на несколько метров и, когда снова увидел тени, открыл огонь.

По нему стреляли с нескольких позиций, но он был словно заговорен — никак не могли попасть; наконец кто–то из солдат догадался метнуть гранату. Она упала рядом с Грозой — в лунном свете он успел заметить, как катился на него маленький железный шар. Взрыва он уже не услышал…

Бандеровцы оборонялись недолго. Сложили оружие, и только двое особенно упорных засели на чердаке и отстреливались, пока не кончились патроны. Солдаты хотели взять их живьем, но, взобравшись на чердак, увидели два трупа. Видно, много преступлений было у бандитов на совести…

Когда все кончилось, на хутор приехал полковник Трегубов.

— Грозу взяли? — первое, что он спросил.

Майор Гусев показал на крыльцо, возле которого лежали тела убитых. Трегубов посветил фонариком.

— Этот? Эх, — нахмурился он, — не могли взять живьем…

Гусев ничего не ответил, и полковник понял.

— Хотя, — повеселел он, — черт с ним! Банду ликвидировали — и квиты.

Кирилюк, подходя, услышал последние слова Трегубова.

— Только бы знать, что все они тут… — сказал он сокрушенно. — Разрешите мне допросить арестованных?

— Допрашивайте, — согласился Трегубов. — Думаю, все в порядке.


Весь день Модест Сливинский провел у Ядзи и вернулся к Лизогубу в хорошем настроении. Вчера, когда Хмелевец за обедом снова набрался до чертиков — не без его, пана Модеста, помощи, — Сливинский нанял машину и перевез чемодан на улицу Менжинского. Запихнул на антресоли и вздохнул с облегчением — пусть теперь Семен ищет; не всегда подтверждается истина: кто ищет, тот найдет…

Сегодня или в крайнем случае завтра ждал отца Андрия. Рассчитал: Дмитро Заставный попал в Пилиповцы в тот же день или утром следующего. Прибавил еще сутки его милости на связь с Грозой. Выходило, что священник мог уже прибыть в особняк на Июньской.

Пан Модест медленно шел, насвистывая мелодию модного фокстрота. Сливинский изображал эдакого, уже не первой молодости, гуляку.

Темнело… Пахли цветы… Сливинский с наслаждением вдыхал горьковато–пряные запахи, которые немного кружили голову и настраивали на лирический лад…

На углу Июньской, у открытой калитки, на скамеечке, сидела пара. Увидев ее, Сливинский замедлил шаги. Сам не мог понять, почему поступил так, как–то это получилось само собою, интуитивно… Дом был пуст, с запертой калиткой — и вдруг… Ведь до этого пара сидела спокойно, но, увидев Сливинского, парень притянул к себе девушку — сделали вид, что целуются…

В Сливинском проснулся бывший гестаповец: замечал все, что делается вокруг, не пропустил бы ни малейшей подозрительной детали. Продолжая насвистывать тот же модный фокстрот, даже не взглянув в сторону влюбленных, уверенно свернул на Июньскую.

Дом Лизогуба шестой справа — в самом конце улицы. Сливинский шел, помахивай рукой, казалось, никуда не смотрел, и все же знал, что делается вокруг: научился видеть, еле скашивая глаза, и быстро ориентироваться в обстановке.

На всякий случай миновал дом Лизогуба, даже не посмотрев на него. За поворотом стоял грузовик, и шофер, подняв капот, копался в моторе. Бросил мгновенный взгляд на Сливинского, но пан Модест знал такие взгляды: посмотрел, словно сфотографировал.

Третий дом справа стоял в глубине сада. Калитка никогда не запиралась; тут жило несколько семей — дом большой, двухэтажный. Владелец его сбежал с гитлеровцами, и дом забрал коммунхоз.

Сливинский, давно обследовавший все вокруг дома Лизогуба, знал, что его появление во дворе никого не удивит — пришел гость к кому–то из жильцов. В освещенной яркой лампочкой беседке играли в домино. Никто и не взглянул на Сливинского, и тот, не дойдя до здания, свернул на дорожку, ведущую через заросли сирени к огородам.

Стемнело. Пан Модест постоял несколько минут среди кустов и, выбрав удобный момент, юркнул в кукурузное поле. Кукуруза еще не очень высокая, но густая, и, сидя в ней, можно незаметно следить за домом Лизогуба.

Прошел час, и Сливинский услышал урчание мотора: шофер наконец завел машину и уехал. Пан Модест подумал, что, вероятно, все его подозрения абсолютно беспочвенны, и все же решил подождать.

Еще через час Сливинский возблагодарил бога за свою осторожность: в соседнем с лизогубовским садике мелькнула тень — кто–то, пригнувшись, побежал к огородам, навстречу ему с картофельных грядок встали двое. Значит, догадался Сливинский, дом уже давно окружен и каждый, кто входит туда, попадает в ловушку. Посмотрел на часы — половина двенадцатого. Сперва хотел выбраться отсюда — наверное, все уже легли и не заметят его, — повернет направо, по темной улице выйдет на пустырь, но, поразмыслив, остался еще. Улицу могли перекрыть, и такой поздний прохожий в этом районе не мог бы пройти незамеченным. Лежал, стараясь не шевелиться, и дышал тихо–тихо, как мышь.

…Отца Андрия встретили на вокзале и уже не выпускали из поля зрения. Несколько часов он провел в епархиальном управлении. Потом священник отстоял обедню в кафедральном соборе и пообедал в первоклассном ресторане. Ни с кем подозрительным не встречался и не обменялся ни единым словом. Полковник Левицкий допускал, правда, что Андрий Шиш мог договориться со своим сообщником в епархиальном управлении и передать ему функции связного, но сам не поверил в это — считал, что священник обязательно пойдет на Городецкую.

В начале девятого отец Андрий сел в трамвай, идущий мимо вокзала, и сошел в конце Городецкой. Видно, бывал тут не раз, потому что, не расспрашивая, уверенно ориентировался в лабиринте кривых переулков. Позвонил у калитки дома с мансардой на Июньской улице.

Быстро установили, кому принадлежит особняк и кто в нем проживает.

Около одиннадцати Левицкий приехал на место событий. Трегубов еще не вернулся из Поворянского района.

Иван Алексеевич разделял точку зрения Кирилюка о нецелесообразности ликвидации отряда Грозы до его передислокации в район Злочного. Но сейчас, приехав на Июньскую, успокоился. Лейтенант Ступак доложил: в доме Лизогуба кроме самого хозяина и Андрия Шиша есть еще кто–то. Установили это довольно просто. Лизогуб поливал грядки за домом, когда вдруг загорелось маленькое окно на первом этаже и почти одновременно в мансарде погас свет. Итак, непрошеные гости тут, дом окружен так, что и мышь не выскользнет, и можно начинать операцию.

Лизогуб, подтянув шланг, наливал воду в бочку. Решили воспользоваться этим обстоятельством и пройти в дом, пока не заперта дверь. Приближалась полночь. Лизогуб, что–то бормоча себе под нос, свернул шланг и понес в сарайчик за домом. Ступак и еще один оперативник взяли его там — не успел и пикнуть. Шесть человек во главе с Левицким поднялись на крыльцо, вошли в переднюю. В гостиной, под мягким светом торшера, сидел отец Андрий и читал книгу. Услышав шум в передней, поднял голову. Не закричал, не произнес ни слова, только закрыл лицо книгой, будто хотел защититься. Левицкий пробежал мимо него в соседнюю комнату. Ступак гремел по лестнице, ведущей на мансарду. Кто–то выглянул из двери, метнулся назад — лязгнул замок. Лейтенант с разбегу ударил плечом, замок не выдержал, и Ступак, потеряв равновесие, растянулся на пороге. Это спасло ему жизнь — пуля свистнула над головой. Лейтенант выстрелил, целясь в руку с пистолетом, и попал — оружие упало.

Человек кинулся к окну. Он все равно бы не убежал, но Ступак не дал ему и выпрыгнуть — схватил за ногу, повалил. Подбежали остальные, скрутили.

— Нет второго? — заглянул в дверь Левицкий. — Обыщите подвал и сарай!

В гостиной сидели под охраной отец Андрий и Лизогуб.

— Где спрятался второй агент? — сурово спросил Левицкий.

Лизогуб сокрушенно покачал головой.

— Прошу извинить, но у меня снял комнату только этот гражданин. Мы еще не успели оформить договор и собрались завтра заявить в милицию. Вы можете узнать у участкового…

— Объясните тогда, когда и зачем приехал в Поворяны Дмитро Заставный. Или вы впервые слышите ату фамилию?

Лизогуб заморгал. Отец Андрий заговорил таким спокойным тоном, что даже Левицкий позавидовал его выдержке:

— Прошу проверить мои документы и отпустить меня. Тут какое–то недоразумение, и я сожалею, что заглянул сюда. Если же я понадоблюсь вам как свидетель, то господа всегда могут вызвать меня через епархиальное управление.

Левицкий ответил так же спокойно и деловито:

— Вы нам нужны именно теперь и, думаю, не как свидетель. Прошу вас пройти в машину. Вот, пожалуйста, ордер на арест. Понятые ждут во дворе, мы не хотели приглашать их сюда, потому что, к сожалению, не могли гарантировать полной безопасности.

— Дикое недоразумение! — возразил отец Андрий, но все же вышел из комнаты под конвоем.

Ступак доложил Левицкому:

— Все обыскали — нет ни чемодана, ни второго бандита.

Левицкий уже понял: где–то и в чем–то они сплоховали. Несколько секунд постоял молча, потом приказал:

— Отвезите арестованных! Двое останутся здесь, остальные — в управление!

Машина тронулась. Полковник, стоя на крыльце, смотрел вслед, пока не исчезли за поворотом красные огоньки, Вернулся к оперативникам.

— Надо перерыть все это логово от крыши до пола. Очевидно, тут есть тайник. А в нем может быть чемодан.

…Модест Сливинский, услышав выстрелы, догадался: Хмелевец сопротивляется. Грохнуло лишь дважды, — значит, Семен защищался недолго. Воцарилась тишина, потом зашумел мотор — подъехала машина.

— Сейчас будут выводить арестованных. Подай чуть назад, — негромко распорядился кто–то, но пан Модест расслышал каждое слово.

Автомобиль отъехал. Окна в особняке светились, будто ничего и не случилось, будто жизнь шла своим порядком и Хмелевец и отец Андрий с нетерпением ждут его, Модеста Сливинского.

«Вульгарная западня! — злорадно подумал он. — Ждите, уважаемые господа! Долгонько же придется вам ждать!»

Осторожно пролез по междурядьям, чтобы кукуруза не шуршала. Посидел еще несколько минут в картофеле и переполз в соседний огород. Там начиналась ложбина. Он сбежал в нее и по тропинке пробрался на пустырь, откуда вышел на соседнюю улицу. Тут облегченно вздохнул, отряхнулся и переулками направился к Городецкой. Вышел на нее уже в районе вокзала, где даже в этот поздний час попадались прохожие. Пристроился к компании железнодорожников, возвращающихся с работы, и через несколько минут уже открывал своим ключом дверь Ядзиной квартиры.


Хмелевцу не было смысла что–либо отрицать: опознали по фотографии, а его «деятельность» в дивизии СС «Галиция» и преступления, совершенные во время отступления гитлеровцев, тоже были известны и подтверждались столькими документами и свидетелями, что Хмелевец плюнул на все и начал топить всех подряд. Уже на другой день Левицкий выяснил имя и фамилию второго агента, заброшенного бандеровцами для осуществления операции с чемоданом.

Модест Сливинский! Бывший заместитель министра «правительства» Стецко, гестаповский шпик и крупный делец черной биржи. Все эти сведения было не так уж и трудно собрать, но они не продвинули Левицкого ни на шаг. Что из того, что знаешь имя и фамилию врага и даже уверен, что он где–то тут, может, совсем рядом. В городе с чуть ли не полумиллионным населением. Это все равно что ничего не знать. Ведь ни в архивах гестапо, которые удалось захватить, ни в других делах ведомства нет фотографии Модеста Сливинского.

Отец Андрий Шиш сначала все отрицал, даже связи с братом — куренным Грозой. Усаживался поудобнее на стуле, клал руки на живот, вертя большими пальцами, преданно смотрел в глаза Кирилюку, ведущему допросы, и от всего открещивался. Не выдержал только очной ставки с Хмелевцем.

Того посадили напротив — держал руку на перевязи (рана оказалась незначительной — пуля не задела кость) и насмешливо смотрел на священника.

— Мелочь вы пузатая, святой отец, черт бы вас побрал! — уколол он. — Не вам ли передавал привет пан Воробкевич?

Отец Андрий даже подпрыгнул на стуле, завизжал тонким противным голосом:

— Уберите этого мужлана, мне противно смотреть на него!

— Уведите! — приказал Кирилюк. Когда за Хмелевцем закрылась дверь, спросил: — Так будете говорить правду?

— Пишите… — согласился отец Андрий: лишь бы быстрее все кончилось. А то докопаются еще, кто доставлял Грозе боеприпасы со склада каноника Долишнего, и будет (он незаметно перекрестился) куда хуже.

Лизогуб не отрицал ничего, надеясь искренним раскаянием добиться смягчения приговора. Знал, что делает. Если дадут меньше десяти лет — счастье, бога благодарить будет; никому не известно, где закопал кувшин с золотыми монетами. Отсидит свое — хватит до самой смерти…

А Левицкий ломал голову над тем, как найти следы Модеста Сливинского.

Стало известно, что правой руке Романа Шиша — сотнику Отважному удалось бежать, и он, очевидно, сумел предупредить Сливинского. Это и предвидел Дмитро Заставный. На всякий случай Левицкий приказал держать под наблюдением дом лесника за Путятичами, хотя и сомневался в рациональности этой меры. Ведь Андрий Шиш упрямо твердил, что не встречался в городе со Сливинским и не сообщал ему о месте встречи с Грозой.

Модест Сливинский! Полковник пожертвовал бы многим, лишь бы задержать бандеровского агента.

Кирилюку фамилия Сливинского показалась знакомой. Где–то он уже слышал ее, но как ни старался, не мог вспомнить, где именно. И все же она была знакома ему…

Несколько дней эта мысль не давала Петру покоя, и наконец он вспомнил. О делах Сливинского ему рассказывал когда–то Евген Степанович Заремба — кажется, предупреждал, что тот агент гестапо.

Петр позвонил Евгену Степановичу и пригласил его к себе: мол, придет Левицкий, попьем кофе, да и дело есть.

Катря собрала кой–какой ужин: с продуктами не густо — существовала еще карточная система. Евген Степанович принес корзиночку клубники. Катруся обрадовалась ей, будто не видела целый век; пожалела, что брат пренебрегает огородом — когда–то и у нее была клубника.

Катря накрывала на стол, а Петр, отозвав в сторонку Зарембу, спросил:

— Не помните ли вы некоего типа — Модеста Сливинского?

Заремба размял сигарету. Ответил не спеша:

— Слышал.

Левицкий сидел в уголке, смотрел исподлобья, вроде бы и не интересуясь.

— Кто он такой?

— Имел отношение к правительству Стецко. Потом как–то уцелел и торговал на «черном рынке». Агент гестапо.

— Вы видели его?

— И не раз…

— Помните в лицо? — обрадовался Петр.

Заремба пожал плечами:

— Конечно.

— И узнали бы?

— Не сомневаюсь.

— Не могли бы вы вспомнить все, что касается Сливинского?

— Это очень важно, Евген Степанович, — вмешался из своего угла Левицкий. — Нас интересуют его привычки, манеры, поведение в обществе, знакомства…

Заремба задумался.

— Этакий хлыщ! — начал он, наморщив лоб. — Не первой молодости, но любит красоваться. Хорошо одевался… Я, собственно, видел его лишь на расстоянии, ближе не доводилось… Но постойте… Это же ты, — ткнул он пальцем Петру в грудь, — должен знать о нем больше, чем я. Подпольная организация поручила тебе открыть в городе магазин. Если так, то обязательно пришлось конкурировать с «черной биржей». А Модест Сливинский был королем этой биржи.

— Вы же знаете, — развел руками Петр, — я только номинально считался главой фирмы, а всеми делами занимался…

Он не успел договорить.

— Фостяк! — воскликнул Заремба. — Как я сразу не догадался? Фостяк знает его как облупленного. Если ему пришлось конкурировать со Сливинским, должен знать. А впрочем… — Он подошел к телефону: — Мы сейчас все выясним.

— Евген Степанович… — хотела остановить его Катря, но он отмахнулся и завертел диск.

— Михайло? Заремба беспокоит. Что ты сейчас делаешь? Лежишь! И что с тобой? Ну это черт знает что, в твоем возрасте такая болезнь… Сердце испортить, брат, это свинство собачье… Как чувствуешь себя? Тогда вот что, мы к тебе придем. Хотел бы ты видеть Петра Кирилюка? Посылай тогда за бутылочкой, и немедленно!

— Надеюсь, — заметила Катря, догадываясь, к чему идет дело, — что тут собрались воспитанные люди, умеющие ценить труд хозяйки? Прошу к столу!

— А я проголодался, — признался Левицкий, — и не откажусь, особенно от винегрета. Сейчас вызовем машину, пока доедет, успеем поужинать.

Вчетвером быстро опустошили не очень–то заставленный стол, успели и кофе выпить, когда на улице засигналила машина.

Фостяк встретил их при полном параде, даже галстук повязал, хотя и чувствовал себя скверно. Обрадовался Петру так, что тот мысленно обругал себя последним подлецом: столько дней в городе, а не выбрался проведать! Дел, правда, по горло, но для Михайло Андриевича мог бы выкроить часок.

— Мы к тебе по делу, — пояснил Заремба, но Фостяк замахал руками, не желая слушать.

— Прошу к столу, — открыл он дверь в другую комнату.

Петро, увидев накрытый стол, сказал:

— А мы уже…

— Придется ужинать еще раз, — перебил его Фостяк. — И без возражений.

Выпили закарпатской сливовицы за здоровье хозяина и действительно с аппетитом поужинали еще раз, отдав дань уважения хозяйке за вкуснейшие маринованные грибы и поджаренную в сухариках спаржу. Фостяк все вспоминал, как торговал с Кирилюком во время оккупации.

Левицкому давно уже не терпелось расспросить Фостяка, но он сдерживался. Когда встали из–за стола, Михайло Андриевич спросил сам:

— У вас ко мне дело?

— Евген Степанович говорит, что вы хорошо знали Модеста Сливинского, — начал Левицкий. — Эта личность нас очень интересует.

— Имел неприятность быть знакомым с ним — сволочь, бандеровец, гестаповец и делец «черной биржи»…

— Так, так… Но не будем скрывать от вас: Сливинский сейчас в городе и мы разыскиваем его. Конечно, прячется под выдуманной фамилией и с фальшивыми документами. Дело это, Михайло Андриевич, очень серьезное, и каждый день — на вес золота. У Сливинского, очевидно, еще со времен оккупации сохранились знакомства, связи, может, есть кто–то из политических единомышленников. Гостиницы держим под наблюдением, все подозрительные квартиры и подавно, ведь…

— Понял вас… — Фостяк уселся в старинное кресло, мягкое и удобное. Откинул голову на высокую спинку, задумался, будто задремал. — Модест Сливинский, это я говорю вам авторитетно, подонок и пижон, но голова на плечах есть.

— Успели убедиться, — мрачно признал Левицкий.

— Я, пока отбил у него клиентуру, хорошо помучился. Прыткий и скользкий, но это, — как–то вяло улыбнулся Фостяк, — из сферы, так сказать, мемуарной. Но послушайте, — вдруг оживился он, — есть у него пунктик: не может пройти мимо красивой девушки. Погодите, погодите, я часто видел его вместе с одной потаскушкой, даже в ресторане встречал… Дай бог памяти… Как же ее, красивая, чертовка, ничего не скажешь… — Задумался на несколько секунд. — Вспомнил! Теперь она работает официанткой в ресторане «Карпаты». Ядзя, панна Ядзя — так ее зовут… Большие глаза, и все это, — он показал, что и где, — на месте.

Левицкий посмотрел на часы. Сказал решительно:

— Четверть одиннадцатого. Вы будете смеяться, но придется еще раз поужинать. Едем в «Карпаты». — Он крепко пожал руку Фостяку: — Сердечно благодарен вам, но…

— Понимаю… — ответил тот слабым голосом. Видно, сердце давало о себе знать. — Заходите, если что–нибудь понадобится…

— Обязательно зайдем, — пообещал Кирилюк. — А вы, может, вспомните еще кого–то из знакомых Сливинского? Я позвоню…

В «Карпатах» пел цыганский хор, и Заремба еле отыскал свободный столик. Заказали бутылку вина, легкую закуску. Петр изображал пьяного, пристально разглядывал девушек и отпускал не очень скромные комплименты официанткам… Задержал молоденькую, с черными густыми бровями.

— Принеси нам, девушка, еще вина, — попросил он. — Ты такая красивая, красивее Ядзи! Где она, что–то не вижу?

— Ядзя сегодня не работает, — нагнулась к нему девушка: мужчина красивый, в хорошо сшитом костюме. — Какого вина желаете? Я вас не обслуживаю, но передам…

— А завтра Ядзя работает? — не успокаивался Петр.

Девушка рассердилась:

— В отпуске ваша Ядзя! — и побежала к буфету.

— Вот тебе и фокус! — насторожился Левицкий. — Интересно, давно ли?

— Сейчас мы выясним. — Петр, не очень твердо ступая, подошел к метрдотелю, фамильярно взял его за пуговицу. — Папаша, — покрутил он ее, — где Ядзя? Назначила мне свидание — и вот на тебе…

— Товарищ, — сделал тот попытку освободиться, — вам уже пора домой…

— Точно, — согласился Петр. — Но где Ядзя?

— В отпуске.

— Давно?

— Не все ли равно? Допустим, с сегодняшнего дня.

— А мне надо знать! Назначила свидание и…

— У нее заболела мать, и она срочно уехала, — старался отцепиться от настырного посетителя метр.

— А как ее фамилия, папаша?

— Зачем это вам?

— Ин–те–рес–но… — еле ворочал языком Петр. — Люблю разные фамилии.

— Радловская ее фамилия.

— Прекрасная фамилия! — восхищенно воскликнул Петр. — Д–давай, папаша, выпьем!

— Вам пора домой.

— Домой так домой, — покорно согласился Кирилюк. — Раз Ядзи нет, можно и домой…

Пошел к выходу, незаметно посмотрев на Левицкого. Полковник уже рассчитывался.

— Почему нет Радловской? — остановился Петр перед швейцаром. Тот посмотрел на него наметанным глазом, подтолкнул к дверям. Но Кирилюка нелегко было сдвинуть. — Почему нет Радловской? — повторил он.

— В отпуске… — Швейцар решил не связываться и почтительно открыл дверь: — Прошу вас…

— В отпуске с сегодняшнего утра, — сообщил Кирилюк, когда сели в машину.

— Неужели опять прошляпили? — не выдержал Левицкий и раздраженно постучал кулаком по щитку. — Фамилия?

— Радловская.

— Немедленно в управление!

— Я уж доберусь один… — открыл дверцу Заремба.

— Зачем же, мы вас довезем.

— Нет, — Заремба решительно стукнул дверцей, — вам нельзя терять времени.


Модест Сливинский валялся на диване, задрав на спинку ноги в пижамных брюках. Лежал, курил, читал какую–то польскую полупорнографическую галиматью в дешевой бумажной обложке, а думал о своем…

Сколько раз он говорил, что есть бог на небе и что этот бог — персональный защитник его, Модеста Сливинского! Лишь с божьей помощью можно было выпутаться из этой истории — его и до сих пор трясло, когда вспоминал выстрелы и тени энкавэдэшников на огороде. Слава богу, обошлось, и у него есть возможность слушать музыку, пить кофе и читать сексуальные романы, чего абсолютно лишены и Хмелевец, и их квартирный хозяин Ярема Лизогуб, и отец Андрий Шиш. Когда пан Модест позвонил сегодня из одного уличного автомата и спросил, есть ли телеграмма из Поворян, то услышал грустный ответ, что племянник захворал скарлатиной. Стало быть, и у самого Грозы дела не очень–то утешительные. У всех, кроме него, Модеста Сливинского. В конце концов, можно и правда поверить в свою счастливую звезду…

Пан Модест не то чтобы утешал себя покровительством небес. Вернувшись в эту злосчастную ночь к Ядзе, до утра не закрывал глаз, все обдумал, все взвесил… Был уверен, что Хмелевец или отец Андрий расколются на допросах и что органы безопасности если еще не знают, так в самое ближайшее время будут знать его настоящую фамилию и приметы. Правда, вряд ли у них есть его фотография, а особых примет, кроме седины, у него нет. И все же утром Сливинский начал серьезный разговор с Ядзей.

— Не могла бы ты сейчас взять отпуск?

— Зачем?

— Поедем в Трускавец. Устал я, хочется отдохнуть.

Ядзя задумалась. Перспектива поехать на курорт за чужой счет привлекала, но хотелось не в Трускавец, а куда–нибудь к морю, увидеть пальмы или по крайней мере кипарисы. Предложила:

— Ты не так уж и болен, чтобы промывать ночки нафтусей. Лучше поедем в Сочи или в Ялту.

— Потом можно и в Сочи, — согласился пан Модест, хорошо зная, насколько нереально его обещание. — А сначала — в Трускавец.

Ядзя прикинула: теперь она возьмет отпуск за свой счет — скажет, что заболела мать, и ей не откажут, — а потом для поездки на юг оформит очередной, — согласилась:

— Когда поедем?

Сливинский сокрушенно заметил:

— Можно было бы завтра, но есть некоторые обстоятельства… Ты, конечно, понимаешь, что мои отношения с Советами оставляют желать лучшего, и мне не хотелось бы появляться на вокзале или на автобусной остановке. Нет ли у тебя знакомого шофера, который бы, за известную сумму конечно, согласился бы отвезти нас, скажем, в Дрогобыч?

— Есть такой. Наш, ресторанный, и ты сможешь спрятаться в будке с продуктами. Парень оборотистый, возьмет недешево.

— Тысячи хватит?

— Достаточно и семисот.

— Ну и прекрасно, — повеселел Сливинский. — А сейчас ты пойдешь на толкучку и купишь мне костюм. — Он бросил на стол пачку денег. — Желательно коричневый или темно–серый. Пятьдесят второго размера. И обязательно достань краску для волос. Осточертело быть седым. С такой привлекательной дамой хочется молодеть и молодеть…

Ядзя все поняла, но ничего не сказала. Какое ей дело, что натворил пан Модест и почему его разыскивают! Если даже это кончится плохо, ее оштрафуют за нарушение паспортного режима, ну, предупредят, а она чихать хотела на все предупреждения. Пусть только попробуют придраться: она — жена советского офицера (Ядзя еще не оформила развод), и даже самое большее, в чем ее можно обвинить, — это в женском легкомыслии.

Спрятала деньги в сумочку, подставила Модесту щеку для поцелуя:

— Сегодня я договорюсь с шофером и подам заявление об отпуске. Поедем завтра или послезавтра.

— Лучше завтра.

— Все будет зависеть от шофера…

На следующий день они не уехали — грузовик стоял на ремонте, — а сегодня в пять часов шофер обещал обязательно быть. Ядзя отправилась на базар за продуктами на дорогу, и паи Модест терпеливо ждал, задрав ноги на спинку дивана. Он уже собрался. Желтый чемодан стоял у двери, осталось бросить в саквояж пижаму.

Сливинский с удовлетворением поглядывал на чемодан. Не удержался и вчера заглянул–таки под фальшивое дно. Павлюк не солгал: аккуратно сложенные, чуть ли не спрессованные пачки долларов и фунтов — целое богатство; единственный недостаток: половина — Павлюку. Правда, и о ста тысячах пока можно только мечтать, но дело не в этом. Отдавать половину какому–то Павлюку, и пальцем не пошевельнувшему, чтобы получить такие деньги! Конечно, это несправедливость, а Сливинский всегда верил в торжество высших сил и уже сейчас начинал прикидывать, как обмануть Павлюка…

Щелкнул замок, и он сел на диване — никогда бы в жизни не допустил, чтобы женщина увидела его в такой позе: он был воспитанным человеком и кичился этим…

Ядзя приоткрыла дверь и просунула в нее хорошенький носик:

— Ты уже готов? Чудесно. Шурка должен подъехать через несколько минут. Можешь одеваться.

Сливинский поморщился. Костюм, купленный Ядзей, был чуть поношенный. Ничего не скажешь, красивый, благородного темно–коричневого цвета, хорошо сшитый, но ношеный, а пан Модест никогда не носил вещей с чужого плеча. Пройдет несколько дней, и он привыкнет к костюму, в конечном итоге, человек ко всему привыкает, но все же это несколько испортило ему настроение. Хорошо, хоть сорочка своя — с твердым воротничком, прекрасная сорочка в модную, чуть заметную полоску.

Под окнами остановилась машина. Стукнула дверца. Сливинский посмотрел в щелку между шторами — так и есть, к ним…

Шурка взял Ядзин чемодан и саквояж пана Модеста, а Сливинский сам отнес свой желтый чемодан и положил в будку. Шурка залез вместе с ним, понимающе сказал:

— Мою машину вообще редко когда проверяют, но на всякий случай, пока не проедем контрольный пункт, ложитесь здесь — я вас накрою мешками. Кстати, я беру деньги вперед…

Сливинский без лишних слов отсчитал семьсот рублей.

— Будет еще, — пообещал он, — если все обойдется.

— Можете не сомневаться, — повеселел Шурка, — моя фирма гарантирует благополучную доставку в нужное место.

Пан Модест растянулся в углу. Шурка накрыл его мешками из–под сахара и заставил бочками. Чемодан и саквояж забросал тряпьем и бумажными кульками. Теперь даже самый дотошный инспектор не заметил бы ничего подозрительного.

Ядзя села в кабину рядом с Шуркой — ей–то не надо было прятаться, — и грузовик двинулся по направлению к Стрыйской.

Автоинспектор, младший лейтенант, проверявший документы на контрольном пункте, так и прилип глазами к Ядзе, и она улыбнулась ему.

— Я вас где–то видел… — начал автоинспектор с проверенного варианта знакомства, но Шурка перебил:

— Давай! Надо еще сегодня вернуться!

— Что в машине?

— Тара и кой–какие товары; — Шурка открыл дверцу, — смотрите.

— До Стрыя не возьмешь? — Автоинспектор показал на нескольких пассажиров, ждавших у КП попутную машину.

— Не имею права. Продукты… — Шурка деловито хлопнул дверцей.

Младший лейтенант еще раз подошел к кабине, по–начальнически прикрикнул на Шурку:

— Езжай осторожно и смотри у меня! — а сам посмотрел на Ядзю, та еще раз улыбнулась ему, даже махнула рукой, и младший лейтенант долго и с сожалением смотрел вслед грузовику.

— Тоже мне начальство! — рассердился Шурка, когда уже отъехали. — Я и не такое видел!..

Ядзя ничего не ответила: все же приятно ловить восхищенные взгляды мужчин, а этот автоинспектор совсем не плохой, можно сказать, симпатичный мужчина…

Шурка остановил машину. Постучал в будку.

— Теперь до Дрогобыча можете вылезть! — крикнул Сливинскому. — Я остановлюсь перед КП…


Оперативная машина затормозила на улице Менжинского около двух часов ночи. Подняли дворничиху, и она, узнав в чем дело, объяснила:

— Уехали… Перед вечером уехали…

Левицкий уже привык к фатальному невезению и воспринял этот удар стоически. Кирилюк же выругался сквозь зубы.

— Одна уехала? — уточнил он. — Ядзя Радловская?

— Почему одна? — словно даже обиделась за недоверие дворничиха. — Вдвоем. Говорила, что снова замуж вышла. И мужчина такой видный из себя. Старше ее — ничего не скажу, — но видный. Красивый еще мужчина, да и наша Ядзя тоже — хорошая пара…

Кирилюк понял, что старуха еще долго будет бормотать как заведенная, и остановил ее.

— Придется открыть дверь девятой квартиры! — приказал он.

— Они у меня ключ оставили. Цветы там поливать надо. Красивые цветы. У пани Ядзи есть вкус… — снова завелась дворничиха.

Наступила очередь Левицкого остановить ее.

— В котором часу уехала Радловская? — спросил он.

— Перед вечером. Часов в пять.

— Какие у них были с собой вещи?

Дворничиха ни на секунду не задумалась — видно, привыкла ко всему приглядываться:

— Два чемодана, желтый, большой, и черный — поменьше, саквояж и сумка. Еще пани Ядзя зонтик забыла, бегала за ним.

— Номер машины?

— Не глянула, незачем было, грузовик — это помню. Небольшой такой, с будкой. Пан сел в будку, и шофер туда лазил, а потом запер ее. Я еще подумала: зачем пана запирать?

Кирилюк и Левицкий переглянулись. Опоздали на девять часов! Если бы Петру чуть раньше пришло в голову расспросить у Зарембы о Модесте Сливинском, проклятый чемодан был бы уже у них, а его хозяин имел бы удовольствие встретиться со старыми знакомыми на очной ставке, а не разгуливать бог знает где в обществе красивой женщины.

— Покажите квартиру! — приказал Левицкий.

Комната свидетельствовала о поспешном отъезде жильцов: разбросанные на постели предметы женского туалета, грязная посуда в кухне… Левицкий распорядился поискать и снять отпечатки пальцев на посуде, Петр разглядывал разные квитанции и бумаги на этажерке. Отложил несколько писем с одинаковым почерком, начал внимательно просматривать. Сгреб все в одну кучу, перевязал шпагатом.

— Разберемся потом… — буркнул он.

Оставив засаду в квартире, поехали в управление. Ни Петру, ни Левицкому не хотелось спать — сидели на диване, курили и молча обдумывали ситуацию.

— Извести милицию о машине, — прервал молчание полковник. — Утром надо заняться этим грузовиком.

Кирилюк кивнул: да, следует прежде всего найти автомобиль, на котором ехали Сливинский и Ядзя.

— Старый грузовик с будкой, которая запирается, — пробормотал он, — это не так уж и сложно…

— Размножьте и дайте на розыск фото Ядзи Радловской… — размышлял вслух Левицкий.

— Изучить круг ее знакомств, — подхватил Петр, — поговорить с официантками в ресторане. Радловская могла сболтнуть кому–нибудь, куда едет.

— Правильно.

— Теперь посмотрите, пожалуйста, еще на эту корреспонденцию… Имеем на это санкцию. — Кирилюк отобрал из пачки несколько писем, положил перед полковником.

— Корреспонденты Радловской?

— Да.

— Думаете, она может написать кому–то?

— Конечно.

— И это нельзя сбрасывать со счетов.

Петр вытащил из пачки розовый конверт.

— Последнее письмо. Получено вчера из Станислава. Надеюсь, Ядзя еще не успела ответить на него.

Левицкий начал читать. Вдруг чертыхнулся.

— Ее подруга сообщает, что приедет через неделю. Радловская наверняка предупредит ее, чтобы не приезжала. Она напишет подруге, и мы узнаем — откуда.

— Если уже не телеграфировала.

— Значит, нам еще раз не повезет…

Грузовичок нашли быстро. Искать, собственно, не пришлось — он обслуживал ресторан, в котором работала Радловская.

Кирилюк вызвал шофера.

Александр Жарков, или просто Шурка, сразу понял, почему его вызывают в управление госбезопасности.

Отвечал на вопросы Кирилюка охотно, угодливо смотрел в глаза, словно говоря: «Давай–давай!.. Я расскажу про все, что было, и даже про то, чего не было, — чтобы тебе правилось…»

Петр уже встречался с такими, вроде бы откровенными, на самом же деле хитрыми типами, знающими лишь свою выгоду, ради нее готовыми пойти на любое преступление.

— Вчера вы ездили за продуктами в Стрый, — начал Кирилюк монотонно, листая какие–то совсем не нужные бумаги, — не так ли?

— Ездил! — выпалил Шурка, будто уже признал свою вину.

— Кого–нибудь подвозили?

Шурка понял: отказываться нет смысла. Грузовик с четверть часа стоял на улице Менжинского, и они в случае нужды будут иметь десяток свидетелей.

— Подвозил.

— Кого?

— Она у нас работает официанткой… Ядзя Радловская. Попросила подбросить до Стрыя. А мне что? Мне не жалко… Почему не оказать человеку услугу? Не так ли, товарищ начальник?

— Конечно… Значит, мы так и запишем, отвезли в Стрый Ядвигу Радловскую… Больше никого?

Шурка запнулся только на несколько секунд. Взвешивал — промолчать о другом пассажире или признаться? А впрочем, признание ему ничем не угрожает, наоборот, укрепляет его позицию.

— Почему никого? Неужели я не сказал? Радловскую и ее мужа.

— Так будет точнее. И сколько же они вам заплатили?

Шурка скорчил гримасу, что должно было означать: жмоты несчастные, что с них возьмешь!

— Сотню.

— Стоило трудиться…

— Я и сам так думаю, да ведь она официантка. Неудобно.

— Как ехали?

— Через центр на Стрыйскую, дальше по шоссе…

— На контрольно–пропускном пункте останавливались?

— Там без остановки не проедешь.

— Документы проверяли?

— Конечно.

— И у пассажиров?

— Да, — быстро ответил и заерзал на стуле.

— А потом?

— Доехали до Стрыя, там их высадил, хотел получить продукты, но опоздал. Пришлось возвращаться порожняком.

— И все?

— Все.

Кирилюк закрыл папку, вздохнул почти сочувственно. Сказал:

— Ну что ж, гражданин Жарков, вынуждены задержать вас. Во–первых, за ложные показания. Во–вторых, за содействие опасному преступнику.

— Что вы, товарищ следователь, — завертелся Шурка. — Я все расскажу.

Кирилюк снова открыл папку:

— Так куда вы ездили?

Шурка прикинул: лучше ответить за левый рейс, чем за содействие. Ответил жалобно:

— Вы не знаете, товарищ следователь, что такое шоферская жизнь. Платят копейки, а требуют — во!.. Признаюсь честно, сделал вчера левую ездку. До Дрогобыча и обратно. За пятьсот рублей…

— Вот это ближе к истине. Мы знали, что вы были в Дрогобыче — ваша машина зарегистрирована там на КП. Где высадили пассажиров?

— На автобусной станции.

— А у нас есть сведения…

— Врут! — Шурка прижал руки к груди. — Честное слово, на автобусной станции.

Петр понял: Жарков говорит правду. Солгал раньше, когда сказал, что на КП у всех, в том числе и у Сливинского, проверяли документы. Интересно, станет ли отказываться и сейчас?

— Автоинспектор младший лейтенант милиции Боровиков показывает, — он пристально смотрел Шурке в глаза, — что в кабине вашей машины сидела только одна женщина. В будке же — он не осматривал ее, а только заглянул — никого не было. Как прятали этого так называемого мужа Радловской?

Дальше выкручиваться не было смысла, и Шурка признался:

— Под мешками из–под сахара.

— Вот как, Жарков! Помогли сбежать государственному преступнику.

— Ей–богу, — чуть не заплакал Шурка, — я думал: обычный вор… Очистил квартиру и рвет когти.

— Расскажете об этом на суде. — Петр вызвал конвоира: — Уведите!

Пошел к Левицкому. Полковник поинтересовался результатами допроса Жаркова.

— Обыкновеннейший пройдоха, — сказал Кирилюк, — готовый за деньги на все. Высадил их на автобусной станции в Дрогобыче. Должно быть, говорит правду: он теперь ради собственной шкуры продал бы их дважды и глазом бы не моргнул.

На столе у Левицкого — большая карта. Полковник подозвал Петра:

— Как думаешь, почему они поехали в Дрогобыч?

Кирилюк провел пальцем по линии государственной границы в районе Бескид:

— Сливинский оттуда пришел, туда и хочет податься. Горы, леса, банды, особенно здесь. — Он обвел часть территории Польши.

— Правильно, — прищурился Левицкий. — Ну–ка, теперь вместе пораскинем мозгами. Сливинский сбежал из города вместе с Ядзей Радловской. Судя по всему, испытывает к ней какое–то чувство. Не означает ли это, что он хочет взять ее с собой за рубеж?

— Ни в коем случае! — сразу ответил Кирилюк. — Сливинский — человек энергичный и умный, мы это почувствовали на собственной шкуре. Безусловно, знает, что перейти нашу границу — дело опасное, сложное и требует физических сил и, если угодно, незаурядного мужества. Будет ли он рисковать чемоданом, я уж не говорю о собственной его голове, ради Ядзи? Тут не может быть двух мнений!

— А вывод? Какой ты можешь сделать вывод?

Кирилюк походил по кабинету, заложив руки за спину.

— Радловская нужна Сливинскому как ширма, как спасательный круг. Теперь он сидит вместе с ней где–то под Карпатами и пытается установить связь с людьми, которые переведут его через границу. Как только установит связь, бросит Радловскую и уйдет в Бескиды.

— Ну и что же?

— Нам надо взять его до того, как свяжется с бандитами. У нас прекрасный ориентир — Ядзя… Ее фото будет у каждого участкового уполномоченного милиции, а это такая женщина, на которую нельзя не обратить внимания.

— Вот я и хотел бы, чтобы ты со Ступаком занялся Радловской. Поговори с ее подругами и знакомыми. Пока будем ждать Ядзиного письма в Станислав, которого, кстати, может и не быть, должны сами найти ее след.


Одноэтажный домик поблизости от Бориславского шоссе утопал в зелени: если кто–нибудь и нашел бы щель в аккуратно покрашенном деревянном заборе, все равно ничего бы не заметил — под забором росли густые кусты смородины и крыжовника.

Сливинский знал, что делает. С хозяином дома у него были давние связи: сначала — по ОУН, потом — по гестапо. Поэтому–то, обсуждая с Романом Шишом запасной вариант перехода через границу, и назначил место встречи именно в Трускавце. Мог отсиживаться тут, за высоким забором, сколько угодно — Мирон Чмырь так же не заинтересован в его провале, как и он сам.

На автобусной станции в Дрогобыче, куда их привез Шурка Жарков, Сливинский быстро договорился с шофером эмки, который скучал, высматривая пассажиров, и тот довез их до Трускавца.

Чмырь встретил пана Модеста не то чтобы радостно, но и без враждебности. Знал: все равно никуда не денешься — придется дать приют старому коллеге. Притащил кровать в комнату, имевшую отдельный выход через веранду в сад, и поставил единственное условие: никуда из усадьбы не выходить. Мол, курортников никогда не держит, все к этому привыкли, и появление посторонних лиц может показаться подозрительным. Это устраивало пана Модеста. Он был уверен, что работники госбезопасности разыскивают его и, кто знает, возможно, доискались до его связей с Ядзей. Ее фотографии, возможно, уже находятся в милиции, а милиция тут работает, говорят, не так уж плохо.

Через день Чмырь ходил на почту, узнавал, нет ли письма на его имя. Сливинский не очень нервничал, так как был убежден: человек, давший телеграмму в город, напишет и сюда.

В первый же день их приезда Ядзя вспомнила, что еще не ответила подруге, которая собиралась приехать к ней в гости. Решила написать открытку. Сливинский согласился: если подруга не застанет Ядзю, то пойдет к ней на работу, начнет расспрашивать… Все это не входило в планы папа Модеста. Ядзя написала несколько слов: мол, поехала в отпуск, вернусь — напишу. Без обратного адреса. Сливинский внимательно прочитал, отдал Чмырю, чтобы тот бросил в почтовый ящик.

Дни тянулись, похожие один на другой…

Ядзя начала капризничать — привыкла к обществу, ресторанам, кино, вечеринкам со щедрыми мужчинами, которые ухаживали за ней, а тут сад, цветы, высокий забор и даже радиолы нет. Читать Ядзя не любила. Сначала помогала жене Чмыря — толстой, неповоротливой женщине — готовить обеды, училась варить борщи и делать острые домашние блюда, но вскоре все это ей надоело, и Ядзя начала подбивать Сливинского пойти днем, когда Чмырь на работе, в ресторан. Тот схватился за голову, но сразу нашел выход: подарил Ядзе золотые часы, которые Хмелевец стащил у Валявских. Не хотел этого делать — часы дорогие, швейцарские, но что поделаешь с глупой женщиной!

Ядзя обрадовалась, успокоилась на денек, однако скоро снова взялась за свое. Как–то пан Модест поймал ее на том, что она подтащила к забору лестницу и пыталась выглянуть на улицу. Пришлось расстаться ему с рубиновой брошью. И тут, к счастью, Сливинский открыл, что Ядзя — страстная картежница. Заказал Чмырю новую колоду, и теперь чуть не весь день просиживали на веранде за картами.

Через три дня они уже не разговаривали. Смотрели друг на друга злыми глазами, сидели по разным углам веранды, вроде бы занятые каждый своим делом — пан Модест читал, а Ядзя вязала чулок.

Чмырь вернулся с работы (служил кладовщиком курортторга) и принялся чинить ступеньки крыльца, его толстуха лениво покачивалась в кресле. Звонок, подвешенный над калиткой, вдруг запрыгал, из конуры выскочила овчарка. Она захлебнулась от злости, только рычала и хрипела, натягивая тяжелую цепь.

Чмырь сделал знак Сливинскому — было условлено, что при малейшей тревоге они с Ядзей спрячутся в кладовке за лестницей, ведущей на чердак.

Ядзя на ощупь пошла за паном Модестом, но в комнате остановилась — будто в нее вселился черт — и решительно заявила:

— Никуда я не пойду, не хочу прятаться — и все!

Сливинский остолбенел. Звонок над калиткой разрывался, Мирон уже оттаскивает пса от ворот.

— Ты что, сдурела? — только и смог он выговорить.

— Никуда… Никуда… — упрямо твердила она.

— Вот ты как! — Сливинский дал ей пощечину, замахнулся еще раз.

Ядзя схватилась за щеку и покорно пошла в кладовку. Плечи у нее опустились, она казалась такой несчастной, что Сливинский уже укорял себя за горячность. Но последующие события заставили его забыть о Ядзе. В прихожей застучали тяжелыми сапогами, и кто–то, видно продолжая разговор, прогудел басом:

— Значит, курортникам помещение не сдаете?

— Говорил уже… — ровным тоном ответил Чмырь. — У меня больная жена, ей нужен покой, и курортники нервировали бы ее…

— Прошу паспорта.

— Минутку… — Мирон протопал в маленькую комнату. — Пожалуйста… Это — мой, а это — жены…

— Вы, гражданин, не волнуйтесь. У вас все в порядке. К вам претензий нет. Проверка исполнения паспортного режима — заходим ко всем.

Через несколько минут Чмырь заглянул в прихожую, крикнул:

— Выходите! — и прибавил с нескрываемой злостью: — Лазят тут всякие…

Сливинский пропустил вперед Ядзю, но она не обратила на его джентльменство внимания, равнодушно прошла в комнату и растянулась на постели, отвернувшись к стене.

— Ну и черт с тобой, — обиделся Сливинский. — Еще и фокусы устраивает…

Ядзя начала тяготить его, а сегодняшний каприз вызвал серьезное беспокойство. Присел к Чмырю на крыльцо, шепотом пожаловался. Мирон смотрел исподлобья, постукивал топором…

— Придется… — Махнул он топором сильнее.

— Ты что! — ужаснулся Сливинский.

— Не вижу другого выхода.

— Но ведь она — женщина, и доверилась мне…

— Не все равно — женщина или мужчина? Мало ты их во время войны…

— Она прятала меня и…

— Что–то ты стал слишком жалостливым. А про меня подумал? Сам уйдешь, а мне дрожать? Может, твою Ядзю схватят, а она сразу: будьте любезны, я не виновата. Все это — Сливинский, да еще один… как его фамилия? Пожалуйста: Чмырь, а живет в Трускавце, на улице…

— Я об этом не подумал, — признался пан Модест.

— Конечно, своя рубашка…

— Брось! — рассердился Сливинский. — Только чтобы без визга…

— Тогда, — подвинулся Чмырь поближе, — у меня есть порошочек. Дашь за ужином, я поставлю бутылку вина, а ты уж…

— Ладно. Но ведь?..

— Все будет в порядке, — понял его Чмырь.

И пану Модесту стало ясно, что Мирон давно уже все обдумал и ждал только случая, чтобы припереть его, Сливинского, к стенке. Подумал об этом очень серьезно и даже с горечью — действительно поверил, что его приперли к стенке и что у него нет иного выхода; стало жаль и Ядзю и себя, а вечером, не возражая, взял у Чмыря аккуратно завернутые в бумажку кристаллы и всыпал в Ядзин бокал.

Ядзя вышла к ужину с красными глазами, но пан Модест был так любезен и услужлив, рассказывал такие смешные анекдоты (и даже под столом погладил ее колено), что женщина развеселилась и простила ему пощечину. В конце вечера почувствовала легкое недомогание, извинилась и ушла. Сразу же встал из–за стола и Чмырь. Ни слова не говоря, взял лопату, еще перед вечером поставленную у веранды, и ушел в дальний угол усадьбы.

«Спешит, — с неудовольствием поморщился Сливинский, — нет у человека выдержки…»

Жена Чмыря убрала посуду, вымыла ее в кухне, тяжело протопала в комнату, где легла Ядзя. Выглянула на веранду.

— Уже! — сказала так, словно та задремала. — Готова…

Сливинскому стало холодно. Не от того, что узнал о Ядзиной смерти, а от этой лаконичности и равнодушия.

«Черствые люди», — подумал он и допил свое вино.

Пришел Чмырь, принес простыню. Они завернули в нее покойницу, отнесли к яме и быстро закопали. Заботливо утрамбовали землю, присыпали мусором и сухими листьями. Сливинский мысленно произнес пылкую речь, и, наверное, это послужило причиной того, что спал он не очень хорошо — мучили изжога и сны.


Сначала поговорили с директором ресторана. Его рекомендовал Фостяк как честного человека, которому можно довериться, а рекомендация Михайло Андриевича означала для Петра больше, чем десяток официальных характеристик.

Узнав, в чем дело, директор, солидный толстощекий мужчина в очках, из–за которых смотрели пронизывающие глаза, порекомендовал:

— Побеседуйте с Любой Григорань и Тамарой Сальниковой. С ними Ядзя дружит. Хотя, — он пожал плечами, — это дело такое… Могла проговориться и кому–нибудь другому…

Через несколько минут в ресторане «Карпаты» появились два агента госстраха. Один чуть постарше, в светлом пиджаке, с большим портфелем; другой — молодой блондин, наверное, только демобилизовался, ходил еще с офицерским планшетом, в котором хранил страховые полисы.

Кирилюк, держа под мышкой портфель, прошел в буфет, где сидели официантки — клиентов мало, они болтали, изредка выглядывая в зал, — а Ступак завернул на кухню. Петр сел на свободный стул, поинтересовался, кто из официанток Тамара Сальникова. Отозвалась густо размалеванная и не очень красивая блондинка.

— Я — агент госстраха. Недавно я застраховал жизнь вашей подруги Ядвиги Радловской, — начал Петр без предисловий, — и она посоветовала обратиться к вам. Мол, вы женщина рассудительная и…

— Конечно, оцепишь жизнь, когда поймаешь такого мужчину! — зло начала официантка. — У кого мужья на фронте полегли, а кто и сегодня меняет их… Такие, как Ядзя, и во время войны нашим мужьям головы крутили и теперь отбивают… Тут двое детей, тянешь как можешь, а она хиханьки да хаханьки, еще и по курортам разъезжает.

— Но ведь, — насторожился Кирилюк, — мне сказали, что у нее заболела мать и она взяла отпуск, чтобы присматривать за ней.

— Плюньте в глаза тому, кто это сказал! Сама же мне призналась, что собирается в Сочи. Понимаете, — официантка возмущенно потрясала кулаками перед лицом Петра, — одни моря ни разу в жизни не видели, а другим подавай все — и Кавказ, и пальмы, и богатых хахалей!

— У меня не такие сведения… — успел вставить Кирилюк.

— «Не такие», «не такие»… — передразнила его женщина. — А мне сама Любка рассказала, кто–кто, а Любка знает! Григорань, — поманила она пальцем, — иди–ка сюда!

Кирилюк хотел расспросить Любу Григорань с глазу на глаз, но та уже подошла к ним, и он, чтобы не попасть в нелепое положение, продолжил разговор:

— Товарищ Сальникова почему–то отрицательно относится к Радловской, а вы как?

— Тамарка — падло! — отрезала Люба. — Когда Ядзя здесь, крутится вокруг нее: «Ядзечка, солнышко мое! Какая же ты красивая сегодня!» А уехала — помоями обливает…

— Вы не так меня поняли, — испугалась Сальникова.

— Зас… — начала Любка, но вовремя остановилась.

Петр поморщился. Сказал будто между прочим:

— Хватит о Радловской. Она уже купается в море, и ей хорошо — море, солнце, красивый парень под боком… Говорят, красивый, правда ли это? Я его так и не видел…

— Ядзя его никому не показывала, — объяснила Люба. — Дурного глаза боялась или что?

— Ну так застрахуем жизнь? — предложил Кирилюк.

Сальникова, услышав это, выскользнула в зал. Петр загородил Любе дорогу.

— Ядзя застраховалась на пятьдесят тысяч! — сообщил, смело фантазируя. — Да еще и домашнее имущество… Вы были у нее, правда, красивая мебель?.. Кстати, — вынул из портфеля страховой полис, — надо вручить ей. Когда вернется?

— Только что ведь уехала… мать у нее захворала.

— Это вы директору рассказывайте. Радловская сама говорила мне, что поедет куда–то под Карпаты, а потом к морю.

— Да, — подтвердила Люба, — сначала куда–то за Дрогобыч, в гости к родным мужа, а потом в Сочи.

— Не все ли равно куда! — повеселел Кирилюк. — Главное, что вы, следуя примеру подруги, застрахуете жизнь.

Петр застраховал еще нескольких девушек, попутно расспрашивая о Радловской. Почти все официантки знали, что Ядзя «подцепила» себе мужчину и уехала куда–то с ним, соврав про больную мать. Куда — не знали, и Петр убедился, что Радловская умела держать язык за зубами.

Возможно, больше повезло Ступаку? Уже по выражению его лица Кирилюк догадался: нет.

— Поработали на госстрах, — с досадой сказал Ступак, когда они вышли из ресторана.

— Почему же, — не согласился Петр, — мы выяснили, что Радловская не в Дрогобыче. Подруги говорили, что едет к родным мужа куда–то за Дрогобыч. Итак, Трускавец, возможно, какое–нибудь село… Не вешай носа! Все–таки шаг вперед.


Одиннадцатый день Отважный отсиживался в тайнике. Весть об уничтожении отряда Грозы принес в Овчарову Леваду сын Бабляка. Он днем косил сено на лесной поляне, километрах в двух от хутора. Знал, что Гроза должен гулять у отца, и боялся, чтоб не потащил с собой, вот и остался на ночь в стожке. Проснулся от стрельбы, сразу смекнул, что к чему, и побежал к Овчаровой Леваде.

Отважный ждал до утра, но никого не дождался. Надумал распустить остатки отряда. Собственно, распускать было некого: вместе с ним осталось всего пять человек. Грицко Стецкив, радист Дудинец да двое с окрестных хуторов — мужики, которые вели двойную жизнь: днем работали у себя в хозяйстве или отсыпались на печи, а ночью в случае нужды присоединялись к отряду, чтобы участвовать в грабежах.

Одному из них поручил дать из Поворян телеграмму. Собственноручно написал текст и поклялся, что оторвет голову, если не отправит. Мужичок этот хорошо знал Юхима Каленчука еще до того, как он стал сотником Отважным, поэтому телеграмму отправил: кони добрые, запряг — и через два часа в райцентре…

Отважный взял с собой только радиста и Стецкива. Знал упорство и злую силу Грицка, особенно ценил то, что Стецкив не раздумывал и всегда старательно исполнял его, Каленчука, приказы. Захватив наиболее ценные вещи, продукты и рацию, двинулись на Промышляны, чтобы потом лесами выйти на Стрый, а уже оттуда пробираться в предгорья Карпат. Через несколько километров чуть не напоролись на засаду, попробовали обойти ее, но увидели — слава богу, издалека — роту, прочесывающую лес. Быстро через болото вернулись в Овчарову Леваду, за которой в заваленном буреломом лесном буераке был оборудован тайник человек на десять. Стецкив притащил туда мешок консервов, присыпая следы махоркой, чтобы не взяла собака, и они засели, как барсуки, в сырой, смрадной могиле.

Одиннадцать дней просидели в темноте — у них была только одна батарейка для фонарика, экономили, свечей не было, а зажечь железную печку не осмеливались: днем выдаст дым, а ночью — искры…

Каленчук развлекался разговорами с Грицком. Радист Маркиян Дудинец, молчаливый, нелюдимый, раздражал его своими односложными ответами, а Стецкив все поддакивал Каленчуку и расспрашивал, и это поднимало Отважного в собственных глазах. Юхим садился на нары, подкладывал под спину что–нибудь мягкое, и начинался диалог с Грицком, который лишь условно можно было назвать диалогом, потому что говорил в основном Отважный.

— Давай порассуждаем, — Каленчук размахивал рукой с зажатой между пальцами самокруткой, и этот светлячок рассекал тьму убежища, — давай порассуждаем, почему мы сидим в этой яме! С ним все ясно, — светлячок ткнулся в сторону Дудинца, — служил в эсэсовской дивизии, принимал участие в акциях, и его большевики все равно бы повесили. Вот и прибился к нашему воинству…

Дудинец только хмыкнул в ответ, и нельзя было разобрать, одобряет он разглагольствования Каленчука или возражает ему. Но Отважный не обратил никакого внимания на это хмыканье.

— Прошу вас посмотреть на меня! — прижал руку с самокруткой к груди. — Мог я сосуществовать с большевиками? Кажется, ей–богу, мог. Отдать землю, инвентарь и скот, оставить себе моргов пять земли, лошадь, корову, свиней, птицу — прожить можно. Но по мне ли эта жизнь? Живи и знай, что больше пяти моргов никогда не будешь иметь и все, что заработаешь, сожрешь или пропьешь. Я на эти пять моргов плевать хотел, у меня вон сколько было — мельница, жатка, молотилка, полсела должников, а они мне пять моргов! — Светлячок метнулся вверх, на мгновение остановился и снова начал танцевать в темноте. — Я ночей недосыпал, недоедал, чтобы на эту молотилку натянуть, а теперь мне говорят — отдай. А этого не хочешь! — Светлячок застыл на месте, наверное, Каленчук ткнул своему воображаемому врагу кукиш.

— Не ври, — лениво возразил Стецкив. — Это ты — чтоб недоедал!..

— А что! — даже подпрыгнул на нарах Каленчук. — Думаешь, добро само в руки прет?

— Да нет…

— То–то же… А теперь колхозы… Имел хотя бы пять моргов, теперь шиш. Мне колхоз — как чахотка. Сдай коня, отведи корову… И у бригадира наряд проси. Это я чтобы просил наряд у какого–то голодранца! Да он недавно еще шляпу снимал, только завидев меня! У Каленчука таких, как он… — Отважный даже захлебнулся от ярости.. Крепко затянулся, бросил светляка в дальний угол убежища. — Сменилась власть — так и мне шляпу снимать? Не дождетесь, сукины дети!

— А я думал, друже сотник, — вдруг вмешался в разговор Дудинец, — что вы ушли к Бандере ради идеи.

— «Идеи», «идеи»… — передразнил Каленчук. — Мое поле — это что, не идея? Это понять надо! Мне мое государство нужно, чтобы я командовал, а не кто–то. Мне один черт — Бандера или Мельник! Простор нужен — вот что… Ты мне сделай Украину свободной — что будет? Думаешь, я засяду на тутошних песчаных землях? Да мне земли дай, во! Чтобы километры… туда, километры и сюда. А я уж сам соображу, как жить на них. Может, вспашу, а может, завод поставлю! Каленчук все может. Так–то вот!

Посидел несколько минут молча, должно быть представляя себе эти черноземные километры, до горизонта засеянные пшеницей. Мечтательно сказал:

— Вот что это — свое государство!

— Так чего же ты с немцами связался? — спросил Стецкив, не зная, что попал в больное место.

— Да немцы хоть что–то обещали! Кто колхозы разогнал? Немцы. Кто коммунистов вешал? Понимать надо… С немцами можно было договориться; если им не перечить, они и тебе дышать давали…

— Чистая правда, — согласился Стецкив, вспомнив привольное житье полицая. — Чистую правду говорит…

Каленчук зашелестел в темноте бумажкой — готовился закурить. Выкресал огонь, прикурил, на миг осветив свой длинный нос. Спросил Стецкива:

— Так ведь я настоящим хозяином был, а ты? Большевики у тебя вряд ли отняли бы землю… Середняк — по–ихнему. Ну и хозяйничал бы…

— Эва! — возразил Грицко, — У меня с ними одного пути нет…

— Почему?

Стецкив не ответил. Ерзал в своем углу, то ли думая над ответом, то ли не зная, что сказать. Наконец нерешительно заговорил:

— Так у меня такая линия. Оккупация меня в люди вывела. Кто такой был Грицко Стецкив? Хлебороб и крестьянин… А немцы дали мне карабин. Я тогда любого мог застрелить… У тебя карабин, ты и судья! Идешь по селу, а от тебя или прячутся или кланяются тебе. Начальство, пся крев, ничего не скажешь! А еще и угощают… Я знаешь сколько при немцах самогонки выпил? Больше, чем за всю свою жизнь!

Отважный захохотал.

— Первачку бы сейчас! Благодать… — Грицко почмокал языком.

— И я бы выпил, — согласился Каленчук.

Дудинец включил фонарик, полез за нары, отбросил какие–то тряпки и поставил на стол посреди тайника полную поллитровую бутылку самогона.

— Что же ты молчал? — обрадовался Каленчук.

Стецкив, не теряя времени, пододвинул стакан…

— Еще есть?

— Последняя.

Самогон разлили по стаканам. Грицко выпил свою порцию одним духом, Дудинец тоже, а Каленчук отпил только половину, чтобы и потом потешить душу. Первак сразу ударил ему в голову, стало приятно. И забыл, что прячется от большевиков в сырой яме. Откуда–то взялась храбрость, хвастливо пообещал:

— Выгоним красных, будет вам самогону — хоть залейся!

— Это здорово, — почмокал губами Стецкив. — Мне б еще одно…

— Что? — милостиво спросил Каленчук, будто от него и в самом деле зависел раздел будущих благ.

— Мне бы полицаем!

— Хо–хо! — пришел в восторг Отважный. — Быть тебе не рядовым полицаем, а сержантом полиции, и не тут, а в городе!

— Не хочу, — возразил Стецкив.

— Это почему же?

— Преступников там много, ловить надо… И панов достаточно… Что им сержант? А в селе — я начальство! И не крадут, разве что подерутся… Хорошая жизнь, скажу я вам…

— Будешь полицаем! — не без иронии согласился Отважный. — А теперь, — посветил на циферблат часов, — стемнело уже на дворе, посмотри, что там…

На одиннадцатую ночь блокаду леса сняли. Для уверенности Отважный просидел в убежище еще сутки и наконец разрешил растопить печку. Нагрели воды, умылись, побрились, сменили белье и вечером двинулись на Промышляны.


Левицкий вызвал Кирилюка и радостно сообщил:

— Только что звонили из Станислава. Радловская прислала подруге ответ, на открытке штемпель Трускавца.

— Обратного адреса нет?

— А ты бы хотел: если меду, так и большой ложкой… Так говорят на Украине?

— Так. Но и вы бы не возражали…

— Конечно, — признался полковник. — Да почему–то мои желания часто расходятся с действительностью. Трускавец — небольшой городок, однако думаю, что такого доку, как Сливинский, и там голыми руками не возьмешь.

Петр удобно устроился в кресле у окна. Смотрел на улицу, залитую солнцем, с газонами вдоль тротуаров, на веселую летнюю улицу. Скоро лето кончится, а он так и не почувствовал его. И это называется жизнь? Махнуть бы в Карпаты с Катрусей! Ведь совсем не далеко же… Трава по пояс, воздух прозрачный и пахнет медом…

Вздохнул. Полковник понял его по–своему:

— Не хочется разлучаться с женой?

— А то как же…

— Возьмем Сливинского — и в отпуск. У вас какие планы?

— Планы?.. — засмеялся Петр. — Пока будем гоняться за этим пройдохой, и лето кончится…

— Никаких гарантий нет, — согласился Левицкий. Собрал бумаги на столе. — Сегодня должны передислоцироваться в Дрогобыч. Сейчас зайдем к Трегубову. Попрошу у него Ступака. Парень сообразительный и в курсе наших дел. Не возражаешь?

— Наоборот, с радостью…

— Хочу подключить также Зарембу. Он — единственный, кто знает Сливинского в лицо.

Начальник управления встретил их приветливо.

— Знаю об ответе из Станислава, — весело улыбнулся он. — Ваши предвидения оказались правильными, и Модесту Сливинскому недолго осталось гулять на свободе. Но все же, — поднял он по привычке правую бровь, — поморочил он вам голову!

Слово «вам» Трегубов произнес с ударением, подчеркнув свою непричастность к этому делу. Кирилюк переглянулся с Левицким. Сделали вид, что не заметили намека. Наоборот, Левицкий поблагодарил Трегубова за помощь и попросил откомандировать в его распоряжение лейтенанта Ступака.

Трегубов согласился не раздумывая. Когда попрощались с Трегубовым, Левицкий приказал Кирилюку:

— Бери машину и дуй к Зарембе. Договорись с Евгеном Степановичем, чтобы сразу взял отпуск. Пусть придумает любой повод, а завтра должен приехать в Трускавец.


Лил теплый летний дождь. Промокли до нитки, но не жаловались: в такую погоду мало кто станет блуждать по лесным тропинкам, поэтому шли и днем, обходя поляны и держась подальше от хуторов. Под вечер дождь утих, в низинках лег туман, и Отважный разрешил разжечь костер. Обогрелись и обсушились, а Грицко наварил полный котел кулеша с салом. Поели и приободрились: до села, куда вел их Каленчук, осталось семь–восемь километров. Рассчитывали прийти после полуночи, когда «ястребкам» наскучит слоняться по околицам.

После отдыха идти было легко, и в начале третьего они уже стояли на опушке леса, за которым вдали чернело большое прикарпатское село. Во второй хате с краю жила сестра Каленчука. Он планировал пересидеть у нее несколько дней, пока не установит связь со Сливинским.

Сделали крюк, перешли каменистую горную речку и подошли к селу. Посидели в лозняке, прислушиваясь к малейшему шелесту, и Юхим пополз на разведку. Он умел двигаться бесшумно, как уж. Добрался до сестриной хаты, постоял под ригой, вглядываясь в темноту, и тихонько постучал в окно. Увидев за занавеской лицо, прилип носом к стеклу, хрипло окликнул:

— Юрко, это я… Юхим…

Лязгнул засов, и на крыльцо вышел длинный худой мужчина в кальсонах. Каленчук, не здороваясь, протиснулся мимо него в сени, зашептал:

— У вас никого?

— Заходи, — закрыл дверь хозяин. — Я и Марта… Спит… Сейчас разбужу ее…

— Постой, со мной еще двое, открой ригу и вынеси полушубок, люди устали, поспят на чердаке.

Это сообщение не обрадовало хозяина, он немного постоял, переступая босыми ногами, хотел что–то сказать, но раздумал. Вынес полушубок, какое–то тряпье. Полез на чердак стелить, а Каленчук пошел звать своих.

— Есть будете? — спросил Юрко так, что, если бы кто–нибудь и хотел, отказался бы.

— Не голодны, — пояснил Отважный, — ужинали.

После ночевок в лесу, под дождем, мягкая постель на сене показалась роскошью — заснули сразу. Юрко Демчук запер ригу, постоял немножко на дворе, прислушиваясь, почесал подбородок и ушел в хату.

Марта спала, устав за день, и не слышала ни стука в окно, ни разговора мужчин в сенях. Не проснулась и тогда, когда Юрко вернулся. А тот сел на край постели, скрутил цигарку, покурил в тяжелом раздумье и коснулся плеча жены.

— Чего тебе? — сразу проснулась та.

— Юхим пришел…

— Какой Юхим? — не поняла спросонья Марта.

— Какой же еще!..

— И где же он? — Марта села в постели.

— На чердаке в риге.

— Почему не пригласил в комнаты?

— Не знаешь почему? И пришел не один, с ним еще двое…

— Из лесу?

— А то откуда же…

— Помилуй нас боже! — перекрестилась Марта. — Вооружены?

— С автоматами.

— Ну и что же ты?

— «Что»! «Что»! — разозлился муж. — Вынес полушубок…

— Но ведь, Юрко, если их сцапают, и нас…

— Сибирь… — объяснил муж. — За пособничество.

— Может, переночуют и уйдут?

— Может…

— Брат все–таки… — покачала головой Марта. — Родная кровь…

— Не было у нас хлопот! — сокрушенно сказал муж и снова полез за табаком.

— Вот что, — решила Марта, — мне неприлично, а ты предупреди. День–два пускай пробудут. Село у нас спокойное, хата с краю — никто не заметит. А потом пусть уходят…

— Пусть уходят! — повторил муж веселее. — У нас и своих забот хватает…

Легли, но не спали. Так и не закрыв глаз, встали, когда начало светать.

Юхим проснулся, когда Марта вышла доить коров. Сон еще дурманил голову, но превозмог себя и спустился с чердака к сестре. Марта давно уже не видела брата и прослезилась.

— Сдал ты, Юхим, — посмотрела с жалостью, вытирая слезы краем платка.

— А ты все такая же молодая, — повернул он сестру лицом к свету, — молодая, красивая.

— Где уж нам! — махнула рукой Марта.

Брату ее слова запали в душу.

Юхим всегда любил ее — единственную сестру — и помогал ей с Юрком. Никому не дал бы и гроша ломаного, а Марте, как завещали родители, выделил приданое, даже прибавил немного от себя — мол, Юхим Каленчук не такой уж скряга, как утверждают злые кумушки. Выдал Марту за мужчину старше ее, но с достатком. Конечно, Юрко не мог равняться с ним, Каленчуком, но землю имел, сам не жалел рук и еще нанимал батраков на сезонные работы. Марте Юрко нравился — высокий, красивый, спокойный и сильный. Руки большие, жилистые.

Отгуляли свадьбу, пути брата и сестры разошлись, но время от времени Юхим заезжал в прикарпатское соло, где жили Демчуки. Приезжал не с пустыми руками, покупал Марте разные обновки, а потом, когда родился Федько, начал баловать племянника. Своих детей у Юхима не было, и Федька́ любил, как родного сына. Похлопотал где надо, дал взятку — и устроил племянника в гимназию.

— Пусть растет своя украинская интеллигенция, — любил он повторять, — не все нам под поляками ходить.

Юхимова заслуга была и в том, что, когда во время войны сгорела Юркова хата, Демчуки быстро отстроились.

Марта смотрела на брата, и ее мучило двойственное чувство. От Юхима когда–то зависел их достаток, знала, что брат любит ее, но ведь теперь он — бандеровец, а укрывательство бандеровцев — преступление. В конце концов, можно было бы и рискнуть, но Федько уехал сдавать экзамены в институт, и если кто–нибудь узнает и донесет… Марте стало страшно, она закрыла глаза, чтобы не видеть брата. «Более мой, за что ты так тяжко караешь рабов своих?» Незаметно перекрестилась, отвернувшись к корове, и снова принялась доить.

— Поспал бы еще… — сказала просто так, лишь бы хоть как–то начать разговор.

— Еще посплю! — согласился Юхим. — Мне надо поговорить с Юрком. Позови его, я из хлева не буду выходить.

— Лишь бы не заметил кто… — согласилась Марта. — Вот подою и позову.

— Как Федько?

— Ой, ты не знаешь! — оживилась Марта. — Федько наш окончил школу и уехал поступать в политехнический.

— Инженером, значит… — не одобрил Юхим. — А я надеялся его на врача выучить.

— Я уж так уговаривала, так уговаривала, — пожаловалась Марта, — не хочет…

— Ну что ж, пускай будет инженер… — вздохнул Юхим. — Хотел бы его увидеть.

Марта чуть не сболтнула, что Федько обещал приехать в воскресенье, но вовремя прикусила язык. Сегодня только понедельник, прятать их шесть дней — можно с ума сойти.

— Федя большой стал, — сказала она с гордостью, — весь в отца!

— Вот, — Юхим вытащил из кармана золотые часы, — отдашь ему. Мой подарок студенту.

Марта взяла, обтерла полотенцем.

— Какие красивые! — обрадовалась. — Большое спасибо.

Внезапно подумала: наверное, краденые. На секунду сделалось стыдно, но все же спрятала в карман: кто знает, может, и не краденые. Да и стоит ли думать об этом. Вещь дорогая, и Федько будет доволен.

— Так я сейчас позову Юрка. — Она подхватила подойник и убежала в хату.

Юхим стоял нахмурившись: не понравилась чрезмерная суетливость Марты. Привык видеть сестру ласковой, уравновешенной, а тут… Правда, времена такие, что и сам дьявол не разберет, что делается с людьми. Может, и сам он изменился. Да не «может», а точно. Что осталось в нем от прежнего Юхима Каленчука? Кожа да кости… Когда–то приезжал сюда на пароконной бричке — все село выходило на коней смотреть, — а сейчас нищий, в стоптанных сапогах и в прожженной ватной телогрейке. И никто не знает, что в поясе у Юхима зашито столько, что хватит не на одну бричку…

В полуоткрытую дверь боком протиснулся Юрко. Юхим достал мятый клочок бумаги, критически посмотрел на него.

— Тетрадь у тебя найдется? — спросил он.

— Да, есть…

— А конверт?

— Марта собиралась писать Федьку…

— Принеси.

Юрко сразу принес все, что надо, догадался прихватить и табуретку, чтобы удобнее писалось. Каленчук послюнил огрызок химического карандаша, написал несколько строчек на листке, который вложил в конверт.

— Сразу же после завтрака, — сказал тоном, не допускающим возражений, — запрягай и поезжай в Трускавец. Бросишь в почтовый ящик и можешь возвращаться.

Демчук только кивнул. Не взглянув на адрес, спрятал конверт во внутренний карман.

— И вот что… — чуть замялся Юхим. — У тебя самогон есть? Принеси литр. Ребят угостить.

Впервые Юрко возразил:

— Напьются, закурят, недолго и до пожара…

— Не курят они, — успокоил Каленчук. — Я один курю, а на меня можешь положиться.

…Каленчук отсыпался почти до вечера. Грицко и Дудинец, выдув литр самогона, еще храпели. Юхим стал у открытой двери риги — дожидался Юрка. Тихонько свистнул, когда тот приехал. Юрко незаметно кивнул, постоял посреди двора и, лишь убедившись, что на улице никого нет, дал знак, чтобы Каленчук перебежал в хату.

— Сейчас пообедаем, — вошел он вслед за Юхимом.

Каленчук потер щеку, заросшую рыжеватой щетиной:

— Побриться бы…

— Бритва в кухне. Твои, — качнул головой в сторону риги, — еще спят?

— А что им? Налакались самогонки… Отвез?

— А то как же. Пускай спят. Марта им потом согреет.

Побрившись, Юхим надел свежую рубашку Федька.

— Так хорошо из кухни пахнет, — признался он, — что, кажется, черта бы съел…

— Прошу. — Юрко открыл дверь в комнату рядом с кухней. — Прошу к столу.

— О, «Московская»! — увидел бутылки с белыми головками Каленчук. — Единственное московское, что я признаю! — Обошел стол, заставленный вкусными закусками, похвалил: — Ты, сестрица, всегда умела готовить, но сегодня…

— Это ты отвык от настоящей еды, — небрежно отмахнулась Марта, разрумянившись от похвалы.

— Дай боже, чтобы не было горше, — перекрестился Юрко, придвигая стул.

Выпили по первой, а потом и по второй. Юхиму водка сразу ударила в голову, захотелось похвалиться и пожаловаться — пришла минута откровенности, когда хочется открыть кому–то душу. Аппетитно хрустя огурцом, спросил:

— Как у вас в селе, очень прижимают?

— Смотря с какой стороны, — пожал плечами Юрко.

— В Качаках коммуну создали, — спокойно сказал Каленчук и не удержался: — Я им эту коммунию уже прописал, поплакали кровавыми слезами. Живы будем, за все поквитаемся! — неожиданно рассвирепел он. — Отважный еще вернется, и расчет мой будет большой!

— Выпей, брат, — придвинула Марта стакан. Испугалась за Юхима. Тот даже посерел от злобы — только на скулах краснели пятна.

Глотнул еще, чуть отошел, наложил полтарелки холодца. Марта подвинула бутылочку с уксусом — знала вкусы брата, привыкла угождать.

— А у тебя как дела, Юрко́? — спросил, не отрываясь от холодца. — Раскулачили, сто чертей им в печенку?

— Зачем же, — возразил Демчук, — я сам…

— Что «сам»? — не понял Юхим.

— Отдал лишнюю землю.

— Ты… Отдал?.. — Каленчук даже задохнулся.

— Что же мне оставалось делать?.. Все равно отобрали бы… Я и отдал. Сейчас, по–ихнему, я — середняк, а на середняков не давят.

— Сколько же осталось?

— Пять моргов.

— Меньше половины… Мою землю кровью выхаркали, а ты — добровольно…

Демчук ничего не ответил, придвинул Юхиму тарелку с ветчиной.

— Не хочу, — отодвинул тот со злостью.

— Зачем же нервничать? Ты выслушай, а потом осуждай.

— Тебя не слушать надо, а голову отрубить!.. — прошипел Каленчук. — Каждая наша уступка большевикам — это измена Украине!

— Что–то вы только обещаете ту Украину, — вмешалась Марта, — а обещаниями жив не будешь…

— Помолчи, ежели не понимаешь! — оборвал ее Юхим. — Я за эту Украину жизни не жалею, а такие вот… — Он хотел сказать что–то едкое, но, поймав озабоченный взгляд Марты, осекся. — Но так просто покориться большевикам!..

— Давайте взвесим все. — Юрко отложил вилку, вытер полотенцем рот. — Сам знаешь, я новой власти не кум и не сват, мне без нее хуже не было, а где твоя обещанная свободная Украина? Взбаламутили воду, пошастали по лесам — и все. Где ваша УПА, скажи на милость, и с кем воюете? Болтали: выгоним большевиков из наших краев! И что? Догавкались?..

— Если бы не такие, как ты, — позеленел Каленчук, — где бы эти большевики уже были!

— Стало быть, таких, как я, большинство, — спокойно ответил Юрко. — А ежели, скажу я тебе, большинство вас не поддержало, то дело ваше — труба…

— Вы ничего не знаете, — злорадно усмехнулся Юхим, — скоро будет конференция великих держав, и Украину провозгласят независимой. Тогда мы рассчитаемся со всеми, кто не верил в нас и спутался с Советами!

— Может, и будет конференция, — согласился Юрко. — Пусть даже будет… Но я так думаю: Советская власть сильна, такую армию, как немецкая, разбила. Кто же этой власти будет диктовать? Да она пошлет эти конференции ко всем чертям — вот как я думаю…

— Люди там, на Западе, — не совсем уверенно сказал Юхим, — на нашей стороне, да и с волей народа нельзя не считаться.

— Вот тут ваша первая ошибка, — загнул палец Юрко, — ты и я — еще не народ. Мы привыкли смотреть на него, как на быдло, а он вылез из хомута и не хочет больше голову подставлять.

— Ты бы попробовал с автоматом…

— Ну, двоих–троих положишь, — ответил Демчук. — А они тебя… Не по мне это…

— Так бы сразу и сказал!

— Хватит вам ссориться! — Марта принесла чугунок горячего борща. — Ешьте…

— Погоди, — отмахнулся Юрко. — Ни одним днем жив человек. Я вот прикинул — при Советах не так уж и плохо. Пускай будет колхоз, проживем. Я — не Каленчук. Мне не стыдно и в поле выйти — весь век пахал и сеял. Да и много ли нам с Мартой надо? Корова есть, свинью, а то и двух всегда откормим, есть полдесятка овец, птица, овощи, ну и все прочее… Хлеб на трудодни получим — накормлены и напоены, — провел рукой над головой, — вот так!

— А про Федька забыли! — крикнул Каленчук. — Накормлены и напоены, чтоб вас холера взяла!

— Значит, нам при Советах не так уж и худо. — Юрко загнул второй палец. — Теперь про Федька. Это — в–третьих, — загнул еще палец. — Ты сколько злотых всадил, чтобы его в гимназию протолкнуть? Да и мы — правда, меньше, но потратили… А была демократия — так пилсудчики писали?! Кто думал про институт для Федька? Лишь ты, а мы — куда там! Даже мы, а мы не из последних в селе! Для нас и гимназии довольно… А теперь вот поехал… сдаст экзамены — будет студентом, нет — пусть бьется глупой головой о мостовую. За учение платить не надо, я слыхал, даже доплачивают этим студентам. Зачем им платить — не пойму, а платят же…

Каленчук потянулся за бутылкой, налил, выпил, не закусывая, постучал ложкой по тарелке.

— Значит, коммунисты уже и вас сумели сагитировать! — насмешливо сказал он. — Если бы имели свободное государство, также учили бы детей бесплатно.

— Так еще учили бы, а тут — уже учат, — снова вмешалась Марта и сразу же перевела разговор на другое. — Ешьте, борщ остынет, а что за борщ, когда холодный!

Юхим хотел что–то ответить, но решил не связываться и принялся за борщ. Сдобренный старым салом, горячий, с острым чесночным привкусом, борщ и правда потерял бы многое, если бы постоял еще. Не заметил, как опорожнил свою тарелку. Горячая еда разморила его, от водки шумело в голове, не хотелось больше ни спорить, ни сердиться, ничего не хотелось, может, только запеть старинное, тоскливое — про казачьи походы, девушку, что ждет и не дождется, про колодец под дубом с чистой, как слеза, водой… А Марта уже несла полную миску горячей картошки с мясом — комната наполнилась запахом лаврового листа, перца и еще чего–то…

Юхим потянул носом. Черт с ними со всеми, он сумеет устроить свою судьбу, лишь бы перейти проклятую границу. И разве ему нужно больше всех, что ли? Пускай целуются тут с большевиками, пускай даже лижут им это самое место, ему уже все равно, еще несколько дней, и он попадет в действительно свободный мир, где его золото откроет все дороги. Забудет тогда и про Качаки и про собственный дом… Однако к чему клонит Юрко? Каленчук переспросил:

— Не расслышал, ты это о чем?

Демчук смутился. Повторил, отводя глаза:

— Ты сколько собираешься того… гостить?

— Обременяю?

— Да нет, но времена, сам знаешь…

— Дела у меня тут, — объяснил Каленчук. — Вот закончу и сразу отправлюсь.

Демчук подумал: они с Мартой договорились дать Юхиму пристанище на два дня. Но ведь это было до того, как Юхим подарил золотые часы. Решительно сказал:

— Дня три–четыре могли бы вас подержать…

Каленчук промолчал. Знал: испугались. Испугался и этот длинный чурбан Юрко, и Марта — родная сестра, которую он любил и любит. Понимал их, но все же было грустно. Наконец пересилил себя — что ж, каждый думает прежде всего о своей шкуре, — ответил с напускной веселостью:

— Трех–четырех дней нам хватит. Вот только съезжу в Дрогобыч.

— Документы есть? — насторожился Юрко.

Каленчук похлопал по борту пиджака:

— Документы — первый сорт. Автобус ходит?

— А то как же.

— Тогда послезавтра на рассвете. Пойду к шоссе левадой, вряд ли кто теперь меня тут узнает, да береженого и бог бережет.


Наконец–то Чмырь принес с почты письмо. Сливинский нетерпеливо разорвал синеватый конверт, вынул лист бумаги, исписанный химическим карандашом. Прочитал:

«Уважаемый сударь! Я договорился относительно купли товаров, которые так интересовали Вас. Приезжайте в девять утра. Ждите меня у чайной».

Все было так, как и условились, и пан Модест вздохнул спокойно. Завтра решающая встреча с Грозой, и через несколько дней они перейдут границу. В польских Бескидах их уже будут ждать: есть надежный человек, который проведет через горы до чехословацко–немецкой границы.

На дрогобычском базаре торговали всем — начиная с картофеля и кончая старинными бронзовыми канделябрами. Пан Модест не стал слоняться среди рядов, зная, что базарная толкотня во все времена и во всех странах привлекала и привлекает стражей порядка как в форме, так и переодетых. Встречаться с ними ему, ясное дело, не хотелось, и Сливинский остановился возле чайной так, будто изучал витрину в соседнем магазине. Впрочем, этим заниматься ему пришлось недолго. Кто–то остановился рядом и вежливо поздоровался:

— Добрый день.

— Доброго здоровья…

Сливинский искоса посмотрел: низенький человечек, рыжеватый, с длинным носом. Равнодушно отвернулся. Может, обознался, а может?.. Сердце тревожно екнуло.

— Пан Сливинский, — услышал он, — Гроза погиб, и я пришел вместо него. Я видел вас во время встречи с Грозой на хуторе у отца Андрия Шиша. Потом мы еще устраивали вам машину. Куренной незадолго до гибели рассказал мне о запасном варианте встречи с вами. Письмо на имя Чмыря в Трускавец написал я.

Все сходилось, и Модест Сливинский предложил:

— Не надо торчать тут. Зайдем в чайную.

— Именно поэтому я и назначил встречу здесь.

Заняли отдельный столик в углу и заказали легкую закуску. Чайная торговала по высоким коммерческим ценам, и была полупустой.

Пан Модест внимательно изучал своего нового знакомого. Грозу знал и доверял, так как куренной получил приказ сверху и был заинтересован в том, чтобы вывезти его за рубеж. А этот? Плюгавый, и глаза бегают, а Сливинский не любил людей с такими глазами. Впрочем, у него не было другого выхода.

Сказал, сделав скорбное лицо:

— Очень сожалею, что куренной Гроза погиб: таких людей очень мало. Борец за свободную Украину и человек высоких моральных устоев! — Когда Модест Сливинский поднимался до таких словесных высот, его почти невозможно было остановить. — Наше движение потеряло одного из лучших своих рыцарей и…

Вероятно, пан Модест сравнил бы Романа Шиша даже с античными героями, но официантка принесла заказанное, и бандеровский куренной не удостоился такой чести. Когда она отошла, Сливинский спросил коротко и по–деловому:

— Что случилось? Как погиб Гроза?

— Пришел ваш посланец, и пан Роман намеревался встретиться с вами возле Злочного — туда вам легче было бы добраться. Отец Андрий поехал в город договориться, а ночью чекисты налетели на отряд, окружили и уничтожили. Никому, кроме меня и еще нескольких, не удалось спастись. Я — сотник Отважный из отряда Грозы; пан Роман ознакомил меня с деталями операции. Это я послал телеграмму, отменяющую встречу под Злочным.

— Эта встреча все равно бы не состоялась… — Сливинский скатал хлебный шарик, бросил на пол. — Отец Андрий не нашел меня: был арестован вместе с моим коллегой иа явочной квартире. Мне чудом удалось спастись.

— Что делается, что делается! — насупился Каленчук. — Теряем лучших людей…

У Сливинского мелькнула тревожная мысль.

— А рация? — ужаснулся он. — Рация тоже погибла?

Каленчук гордо улыбнулся:

— Рацию мне посчастливилось спасти. Радист и рация тут, неподалеку от Дрогобыча.

Сливинский повеселел.

— Как вас величать? — спросил он. — Отряда нет, и эти прозвища уже некстати.

— Юхим Каленчук к вашим услугам.

— Прекрасно, пан Каленчук, мне очень приятно с вами познакомиться.

Немного пожевали невкусную закуску, и Сливинский сказал:

— Завтра или послезавтра мы должны отправиться в район Бескид. Следует сразу связаться по радио с руководством и получить инструкции.

— Вы живете в Трускавце?

— Да.

— Будем ждать вас завтра в девять вечера на восемнадцатом километре Бориславского шоссе. Автобусная остановка на семнадцатом, немного пройдете, там лес, и мы увидим вас.

— Это меня устраивает.

Пан Модест хотел встать, но Каленчук остановил его.

— Не те времена, — пояснил он, — чтобы оставлять на столе еду.

Они быстро опустошили тарелки и вышли из чайной. Обоим пришлось ехать трускавецким автобусом. Подошли к остановке, будто незнакомые, и сели на разные места. Старенький трофейный автобус дребезжал и гудел, с трудом одолевая подъемы, но все же доехал до конечной остановки. Выход был только один, народу много, в двери создалась пробка, и пан Модест продолжал сидеть, равнодушно глядя в окно. Неожиданно встретился взглядом с пожилым человеком. Сразу же отвел глаза, но было уже поздно. Подумал: все пропало, этот проклятый большевик со шрамом на лице определенно узнал его. Несомненно узнал — Сливинский понял это по его виду. Пан Модест даже вспомнил его фамилию — Заремба. Не мог забыть — ведь когда–то он выдал его гестапо… А может, не узнал?

Сливинский встал. Когда Каленчук проходил мимо него, прошептал:

— Кажется, меня выследили. Посмотрите, пойдут ли за мной. Следует убрать. Вон тот, со шрамом на щеке.

Каленчук даже не взглянул на Сливинского.

— Ясно… — ответил коротко.

Пан Модест выпрыгнул из автобуса и не оглядываясь направился к боковой улице. Шел медленно — знал, что спешить нельзя: преследователи поймут, что их раскусили, и тотчас же задержат его. Шел заложив правую руку за борт пиджака, готовый в любой момент стрелять, бежать, черт с ним, с чемоданом, лишь бы спастись самому…

Выбрал самый длинный путь. Сворачивая в переулок, незаметно оглянулся и никого не заметил. Облегченно вздохнул и выругал себя за напрасные подозрения. Все–таки везет ему, Модесту Сливинскому. А может, он просто обознался и это совсем не Заремба?

А шрам на щеке? Значит, Заремба — только этот большевик не узнал его. И в Трускавце, конечно, случайно — лечит почки нафтусей…

Свернув за угол, Сливинский остановился: испытанный способ проверки — идут ли за тобой. Через несколько секунд мимо пана Модеста прошел блондин в светлом костюме. Даже не посмотрел на него. Но пан Модест уже заподозрил недоброе — пошел по другой улице. Знал: если Заремба также выслеживает его, сейчас появится в конце переулка. Скосил глаз. Так и есть — как раз вышел из–за угла.

У Сливинского перехватило дыхание: обложили, как волка, и уже не упустят его. Единственная надежда на Каленчука. Но ведь он такой плюгавенький и неуклюжий…

Подумал: Каленчук сможет действовать только в том случае, если один из преследователей отстанет. Значит, надо спокойно идти домой, они узнают, где он живет, один останется караулить, а другой пойдет за помощью. И Сливинский решительно повернул к дому Чмыря.

Отважный сразу оценил маневр Сливинского: петлять так по переулкам, чтобы ом, Каленчук, безошибочно определил преследователей. Юхим, отстав метров на пятьдесят от человека со шрамом, скоро заметил и его напарника. Тот шел по противоположной стороне улицы — невысокий, коренастый в светлом костюме. Да еще с букетиком цветов в руке. Типичный курортник, успевший уже завести роман и спешащий на свидание.

Оценил Каленчук и второй маневр Сливинского, когда тот, вопреки всем правилам конспирации, привел преследователей к дому Чмыря и, даже не оглянувшись, исчез за высоким забором. Юхим притаился за углом. Изобразил пьяного, оперся о ствол старого ореха так, чтобы видеть всю улицу. Как и предполагал Сливинский, молодой в светлом костюме замедлил шаги, человек со шрамом догнал его. На ходу обменялись несколькими словами, после чего пожилой быстро свернул на улицу, ведущую в центр. Блондин немного постоял, провожая его взглядом, и принялся слоняться взад–вперед по безлюдному переулку, на который выходил двор Чмыря, — настоящий влюбленный, ждущий девушку.

Каленчук внимательно осмотрелся вокруг. Переулок, куда выходила усадьба Чмыря, малолюден, но все же попадаются одинокие прохожие. И в соседнем дворе какой–то мужчина копается на грядках. Стало быть, надо подождать, когда блондин пройдет дальше в переулок.

Каленчук обогнул дом Чмыря с тыла и вышел в переулок с противоположной стороны. Шел, покачиваясь и спрятав пистолет в рукав. Левой рукой мял папиросу, что–то бормоча себе под нос. Поравнялся с блондином, остановился, вытаращившись на него, как на чудо. Попросил:

— Дай огня… и не ж–жди… не придет…

Покачнулся. Светловолосый полез в карман, Каленчук сделал два быстрых пружинистых шага и как раз в тот момент, когда обе руки блондина были заняты, ударил по голове зажатым в кулаке вальтером. Тот выронил букет, поднял руку, защищаясь. И тогда Каленчук изо всех сил ударил еще рукояткой в висок. Светловолосый даже не крикнул и упал на спину. Каленчук оглянулся — никого. Подхватил тело под мышки, оттащил в бурьян. Выглянул из–за угла. Тот, что возился в огороде, уже ушел, под орехом остановились и разговаривали две женщины с авоськами, навстречу шла какая–то пара. Он перебежал к калитке Чмыря, слегка нажал на щеколду — она открылась. С веранды выглядывал Сливинский в плаще и шляпе. Даже отсюда Каленчук увидел, как вытянулась его самоуверенная физиономия.

Замахал руками: скорее…

Сливинский подхватил большой желтый чемодан, вприпрыжку побежал к выходу. На веранде появилась толстая женщина, что–то крикнула, но пан Модест не оглянулся.

— Быстрее! — бросил Каленчук, и они свернули в переулок, где лежал светловолосый.

Сливинский, увидев неподвижное тело, на миг оглянулся.

— Ловко вы его! — похвалил он.

Каленчук не ответил. Повернули налево, миновали узкую улицу с красивыми кирпичными коттеджами и вышли на Бориславское шоссе. Сливинский хотел остановиться, чтобы дождаться какой–нибудь машины, но Каленчук взял у него чемодан.

— Понесем по очереди, — сказал он тоном, не допускавшим возражений. — Сейчас они будут там. Вызовут проводника с собакой и…

Шли быстро и отмахали немало, когда позади послышался рокот мотора. Догонял пустой «виллис». За рулем — паренек в военной форме. Сливинский замахал обеими руками и чуть не бросился под колеса. Водитель затормозил:

— Куда?

— В Борислав.

— Нет, я через пять километров сверну направо.

Пан Модест пообещал:

— Три сотни…

— Не могу.

— Подбрось тогда до развилки.

— Садитесь.

Каленчук влез на заднее сиденье, а Сливинский сел рядом с водителем. Попытался умаслить:

— А может, подбросишь? Не пожалею четырех сотен. Срочно надо…

Водитель покачал головой:

— Никак не могу.

Позади остались последние домики окраины, выехали на разбитую пыльную дорогу. Начинался молодой лесок. На повороте Каленчук оглянулся: на шоссе никого, впереди тоже. Похлопал водителя по плечу:

— Остановись на минутку…

Тот подрулил к кювету, и тогда Каленчук ударил его рукояткой вальтера по голове. Парень повалился к рулю, и Каленчук ударил его еще раз. Брызнула кровь, Сливинский брезгливо вытер капли с плаща.

— Зачем же? — поморщился. — Он и так уже готов…

Тело оттащили в кусты, а Каленчук сел за руль. Давно не водил машину, думал — отвык. Но «виллис» слушался прекрасно, и он увеличил скорость.

— Сейчас чекисты перекроют все дороги, — сказал таким тоном, будто сам работал в госбезопасности, — и начнут обыски в окружающих селах. Нам терять нечего. Заедем за ребятами и будем прорываться. Придется пробиваться через Дрогобыч.

— Из Дрогобыча на Самборское шоссе, — определил пан Модест. — Но ведь там же КП…

— Примем бой!

Сливинский зябко передернул плечами и ничего не ответил. Уже въехали в село. На «виллис» никто, кроме мальчишек, не обратил внимания — военные машины тут ходили часто. Юхим сразу же за околицей направился к речке, остановился в лозняке и огородами пробрался к усадьбе Демчуков — не хотел, чтобы какое–нибудь подозрение пало на сестру. С ней даже не попрощался — Марта ушла в сельпо, — сунул Юрку пачку денег и побежал за Стецкивом и Дудинцом, не оглядываясь и не слушая, что кричал вслед Демчук.

На Дрогобыч выехали грунтовой дорогой — славная машина «виллис», прошла везде, а ведь пришлось в нескольких местах переваливать через канавы, ехать напрямик через поле. Оружие спрятали под сиденье и в город на покрытой пылью машине въехали обыкновенными пассажирами.

Перед КП начиналась ровная мостовая, Каленчук нажал на акселератор и выскочил напрямую со скоростью восемьдесят километров. У КП стоял грузовик, двое автоинспекторов разговаривали с шофером, у будки сидел солдат с автоматом. Один из автоинспекторов махнул им издали рукой, приказывая остановиться, но Каленчук не сбавил скорости. На КП сразу все поняли: солдат поднял автомат, а инспекторы, как по команде, схватились за пистолеты. Стецкив, сидевший спереди, резанул по солдату не целясь, просто дал длинную очередь. Солдат упал на бок, выронив автомат.

— По мотоциклу бей, по мотоциклу! — бешено заорал Каленчук, увидев у стенки будки машину инспекторов.

По мотоциклу застрочил Дудинец. Стецкив, повернувшись направо, вел огонь по автоинспекторам. Они бросились за грузовик и, когда «виллис» пронесся, успели выстрелить. Стецкив нагнулся и уронил автомат. Голова перевесила, упал, ударившись о мостовую. Ногой зацепился за сиденье, машина протащила его по шоссе. Сливинский видел, как голова Стецкива подскакивала на выбоинах. Потом тело отцепилось и осталось посреди дороги, как крест, с раскинутыми руками.

— Если мотоцикл не вывели из строя, сейчас они будут нас преследовать, — сказал Каленчук. Не снижая скорости, вытащил из–под сиденья свой автомат, подал Сливинскому: — Будете отстреливаться.

Пан Модест взял. Должен был взять, потому что не имел другого выхода. Вообще, вся эта катавасия не нравилась ему. Не любил шума и убийств — ведь это всегда неопровержимое доказательство, а чем меньше улик, тем лучше.

Проскочили, пугая кур, большое село и свернули с шоссе на проселок. Мотоцикл так и не догнал их, и Сливинский несколько успокоился.

— Пока позвонят в окрестные села, — оглянулся Каленчук, — мы будем в предгорье.

Собственно, они уже и были в предгорье, только леса начинались чуть дальше; здесь, вокруг сел, их вырубали, и юры стояли голые и лысые, прикрывая свою наготу лишь кустами. Переехали вброд мелкую горную речку, миновали село, вскарабкались по серпантину на крутой холм и наконец увидели лес. Он подступал к самой дороге, карпатский еловый лес, поднимался круто вверх по склонам, шумел на ветру, обещая каждому надежное пристанище.

— Через пять–шесть километров Подбужье, — сказал Каленчук, когда они миновали еще одно село. — Дальше не поедем — опасно.

Свернули на первый же проселок, ведущий к лесу, но проехали немного: даже «виллис» отказывался прыгать по таким ухабам. Каленчук выключил мотор:

— Все! — Вылез из машины: — Теперь пешком…

Закинул за спину автомат, Дудинец взял рацию, Сливинский — чемодан. Шли сначала по тропинке, пока не услышали дребезжание колокольчика — на лесных полянах пасли коров. Чтобы не встретиться с пастухами, прокрались по крутому склону и, чуть передохнув, пошли дальше.

Остался только один путь: слева — райцентр, справа — долина горной речки, там села и луга… Должны идти по гребню — самый трудный, но и самый безопасный путь. Тут, правда, могли встретить волка или медведя, но ведь у них три автомата с запасными дисками…

Сделали привал, когда уже совсем смерклось и от усталости валились с ног. Пан Модест отдышался, посветил фонариком на блокнот, что–то нацарапал на листке бумаги и передал радисту.

— Готовь рацию, — приказал он. — Свяжемся с руководством.


Машину оставили на соседней улице. Заремба издали указал забор усадьбы Чмыря. Кирилюк послал двух оперативников, чтобы заняли позиции с тыла, а сам поискал Ступака. Лейтенанта нигде не было, и Кирилюк уже решил, что Сливинский куда–то направился, а Ступак пошел за ним, когда из переулка за усадьбой тихо свистнули.

— Что там?.. — недовольно начал Петр, свернув за угол, и осекся. Второй оперативник стоял на коленях над телом, прижав ухо к сердцу. — Ступак! — ужаснулся Кирилюк.

— Мертв… — ответил оперативник. — Проломлен висок…

— Возьмите машину — и в больницу! Быстрее! — Кирилюку не хотелось верить в смерть светловолосого юноши, с которым успел подружиться. — Никого не выпускать из усадьбы.

По дороге Петр заметил в двух кварталах отсюда вывеску какого–то учреждения. Наверняка там есть телефон. Побежал что есть духу.

— Сейчас перекроем все дороги, — с полуслова понял его Левицкий. — Посылаю к вам проводника с собакой. Выезжаю и сам.

Собаку пришлось везти из Дрогобыча. И полковник приехал одновременно с крытой милицейской машиной. Овчарка сразу же взяла след, покружила возле калитки и повела к Бориславскому шоссе. Машина с Кирилюком и еще тремя вооруженными работниками госбезопасности пошла за ней.

Левицкий остался возле усадьбы Чмыря. Один из оперативников перелез через забор, поднял щеколду. Левицкий пошел по дорожке к дому.

Чмырь стоял на веранде и смотрел, как приближается к крыльцу немолодой мужчина в штатском. Когда возвращался домой, почувствовал что–то подозрительное: несколько здоровенных лбов торчали на перекрестке под орехом, сосед–пенсионер прилип к калитке и с любопытством смотрел на Чмыря. Жена только успела сказать, что Сливинский удрал, захватив лишь желтый чемодан, как на улице послышался шум мотора, залаяла собака и теперь вот этот… Приближается медленно, неотступно, как само возмездие, в которое не верил, не хотел верить, но все же ждал. И вот дождался.

Когда Левицкий ступил на лестницу веранды, Чмырю хотелось бежать — все равно куда, в комнату, на чердак, лишь бы подальше от этого, который сейчас скажет… Знал, что́ он скажет, и знал, что бежать некуда. Стало трудно дышать, колени почему–то подогнулись, поискал рукой, на что опереться, не нашел и упал под ноги человеку, который поднялся на веранду.

Левицкий хотел поддержать его, но не успел.

— Врача! — крикнул полковник сотруднику, стоявшему у калитки.

Врач пощупал пульс Чмыря.

— Тут уж никто не поможет, — сказал он. — Прекрасная смерть — упал, и нет…

— И нет еще одного свидетеля, — пробурчал полковник. — Или преступника…

В комнате сидела на кровати толстая женщина.

— Вы супруга Мирона Юлиановича Чмыря? — спросил полковник.

Женщина не отвечала, только смотрела полными ужаса глазами. Левицкий повторил вопрос — лишь тогда кивнула.

— Вот ордер на обыск, — подал ей бумагу. Приказал сотруднику: — Пригласите понятых.

Понятые — соседи Чмыря — поднялись на веранду, с любопытством заглядывали в комнату. Жена Чмыря сидела неподвижно, не сводя глаз с полковника. Тот принялся расспрашивать:

— Жил у вас в последнее время Модест Сливинский?

— Пан Модест… фамилию мне не говорил.

— Где он?

— Только что ушел…

— С вещами?

— Взял только чемодан. Саквояж остался вон там, — показала на дверь кладовки.

— Проверьте… — приказал полковник оперативникам. Спросил у хозяйки: — Кто был со Сливинским?

Женщина несколько секунд молчала — обдумывала ответ.

— Жена.

— Фамилия?

— Не знаю. Называли Ядзей.

— Где она?

Женщина пожала плечами, отвела глаза:

— Уехала куда–то.

— Когда?

— Три дня назад.

Теперь отвечала быстро. Вдруг уголки губ у нее опустились, и она нервно задвигалась на кровати. На пороге кладовки стоял оперативник с саквояжем и черным чемоданом. Положил их на стол. Полковник откинул крышку чемодана. Платья, ночные рубашки, чулки и другие предметы дамского туалета… Искоса посмотрел на жену Чмыря — такое платье вряд ли полезет на нее.

— Ядзины вещи? — спросил он.

Женщина отодвинулась на край кровати.

— Впервые вижу, — ответила уверенно, но полковник понял, что лжет. — Может, забыла?

Левицкий подумал, что Ядзя бросила бы чемодан только в двух случаях: если бы убежала от Сливинского или, наоборот, скрылась вместе с ним. Второй вариант был маловероятен — вряд ли такой старый волк, как Сливинский, взял бы ее с собой теперь, когда земля начала гореть под его ногами. Сбежать Ядзя, конечно, могла, но зачем? Ехала ведь сюда по своей воле… Вдруг Левицкий вспомнил, как у жены Чмыря опустились уголки губ, когда она увидела Ядзин чемодан. Подозвал оперативника, что–то сказал ему на ухо и взялся за саквояж. Так и знал: ничего не стоящие вещи… Пижама, носки, сорочки, галстуки, белье, дорожная куртка. Прощупал карманы куртки и, еще не веря в удачу, вытащил удостоверение на имя агронома Станислава Пилиповича Секача.

— Где Заремба? — выбежал он на веранду. Оперативник кивнул на кусты смородины, за которыми что–то разглядывал на земле Заремба. — Евген Степанович, можно вас на минутку?

Заремба вылез из–за кустов.

— Там такое свинство собачье… — начал он.

Но Левицкий не дал договорить и раскрыл удостоверение:

— Он?

— Он, голубчик…

— Вот и будем иметь фото! — сказал Левицкий так, словно уже держал Сливинского за руку. Заремба иронически посмотрел на него, и полковник смутился. — Все же легче, — пояснил он. Передал удостоверение оперативнику: — Немедленно размножить!

— Да вот что, — наконец смог вставить слово Заремба, — за смородиной свежевыкопанная яма. Надо бы посмотреть…

Двое оперативников быстро откинули землю и вытащили тело Ядзи, завернутое в простыню. Полковник приказал привести хозяйку. Увидев, что труп найден, хозяйка вцепилась обеими руками в перила и заголосила:

— Я не убивала!.. Поверьте мне, я не убивала! Это они! Я все расскажу… Но я не убивала!

— Арестовать! — приказал полковник.

Приехала санитарная машина, забрала тела Чмыря и Радловской, а Кирилюк все еще не возвращался. Левицкий следил за тем, как быстро и умело обыскивают дом работники Дрогобычского управления МГБ, обдумывал новую ситуацию. Был уверен, что Ступака убил кто–то из сообщников Сливинского. Чмырь не убивал — вряд ли ждал бы, пока за ним придут. Действовал кто–то храбрый и хитрый: Ступака голыми руками не возьмешь. Наверное, Сливинский уже установил связь с кем–нибудь из бандеровцев…

Уцелевшие бандиты из отряда Грозы на допросах показали, что после пьянки на хуторе Бабляка должны были идти к Овчаровой Леваде, где их ждал сотник Отважный — бывший качаковский кулак Юхим Каленчук. Хотя район действий банды Грозы окружили, а леса прочесали. Отважному посчастливилось бежать. Интуиция подсказывала Левицкому: именно Каленчука ждал Сливинский в доме Чмыря и тот выручил бандита, когда наконец чекисты наступили ему на хвост. Теперь они вместе — хитрые, умелые враги — и это опасно. Много людей уже убили эти бандиты.

За воротами остановилась машина, по дорожке пробежал Кирилюк. Левицкий вышел ему навстречу и уже по грустному лицу Петра понял все. Сказал:

— Мне очень хотелось, чтобы вы взяли их, но я бы удивился, если бы это произошло. Кроме всего прочего, им еще и везет… Куда довела вас собака?

— До Бориславского шоссе. Там Сливинский остановил машину и скрылся. Кстати, почему вы считаете, что бандит не один?

Левицкий поделился своими соображениями. Петр высказал догадку, что преступники не остались в Трускавце — Сливинский, зная, что за ним охотятся, не совершил бы такой глупости. И все же Левицкий распорядился произвести проверку всех дворов городка: бандеровцы с фальшивыми документами могли устроиться под видом курортников.

— Теперь поедем в областное управление, — сказал полковник. — Надо договориться, чтобы немедленно прочесали окружающие леса. Далеко они не могли убежать, но попытаются. Скорее всего, в сторону границы.

Дежурный по областному управлению ждал их в вестибюле. Доложил:

— Четверть часа назад четверо бандитов на «виллисе» прорвались через КП на Самбор. Обстреляли автоинспекторов. Есть раненые. Один бандеровец убит. Начальник управления выехал на место происшествия.

— Преследование организовано? — спросил Левицкий.

— Так точно.

Кирилюк открыл дверь, замахал шоферу, собиравшемуся ехать в гараж. Пропустил Левицкого, плюхнулся на заднее сиденье следом за ним.

— На Самборское шоссе! И быстрее!..


Ресторан «Жемчужина» не принадлежал к числу фешенебельных, и оркестр имел плохонький, но среди девушек–танцовщиц Мирослав Павлюк заметил несколько хорошеньких, поэтому иногда заходил сюда поужинать. Просто так — поужинать, и все, без всяких планов. Тогда господина Павлюка вполне удовлетворяла Инга Клаус — миниатюрная баварочка с истинно немецкими глазами и божественным умением каждый вечер придумывать какое–нибудь новое развлечение. Кроме того, она не знала усталости в любовных играх, обладала красивыми ножками и требовала не так уж и много. Даже Павлюк, знавший цену женщинам в послевоенной Западной Германии и нелюбивший переплачивать, иной раз удивлялся — Инга могла выжать из него значительно больше.

Однажды Мирослав Павлюк не нашел Ингу в комнате, которую снимал для нее. На столе лежала записка. Фрейлейн Клаус сообщала, что уехала в Бремен с американским подполковником, который предложил ей значительно лучшие условия, чем скряга и жмот герр Павлюк.

Павлюк воспринял эту новость философски — на свете нет ничего постоянного.

В тот же вечер Павлюк заехал в «Жемчужину» и занял столик возле самой эстрады, чтобы хорошо рассмотреть танцовщиц. Заказал легкого вина — берег здоровье и редко напивался, — с нетерпением ожидая начала эстрадной программы.

Пан Павлюк, не в пример своим коллегам по ОУН, неплохо устроился в Мюнхене — коллеги эвакуировались сюда в расчете предложить свои услуги любому — прежде всего богатым американцам — и взять с него за это соответственно. Американцы и правда не отказывались от услуг, но платили не так щедро, как хотелось новоиспеченным «освободителям» Украины, и тем приходилось, для поддержания духа конечно, брать работу на стороне. Один бывший куренной атаман, обладавший незаурядной физической силой, устроился вышибалой в фешенебельный бордель и был доволен — и работа по душе, и платят прилично…

Павлюку не надо было идти по стопам бывшего куренного. Еще там, на родной Украине, о которой всегда вспоминал с умилением (в отличие от других, которые поносили ее за неблагодарность к истинным своим сынам и патриотам), он подумал о будущем и заложил фундамент этого будущего. Недалекие и ограниченные люди, рассчитывая на приличную плату, только шумели и подпевали гитлеровцам, а Мирослав Павлюк в это время сочетал весьма идейную и патриотическую работу в СБ с не менее полезной деятельностью по собиранию драгоценностей, валюты и других подобных вещей. Фактически (правда, об этом знал он один) эта весьма патриотическая и идейная деятельность была ширмой, которую Павлюк использовал для собственного обогащения.

Принадлежность бандеровцев к руководству службы безопасности открывала широкие возможности. Деньги валялись всюду, надо было уметь взять их, а Павлюк умел, не брезгуя ничем, даже прямым шантажом. Раньше других сориентировался и тогда, когда гитлеровцы начали отступать с Украины. Использовал связи с высокопоставленными гестаповцами и очутился в Мюнхене с большей частью награбленного (кое–что пришлось отдать высокопоставленным из немцев). Жаль только — разгром немцев под Бродами спутал все карты: ближайший попутчик Павлюка, пан Воробкевич, не успел пробиться в город. А у него документы и, что важнее всего, большая сумма иностранной валюты — значительно больше, чем имел теперь Павлюк.

Однако и того, что было, хватало — Павлюк не любил швыряться деньгами, где мог — платил даже ниже таксы. Поэтому и посетил этот ресторанчик — вряд ли девушки тут очень избалованы, за среднюю цену он возьмет любую. Прошел только год после войны, в стране голодно, и за пару прозрачных чулок или несколько банок консервов можно провести ночь в постели не только ресторанной танцовщицы…

Павлюк вытянул ноги в блестяще начищенных туфлях так, что выделялись яркие носки. Начиналась вечерняя развлекательная программа.

Сначала пела низко декольтированная не первой молодости немка. Она кланялась так, чтобы продемонстрировать все свои прелести, и вымолила несколько жалких хлопков, которые приняла с достоинством оперной примадонны.

— Когда–то была хороша, — услышал у себя над ухом Павлюк, — но годы сделали свое черное дело. А вы неплохо устроились, и я с удовольствием сяду за ваш столик…

Пан Мирослав оглянулся: за спиной у него стоял коллега майора Гелбрайта — капитан Роберт Грюнинг. Любезно улыбнулся ему: ведомство, где служил капитан, платило Павлюку больше, чем получал даже бывший куренной атаман в фешенебельном борделе.

— Рад вас видеть, капитан, — встал Павлюк.

Но Грюнинг фамильярно положил ему руку на плечо:

— Сидите. Мы в неофициальной обстановке — и давайте без чинов.

Хотя капитан и держался с ним на равной ноге, Павлюк все же подобрал под стол ноги в ярких носках. Кивнул официанту и заказал виски и ужин — капитан Грюнинг не был крохобором (платил не из своего кармана), и пан Мирослав знал, что ужин окупится сторицей.

— А тут неплохо, — капитан окинул взглядом зал, — и, если споют крошки хоть чуточку моложе этой мегеры, я не пожалею, что забрел сюда.

— Есть красивые девушки, и вы сейчас их увидите, — заверил Павлюк.

И правда оркестр заиграл нечто бравурное, и на сцену выбежали десятка полтора полуголых фрейлейн в черных чулках.

— Чудесно! — зааплодировал капитан.

— Выбирайте любую, — сделал широкий жест Павлюк. — Мы пригласим их к столу.

Девушки танцевали на авансцене, высоко подбрасывая ноги, — все молодые и, кажется, все красивые. Павлюк несколько даже растерялся от такого количества хорошеньких лиц, осиных талий, едва прикрытых бюстов и длинных ног. Скоро его внимание привлекли две танцовщицы: одна — хрупкая шатенка с большими глазами, другая — крепенькая блондинка с красивыми полными руками. Подумал и решил, что хрупкая будет напоминать ему фрейлейн Клаус, а хотелось разнообразия, и он окончательно остановил выбор на блондинке. Смотрел на нее так пристально, что она заметила это и улыбнулась. Павлюк показал глазами на место рядом — она поняла и кивнула.

У капитана Грюнинга был тоже неплохой вкус: выбрал белозубую красивую брюнетку с выпуклыми цыганскими глазами. Павлюк подозвал метра, пошептался — принесли еще два прибора, и девушки, станцевав свое, заняли места за их столом.

Павлюк не привык церемониться с публикой такого рода, положил руку на колено блондинки и налил ей виски. Девушку выпила без лишних разговоров, чуть поморщилась и ближе придвинула тарелку.

— Меня зовут Рози, — сообщила она между двумя глотками спиртного. — А вас? — Павлюк назвался. — Чудесное славянское имя, — снова поморщилась Рози.

— Но тебе придется произносить его по крайней мере с уважением. Я уж не говорю о нежности…

— Нежность сейчас в цене, — не растерялась Рози.

— Если ты мне понравишься, — пообещал Павлюк, — не прогадаешь.

— Вы, случайно, не коммерсант? — Девушка оторвалась от тарелки и погладила пана Мирослава по щеке. — Да еще и богатый?

— Возможно…

— Ой, как это было бы чудесно! — Она захлопала в ладоши и прижалась коленом. — Люблю богатых коммерсантов.

— Их все любят, — спокойно ответил Павлюк. — Сейчас уйдем отсюда.

— Вместе? — кивнула Рози на Грюнинга со смуглянкой. — Нора моя лучшая подруга, она очень компанейская, и вы не пожалеете…

Вечер заканчивался удачно, и Павлюк подумал, что и действительно стоит пригласить Грюнинга. Вообще–то не собирался этого делать, но кто знает, где найдешь и где потеряешь, иногда надо идти на непредвиденные расходы. Правда, в перспективе у него чемодан Воробкевича, на содержимое которого можно купить четырех Грюнингов… И Рози смотрит на него влюбленными глазами. Сначала ей не понравилось его славянское имя — вспомнила, видите ли, свое расовое превосходство. Да куда оно делось, это «превосходство», когда он чуть побренчал деньгами? Таких, как Рози, можно будет… А впрочем, она ему нравится, и надо придержать ее около себя. Здоровая и красивая немецкая девушка. Единственный недостаток — резкие дешевые духи. Придется подарить ей флакон французских, чтобы пользовалась ими, пока ему не надоест.

Капитан вызвал машину, и черный «форд» Грюнинга окончательно покорил девушек. Рози уселась на коленях у Павлюка и торжественно объявила, что стоило проиграть войну, чтобы ездить в такой машине с двумя бывшими союзниками. Павлюк скромно промолчал и не объяснил, чьим союзником он был в действительности. В принципе это не имело значения. Он бы устроился со своей кубышкой при всяком правительстве, кроме большевистского, разумеется. Правда, с эсэсовцами по некоторым вопросам имел расхождения (особенно когда запускали свою загребущую лапу в его карман), с американцами все же легче договориться, поэтому Павлюк тоже не проливал слез по третьему рейху.

Но ко всем чертям и рейх, и «свободную Украину», не захотевшую дать им пристанище, ко всем чертям, когда есть «форд», Рози на коленях и когда тебя ждет приличная квартира почти в центре города! Ведь квартира — не такая простая проблема в разбомбленной послевоенной Германии!

У Павлюка было только две комнаты, но большие, красиво меблированные. Рози сразу же растянулась на диване, заложив руки под голову. Качнула ногой так, что туфля полетела куда–то в угол.

— Мне тут нравится, — заявила она. — Потанцуем?

Павлюк включил радиолу. Грюнинг сделал несколько па, уводя партнершу в соседнюю комнату. Нора остановилась на пороге, помахала рукой, но капитан подтолкнул ее и закрыл за собой дверь. Пан Мирослав подсел на диван к Рози.

— Подай мне туфлю! — пожелала она.

— Зачем? — Павлюк сбросил другую, швырнул на пол.

— А ты не любишь терять время… — сказала девушка то ли с удивлением, то ли с похвалой. Села на диване, вздохнула: — Выключи хоть свет.

Павлюк потянулся к выключателю.

— Подожди, дай напиться, — капризно надула губы Рози.

Пан Мирослав выругался про себя, но пошел за сифоном. Из прихожей его вернул телефонный звонок. «Черт, нет тебе покоя ни днем ни ночью…» — подумал он, поднимая трубку.

— Где вас черти носят? — услышал он голос майора Гелбрайта. — Я звоню пятый раз…

— Важные дела, майор, жаль, что не было вас. Мы с капитаном Грюнингом…

— Он у вас?

— Да, но…

— Никаких «но». Машина там?

— На улице.

— Немедленно выезжать!

— Но у нас…

— Девушки? — догадался майор. — К черту всех герлс мира! Важные новости, и я жду вас через двадцать минут.

— Я позову капитана.

— Не надо. Я все сказал.

В трубке послышались гудки, и Павлюк понял, что дело весьма серьезное.

— Одевайся, крошка, — оглянулся на Рози, — видишь, не до тебя… — Сунул голову в соседнюю комнату. Недовольно сказал: — Только что звонил шеф, требует, чтобы явились через двадцать минут.

Капитан выразил свое возмущение довольно примитивным способом: запустил ботинком в Павлюка, но минуты через три был готов. Знал, что майор из–за пустяков не станет разыскивать их ночью.

— Как же мы?.. — начала Рози.

Но Грюнинг успокоил ее:

— Шофер отвезет вас по домам.

— Встретимся завтра вечером, — повеселел Павлюк. — Мы заедем в десять.

Если бы он знал, что ждет их у майора Гелбрайта, то не давал бы таких легкомысленных обещаний. Майор мерил кабинет нетерпеливыми шагами, время от времени поглядывая на часы, и встретил Грюнинга с Павлюком насмешливой репликой:

— Конечно, приятнее валандаться с ресторанными шлюхами, чем заниматься делами. Но иногда…

— Однако, — поцеловал кончики пальцев Грюнинг, — если бы ты увидел их, не ворчал бы, как старый дед. Кстати, это не только признак старости. Желчные люди ничего не достигли в этом мире…

Майор захохотал.

— Действительно, хороши? — спросил он. — Почему же не пригласили меня? А впрочем… Садитесь, господа, получено донесение от Модеста Сливинского.

Павлюк стиснул ручку кресла. Забыл и о девушках, и о завтрашнем деловом свидании с целью покупки нескольких акций только что организованной фирмы по производству шляп.

— Что? Что с Модестом Сливинским? — спросил он таким неестественно хриплым голосом, что Гелбрайт удивление посмотрел на него.

— Вы говорите таким тоном, будто вложили в эту операцию кучу денег («Боже мой, как это близко к истине», — подумал Павлюк). Но успокойтесь: новости утешительные, и я вызвал вас, чтобы решить, как действовать — надо скорее доставить чемодан сюда.

— Вы сказали: чемодан сюда? — напустил на себя равнодушный вид Павлюк. — То есть…

— Конечно! — перебил Гелбрайт. — Неужели вы не поняли? Чемодан Воробкевича наконец–то в руках у Сливинского. Получена радиограмма: остатки отряда Грозы — если можно так назвать двух человек — и Модест Сливинский находятся в Карпатских лесах, в нескольких километрах от районного центра Турки. Таким образом, вариант, согласно которому Сливинский должен был использовать отряд Грозы для перехода через границу, отпадает. В то же время мы не можем рисковать содержимым чемодана. Значит, Сливинский не должен один переходить границу.

— А Хмелевец? — не выдержал Павлюк.

— Арестован советской контрразведкой, — с досадой отмахнулся майор. — Не о нем речь, и он интересует меня меньше всего. Нужно гарантировать Сливинскому переход границы, и мне кажется, что эту операцию должны возглавить вы, господин Павлюк.

Тот был хорошо натренирован: даже глазом не моргнул. Спросил лишь, чуть подзуживая:

— Не понимаю, каким образом, сидя в Мюнхене, я смогу возглавить операцию? Дело не ждет. Пока я буду добираться до границы, чекисты возьмут Сливинского.

— Считаете, что я не подумал над этим? — оборвал его Гелбрайт. — Прошу! — Он разложил на столе крупномасштабную карту Карпат. — Приблизительно здесь, — ткнул пальцем, — ждет наших распоряжений группа Сливинского. Вот линия границы. Видите, не так уж и далеко — они могут преодолеть это расстояние за несколько часов. А тут, — он обвел ногтем часть территории Польши, — район, контролируемый отрядами украинских и польских националистов, они разделили между собой сферы влияния, и зона действий ваших земляков, — он посмотрел на Павлюка, — как раз прилегает к польско–советской границе.

— Я это очень хорошо знаю, — оживился Павлюк. — Один из наших отрядов атакует советскую заставу, пограничники организуют оборону — им будет не до охраны границы, — а в это время…

— Сливинский перейдет на территорию польских Бескид! — подхватил капитан Грюнинг.

— Боже мой, какие догадливые! — оторвался от карты Гелбрайт.

— Следовательно, — Павлюк не обратил внимания на иронию майора, — надо связаться но радио с отрядом куренного Слепня и предупредить, когда тот должен атаковать заставу. Но ведь, убейте меня, не понимаю, как я могу очутиться там…

— Тупость никогда не украшала человека! — ехидно усмехнулся майор. — Уже месяц, как у Слепня нет рации… — Гелбрайт несколько секунд подумал и заговорил уверенно: — Всем нам известно, что в чемодане господина Воробкевича кроме других документов («Неужели узнали?» — даже похолодел Павлюк) имеются списки националистических агентов на Украине. Господин Бандера заботится о своем, а мы — о своем. Поэтому должны завладеть этими списками любой ценой. Только что получено разрешение использовать для связи с отрядом Слепня самолет. Суток на связь с куренным и подготовку операции более чем достаточно. Вылетите завтра ночью, переход границы назначаем на двадцать третье июля.

— Самолет будет ждать меня? — засуетился Павлюк.

— Да. Он доставит вас и Сливинского сюда.

Павлюк немного подумал. Риск, безусловно, есть, особенно во время полета, но не такой уж и большой. Лететь должны над чехословацкими Татрами и польскими Бескидами, но ни у чехов, ни у поляков еще нет современных ночных истребителей. Пока свяжутся с советским командованием, их самолет уже будет стоять, замаскированный, на земле. Лишь бы не нарушить границ СССР. С этим шутки плохи — не успеешь оглянуться, как подобьют или заставят сесть.

— Надеюсь, самолет будет пилотировать опытный летчик? — спросил Павлюк с еле скрытой тревогой.

— Я же сказал, — поддел его Гелбрайт, — что мы заинтересованы в успехе этой операции!

«А я еще больше… — подумал Павлюк. — В конце концов, все получается наилучшим образом. Представляю себе морду Сливинского, когда увидит меня после перехода границы. Старый пройдоха, наверное, уже придумал что–нибудь, чтобы присвоить деньги, а тут…» Он удовлетворенно улыбнулся.

— Вижу, вам нравится план операции, — по–своему воспринял его улыбку Гелбрайт. — Есть вопросы?

Павлюк покачал головой.


Кирилюк определил приблизительное направление движения группы Сливинского. Кратчайший путь к границе от леса, где нашли «виллис», лежал через долину, по которой проходило шоссе и, огибая села, текла река. Вряд ли бандеровцы пошли туда: побоятся застав «ястребков», да и просто крестьян — от людских глаз трудно спрятаться в густо населенной долине. Слева — райцентр Подбужье, горы, за которыми начинается Закарпатье. Единственный путь к границе — наискось через покрытый буковыми и еловыми лесами гребень хребта. Путь трудный, но и самый безопасный. Тут можно запутать следы, спрятаться в чаще, пересидеть в заваленных буреломом Бескидах.

Пошли дожди, на собак не было никаких надежд, и Кирилюк двинулся определенным им путем. Он был уверен: бандиты не могут не оставить следов, и все теперь зависит от его наблюдательности, умения ориентироваться на местности. Рассчитывал и на опытных проводников — лесников и охотников из Подбужья, знавших тут чуть ли не каждый обрыв и поляну. Отряд состоял из солдат внутренних войск и работников органов госбезопасности — люди все молодые и здоровые. Идти было трудно. Непривычные условия — крутые подъемы, когда приходилось продираться через подлесок, буреломы, — отнимали силы солдат, приходилось часто делать привалы.

Петр с лесником шли впереди. Капитан старался, что бы там ни было, не отставать от этого пожилого человека, который, кажется, не знал усталости. Ноги скользили по мокрой земле, вязли в перепрелой листве, ветки больно хлестали по лицу, царапали до крови, но Петр перепрыгивал через поваленные стволы, брел по холодным ручьям, чуть ли не на четвереньках взбирался по крутым склонам. Уже под вечер, когда Кирилюк окончательно выбился из сил, лесник остановился на краю почти отвесной кручи, показал топориком чуть в сторону, где начинался новый подъем.

— Там дальше, — объяснил он, — рубят лес, а тут хижина. Может, сходить туда, расспросить лесорубов?

— Непременно! — обрадовался Петр. Обрадовался не только потому, что и действительно лесорубы могли кого–то заметить, а отдыху, который обещал разговор с ними.

У хижины стлался дым. Запах дыма и еще чего–то подгоревшего казался Кирилюку таким вкусным, что рот наполнился слюной. Только теперь вспомнил, что еще не обедали, и подбросил на спине рюкзак с хлебом и консервами: сейчас можно перекусить.

Возле хижины сидел усатый белоголовый дед — совсем такой, каких изображают на картинах из карпатского быта: в вышитой полотняной рубахе, темной безрукавке и постолах.

— Доброго здоровья, — поздоровался лесник.

— Слава Иисусу, — ответил дед, с любопытством разглядывая Петра. Лесника он знал, так что сразу пригласил: — Садись, Михайло. Есть будете?

— Проголодались мы, — признался лесник. — Идем уже долго.

Старик вынес из хижины глиняные миски. Петр развязал рюкзак, достал консервы, хлеб и сало. Открыл флягу, налил в крышку, подал деду. Тот молча принял, понюхал, крякнул и выпил.

Ели молча и жадно. Петр не заметил, как увидел дно миски. Закурили. Дед отказался от сигарет. Раскурил длинную трубку. Смотрел, выжидая, с хитринкой в глазах.

— Вот что, дед, — начал лесник, упаковывая рюкзак, — не видали вы тут, в горах, чужаков?

Дед кивнул.

— Когда? — загорелся Кирилюк.

— Прошли вчера трое. — Дед махнул рукой вдоль гребня. — Двое с пукалками, а один на горбу что–то тащил…

— Желтый чемодан?

— Не разобрал я. Глаза уже не те, парень, да и смотрел издалека.

— Когда шли?

— Вот как и вы, вечерело уже…

Кирилюк встал.

— Они опережают нас на сутки. Многовато… Спасибо, дед, желаю еще долгих лет.

— Мой путь уж… — отмахнулся дед, но сказал это так, по привычке, потому что разгладил усы и подмигнул: — Может, поживу чуток… Горы долгую жизнь дают — вода холодная, воздух чистый…

Отряд подошел через полчаса. Немного передохнули, поужинали и двинулись дальше — тихо, как ночные призраки. Надо было наверстывать упущенное.


Отсюда до границы осталось километров шесть. Уже видели склон горы по ту сторону рубежа и покрытые елями вершины польских Бескид. Рукой подать — два часа ходу, но из долины, где среди зеленого моря краснеют крыши заставы, и сюда — через гребень — проведена незримая линия, вдоль которой днем и ночью ходят патрули.

Представив, как они сидят, замаскировавшись в кустах и нацелив автоматы, Модест Сливинский даже плюнул. Несколько дней они шли сюда — десятки изнурительных километров по густым гористым лесам, — и жди теперь у моря погоды… Сегодня двадцать первое, а переход границы назначен на двадцать третье — двое суток ожидания, когда каждый нерв натянут до предела.

Оно бы еще и ничего, но уже сутки не ели. Спеша прорваться через Дрогобыч, не подумали о харчах, только покойный Грицко Стецкив, всегда отличавшийся предусмотрительностью, положил в рюкзак две буханки да немного сала. Путь через хребет требовал хорошей еды. Хлеба и сала не хватило — со вчерашнего дня бурчало в животах.

Вчера вечером Каленчук нашел в чаще глубокий овраг, заваленный буреломом, заросший такими густыми кустами, что сквозь них вряд ли пробрался бы и зверь.

…Сливинский проснулся на рассвете. Лежал на спине и смотрел, как светлеет небо. Где–то там, рядом со звездами, покачивались на ветру верхушки елей. Шумели, напевая свою монотонную песню, и песня эта раздражала пана Модеста, как раздражало все вокруг: запах прелой листвы, храп Каленчука и журчание воды на дне оврага.

«Хоть воды вдоволь…» — подумал он. Воспоминание о воде вызвало такой приступ голода, что Сливинский даже тихонько застонал. Лег на бок, чтобы не видеть неба и верхушек елей, своим раскачиванием вызывавших у него тошноту. Подумал, что придется проваляться в этой норе сегодня и завтра, а потом еще продираться по дремучему лесу к границе — хватит ли сил?

Положил руку на спину Каленчука. Тот сразу вскочил, уставился на Сливинского неподвижным взглядом:

— Чего вам?

Пан Модест и в такой ситуации придерживался рамок приличия.

— Светает, — сказал так, будто сообщил действительно важную новость. — А пан Юхим хвалился, что ему здесь каждая тропка знакома…

— Да, — не понял Каленчук, — но что пан Модест имеет в виду?

— Сегодня утро двадцать второго, — пожал плечами Сливинский, как бы удивляясь несообразительности Каленчука, — лишь завтра вечером мы тронемся. Путь через границу — не развлекательная прогулка. Выдержим ли мы, если…

— Вы хотите, чтоб я пошел вниз? — перебил Каленчук. Сливинский кивнул. — А понимает ли пан Модест, что случится, если кто–нибудь сболтнет пограничникам?..

— Конечно, но я знаю сметливость пана Юхима и полагаюсь на него, — польстил он. — Ведь не обязательно идти в долину. Помните хижину на склоне в двух километрах отсюда? — Тут он заметил, что Дудинец проснулся и с любопытством прислушивается к разговору. — Возьмите Маркияна и наведайтесь туда. Но чтобы там подумали, что вы перешли границу и пробираетесь на восток… Не мне вас учить, сориентируетесь на месте.

Каленчуку не понравилось, что Сливинский хочет спровадить его вместе с радистом: вероятно, у него какой–то план и он хочет исчезнуть с чемоданом. Обдурить Отважного, когда до польских Бескид осталось два шага? Но он ничем не выдал себя. Взял автомат.

— Проводи меня! — приказал Дудинцу.

Когда перелезли через трухлявые, в лишаях, стволы завала, предупредил:

— Смотри за ним — отвечаешь головой…

Дудинец промолчал.

— Это такая свинья, что может обвести вокруг пальца и тебя, и меня. Никуда не отпускай.

— Угу.

Это «угу» было произнесено таким тоном, что Каленчук убедился: Дудинец не упустит Сливинского. Не оглядываясь, начал взбираться на почти отвесный склон буерака.

В лесу еще стояла тьма, и Каленчук шел на ощупь, осторожно ступая, чтобы какая–нибудь сухая ветка не выдала его. Не потому что боялся преследования: если их а разыскивают, то не тут, в Карпатских лесных чащах, куда и зверю трудно пробиться, — а просто по привычке.

Вчера, когда они подошли к горе, за которой лежала граница, Дудинец увидел далеко внизу прилепившуюся на склоне хижину — маленький, почти игрушечный домик упрямого верховинца, который приходит в село или по праздникам или в случае крайней необходимости. Сливинский сразу предложил спуститься туда, чтобы запастись харчами, и Каленчук еле отговорил его. Он знал настроения верховинской голытьбы и был уверен: тотчас же сообщат пограничникам о появлении подозрительных людей. И сегодня пошел, надеясь только на счастливый случай: не собирался заходить в хижину — лучше уж сразу сунуть голову в петлю. Знал, что Сливинский вряд ли отвяжется от него, и хотел просто побродить вокруг буерака. Но голод мучил и его. Посидев немного в молодой буковой роще, все же решился хоть издали взглянуть на хижину — тянуло к человеческому жилью.

Взошло солнце. На полянах уже припекало, но Каленчук не рисковал выходить на открытые места — предпочитал лучше продираться сквозь кустарники, чем огибать их.

Хижину увидел издали. Сел в кустах и долго сидел, наблюдая за жильем. Казалось, что в нем нет людей. Уже решил возвращаться, когда услышал в кустах звяканье колокольчика. Вдруг кто–то запел — по–детски тонким, высоким голосом.

Певец оборвал песню на полуслове, на кого–то закричал, и Каленчук подумал, что сельский пастушок гонит коров вниз, к хижине. И тут увидел его — мальчонка лет одиннадцати в полотняной рубашке с торбочкой через плечо вынырнул из кустов совсем близко.

Пастух уже давно исчез, а Каленчук все еще лежал, положив подбородок на буковый корень. Сорвал стебелек, пожевал и выплюнул. Во рту стало горько, и еще больше захотелось есть. Полежал еще, колеблясь, но не удержался и пошел за пастухом.

Овцы и коровы разбрелись по лысому склону горы. Мальчик сидел в тени под кустом, росшим посредине склона, свистел в дудочку, подбирая какой–то мотив, изредка вскакивал, кричал на скотину, конечно, так, для порядка, и снова брался за дудочку.

Солнце припекало. Каленчук лег на спину, подставив лицо горячим лучам и раскинув руки. Наконец–то согрелся после холодной ночи. Захотелось спать. Переборол сон, подполз к последним кустам, отделявшим лес от голого склона.

Пастушок, наверно, заснул — лежал на боку, подложив под щеку ладонь, и не шевелился. Коровы поодаль брякали колокольчиками, овцы разбрелись — несколько их щипали траву около кустов. Каленчук залег в канаве метрах в десяти от овец. Высунул голову, осмотрелся. Кажется, все спокойно. Подумал и решился…

Обошел овец так, чтобы не напугать их, и погнал в кусты. Побежали спокойно, лишь одна заблеяла. Каленчук тревожно оглянулся, но мальчик даже не пошевельнулся. Отогнав животных в чащу, Каленчук выбрал момент, бросился на большую овцу и прирезал ее. Осмотрелся.

Трава вокруг овцы примята — затер следы, забросил овцу на плечи и пошел, осторожно ступая по твердому дну канавы.

Сливинский глазам своим не поверил, увидев овцу. Представил себе поджаренный на костре кусок баранины и глотнул слюну.

— Сырое мясо, — без слов понял его Каленчук, — тоже вкусное… Даже питательнее…

Сливинский брезгливо поморщился. Дудинец, не произнося ни слова, принялся свежевать овцу. Каленчук отрезал кусок филейной части, размельчил. Ел почти не жуя, глотал и хвалил:

— Рекомендую… Бифштекс по–татарски, пожалуйста. Наши далекие пещерные предки превратились в людей лишь благодаря таким бифштексам…

— Даже среди питекантропов не было каких остолопов… — буркнул себе под нос паи Модест. Крепился около часу, но не выдержал и попросил кусок. Съел, густо посолив. Чуть не вырвало, но сдержался. Боль в желудке исчезла. Повеселел.

— Вечером разложим костер, — начальственно сказал он. — Огня тут и за двадцать шагов не заметишь.

— Можно, — согласился Каленчук.

— Шаль, хлеба нет… — вздохнул Сливинский.

Каленчук зло посмотрел на него, хотел, что–то сказать, однако промолчал.


Вылетели перед рассветом, чтобы миновать. Чехословакию ночью. Павлюк не отрывался от темного неба, будто и правда мог бы увидеть ночной истребитель. Так и просидел, вцепившись в ручки кресла, пока самолет не закружился над большой поляной. Светало, и опытный пилот уверенно посадил машину — только раза два тряхнуло на ухабах.

Самолет остановился, и пилот отодвинул плексигласовый козырек. Выпрыгнул на крыло, осмотрелся вокруг. Ни души, будто все вымерло и хаты, к которым подкатил самолет почти вплотную, давно обезлюдели.

— Мавр сделал свое дело… — начал пилот, на всякий случай расстегнув кобуру. — Теперь ваша очередь, мистер Павлюк. Я почему–то не вижу оркестра и цветов: неблагодарные аборигены, очевидно, и не знают, что прилетел один из их освободителей.

— Прекратите ваши неуместные шутки, Гарри! — сердито перебил Павлюк.

— Что ж, я получил аванс за эту экскурсию, — беззлобно ответил летчик, — и могу оставить вас тут и дружеских объятиях ваших соотечественников… — С этими словами пилот спрыгнул на землю.

Павлюк вылез на крыло, постоял, озираясь, и тоже соскочил вниз.

В эту же секунду прозвучала автоматная очередь, и пули просвистели над их головами. Павлюк упал, потянув за собой летчика. Лежали, уткнувшись лицами в траву, пока не услышали:

— Обыщите их!

Павлюк посмотрел вверх, но, увидев в метре от своей головы ствол автомата, закрыл глаза. Почувствовал, как из кармана проворно вытащили пистолет.

— Встать! — скомандовал тот же голос.

Поднялся и увидел перед собой мужика средних лет в ватнике. Первый страх прошел, вернулась способность соображать. Они — на территории Польши, а перед ним стоит вооруженный человек в штатском и командует по–украински. Значит, свои…

Властно спросил:

— Вы из отряда Слепня?

— Кто вы и откуда? — будто не слышал его человек в ватнике.

— Мне нужен Слепень! — повысил тон Павлюк. — Я буду говорить только с ним.

Пилот, утративший после обстрела свою самоуверенность, толкнул Павлюка в бок:

— Объясните же, кто мы и зачем прилетели. Я не привык, чтобы меня тыкали автоматами. Случайная пуля и…

Услышав английскую речь, человек в ватнике опустил оружие.

— От майора Гелбрайта? — спросил он. — Я — сотник Ворон из куреня Слепни.

Павлюк назвался. Сотник, видно, слышал о нем, так как засуетился:

— Сейчас куренному доложат… Прошу в хату. Надеюсь, господа понимают: нам не сообщили о вашем прилете, и мы были вынуждены…

Сотник был не из молчаливых. Павлюк понял это в первые же минуты знакомства. Выручил куренной, с которым Павлюк был знаком: когда–то встречались на диспутах по национальному вопросу в Станиславе.

Слепень приехал на бричке в сопровождении двух автоматчиков, стоивших по обе стороны на подножках. Павлюк не видел его уже бог знает сколько, но узнал сразу: такой же сухой, подтянутый, годы словно обошли Слепня, не оставив следа. Расцеловались, куренной отослал сотника организовывать для гостей завтрак. Гарри пошел к самолету — остались одни. Павлюк объяснил, для чего прилетели. Слепню это не понравилось.

— Вам там, в Мюнхене, легко командовать! — с раздражением сказал он. — А у меня людей — как воды в блюдечке. Поляки активизировались, и кто знает, сумеем ли мы удержаться. Атаковать советскую заставу — подлинное безумие. Они отбросят нас, извините, как котят…

— Пускай! — возразил Павлюк. — Надо, чтобы они почувствовали нашу силу. Два часа боя — и мы отходим. Быстро и без потерь…

— «Без потерь», «без потерь», — пробормотал куренной. — Плохо вы знаете советских пограничников!

— Зато я знаю, что завтра вечером Сливинский двинется к границе. И он должен быть здесь любой ценой!

— «Любой»! Это уж пан требует невозможного, — возразил Слепень. — Но некоторые условия создадим. Поручим это дело сотне Ворона. Ребята боевые и знают, что к чему…

— Не надо предупреждать сотника, что атака не настоящая.

— Это почему же? — не понял куренной. — Мы потеряем на этом людей.

— Неужели вам действительно жаль полдесятка стрелков? — Лицо Павлюка приобрело упрямое выражение. — Обратите внимание, в успехе операции заинтересован сам Бандера, и это вам зачтется.

— Все засчитывается, особенно на том свете… — мрачно проговорил Слепень, но больше не спорил. Подмигнул Павлюку: — А вы хитрый. Если бы мы предупредили Ворона, он бы только пощекотал нервы пограничникам…

— И они сразу бы заметили, что атака для отвода глаз, и тотчас же усилили бы охрану границы.

— Вы правы, — согласился Слепень. Вздохнул: — Что поделаешь, дадим настоящий бой.

— Сигнал — две красные ракеты. В восемь часов вечера, — предупредил Павлюк. — Их должны видеть и там. — Он махнул рукой в сторону границы. — Для Сливинского это будет подтверждением, что мы начинаем атаку.


Первым увидел Каленчука лесник. Остановился, предостерегающе поднял руку и спрятался за ствол бука.

Кирилюк лег там же, где стоял: прямо на мягкую прелую листву. Поднял голову, посмотрел туда, куда указывал лесник, и тоже заметил бандеровца.

Каленчук перебегал низину. Держался кустов, но все равно они ясно увидели его — невысокий, в телогрейке, с автоматом на груди.

Лесник подполз к Петру.

— Один, — прошептал он. — Где же остальные?

— Где–то поблизости, — выдохнул Петр. — Только бы не заметили нас…

Лесник оглянулся.

— Идите за ним, — подтолкнул Кирилюка, — а я прикрою вас сзади.

Кирилюк не сомневался, что человек в ватнике — сотник Отважный. Труп Стецкива опознали бандиты из отряда Грозы, и Грицко Стецкив оставался в Овчаровой Леваде именно с Отважным. Значит, Отважный вел «виллис». Да, сомнений не было, это он: низенький, носатый — на таком расстоянии больше ничего не разберешь. Но почему направляется от границы?

На несколько секунд Петр выпустил сотника из поля зрения. Пробежал за кустами, выглянул из–за поваленного букового ствола — и не увидел Отважного. Встревожился. Пролез в кустах почти по–пластунски с сотню метров, приподнялся на локтях, огляделся вокруг. Только теперь услышал дребезжание колокольчика и увидел поляну. Вернее, это была не поляна, а склон горы, на котором когда–то вырубили лес — кое–где еще торчали трухлявые пеньки и между кустами росла высокая густая трава. Немного пониже, на противоположной стороне, паслись коровы и мальчик–пастух забавлялся с дудочкой.

«Для чего же пробирался сюда Отважный? И где он?»

Онемели руки, и Петр немного полежал, отдыхая. В кустах зашуршало. Привстал, готовый к прыжку, но увидел круглое веснушчатое лицо лесника. Тот упал рядом, отдышался.

— Никого, — сообщил он, — только тот, в ватнике…

— Не вижу и его…

Лесник просунул голову сквозь заросли, пригнул мешавшую ветку.

— Смотрите левее, — прошептал он. — Видите бук с расщелиной? Левее от него куст шиповника, и еще чуть левее…

Теперь и Кирилюк видел Отважного. Но почему тот залез в кустарник и время от времени высовывается, оглядывается? Поведение Каленчука показалось Петру необычайным, как и его бросок сюда — в противоположную от границы сторону. И где же Сливинский с чемоданом?

Кирилюк не сводил глаз с Отважного. Только бы не обнаружить себя! Час назад сердился, что солдаты отстали, а сейчас молил бога, чтобы они задержались: могли спугнуть Сливинского…

Петр был уверен, что его группа уже наступала на пятки бандеровцам и вот–вот бандиты попадут в кольцо. Появление Отважного подтверждало эту мысль. Сливинский с сообщниками подошел к границе, вероятно, попробовал перейти ее и отступил. На заставе сидел Левицкий. Уже на подступах к границе он создал такой заслон, через который нечего было и думать проникнуть даже самому опытному агенту.

«А если они разведали, что подходы к границе перекрыты, и теперь ищут обходных путей?» — мелькнула вдруг мысль. Нет, тогда бандеровцы вряд ли ходили бы поодиночке — для чего бы Отважный терял время, вылеживаясь в перелеске?

Прошло еще несколько минут, и Каленчук, оглядываясь, встал. Сначала Кирилюк не сообразил, зачем Отважный выскочил на открытое место, и понял все, лишь после того как в кустах жалобно заблеяла овца. Увидев маленькую фигуру с овцой на плечах, тихо рассмеялся. Все стало на свои места, и на душе у Петра сразу полегчало. Бандеровцы просто сидят без продовольствия, и, видно, хорошенько же у них подвело животы, если Каленчук решился на столь рискованный шаг.

Теперь главное — не упустить его из виду!

Лесник понял Петра с полуслова. Побежал от ствола к стволу в ложбину. Они взяли бандеровца как бы в клещи — шли на таком расстоянии, чтобы тот не услышал случайного шороха.

Каленчук не спешил. Огибал открытые места, лежал в кустах, озираясь, и только после этого полз через чащи в буерак.

Лесник издали сделал знак Петру, чтобы не двигался. Пополз, как ящерица, и даже Кирилюк время от времени переставал его видеть. Потом совсем исчез в хаосе поваленных стволов, и у Петра уже не хватало сил ждать, но вот он увидел лесника в кустах почти рядом с собой.

— Они там, в овраге, — взволнованно прошептал он. — Все трое…

— Ждут ночи, чтобы перейти границу, — догадался Кирилюк.

— Вот–вот… — Лесник все еще тяжело дышал. — Скоро подойдут наши, обложим, как медведя в берлоге!

— Сделаем так, — немного подумал Кирилюк. — Я остаюсь здесь. Прово́дите меня к оврагу и пойдете навстречу группе. Возьмете буерак в кольцо. Передайте лейтенанту Горлову, чтобы сразу связался по рации с Левицким и сообщил обо всем. И предупредите, чтобы не обнаруживали себя. Пусть солдаты займут позиции подальше от оврага. Лесник пожал плечами:

— Если бандеровцы и заметят засаду, все равно никуда не денутся…

Петр нетерпеливо перебил его:

— Делайте так, как я сказал.

Они поползли к буераку. Двигались бесшумно, ощупывая траву и только после этого подтягивая тело. Немножко полежали, отдышались, проползли еще несколько метров. Лесник заглянул в щель между трухлявыми стволами и уступил место Петру.

Наконец Кирилюк увидел Сливинского. Он был уверен, что это Сливинский, хотя на таком расстоянии черты лица только угадывались. Тот сидел опершись спиной о поваленное дерево и что–то доказывал спутникам, потому что жестикулировал правой рукой, как оратор. Других бандитов не было видно — лишь иногда из–за нагроможденных стволов появлялась фуражка Каленчука.

Петр прикинул: до них метров сто пятьдесят. У бандеровцев удобная позиция, и они могут отстреливаться несколько часов — пока не кончатся патроны. Времени для уничтожения чемодана более чем достаточно. Незаметно к ним не подобраться, значит, надо ждать, пока бандиты сами не вылезут из буерака.

Повернулся к леснику:

— Не теряйте времени!

Тот, не отвечая, попятился и растворился в зеленом буйстве кустарников.

Умостившись поудобнее, Кирилюк посмотрел на часы. Около девяти — впереди, наверное, целый день ожидания, длинный, нескончаемый день. Когда теперь темнеет? Часов в девять, значит, полсуток… А впрочем, они гоняются за этим бандеровцем чуть ли не месяц — в сравнении с этим что такое несколько часов? Но ведь тянутся они слишком медленно…

Ждать двенадцать часов. Он лежал бы и больше, не спуская глаз с тех, что шевелятся среди гнилых деревьев. Теперь все тревоги позади. Теперь только набраться терпения. Ну чего–чего, а терпения ему хватает.

Он не обнаружит себя ни единым движением, если нужно, не будет спать, есть, даже дышать…

Вздохнул и на минуту отвел глаза от укрытия бандеровцев. Посмотрел на небо, на буки, заслонявшие его лазурь, на жалкий цветочек, каким–то чудом проросший между лишайниковыми стволами. Сырость, мох, плесень — и цветочек. Хилый, а живет: похож на колокольчик, кажется, вот–вот зазвенит — нежно, тихо, серебряным звоном…

Посмотрел вниз и испугался — нет никого… Машинально потянулся к автомату — все равно не выпустит. Подпустит поближе и будет стрелять. Но ведь и у него нервы натянуты до предела. Не надо так, спокойнее… Просто Сливинский лег — даже видно плечо в синем плаще. Пусть отдыхают: лежат, спят… Он не будет спать!

Прошел час. Бандеровцы еще спали — Сливинский не шевелился, да и другие не подавали признаков жизни. Петр подумал, что сейчас можно тихонько перелезть через завал, проползти ходом, прорубленным бандеровцами в кустарниках, — пробуждение было бы не из приятных… Представил себе: он с автоматом и те — помятые, заспанные лица, глаза, полные ужаса.

Выругал себя: размечтался, как желторотый птенец, У них же наверняка кто–то не спит — дежурит, и стоит только хрустнуть сухой ветке…

Потом и Кирилюку захотелось спать. Дали знать о себе усталость и недосыпание в последние дни. Поймал себя на том, что клюнул носом. Смочил платок из фляги, вытер лицо. Сон прошел, но ненадолго. Солнце пригревало, со дна буерака поднимались гнилые испарения, дурманили голову — Петр держался из последних сил.

Пошел двенадцатый час… Сливинский все еще спал. Повернулся во сне — теперь Кирилюк видел верхнюю половину его лица, чуть наискось до рта. Петр вытащил бинокль. Раньше не имел права рисковать — Сливинский мог случайно увидеть блеск стекол, — но сейчас он спал…

Бинокль приблизил бандеровца к самым глазам. Всматривался с жадностью — будто мог достать врага и скрутить его.

Густая черная шевелюра («Очевидно, выкрасил волосы», — решил Петр), высокий, без морщин,, лоб, прямой нос. Красивый мужчина, ничего не скажешь. Вот бы заглянуть в глаза… Говорят, что глаза не лгут…

Кирилюк отложил бинокль. Вспомнил Ступака, каким видел его в последний раз — лежит в бурьяне, раскинув руки. Светловолосый паренек с запекшейся кровью на виске. Скрипнул зубами и подумал, что с удовольствием поймал бы на мушку лицо Сливинского. Даже сейчас. Одна очередь — и справедливость восстановлена. Око за око…

Это желание — взять на мушку — сделалось настолько сильным, что даже отвернулся от автомата — руки сами тянулись к оружию. Уже не смотрел на Сливинского, чтобы не искушать самого себя.

Но почему же такие длинные минуты?

Снова смочил платок, обтер лицо и заглянул в щель. В первый момент испугался так, что по спине побежали мурашки. Сливинский лежал, подложив под голову руки и не мигая смотрел прямо на него — так, говорят, смотрит змея. Петр никогда не видел змеиного взгляда, но ощущение было такое, словно встретился с гадюкой: кровь отлила от лица, и похолодело в затылке. Лишь через несколько секунд понял, что стал жертвой своей мнительности: на таком расстоянии не то что глаза — черты лица едва угадывались. И все же успокоился, только лишь убедившись, что Сливинский продолжает спать: повернулся на бок, подложил ладонь под щеку.

Лесник вынырнул из кустов — Кирилюк начал уже волноваться. Когда Петр немного отполз, сообщил:

— Солдаты замкнули кольцо — никто не пройдет…

— Полковника предупредили?

— Ждет вас. — Лесник махнул рукой в сторону поляны: — Я останусь здесь, идите.

— А если они… — Петр недоговорил.

Лесник, поняв его, кивнул на кустарник:

— Там спрятались лейтенант с двумя солдатами. Не волнуйтесь…

Левицкий приехал верхом вместе с офицером–пограничником. Сидел на поваленном стволе, нетерпеливо хлеща по нему веточкой.

— Что там? — спросил он вместо приветствия.

Петр присел рядом, посмотрел на пограничника в зеленой фуражке и пятнистой плащ–палатке.

— Извини, — понял его Левицкий, — это начальник заставы старший лейтенант Илюшин.

Илюшин смотрел с любопытством.

— Слышал о вас, — с уважением сказал он, пожимая руку.

Кирилюк (кому не приятно, когда о тебе хорошо говорят?) доброжелательно посмотрел на Илюшина, хотел что–то ответить, но, перехватив нетерпеливый взгляд полковника, только улыбнулся старшему лейтенанту.

— На этот раз им не выкрутиться, Иван Алексеевич, — доложил он. — Сейчас я проверю посты и…

— Я уже проверил, — остановил его полковник. — На всякий случай мы создадим еще одну линию заслона — через двойное кольцо и зверь не пройдет. Что там? — повторил, качнув головой в сторону буерака.

— Спят. Уже третий час.

— Набираются сил! — засмеялся начальник заставы. — И не знают, кто бережет их покой…

— Я понял, — сказал Левицкий, — почему вы отказались от нападения. Решение правильное. Я и сам хотел бы взглянуть на их логовище. Да и старшему лейтенанту не терпится.

Кирилюк засмеялся:

— Вообще можно, но…

— Никаких «но», — возразил полковник, — я еще не разучился ползать по–пластунски.

Теперь было легче: Петр и лесник убрали с дороги хворост и двигались, не боясь, что какая–нибудь сухая ветка выдаст их.

Кирилюк полз умышленно медленно, прислушиваясь, не запыхался, ли Левицкий. Но тот не отставал и дышал ровно.

Бандеровцы еще спали. Полковник несколько секунд смотрел на их убежище и повернул назад.

Когда снова собрались на поляне, Левицкий прежде всего приказал позвать лейтенанта Губченко — командира третьей оперативной группы, которая создавала заслон на подходах к границе. Тот появился через несколько минут, будто ждал вызова, и полковник начал импровизированный военный совет.

— Капитан Кирилюк действовал правильно, — сказал он, потерев щеку. — Брать их там, — кивнул он на буерак, — нет смысла: лишние жертвы, к тому же бандиты могут уничтожить чемодан. Бандеровцы, наверное, ожидают ночи, чтобы перейти границу. Но это не единственный вариант. Допустим, что у них тут назначена встреча с кем–то из местных жителей, кто должен провести их через границу. Хорошо, если они выйдут из оврага, а если будут ждать проводника там? А тот, наткнувшись на наш заслон, поднимет тревогу?

Полковник обвел всех вопросительным взглядом, выдержав паузу в несколько секунд.

— Разрешите! — начал лейтенант Губченко.

— Минуточку, — остановил его Левицкий. — Возможен и такой вариант: кто–нибудь из них — скажем, Отважный — выходит на разведку один. Как действовать в таком случае? Должны продумать все и дать инструкции каждому солдату и офицеру.

— Вторую линию заслона предлагаю несколько растянуть, но установить дальше от первой, — предложил Губченко. — Тогда проводник, если и поднимет шум, не сможет предупредить бандеровцев.

— А вы без шума, — посоветовал начальник заставы, сделав жест, будто ловил муху. — Раз — и готово…

— Губченко нрав, — заметил Левицкий. — Конечно, следует строго предупредить всех, чтобы действовали тихо, но должны обратить внимание на меры предосторожности.

— Если кто–нибудь из бандеровцев выйдет из буерака, — предложил Кирилюк, — надо пропускать. Брать лишь в крайнем случае — если обнаружим себя.

— Правильно, — одобрил полковник, — пусть думают, что мы потеряли их след. Начнут действовать смелее, а это выгодно прежде всего нам. Значит, приняли… — Левицкий недоговорил.

Радист, замаскировавшийся в подлеске, тихонько окликнул:

— Срочное сообщение… Вас вызывают, товарищ полковник.

Левицкий вернулся через несколько минут.

— Сегодня ночью неизвестный самолет нарушил границы Чехословакии и Польши, Приземлился где–то в этом районе. — Полковник показал на карте польские Бескиды.

Все помолчали.

— Думаете, прилетели за Сливинским? — спросил Кирилюк.

— Точно! — не выдержал начальник заставы.

— Не могу утверждать столь категорично, — покосился на него полковник, — но такой вывод напрашивается.

Губченко даже свистнул:

— Вот как оно оборачивается!

— Идут ва–банк! — подтвердил начальник заставы. — Так беспокоятся за чемодан, что плюнули на все и нарушили границы двух государств.

— Это обязывает нас действовать еще энергичнее и точнее! — сказал Левицкий. — Вы, капитан, — обратился он к Кирилюку, — возьмете на себя пост возле выхода из оврага. У вас не будет времени на раздумья. Действуйте самостоятельно — полагаюсь на вас. Командный пункт будет здесь. — Он показал на кусты, откуда выглядывал радист. — Вас, — обратился к Илюшину, — прошу вернуться на заставу. Надо подготовиться к любой провокации.

Опасения Левицкого оказались напрасными — день прошел спокойно. Бандеровцы спали, потом, очевидно, обедали, так как Отважный, как успел заметить Кирилюк, разделывал тушу овцы. Пообедав, снова завалились спать, и Кирилюк позавидовал им — отсыпались после изнурительного перехода по горам, а он не имел права ни на минуту закрыть глаза.

День в Карпатах кончается внезапно: только что солнце стояло над городом, а коснулось вершины — и уже темно. Лишь небо за горой еще краснеет, но недолго. Горы словно вбирают в себя свет, отбрасывают тень на небо и сами тянутся, пытаясь достать голубую высоту.

В лесу стемнело сразу. Петр ждал ночи, но не заметил, как она пришла. Затаился под кустами. Впереди только лесник — должен был сообщить Кирилюку, если бы увидел или услышал, что кто–то выбирается из бурелома. Короткая вспышка карманного фонарика — и Петр знал бы: сейчас они будут тут…

Прошел час. Кирилюк слышал, как летает сова между буками. Над оврагами зашелестела листва, из тьмы выглянуло лицо лесника.

— А ну–ка, капитан, — прошептал он, — погляди сам.

— Что?

— Глянь–ка сам.

Петр быстро прополз к краю оврага. Выглянул — и глазам не поверил: бандеровцы разожгли костер. Небольшой, чтобы не было отблесков над буераком. Жарили мясо, оно горело, и даже сюда доносился запах баранины.

Поведение бандеровцев показалось Петру странным: до границы два–три часа ходьбы — даже очень проголодавшиеся могли бы потерпеть. Потом подумал: может, у них назначена встреча с проводником в полночь или еще позже?.. А скорее всего, перед рассветом, когда даже пограничников одолевает сон и невольно притупляется бдительность! Смотрел на огонь, не отводя взгляда, даже глаза заслезились. Горьковатый запах подгоревшего мяса пробудил аппетит, напомнил, что вместо обеда торопливо проглотил кусок колбасы с черствым хлебом. Зачесалось в носу, едва удерживался, чтобы не чихнуть, — зажал ноздри пальцами и уткнулся в руку. Подумал: не все ли равно, что задумали бандеровцы. Пусть ждут утра или выходят сейчас — конец один, и ничто не сможет изменить его. Он будет лежать здесь хоть до второго пришествия, но дождется…

Бандеровцы поужинали и забросали костер землей. Кирилюк передал через лесника, чтобы солдаты были настороже — думал, что сейчас выйдут. Но прошел час, другой… Почти рядом закричала какая–то ночная птица, вдали залаял лис, где–то в поднебесье зашумели буки, и громко застучало, отдаваясь в висках, сердце. А они все не выходили, и в овраге было тихо, мертво. Потом начало светать. Петр и не поверил, что такая долгая тревожная ночь кончается. Но все светлело и светлело, и наконец над лесом поднялось солнце. Бандеровцы все еще спали: Кирилюк видел чьи–то вытянутые ноги в сапогах. Эти сапоги — носками вверх, стоптанные и грязные, — единственное, что он видел. Сапоги свидетельствовали, что Сливинский с чемоданом там, внизу. Это должно было бы успокоить Кирилюка, но нет, наоборот, раздражало: с какой радостью он бы дал длинную очередь по этим самоуверенным сапогам, чтобы увидеть, как вскочит их хозяин, как закричит не своим голосом от боли, как замечутся спросонья, натыкаясь на поваленные стволы, остальные.

Когда немного пригрело, Кирилюка сменил лейтенант Губченко. Левицкий ждал Петра, сидя под буком, и капитан, посмотрев на него, понял, что Иван Алексеевич тоже не спал: глаза у полковника помутнели и сетка морщин под ними проступила резче.

— Спят, гады… — сказал он, выслушав Кирилюка.

Петру показалось, что сказал равнодушно, как говорит человек, потерявший интерес к какой–нибудь вещи или событию, которые еще вчера волновали его. — Ну пусть спят, а мы с тобой позавтракаем.

Кирилюку расхотелось есть, но в кустах, на плащ–палатке, все уже было приготовлено. Выпил кружку холодной родниковой воды, лениво пожевал бутерброд, съел еще один — пошло́. Ел все подряд: сало и консервы, лук и твердую, рассчитанную на длительное хранение копченую колбасу. Левицкий только пододвигал к нему то одно, то другое, с удовольствием наблюдая, как Петр хрустит огурцом, откусывая сразу половину.

— Теперь спать, — сказал Левицкий после завтрака, — два часа сна.

Кирилюк хотел было отказаться, но полковник похлопал его по плечу.

— Я могу и приказать, — мягко сказал он.

Кирилюк не стал возражать, лишь с упреком пробурчал:

— Вы ведь тоже не смыкали глаз…

— И я буду спать, — пообещал Иван Алексеевич, — вот только поговорю с заставой.

Петр еще слышал, как Левицкий тихо вызывал по рации Илюшина, хотел прислушаться к их разговору, но не удержался, на мгновение закрыл глаза и тотчас же заснул.

Спал не два, а четыре часа, даже не пошевельнувшись. Левицкий не хотел его будить, да и нужды в этом не было: через каждые полчаса ему докладывали о поведении бандеровцев — они проснулись, позавтракали и теперь играли в карты. На границе тоже порядок. Илюшин выставил усиленные дозоры, но они пока ничего подозрительного не заметили.

Петр проснулся от первого же прикосновения. Провел рукой но лицу, стирая с него остатки сна, озабоченно посмотрел на полковника:

— Что случилось?

— На Шипке все спокойно, — ответил Левицкий. — Выспался?

— А вы так и не ложились?

— Ты же не спал две ночи, а я одну.

— По–моему, — рассердился Кирилюк, — вы злоупотребляете своим правом командира!

— Ну–ну! — погрозил пальцем полковник. — Не тебе меня учить. Лучше подмени Губченко.

— Как там?

— Играют в карты..

— Значит, попытаются перейти границу сегодня ночью.

— Да уж не для того бежали сюда, чтобы играть в дурака.

— Лесник отдыхал? И надо подменить солдат.

— Отдыхают через одного.

Петр тихо засмеялся:

— Я не должен был задавать такой вопрос, зная, что вы не спали.

— Иди и скажи Губченко, что я жду его, — слегка подтолкнул его полковник.

День тянулся долго. Бандеровцы резались в карты, потом снова спали, и Петр поймал себя на мысли, что он как–то свыкся с этой ситуацией и чувствует себя на посту у буерака значительно свободнее. Раньше боялся пошевельнуться, лишний раз посмотреть в щель между стволами — не дай бог обнаружит себя, — а теперь уверенно передвигался между кустами, где залегли солдаты, и над оврагом: знал, что бандиты все равно не заметят его.

Солнце склонилось до самых гор, стрелки часов передвинулись к семи, когда Петр заметил нечто новое в поведении бандеровцев: голова Сливинского то исчезала, то снова через короткие интервалы появлялась между стволами — будто он стоял на коленях и кланялся. Потом голова показалась еще раз — уже в шляпе, и Кирилюк прилип к щели: неужели собираются? Увидел край чемодана, который кто–то поднял на плечо, и окончательно убедился: наконец!

Обернулся к леснику:

— Они выходят.

Тот сначала посмотрел непонимающе, но сразу кивнул с просветлевшим лицом — и ему осточертело прятаться над оврагом. Чуть высунулся, тихонько свистнул, как свистит дрозд, и махнул рукой. Из кустов ответили таким же свистом…

Первым из буерака вылез Каленчук, Остановился в нескольких шагах от Кирилюка, озираясь. Держал автомат, готовый при малейшей опасности прошить кусты очередью. Постоял, послушал — маленький, невзрачный, злой. Очевидно, ему что–то показалось подозрительным, потому что сделал несколько шагов к кустам, где замаскировались солдаты. Прислушался, вздохнул — Петр ясно слышал: вздохнул с облегчением, — и обернулся к оврагу. Махнул рукой — вылезли еще двое. Сливинский сам нес чемодан — большой, желтый, дорогой, — такие берут в дорогу лишь состоятельные люди — пусть и чемодан подчеркивает их достаток… Теперь чемодан был немного поцарапан, особенно по краям, но это никак не уменьшало его ценности в глазах Петра. Как и в глазах Сливинского, так как тот не доверил его коренастому бандеровцу, а сам поднял на плечи, пристегнув, как рюкзак, специально приспособленными для этого ремнями.

Двинулись. Впереди — Отважный с автоматом на изготовку, за ним — Сливинский с чемоданом за спиной. Третий чуть отстал — не снял автомат с шеи, шел не осматриваясь по сторонам, уверенный, что им ничто не угрожает.

Когда миновали кусты, на Каленчука сразу бросились двое. И все же тот успел выстрелить — Петр не видел, попал ли, потому что уже бежал, перепрыгивая через стволы, к третьему бандеровцу. Прыгал и видел, как тот тянет автомат, нагнув голову и глядя с ужасом. Давно бы стянул его и, может, успел бы выстрелить, если б не ужас, сковывавший его. Поднял автомат, когда Петру осталось два прыжка, но не выстрелил — Кирилюк налетел как вихрь, ударил с ходу всем телом, повалил в кусты.

— Сдаюсь! — прохрипел бандеровец.

Но он уже не интересовал Кирилюка. Вскочил, осматриваясь. Где чемодан?

Неподалеку стоял с поднятыми руками Сливинский, и Левицкий ощупывал его карманы. Рядом лежал на траве чемодан.

Петро, забыв обо всем, подбежал к нему.

Сливинский стоял в нескольких шагах от него. Только теперь, увидев этого молодого человека в стеганке, пан Модест окончательно осознал все происшедшее. Губы у него задрожали, как у несправедливо обиженного ребенка. Он закрыл лицо и застонал.

— Руки!.. — угрожающе прикрикнул солдат, стоявший перед ним, и Сливинский снова поднял вверх руки — некогда холеные, а теперь грязные и потрескавшиеся, но с золотыми перстнями. Горечь и страх переполнили его. Боже мой, каких–то несколько километров осталось до цели — вот они, польские Бескиды! Он поднял глаза и посмотрел на крутой темно–зеленый склон за долиной. Словно в ответ, над горой взлетели два красных пятнышка — сигнал, что его ждут, что уже приготовились и сейчас…

Где–то далеко–далеко, будто только послышалось ему, застрекотали автоматы. Мимо Петра пробежал Левицкий.

— Передайте на заставу, — приказал кому–то в кустах, — операция завершена удачно!

Подошел к Кирилюку.

— Только что бандиты с той стороны, — указал на склон горы, где погасли ракеты, — начали атаку на заставу. Опоздали…

Сливинский слышал эти слова. Стоял, глядя в темнеющее небо, и ни о чем не думал. Жгло под сердцем от жалости к себе, от неимоверного ужаса; знал, что все пропало, что нет никакой надежды, но все же молился…

Петр огляделся вокруг. Каленчук стоял лицом к буковому стволу, подняв руки и словно обняв дерево. Рядом двое солдат, которые брали его. Значит, бандит не попал в них. Третьему бандеровцу лесник на всякий случай скрутил руки ремнем.

И чемодан — большой, тяжелый.

Петр обошел вокруг чемодана, все еще не веря в удачу. Левицкий что–то приказывал солдатам, но Кирилюк не вслушивался. Смотрел на солнце, слушал шум, в который вплеталась далекая стрельба — это застава вела бой с бандеровцами.


Авторизованный перевод Вадима Власова