КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Две жизни в одной. Книга 1 (fb2)


Настройки текста:



Гайда Рейнгольдовна Лагздынь. ДВЕ ЖИЗНИ В ОДНОЙ. Книга 1

ЧЕРЕЗ ПРИЗМУ ВРЕМЕНИ

Под высокой яблоней, в окружении кустов смородины, сижу в широком садовом кресле, освещенная лучами заходящего солнца. Вереница мыслей, словно в штопоре, то медленно, то с ускорением вращается вокруг тела.

Эта неожиданно возникшая эфирная капсула не выпускает меня из своих объятий. А воспоминания, взяв в плен всю мою сущность, требуют свободы, стремятся вырваться из глубин памяти, слиться с историей, с душами живших и живущих людей. Что это? Неосознанный толчок к письменному столу? К написанию биобиблиографической повести? Почему решилась взяться за очень нелегкий труд? Зачем? Снова и снова задаю себе этот вопрос. Ведь написано столько детского, легкого, в состоянии светлой радости? Я могу это и сейчас делать. Мое творчество для детей востребовано, публикации в крупных московских издательствах измеряются несколькими десятками тысяч экземпляров, а число издательств приближается к двум десяткам.

Почему, перед закрытием занавеса на сцене своей жизни, начинаю вспоминать свои прожитые годы, наполненные бедами, горечью, страданиями, взлетами и разочарованиями? Вспоминать тех людей, с которыми сталкивали события? Оценивать поступки свои и других людей? Что является движущей силой в написании воспоминаний на исходе жизненных человеческих возможностей? Рассказать дочерям, внукам о себе? Передать опыт, знания, информационно- исторические сведения будущему поколению? А может быть, мною движет тщеславие? Стремление оставить след на земле? Но, по сути, там тебе это будет совсем не нужно. Так стоит ли уничтожать, истреблять оставшееся время на долгие часы единения с ручкой, с листами бумаги, на чувствительные переживания? Не лучше ли наконец пожить жизнью нормального человека?

Так нет же! Опять в кабалу. Да еще в какую сложную!

Я никогда не вела дневников, пишу по памяти, в которой начали образовываться трещины и пустоты. Бесконечно перелопачиваю свой пухлый архив. И еще удивляюсь, как из дальних уголков мозговых полушарий, где нервные клетки каким-то образом сохранили записи прошлого, вдруг выплывает давно забытое! И еще я сделала для себя интересное открытие. Как-то надумала я записывать поговорки, которыми пользуюсь в своей жизни. Что происходит? Если не успеешь эту поговорку зафиксировать на бумаге, она ускользает, будто кто-то усасывает ее назад, возвращает в хранилище.

И поговорку какое-то время не помнишь. Но в нужный момент, как говорят, по делу, она вдруг проявляется в разговоре. Я насчитала и записала более четырехсот пословиц. Если же попросить меня вспомнить, то и двух десятков не наберется. Удивительно таинственный наш хранитель — мозг, словно компьютерный процессор.

Зарывшись в огромное количество рукописей, рецензий, статей, документов, прошений, вновь перечитывая автографы писателей в подаренных книгах, я словно заново пережила свою жизнь, становясь не только участницей, но и свидетелем, смотрящим на себя со стороны через призму времени. Такой отстраненный взгляд позволяет рассмотреть и проанализировать свою личную жизнь, сделать, пусть запоздалые, выводы, дать оценку своим поступкам. Мы ведь порой не знаем даже самих себя. И я поняла: это и есть основная сила, которая привела меня к желанию написать биобиблиографическую повесть.


Кто я?

— Кто такая Гайда Рейнгольдовна Лагздынь? Как она оказалась в нашем городе? — на одном из совещаний воспитателей спросила у своей коллеги молодой специалист из поселка Мамулино. — Столько у нее книг не на латышском, а на русском языке?!

Этот мимолетный разговор ненароком передала мне одна из старейших заведующих детским садом, знавшая мое творчество многие годы.

— Вы мало о себе пишете, вернее, совсем не пишете! — добавила она.

Ничто меня так не взволновало, как эти слова: «...оказалась в нашем городе».

«Давно оказалась в моем городе, тогда, когда вас еще и на свет не планировали!» — мелькнула тогда сердитая мысль. А действительно, кто я? Своя среди чужих? Или чужая среди своих?

После этого микроразговора во мне окончательно вызрело давнишнее блуждающее желание написать о себе. Рассказать о том времени, в котором я жила, написать о людях и событиях, сопровождавших нас, жителей XX столетия, о немногих, но еще успевших вместе со мной шагнуть в новый XXI век, написать о ныне живущих. Я постараюсь ответить на вопросы. Возможно, кому-то это будет интересно.



Глава 1. МНЕ БЫ АНГЕЛА В ДОРОГУ

Зарубинки памяти

Открываю глаза, вижу что-то белое и прозрачное. В испуге замираю. Итак, установлено: я обнаружила себя в детской кроватке. Мне два года. Испугавшись белой кисеи, наверное, поняла, что существую. Затем шрам на правой щеке около рта. Рубчик совсем маленький. Боли не помню. В памяти только качающаяся доска с запахом сосновой смолы. Эти мгновения, островки памяти, живут во мне. Прошлое — большой сон с просыпанием и засыпанием. Чем дальше в жизнь, тем сны воспоминаний короче, зарубинки памяти шире. Появляются краски.


Лето 1933 года

— Мама, я поехала на дачу! — ничего не подозревающая мама выпускает меня из квартиры на широкую, как мне кажется, каменную лестницу.

Наш дом стоит на Прядильной улице. Это недалеко от Садовой. Но я еще не знаю, как называется наша улица и что она близко от Садовой. Я даже не знаю, что живу в Ленинграде, что наступил тысяча девятьсот тридцать третий год. Я просто собралась на дачу. Туда надо ехать поездом, поэтому я отправляюсь на вокзал, бодро шагаю по переулку и выхожу на широкий проспект.

На проспекте стоит милиционер. На милиционере белая рубашка, на голове забавный белый котелок, в руке — палочка. Дядя в белой рубашке размахивает полосатой палочкой. Мне очень хочется погладить палочку, и я направляюсь к дяденьке милиционеру. Вокруг меня толпятся незнакомые люди, все громко о чем-то говорят.

Память оставила очень приятные зарубинки. Большая комната, много игрушек. Меня угощают конфетами. Кто-то говорит: «Какой милый ребенок». Кто-то спрашивает: «Почему глазки не моешь? Смотри, какие они у тебя черные!»

— А как их мыть? — удивляюсь я.

— С мылом, конечно! — смеются взрослые.

— С мылом не хочу! Щиплет, — заявляю я. — И вообще, когда буду большая, никогда не пойду в баню. Я не люблю, когда мне моют голову с мылом.

Потом появилась мама. Она плакала и смеялась. Потом пришел папа. Он тоже смеялся. Все смеялись.

— Тогда почему за меня надо платить штраф? — спрашивала я папу. — Я ведь себя хорошо вела?

— Надо, — вздыхала мама.

— «Вот, наверное, почему мама плакала», — думала я тогда.


Домашние дела

С самого утра мы с братом Феликсом заняты делом. Нам помогает сосед Вовка. Брат старше меня на два года. Вовка старше Феликса на год. Но сколько кому лет, я не знаю. За нами вприпрыжку по квартире бегает кот Фонтанчик. Назвали мы его так потому, что нашли около Фонтанки. Котенок был мокрым и дрожал. А еще он был ничей. Теперь Фонтанчик — целый Фонтанище! Он очень умный. Сам в кухне из крана воду пьет. Но сегодня нам не до Фонтана. Мы моем полы. Разорвав тряпку на куски, мочим их в кухонной раковине и таскаем сочные капающие комки по длинному коридору в комнату. Когда кругом стало мокро, пришла мама. Мама всплеснула руками и стала нам помогать. На другой день папа искал свои вещи. Мама кивала в мою сторону: «Дочь спроси, вчера убиралась». «Ах, дочь!» — восклицал папа и отодвигал комод. Он знал, что все «лишнее» — там. Зато на столе, напротив каждого стула — стопка книг, журналов и газет.

У нас две комнаты. В маленькой — наши кровати. Там стоит еще круглая печка и отгорожен угол для игрушек. Игрушек у нас много.

И почти все сделал папа. Папа работает на заводе. Во дворе говорят, что он похож на врача. «У него такое аристократическое лицо! — говорит Аликова мама. — Он всегда такой подтянутый и при галстуке!» Наш папа соглашается с Аликовой мамой. Он говорит, что «Путиловский завод — завод потомственных аристократов!» Только наш папа там работает не доктором, а фрезеровщиком какого-то высокого разряда. Он у нас — стахановец.

Папа сделал и большой деревянный дом. Дом почти с меня ростом. Через дверь свободно можно провести любую куклу. В комнате у кукол стоят кровати, стол, стулья. Их тоже сделал папа. А еще у нас есть танк и машина. На танке мы катаем друг друга по квартире, а на машине перевозим разные вещи. В большой комнате старая кушетка. Из нее торчат пружины. Но это не мешает мне укладывать кукол. Кукол много, некоторых мы сделали сами. Из тряпок сшили руки, ноги и туловище с головой. Кукла набита опилками. Опилок на заднем дворе сколько хочешь. Почти каждый день жители нашего большого дома пилят дрова для печек.


Первомайская демонстрация

Колонна демонстрантов останавливается на Садовой. Я сижу на плече у папы. В руке у меня флажок, на отвороте воротника пальто — красный шелковый бант. Рядом со мной плывут знамена. Колышется красное море. Потом я шагаю рядом с папой. Ботинки у папы большие, широкие. Вокруг одни ноги в туфлях, сапогах, торгсинках. Кроме ног, бумажных цветов и фантиков, валяющихся на булыжной мостовой, я ничего не вижу. Снова прошусь к отцу на плечо. Колонна движется то быстро, то медленно. Вот прошли Гостиный двор. В Гостином дворе продают игрушки. Клоун по имени Би-ба-бо теперь живет у нас. Затем шагаем по Невскому проспекту. Все наши ребята знают эту большую, широкую, с огромными красивыми домами улицу. Папа рассказывал, как они, балтийские моряки, во время революции шли по проспекту от Невы до Смольного. Мой папа в Смольном видел Ленина. Он участник революции. Потом праздничная колонна остановилась. Кругом пели, плясали, дети и взрослые ели ромовых баб, сосали разноцветные леденцы, лизали мороженое с круглыми вафельками.


На даче

На даче мы живем в небольшой комнате. В комнату можно попасть только через чердак. Хозяйка дома, тетя Луша, живет внизу под нами. Я лежу и болею. Толстый доктор в белом халате осматривает меня: «Желтуха, — говорит доктор. — Нужен покой и никаких резких движений. Хорошо бы положить в больницу».

Я никогда не лежала в больнице. Слово «больница» звучит загадочно. Хочу в больницу. Кровать, на которой я лежу, никелированная. На спинках — большие блестящие шары. Эту кровать тетя Луша купила у какой-то монашки. Сетка у этой кровати замечательная. Если подпрыгнуть, высоко подлетишь. Как только остаюсь одна, начинаю скакать. А еще я люблю смотреть в большие никелированные шары. Я вижу толстые губы, нос, щеки, худеющие к ушам, а сейчас и желтые глаза. Ну и пусть желтые! Я хочу еще больше пожелтеть, чтобы меня положили в больницу. Но в больницу меня не кладут. Скоро я делаюсь здоровой.

На даче нам с братом весело, даже тогда, когда идет дождь. Мы висим на заборе и смотрим, как Сенька, наш сосед, ковыряется в земле. Нас Сенька не видит.

— Петька! — кричит Сенька своему старшему брату, сидящему на крыльце. — Что это червяки повылезали из земли? Гляди, какие толстые!

Сенька смотрит, как ползет червяк. Червяк изгибается, делается тонким и розовым.

— Во! — кричит Сенька. — Вот это гимнаст!

Сенька наклоняется над червяком, пытается взять его веточкой. Червяку такое обращение не нравится. Он становится коротким, свертывается кольцами. Теплый летний дождь, словно его пролили сквозь сито, льется на землю, на нас, на нахохлившегося Сеньку. Дождь кончился, небо просветлело.

— Петька! — кричит Сенька. — А червяки в землю уходят. Я теперь знаю, почему дождевых червей называют дождевыми! А ты?

Брат Петька ничего не слышит. Закрыв уши ладонями, он с жадностью читает книжку.

— Сенька! Петька! — не выдерживаем мы. — Айда по лужам!

Мы шагаем по мягкой песочной дороге и босыми ногами шлепаем по теплой прозрачной воде. Брызги летят во все стороны. Мы подпрыгиваем и топаем сразу двумя ногами. Здорово!

За деревней маленький круглый пруд. Там водятся тритоны и лягушки. Тритоны похожи на ящериц. Только ящерицы живут на суше, а тритоны всегда в воде. Однажды мы наловили целую трехлитровую банку тритонов. Банку оставили на ночь в саду на столе. Утром почти все тритоны сдохли. Мадам Котэ взяла и выбросила всех тритонов в яму.

Мадам Котэ — это мама девятилетнего Терентия. Все взрослые почему-то так ее называют. Наверно, потому, что она ходит в длинном платье и носит на носу пенсне. Мне было жалко тритонов, и я заплакала. Терентий сказал: «Брось реветь!» и предложил идти на пруд ловить лягушек.

Около пруда Терентий разжег костер. Три лягушки, выпучив глаза, сидели у Терентия в банке. Когда костер стал догорать, Терентий разгреб его и кинул одну лягушку на раскаленные угли, затем бросил вторую и третью. Лягушки сначала прыгали, потом замирали и раздувались. Терентий палкой выкидывал жареных лягушек в пруд. По гладкой воде плыли надутые коричневые сухари. Мне стало до тошноты дурно. Я снова заплакала.

— Дура, — сказал Терентий, — жареных лягушек не видела? Хочешь тигра покажу?

— Жареного?

— Совсем сдурела. Полосатого!

— Полосатого?

— Как положено. Он у нас в погребе сидит.

Мы подошли к дому Терентия, поднялись на веранду. Мадам Котэ сидела за роялем, играла и пела. Дядя Коля, муж мадам Котэ, стоял посреди комнаты и сердито говорил: «Когда ты, Катька, за дело возьмешься? Грязь кругом, а ты романсы распеваешь. Сварила бы хоть картошки! Эх! Зря я не женился на простой девахе. Она бы и щи варила, и Терентия бы воспитывала. Растет оболтусом!»

— Тихо, — сказал Терентий, — наш партизан опять шумит.

— Почему «партизан»?

— Он в гражданскую тут партизанил. Потом женился на дочке помещика.

— На твоей маме?

— На моей ма-мА! И дом наш — помещичий.

— А почему ты — оболтус? — спросил Сенька.

— А где тигр? — вспомнила я.

— Пошли. Вот здесь, — показал Терентий на окно с решетками. Мы прильнули к стеклу. В погребе на земле лежал полосатый тигр.

— И правда тигр! А чем вы его кормите?

— Да ничем, — ответил Терентий, — и совсем это не тигр. Тигр давно сдох. Это его шкура. Отец туда бросил. В ней много моли.

С вечерним поездом должен приехать папа. Папа всю неделю живет в Ленинграде, работает на заводе, а на воскресенье приезжает на дачу. Из окна нашего дома хорошо видна дорога. Здесь у нас с братом наблюдательный пункт. Красное солнце еще высоко висело над землей, когда вдалеке прогудел товарный. Значит, скоро придет папа. Мы сидим у окна, смотрим на дорогу.

— Что это с дяденькой? — воскликнул Феликс.

Вдоль забора бежал мужчина, размахивая портфелем и отбиваясь от чего-то невидимого. Временами он бросался на землю и начинал кататься, беспомощно махая портфелем.

— А вон и папа! — крикнула я.

Отец тоже как-то странно прыгал, словно пытался ускользнуть от кого-то. Его большое крупное тело извивалось и дергалось. Вот он подскочил к калитке, влетел в дом.

— Что с тобой?! — закричала мама. — Кто тебя так? Следом за отцом в дом вбежал мужчина с портфелем.

— Помогите, я ничего не вижу! — сказал мужчина. Лицо у него — сплошная красная подушка. И у отца левый глаз заплыл.

— Пчелы! Целый рой налетел! Откуда только он взялся?

А взялся этот рой из улья дяди Коли. Старая пчелиная матка покидала свой дом, оставив его молодой хозяйке. Дядя Коля это прозевал, не успел старый рой изловить сеткой. Вот пчелы и налетели на мужчин, и все потому, что те несли сладости. На другой день и меня укусила пчела. Я, как сказали мальчишки, окривела. Сначала было больно и неловко смотреть одним глазом. Когда боль прошла и я привыкла, глаз открылся.

С утра пусто и уныло. Мама с Феликсом уехали к зубному врачу. Терентий с дядей Колей работают в саду. Сенька с Петькой куда-то исчезли. На улице жарко, ярко светит солнце, но мне скучно. В кармане у меня пять копеек на мороженое. Мороженое продают у вокзала. Я отправляюсь путешествовать. Заблудиться в деревне трудно. Одна главная улица, на которой мы живем. И еще несколько боковых. Я храбро шагаю по дороге, сворачиваю в переулок, иду вдоль домов с красными клумбами. За огромным палисадником — церковь. В широко раскрытую тяжелую дверь входит женщина. Я шмыгаю следом. В церкви прохладно, чем-то пахнет. Стены все разрисованы. Отовсюду на меня смотрят большие круглые глаза. Я запрокидываю голову и чуть не сталкиваюсь с дяденькой. Он в высоком колпаке, в блестящем фартуке. В руке на трех цепочках висит чаша, из которой идет дым. Дяденька что-то бормочет и размахивает дымящейся чашей. В испуге я прячусь за широкую юбку женщины. Потом смелею. Вот дяденька зашел за большой ящик (его никто не видит, кроме меня) и плюнул.

— Это — поп? — шепчу я.

— Батюшка, — отвечает старая женщина.

— А почему он плюется?

— Охальный он у нас, — тихо отвечает женщина.

— А что такое охальный?

Женщина молчит.

На середине церкви стоит деревянный ящик — гроб. Рядом с гробом, в черной накидке, цыганка. В гробу мальчик — цыганенок, чуть постарше Терентия. Мне кажется, что мальчик просто спит. Я даже попробовала дернуть его за рукав.

— Нет, деточка, он не встанет, — печально говорит цыганка. — Он навечно уснул.

Я выбегаю из церкви на солнечный свет и несусь к вокзалу.

— Тетенька, мне цветов для мальчика. Он в церкви лежит. Вот деньги! — я протягиваю торговке пятак. Старая женщина как-то странно смотрит и дает мне целую охапку белых астр.

— Вот возьми...

Из глаз старушки почему-то текут слезы. Я бегу в церковь, молча кладу цветы на грудь цыганенка. Женщина в черном крепко прижимает меня к себе.

— Пусть горе минует тебя, — шепчет цыганка, — будь счастлива, прощай.

Мне больше никуда не хочется идти. Я спешу домой к тете Луше.


Кстати...

Позднее, где-то в 60-е годы, я написала свое первое большое стихотворение, связанное с детскими воспоминаниями о селе Тайцы, что под Ленинградом.


Далекое детство

Далекое детство виденьем забытым нет-нет да вернется ко мне,

а если терзают мне сердце сомненья, цыганка приходит во сне.

Склонившись, роняя тяжелые пряди, монисты рукой теребя,

тихонечко шепчет и волосы гладит: «Пусть горе минует тебя».

Закатного солнца зловещие блики сжимают в ладони пятак.

Старушка седая букетик гвоздики дает мне у церкви без денег, за так!

Гвоздики, лишь знавшие солнце, легли на мальчишечью грудь.

За гробом ушла, с одинокою болью, цыганка в неведомый путь.

А я, как сиротка, прижавшись к осинке, гляжу растревоженно вслед.

Не те ли, забытые с детства, слезинки открыли поэзии свет?

(Сокращенный вариант)


Ленинград. Наша семья в составе папы, мамы, меня и брата живет на улице Прядильной в доме №20 в квартире 50. На углу — булочная, за углом — Садовая, на ней — сквер. Раньше здесь был базар, а до него — церковь. Но я ее помню смутно. Вот и все.


Мадам Тю-лю-лю

Сегодня мы с подружкой Нонкой при деле. Сначала сидели в нашей квартире и кидали в окно разные вещи. Колька и Вовка стояли внизу и ловили. Нам было интересно дарить вот так — через окно. Мальчишки складывали вещи в кучу и кричали: «Кидай еще!» И мы швыряли.

Когда куча стала почти с Кольку, во двор пришла тетя Дуся, наша дворничиха, и велела «немедля стащить все обратно». Но так как Колька и Вовка исчезли, нам с Нонкой пришлось таскать вещи самим на пятый этаж. Это было совсем неинтересно, но ослушаться тетю Дусю у нас никто не смел. Она не только подметала двор, улицу, закрывала ворота на ночь, но и следила за ребятами. Она была нашим дворовым воспитателем.

Пока мы таскали вещи, мамина меховая горжетка оказалась на Нонке, Нонка притащила из дома бабушкину сумочку, обшитую бисером по бархату, и черную шляпу с вуалью. Говорят, под вуалью не видно лица. Но Нонка меня сразу узнала и посоветовала загримироваться. В это время появились Вовка и Колька. Грим отыскали у Кольки. Колькин папа был художником, рисовал рекламы для кино. Кисти Колька нашел сразу, а вот краски пришлось размачивать. А так как Колькин папа был художником, рисовал Колька. Получилось ничего, если смотреть через вуаль.

— Теперь, — сказал Колька, — тебе нужны туфли на каблуках.

Туфли Колькиной сестры были великоваты, поэтому в острые носы мы сунули свернутые кожаные тапочки.

— Мы тоже нарядимся, — сказал Вовка. — Мой папа в заводском клубе спектакли разыгрывает. Сейчас принесу.

Колька надел черный длинный сюртук, задние полы которого свисали почти до земли, в руки взял трость с львиной головой. Вовка напялил на голову черный блестящий цилиндр. А чтобы цилиндр не сползал на нос, Вовка запихнул в него мамин головной платок.

— Не сидеть же дома, раз нарядились! — сказала Нонка.

— Факт! — поддакнул Колька, опираясь на львиную голову.

Через двор прошли благополучно. Тети Дуси во дворе не было. Наверно, своего Леньку спать укладывала.

В подворотне к нам привязался Шарик. Вовка вытащил из кармана веревочку, пристроил Шарика к Нонке.

— Будешь «дама с собачкой», как в папиной пьесе! — заявил Вовка.

Шарику наша затея явно нравилась. Он вилял хвостом и не сопротивлялся. На улицу вывалились чинными парами и направились к скверу.

Черная вуаль мне мешала, но больше мешали тапочки. Они все время вылезали из туфель. Приходилось останавливаться и запихивать их обратно. Глаза начинало пощипывать. Зато Нонка все время хохотала. Малиновые щеки ей совсем не мешали.

Сквозь вуаль я все-таки заприметила на углу нашей улицы тощую старушку, которая приседала и приплясывала. Мы подумали, что ей плохо, и хотели помочь, но из беззубого рта послышалось клокочущее похихикивание и побулькивание. Мы испугались и прибавили шагу. Два парня, показывая в нашу сторону, били друг друга по плечам и гоготали, как гуси, которые жили у тети Луши в Тайцах. Тетенька махала нам рукой и что-то объясняла ребенку. Девочка, чуть постарше нас, почему-то приседала, водила плотно сжатыми коленками и кашляла. Она, наверно, подавилась?

Шарик заволновался, задергался на веревке, но не залаял, сдержался. А вот и сквер. Мирная жизнь его ничем не нарушена. Наша компания вступила на дорожку. Глаза щипало все больше и больше. Я откинула вуаль. Нонка посмотрела на меня и села на скамейку. Шарику я явно не понравилась. Он зарычал и вцепился в бархатную сумочку, шитую бисером. Я тоже зарычала и хватила Шарика по морде свалившейся туфлей. Нонка потащила разъяренного Шарика по дорожке сквера. Шарик громко лаял. Меховая горжетка сползла с Нонкиного плеча и мешала ей справиться с развоевавшимся псом.

— Шарик! — вопила Нонка. — Это же моя подружка!

Колька и Вовка растворились в кустах. В колясках проснулись младенцы. Взрослые обступили нас плотным кольцом, с интересом рассматривая меня и Нонку. Один старичок, сухонький, как прутик из тети-Дусиной метлы, изрек:

— Произведения искусства конца XIX — начала XX веков. Не пойму только, зачем ресницы нарисованы до виска? А тени у глаз? Мэри Пикфорд! Лия де Путти? Или Ната Вачнадзе? Кто художник-гример?

— Колька! — крикнула Нонка. — Проявись?!

Кусты дрогнули, но не расступились. Колька не проявлялся. Он явно боялся профессиональных вопросов.

Количество любопытных росло. Шарик не выдержал, оборвал веревку и кинулся прочь. И тут примчалась тетя Дуся. Схватила меня и Нонку, потащила из сквера на родную Прядильную улицу. Сзади, путаясь в полах пиджака, торопился Колька. Он нес все, что мы растеряли. Вовка с независимым видом тащил свой цилиндр и Колькину трость с львиной головой.

На другой день Колька заявил во дворе:

— Эх! Все из-за меня! Не тот растворитель взял.

— Конечно, — добавила Нонка, — щеки слишком малиновыми были. Еле с мамой отмыли. В следующий раз сделаем выход классическим!

Но мне хватило и одного, неклассического. Ребята еще долго дразнили нас во дворе. Нонку — «Дамой с собачкой», а меня — «Мадам Тю-лю-лю».


Генка-артист

Генка — сын тети Маруси. Все взрослые говорят, что Генка будет артистом. Живет Генка в большой коммунальной квартире с огромной кухней и задним выходом во двор. Раньше здесь жили буржуи. Теперь в одной комнате — Генка с матерью, в другой — дядя Федя с дочкой Катей. За углом длинного коридора комната бабы Мани-активистки и деда. Дальше — комната Фроси и ее непутевого мужа. Еще дальше — Ангелины- Фифочки. Ангелина всегда говорит: «Геночка, ты так громко топаешь! Будто полк солдат по коридору марширует». А Генка, не зная, что Фифочке это не нравится, старается топать еще сильнее. Полк есть полк.

Так вот, мы не согласны со взрослыми. Разве Генка — артист? Он — вредитель. Вчера Генка в своей комнате разжег костер из книг. По радио часто поют: «Мы отбили Димитрова, осталось Тельмана отбить!» В этой песне говорится о том, что фашизм не должен распространиться по Европе, что надо освободить коммунистов-антифашистов из тюрем.

Я, как и все, слушаю радио. Огромное черное ухо висит высоко над полом. Даже брат, а ему уже семь лет, не может дотянуться. А так хочется посмотреть, кто там говорит и поет. У Генки в комнате тоже висит такое же черное ухо. Так вот, Генка нам заявил, что он — антифашист и потому будет сжигать нехорошие листовки. Генка разорвал несколько книг и стал палить листки прямо на полу. Когда загорелся паркет, стало много дыма. Генка испугался, влез под кровать. Мы с перепугу выскочили на балкон. Дядя Федя первым почувствовал запах дыма. Костер погасили, только вот черная дыра посреди пола осталась.

— Какой был паркет! — сокрушалась баба Маня-активистка. — Дореволюционный!

— Буржуйский паркет, — ворчал дед бабы Мани, — но сейчас это народное добро, его беречь надо. Эх ты, антифашист!

— Нет, не быть Генке артистом, — решили мы во дворе. — Вредитель он народный!


Старый двор

Любимым местом наших сборов был старый двор. Это очень узкий двор между нашим домом и высокой кирпичной стеной. На заднем дворе — помойка, сараи. Здесь в отбросах роются бездомные кошки и собаки. Мы усаживаемся в другом конце двора — около поленниц дров. На козлах, на которых пилят, как всегда, восседает Вовка. Все рассаживаются на полешках, и кто-нибудь начинает рассказывать.

— Вот сущая правда, — уверял нас Вовка. — Было это с моим дедом, мамка рассказывала. Меня еще на свете тогда не было. Жили они в Белоруссии в деревне. Жили бедно. Земли мало, детей куча. Раз на чердаке дед нашел колдовскую книгу и решил у черта денег занять. В ночь под праздник Ивана Купалы зажег дед Костюк свечку, раскрыл книжку на нужной странице, где написаны всякие колдовские заклинания, стал ждать полуночи. Сидит и думает: «Заложу черту душу, получу денежки, куплю землицы — и заживем». Только так подумал, как вдруг зашумело, загремело, и что-то непонятное стало входить в избу, сердце деда сжимать. Испугался дед, захлопнул книжку. Кто-то охнул, застонал, затопал в сенцах. Свечка погасла. Все стихло.

Прошел год. Еще хуже живется деду Костюку. Помещик последнее зерно за долги взял. Опять решил дед попытать нечистую силу. Снова наступила ночь под праздник Ивана Купалы, снова зажег дед свечку, раскрыл колдовскую книжку, и снова взяла его оторопь; свернул все, лег спать. Наутро глядит, а на столе лежит книжка вся порванная. Листы, где написано, как вызывать нечистого духа, вырваны. Одни огрызки бумаги торчат из книжного корешка. Через несколько дней и сама книжка исчезла. Сколько ни спрашивал дед бабку, детей, куда подевалась книга, никто не знал.

— Все враки! — заявил тогда брат. — Что гремело, то, может быть, гроза начиналась. В июле часты грозы. Или кошка в сенцах за ведро задела. А книжку могли в печку бросить для растопки. Сам говорил: «Детей куча». Вот какой-нибудь артист, — Феликс кивнул в сторону Генки, — и сжег колдовскую книженцию.

— А я вам что расскажу! — от нетерпения Нонка аж красной сделалась. — Моя мама Настя в гражданскую, ей тогда семнадцать лет было, накопила денег. Все грибы да ягоды продавала. Решила обнову справить — купить платье. Пошла на рынок. Дорогой в булочную заглянула. Запах нэпмановского хлеба — на всю улицу. Увидела белую, пышную, душистую булку, обо всем забыла, двумя руками ухватилась. А когда сунула руку в карман, чтобы за булку уплатить, там было пусто. Беспризорники кошелек утащили. Плакала мамка страсть как. Ни платья, ни булки.

— А наш папка на флоте служил, — однажды начала и я свое повествование. — Он балтийский моряк. Сначала он в Латвии жил, в городе Риге. Во время революции пошел за красных. Его раз белые хотели расстрелять, уже к стене поставили, спрашивают. А он молчит, решил лучше умереть, чем предать. Хорошо, что наши наступали, папку отбили. Я сколько раз его спрашивала: «Почему тебя ни разику не ранили?» А он смеется: «Как увижу, что пуля летит, пригнусь или в сторонку отойду». Он у нас веселый. На заводе работает. Ему на Невском квартиру буржуйскую давали, отказался. Говорит, что в рабочем квартале сподручнее.

— И правда, здесь хорошо. Немного темновато от этой стены, потому днем в комнате солнца нет, как будто вечер, — Вовка пнул ногой кирпичную стену, которой, казалось, не было конца. — Так строили, от пожара береглись. Айда на передний двор! В войну играть будем!

— Выходите! — кричал Вовка. — Выходите, будем в войну играть!

— Счас! — отвечали из окон десятки ребячьих голосов.

Со всех концов двора, похожего на глубокий колодец, с визгом и гиканьем несутся ребята. Так бы и играли целый день. Только взрослые нас не понимают. Скоро будут звать: кто просить, кто приказывать, кто уговаривать. А тетя Дуся, наша дворничиха, наша дворовая воспитательница, обязательно скажет: «Завтра еще будет день. Успеете наиграться!» Эх, тетя Дуся, тетя Дуся, наша общественная воспитательница! Знала бы, не говорила б так!

Все чаще и чаще звучит слово «война». Взрослые полны гнева. Мы, дети, тоже слушаем радио и по-детски собираемся воевать. Сейчас бы посидеть с ребятами на любимом заднем дворе, поговорить, поспорить. Многих уже нет, умерли от голода и холода в блокадном Ленинграде. Прошлого не вернешь, как не увидишь и будущего из сегодня.


Сказано по случаю...

Рассказ Вовки — это рассказ моего белорусского деда Константина, а Нонкин — моей мамы о событиях в Белоруссии.


Печаль

У нас в доме печально. Почему-то плачет мама. Брат увязывает вещи в узлы. Почти каждый день на «черном вороне», больше ночью, увозят кого-то из соседей.

— А где папа? — спрашиваю я. — Ушел на работу и не вернулся?

— Ничего, дети. Папа наш — честный человек, настоящий коммунист. Произошла какая-то ошибка. Разберутся. А пока надо ехать.

«Куда? — думаю я. — Ехать без папы? Бросать друзей?» Приходит тетя Леля. Ее сын Алик на железном танке, что сделал наш папа, увозит игрушечный деревянный дом. Грузчики уносят наш новый буфет.

— Не с собой же везти? — оправдывается мама. (Только начали вроде скарбом обзаводиться.) — Ехать далеко. Сами не знаем, где жить будем.

Какая-то тетенька берет обои.

— Почему она их взяла? — возмущаюсь я. — Разве мы не будем оклеивать стены? Сама говорила, что лучше жить стали.

— Не будем. Глупа ты еще.

— Не глупа. Мне семь лет. Я все понимаю!

— Не все, значит. Да где тут понять? — и мама начинает снова плакать.

Потом мы едем на поезде. Брат спит на верхней полке, я — на нижней. Потом брат падает, и мы уже не спим.

— Скоро наш город Калинин, — говорит мама.

— Наш? А Ленинград разве не наш город? — удивляюсь я.

— И Ленинград наш. Вы там с Феликсом родились. Там ваша родина, — вздыхает мама.

Никто нас здесь не ждет и не встречает. Живем мы на вокзале в детской комнате уже третий день. Наконец мама нашла квартиру.

— Разве бывают квартиры в маленьком деревянном домике? — снова удивляюсь я.

— Как видишь, бывают, — говорит мама, — очень даже хорошая квартира, главное — теплая.

На улице около сорока градусов. Наступил морозный январь 1938 года. Мы живем за Тверцой на Новобежецкой улице.

В нашей квартире всего одна комната, и та проходная. Около малюсенького окошечка две кровати, больше ничего не помещается. В большой кухне — огромная печь. Все ее называют «русской». На печке можно даже сидеть босиком. Очень хорошая печь. У тети Симы и дяди Коли, наших хозяев, есть сын Колька и дочка Симка. Они старше нас, но с нами водятся. Нам очень хорошо у тети Симы. Мы часто едим клюквенный кисель и печеную картошку. В Ленинграде мы такого не ели.

Мама отвела меня в детский сад. В саду много полосатых чистых половичков, деревянных скамеек.

— Какая черноглазая, — говорит воспитательница. — Дети, это ваша новая подружка.

Воспитательница уходит. Ребята обступают меня и выщипывают мех из воротника и шапочки. Я хочу зареветь, но не реву — стыдно реветь. Какой-то мальчишка-коротышка хочет ткнуть мне в глаз пальцем. Я запускаю ладонь в ершик, торчащий на его голове, и дергаю мальчишку за волосы. Мальчишка ревет и больше не тычет пальцем в мой глаз.

А вот и выпускной утренник. У меня на голове большой шелковый голубой бант. Бант тяжелый и скользкий. Я все время боюсь его потерять. На низких скамеечках сидят родственники: мамы, папы, бабушки, дедушки. Моя мама на работе. За родственника сидит брат. Ему уже десять лет. Незнакомая тетенька раздает будущим первоклассникам подарки: портфель, букварь, пенал. В пенале — ручка с блестящим перышком, перочистка и резинка. Мне подарка нет — я дочь врага народа.

Зарубинки памяти останавливаются на тетрадках по чистописанию, на бесконечных строчках с буквами и кляксами. Большие и маленькие кляксы меня преследуют. Из-за них приходится переписывать снова и снова. Все говорят: ранняя зима. Хоть и ранняя, а злая. Мы давно не живем у тети Симы. Когда у нее родился Павлик, в доме стало тесно. Мы переехали к Елене Петровне — старой-престарой бабушке. Домик у бабушки в два окошка, совсем крошечный. Одно окно смотрит в одну, другое — в другую сторону. Но куда ни посмотришь, везде огород, а за огородом — высокий забор.

Окно в нашей комнате сильно заморожено. За ночь стало холодно, как на улице. Мама ушла на работу. Я надеваю пальто, натягиваю рейтузы, которые пузырятся на коленках, повязываю платок. Платок все время развязывается или съезжает на затылок. Я не умею носить платок! А капор мой с лентами-завязками износился.

На улице воздух такой белый, замороженный, что трудно дышать. Держа в руке портфель, шагаю в школу. Сначала замерзает нос, потом щеки и лоб. Уши под платком от холода поламывает. Временами останавливаюсь, ставлю портфель на снег, засовываю руки между коленок. Под тонкими рейтузами ноги начинают постанывать. От прикосновения мороженых рукавиц делается еще холоднее. Я стараюсь идти быстрее и совсем замерзаю.

«Скоро школа, там согреюсь, — думаю я. — Тетя Нюша-истопница, небось, печки хорошо натопила». Но школа оказывается закрытой. На дверях висит записка, из которой ясно, что занятия отменяются из-за сильного мороза. Значит, надо идти домой. Думаете, рада? Мне хочется плакать, но я не плачу. Я ставлю портфель на обледенелое крыльцо и тру рукавицами щеки, лоб, особенно нос. Надо бежать. Но бежать трудно, ноги окоченели, не слушаются, мороз перехватывает дыхание. Плетусь назад, останавливаясь и засовывая руки в рукавицах под мышки и между коленок. Тонкое пальтишко насквозь промерзло. Сегодня сорок пять градусов.

В нашем маленьком домике тепло. Бабушка Елена Петровна уже истопила печку, вскипятила самовар. Я пью чай и оттаиваю.

И все же я заболела. «Двустороннее воспаление легких, — сказал доктор, — надо срочно в больницу». На телеге, служащей «скорой помощью», меня привезли в небольшое одноэтажное здание на Тверце. Кровавый закат, доброе лицо доктора Манефы Федоровны — вот и все, что сохранила моя память. День и ночь не отходила от меня Манефа Федоровна. Кризис миновал.

Я хорошо помню эту необыкновенную женщину с пышной темной прической. Когда началась война, Манефа Федоровна вместе с мужем ушла на фронт. Она была тяжело ранена и погибла, переплывая Днепр. Позднее погиб и ее муж — врач-хирург Николай Петрович. Но сегодня еще не война. Наступило лето тысяча девятьсот тридцать девятого года.


Рассказано по случаю...

Приехали в Калинин вместе с Лелей Селенис и ее сыном Альфредом — Аликом, как я называла его всю жизнь. Они тоже репрессированные. Впоследствии Альфред Валентинович работал директором школы в Санкт-Петербурге. Мой брат Феликс Рейнгольдович Лагздынь был ведущим инженером по дальним космическим связям тоже в Санкт-Петербурге.

Когда остановился поезд и из теплого вагона мы вышли на перрон, нас сковал не только страшный мороз, но и ужас: «Куда теперь?» Нам позволили остаться в детской комнате вокзала. Здесь мы и прожили несколько дней. Приехали мы 17 января 1938 года Мамы сразу ушли отмечаться в органы НКВД. Там им сказали:

— В Калинине высланных не оставляем. Следуйте в Лихославль.

Выброшенные из обычной жизни, измученные, без средств к существованию, доведенные до отчаяния, наши матери, уже ничего не боясь, заявили:

— Не дадите разрешения, приведем своих детей к вам, а сами — под поезд!

Остаться разрешили, но из вокзального помещения предложили уйти. Куда? Чужой замороженный город.

К счастью, он оказался не таким уж и холодным. Помогли рабочие вагоностроительного завода. Николай и Серафима Парменовы жили в Затверечье в небольшом домике по Новобежецкой улице, ныне Шишкова. Своих детей двое: Колька да Симка. «В тесноте, да не в обиде!» Приютили, отвели нам проходную комнату с двумя кроватями на пятерых.

Затверечная Новобежецкая улица в будущем была наполнена и другими событиями. После освобождения города от фашистских оккупантов нас как погорельцев поселили в доме №8 на «вышке» на этой же самой улице. Отсюда я ходила в школу, уезжала учиться в Ленинград, возвращалась, окончила педагогический институт, выходила замуж, сюда принесли с мужем-сокурсником новорожденную старшую дочь Елену, здесь вскапывались в огороде грядки, чинили старый, с коляской, мотоцикл М-72. В восьмиметровой комнате с крошечной кухонькой два на два с половиной метра жили вместе свободные и счастливые пятеро людей. Это жилище с 1941 по 1957 годы вобрало шестнадцать лет моей жизни.


Мороженое — не мятная таблетка

Мама работает на молочном заводе, что расположен рядом с церковью у Тверецкого моста. Как я узнала, уже будучи взрослой, церковь эта — Троицы, что за Волгой. Она недалеко от здания Калинингражданпроекта.

Под боком молочного завода, то есть под боком церкви, в довоенные и послевоенные годы складировали прозрачные куски льда размером примерно метр на метр. Зимой были такие морозы, что воды Тверцы, несмотря на большую скорость течения, промерзали на большую глубину. Ледяные кубики пересыпали древесными опилками. Ни холодильников, ни тем более холодильных предприятий тогда не существовало. В частных домах пищу хранили в подполе или в колодце.

Этим льдом в течение теплого времени и охлаждали молочные продукты. Нас, детей, больше интересовали продавцы мороженого. У каждого из них в тележке был насыпан кусочками лед. Продавщица вкладывала в формочку кругленькую вафельку, из бочоночка, стоявшего во льду, брала ложкой мороженую массу и намазывала вафельку, прикрывая сверху таким же крошечным кружком. Толчок ладонью — и вот вам лакомство диаметром в пять-шесть сантиметров. Мы часто смотрели, как покупатель, вертя большим и указательным пальцами белую, круглую, похожую на большую таблетку, порцию мороженого, лизал его. Мороженое было только одного сорта и дорогим удовольствием.


Кстати...

А еще в памяти остался мужчина с бульдогом. Хозяин покупал порцию за порцией, сам не ел, а клал холодную тающую вкуснятину на высунутый язык своего любимца. Мы завидовали собаке, прячась, корчили бульдожке рожи. В те времена зимы у нас были очень холодными, а летние месяцы — горячими.

Хочу сказать, что тогда лекарства были не в виде таблеток, а в порошках, расфасованных в бумажные пакетики. Кроме порошков были микстуры. И все, как правило, надо было заказывать. Аптекари сами готовили лекарства, словно аптека была маленькой фармацевтической фабрикой. Поэтому аптеки всегда имели свой специфический запах. Лекарства выдавали только по рецепту врача. Но были в аптеках и таблетки — мятные, дешевые, без рецепта. Мы их покупали как сладости. Не очень, но все же!


Графская дочка

Кто-то нам сказал, что Елена Петровна — графская дочка. На ее комоде стоят всякие интересные вещицы. В золотой круглой витой рамочке — зеркало. Около зеркала пудреница. В ней золотая пудра. Рядом стоят игрушки из фарфора. Елена Петровна не разрешает их трогать. Мы только смотрим на них.

— Это — придворные дамы в кружевных одеждах, — поясняет нам мама, — и кавалеры с яркими звездами и пышными прическами.

На комоде лежит фарфоровое яичко, разрисованное разными цветами. Золотые кружевинки так горят и переливаются от электрического света, что хочется погладить и поковырять. Но и этого мы не делаем. Это очень большое испытание. А еще у Елены Петровны есть большой кованый железный сундук. На сундуке висит тяжелый замок. Что там в сундуке? Это — тайна. Елена Петровна никогда при нас не открывает сундука.

«Наверно, в нем живет старый граф, — решила я, — ведь хозяйка же из графской семьи?» Граф мне представляется какой-то большой фарфоровой куклой.

Дом наш стоит недалеко от Волги, где впадает Тверца. Это место называют «балочкой». На «балочке» — старинные церковные постройки. А напротив — Речной вокзал. Летом в жару мы пропадаем на реке. На высоком берегу в зеленой траве стрекочут кузнечики. Над белыми глазастыми ромашками летают стрекозы и бабочки. У воды из песка строим замки, валяемся, загораем, с визгом кидаемся в воду. Кто умеет, плавает. Я делаю вид, что плыву. Прыгаю на одной ноге, другой бью по воде. Я боюсь глубины, и все из-за Кольки Свистунова. А на берегу плавать не научишься. К вечеру холодает — август. От остывающей земли босые ноги начинают поднывать. Вспоминаю о своих единственных туфлях, что оставила на берегу. Туфель нет. А скоро в школу. Из дома выходит Елена Петровна.

— Ты чего, дитя, плачешь? — спрашивает бабушка Елена Петровна. — Я рассказываю о своей потере. — Не печалься, что-нибудь придумаем.

Она открывает свой сундук и не спеша вытаскивает разные вещи: ткани, платья, платки. На самом дне лежат красивые сапожки, черные туфли с пряжками и коричневые на каблуке. Коричневые пришлись мне впору.

— А где граф? — спрашиваю я.

— Какой граф? — удивляется старушка.

Потом мы узнали, что Елена Петровна вовсе не графская дочка. Жила она в прислугах у какой-то тверской барыни. Барыня и награждала за службу обносками.

Я была счастлива, что у меня такие красивые туфли. Но в них мне пришлось и в школу идти. «Зачем покупать другие, — сказала мама, — нога растет. А что каблук? Каблук совсем невысокий — школьный! А ты уже второклассница».

Сколько было и радостей, и огорчений из-за этих туфель! В школе на перемене в первые дни занятий я жалась к стене, прятала ноги. Вдруг начнут смеяться, что каблуки. Но мальчишкам было ни к чему, а девочкам туфли понравились. К тому же очень скоро один каблук сломался. Сапожник сделал новые каблуки — низкие. Только вот носы у туфель почему-то стали смотреть вверх.


Великая Отечественная война

— Вставай, поднимайся, пора-пора-пора! — пел пионерский горн.

В трусиках и майках мы вылетаем на берег Волги, делаем зарядку, умываемся. От утренней росы ноги становятся мокрыми. Свежее утро вместе с ослепительным солнцем бодрит, создает хорошее настроение. Вот сейчас застелим кровати, уберем дачи и, позавтракав, отправимся в лес собирать сучья для прощального лагерного костра. Хорошо живется в лагере, весело. Поем песни: «Каховка, Каховка, родная винтовка...», «Дан приказ — ему на Запад, ей в другую сторону, уходили комсомольцы на Гражданскую войну», затеваем разные игры. Особенно здорово играем в войну. А каких только историй не было! Раз проснулись, а в лагере ни одного взрослого, начиная с вожатых и кончая кухонными рабочими. Туда-сюда, нет никого. Смотрим — двое мужчин дрова пилят, незнакомые, бородатые. Спрашиваем: «Взрослых не видели?» А они молчат. Глухонемые. Около лагерной линейки горбатая старушка на скамейке сидит.

— Бабушка, никого из взрослых не видели?

— Не видела, родимые, не видела, — шамкает старушка, — сама поджидаю.

Высоко на столбе, как дятел, электромонтер. Мы к нему: мол, высоко сидите, далеко глядите! Все видно. А он кепочку на глаза и только отмахивается. Не до нас ему. Так мы и бегали впустую. Решили сами, раз нет повара, сварить обед. В кладовую полезли за продуктами. Тут работник, что дрова у кухни колол, глухонемой, как закричит голосом завхоза: «Не то берете! Кто обед из сладкого варит?!»

Вот так взрослые нас разыграли. Шамкающая старушка оказалась нашей вожатой. В рот кусок сырой картошки сунула, а под ватник подушку запихала. Все незнакомые были лагерными, только переоделись, бороды напривязывали.

Но сегодня слишком свежо, и слишком низко стоит солнце. Никак не поднимется, не оторвется от земли. Неужели горн ошибся? Рано проиграл?

Да, горн проиграл рано. Потому что над нашей страной гудели немецкие самолеты. Защитники Бреста вели смертельный легендарный бой против фашизма за свободу и независимость нашей Родины. Большое красное солнце видело всю огромную страну и тихую-сонную, и начинавшую истекать кровью.


Сказано по случаю...

Война застала нас в то время, когда после долгих скитаний по частным съемным углам мы оказались в двухэтажном доме на улице Кропоткина, возле Екатерининской церкви, которая в те годы была складским помещением. Первый этаж нашего дома — каменный, второй — деревянный. Каменная часть дома и сейчас сохранилась, там какая-то мастерская. В нашем доме жило много семей. Вода с Волги, туалет во дворе один на всех. Комнатушка с одним окном в углу и без печки. До сих пор не помню, чем и как нас мама кормила. Где готовила пищу? Где мылись? Где стирали вещи? Но мы были счастливы, потому что у нас наконец своя комната. Напротив, через улицу, — поликлиника в деревянном доме, слегка похожем на церковь.

Кто мог предположить, что через два с небольшим года, вернувшись из эвакуации, будем жить какое-то время в кабинете врача? Фашисты все сожгли, а этот дом уцелел, как и барак, где жили три сестры — тетя Шура, тетя Маруся и тетя Леля Гуляевы вместе со старым слепым отцом. Мама с ними дружила. И во время эвакуации мы были рядом. Тетушки Гуляевы, наверное, и помогали нам выживать. Помню, как младшая из них, сухонькая тетя Леля, на спор выпила сорок чашек чая с одной баранкой. Секрет был прост: в небольшую чашку она положила эту баранку. Баранка в горячей воде распухла. Таким образом, для чая оставалось мало места.


Оповещение о нападении фашистской Германии на Советский Союз оказалось для всех неожиданным. На Пожарной площади возле Тверецкого моста на высоком столбе укрепили репродуктор. Он похож на вытянутую, расширенную на конце трубу, напоминающую воронку, через которую в керосиновой лавке нам в бидон наливают керосин для керосинки. Только воронка репродуктора большая и глубокая. Репродуктор передает сводки Информбюро. Незабываемый голос Левитана. А какая сила звучала в первых аккордах гимна войны «Вставай, страна огромная! Вставай на смертный бой! С фашистской силой черною, с проклятою ордой!»

Орда! Знакомое слово, созвучное с битвами русских за священную Русь, за свои земли, за свободу и независимость. Мы ни на кого не нападали, но «кто с мечом к нам придет, тот от меча и погибнет»! Вера в это была крепкой. И в нас, детях Великой Отечественной войны, сохранилась и поныне та же крепость духа. Выжившие на трехстах граммах суррогатного хлеба, на лебеде, крапиве и прочих добавках, по жизни мы оказались закаленными и сильными людьми, не только физически, но и морально. Потому и призываю я бабушек и дедушек больше рассказывать детям и внукам о жизни той поры. Сожалею, что будучи молодой и сильной, не думала об этом. И подсказать было некому. Сейчас бы маму расспросить, но поздно.


Колька Свистун

Кольку все называли Свистуном из-за фамилии. А может быть, и потому, что он умел пронзительно свистеть через два пальца. Колька — отчаянный мальчишка. Он один у тети Нюры. Тетя Нюра работает на молочном заводе истопником. Где и когда потерял Колька ногу, никто не знает, да и не спрашивает у Свистуна. Правой ногой ему служит деревянный костыль, и Колька бегает и прыгает почище нас. Колька хорошо плавает. Подбежит к Волге, бросит свою деревянную перекладину — и в воду. Не успеешь глянуть, а он уже на другом берегу. А еще Колька любит чужие огороды и сады. Достается ему от тети Нюры! Соседи сразу узнавали, чья это работа. На грядах оставались глубокие ямки от Колькиного костыля.

Время шло, Колька рос, но, как говорила тетя Нюра, не умнел. Проделкам его не было конца. То палку к окну привяжет и за веревку из соседнего огорода дергает. Бьет палка по ставенке, хозяина дергает. То поленницу дров на улицу со двора перетаскает. Ругали его взрослые. А мы привыкли к Кольке. Неинтересно гулять, когда Свистун дома сидит, уроки делает. Хоть и доставалось от него, но, как говорится, «вместе тесно, а врозь скучно». Тетю Нюру соседи жалели: «Шалопай-то твой растет! Скорей бы ума набирался. Все полегче будет!»

Уважать Кольку стали неожиданно. Сводки Информбюро сообщали каждый день невеселые новости. Вот и сегодня огромный репродуктор, что висел на столбе на Пожарной площади, известил: «После продолжительных и упорных боев нашими войсками оставлен город Орел!» Голос диктора Левитана звучал спокойно, но все знали, по себе чувствовали волнение говорившего.

Во время налетов мы прятались в укрытиях. Укрытия — щели, как их называли, — напоминали узкие норы. Взрослые рыли длинные ямы, обкладывали их досками, сверху делали настил.

— Коллективный гроб, — невесело говорили любители пошутить.

Район, в котором мы жили — Затверечье, — было сплошь застроено деревянными домами. В ночь с тринадцатого на четырнадцатое октября 1941 года наш город усиленно бомбили фашисты. В узком темном укрытии было тесно и душно. Вот в напряженной тишине возник тяжелый густой звук. Звук приближался, нарастал. Это звук летящего бомбардировщика. Сердце начинает колотиться, сжиматься в комок. Многим женщинам делается плохо. И свист. Он усиливается, переходит в вой.

— Все, — шепчет мама, прижимая нас к себе.

Взрыв. Стены убежища содрогаются, сыплется песок.

— Не наша, — с облегчением слышен в темноте чей-то дрожащий голос.

И снова свист, и снова вой, и снова зловещая тишина, невыносимая тишина неведения.

— Горим! — вдруг закричал кто-то снаружи. — Выходите!

Во дворе светло, как днем. Полыхает соседняя улица Пленкина. Горит вся. Огромный костер вместо домов. Это фашисты в наш Затверецкий район с деревянными застройками накидали зажигательных бомб, осветили горящими домами, как факелами, город, чтобы было виднее бросать фугасные бомбы на большие жилые дома, фабрики, заводы.

Наш двухэтажный дом стоял невредимым. На крыше металась чья-то маленькая фигурка. Человек подбегал к краю карниза и бросал на землю шипящие крутящиеся палки — зажигательные бомбы, или, как их называли, «зажигалки». На крыше был Колька. Не раздумывая, все бросились на помощь, засыпали землей и песком языки пламени; ребята бегали около дома, чем могли помогали взрослым. Небо гудело, ревело от самолетов, зенитной артиллерии. Грохотала, колыхалась от взрывов земля. Никто больше не думал о смерти. Маленькая Колькина фигурка все металась и металась по крыше, будто за спиной у него были крылья.

Мы отстояли от огня наш и соседний дом. С этой ночи Кольку как подменили. Повзрослел Колька, как говорила тетя Нюра, поумнел. Сколько ни просился потом Колька на фронт, не взяли. Просто не знал военком нашего Кольку, не видел в деле, а то бы и не заметил, что у него костыль.


Эвакуация

Серое хмурое октябрьское утро. Мы уходили из города. Мама несла вещи. В последний момент перепутала мешки. Поэтому лучшие остались в городе. Я тащила горшок с кашей, брат — книги, в сетке мамины фетровые ботики. С нами шла собака по имени Пальма. Это хорошая охотничья собака. Ее нам доверила Манефа Федоровна, когда уходила на фронт.

После ночных пожаров повсюду стелется дым. У дороги за городом стояли три машины. Рядом с легковой лежал полный мужчина в меховом пальто. В кабине грузовой сидели двое: женщина и дяденька-шофер. Их широко раскрытые глаза смотрели вперед. Шофер, крепко вцепившись в баранку, казалось, замер, чтобы через мгновение ожить.

— Они мертвые? — спрашиваю я.

— Мертвые.

— А почему они смотрят?

Мне никто не отвечал. В кузове другой грузовой машины сидели и лежали люди с разорванными животами и разбитыми головами. Под машиной ползала женщина с оторванной ногой, стонала тихо и жалобно. Так я увидела, что такое война.


Деревня Шестино

Деревня совсем близко от города. Нам повезло. Немцев нет. Поселились в доме, где раньше был колхозный детский сад. Собака Пальма дорогой потерялась. Что скажет Манефа Федоровна? Вернется с фронта, а мы собаку не уберегли. Все уверены, что с немцами скоро все будет покончено. Каждый вечер выходим на край деревни и смотрим туда, где красное зарево. Это горит наш город. Горит день и ночь, ночь и день.

За тонкими дощатыми перегородками разместились семьи. В одной комнате несколько семей. Спим прямо на полу, подстелив под себя солому. Вода — в колодце. Есть плита, которую можно топить и на которой можно варить еду. Нет только еды. Конечно, могли бы обменять свои вещи у деревенских на картошку и муку. Но у нас и вещей-то нет. Более или менее хорошие остались в городе в другом мешке. Есть мамины почти новые фетровые ботики, на кожаной подошве и на каблуке, папин подарок. Но деревенские жители таких ботиков не носят. Они ходят в валенках. Мыться негде и нечем, поэтому неудивительно, что по утрам все затихают, молча, стесняясь друг друга, ищут вшей. Какие они толстые и противные! В мелких складочках одежды — яйца-гниды. Когда их давишь ногтем, они щелкают, будто чем были надуты. На плите мама накаливает чугунный утюг и гладит вещи по изнанке или, как тут говорят, по ничке. Но все равно это нас не спасает. Спим слишком кучно.

В дальнем углу нашей комнаты живет с мамой девчонка Ольга. С Ольгой мы быстро сдружились. Она общительная и деловая.

— И чего голодными сидим, — говорит Ольга, — пошли по деревням. В домах красноармейцы живут. Неужели ничего не дадут? Не умирать же от голода? Кто у хозяев живет, тех хоть подкормят. А у нас? Стены грызть?

— И правда, — поддерживает Ольгу тетя Маша, бывшая повариха. — Детей у тети Маши нет. Она эвакуировалась с сестрой тетей Шурой. — Чего бы вам не сходить? Что одну клюкву жевать? Можно бы, конечно, поле перекопать. Все что-то в земле осталось. Да вот беда — зима рано пришла, морозом все сковало. Капустные кочерыжки и те все под корень срезали!

— Так мы с Олей пошли? — говорим маме.

Мама молчит. Что она может сказать? Кормить нас нечем.

— Я тоже с вами, — говорит Феликс, — только, чур, в избу заходить не буду. Я ваш телохранитель. Хорошо?

Мы согласны, поправляем веревки от мешков, перекинутых через плечо, отправляемся в путь. Храбрость нашу как рукой сняло, стоило только подойти к соседней деревне. В домах полно беженцев. Кто тут подаст, когда сами голодные. Так и бредем от дома к дому, не решаясь зайти.

— Вот что, — говорю я, пытаясь как-то оправдаться. — А что спрашивать? Подайте Христа ради?

— Ты чего! Так раньше говорили. Мы же не нищие! — возмущается Ольга. — У нас временные трудности. Надо говорить: товарищи, помогите, не оставьте в беде!

— Так не пойдет! — заявляет Феликс. — Какой ты товарищ деду Ивану или тетке Матрене? Надо на чувства давить. Так, мол, и так, дети защитников Родины...

— Кто тут дети защитников Родины? — смеется на крыльце белокурый молодой красноармеец. — Заходите, гостями будете!

Чудно. Идет война, бои под Москвой, а здесь свадьба. Женится и уходит на фронт солдат.


Конец советской власти

Тетя Шура, сестра тети Маши-поварихи, маленькая сухонькая женщина. Она все время курит и молчит. А теперь она и не курит, нет курева. Спросить у солдат стесняется. Ведь никто из женщин не курит! Поэтому она еще больше молчит. За целый месяц я только один раз слышала ее тихий взволнованный голос. Проснулась среди ночи, замерзла, отлежала бок, сползла с соломы. Слышу, говорит тетя Шура:

— Неужели все? Неужели конец советской власти? Войска отступают, Москва рядом.

— Не впервой, — отвечает ей мужской голос. — Наполеон взял Москву, а что получилось? Кто бы на нас ни шел, все плохо кончали.

— За что боролись? Сколько сил положили, чтобы нашу жизнь построить? Все огонь палит, — печально продолжала тетя Шура. — На фронт бы пошла, да сил уже нет. Еле сижу.

— Ничего, выдюжим. Сыновья наши там бьются, насмерть стоят, — отвечал мужской голос.

Это был дядя Яков. Ночью он заболел. Утром дядя Яков лежал бледный и печальный. У него отнялись правая рука и правая нога. Он не мог говорить. Его разбил паралич.


Наступление

В лесу много хвороста, но и снега по пояс. Наши городские ботинки давно промокли. В небе появился самолет. Мы решаем подождать выходить из леса на дорогу. А вдруг немецкий? Как в прошлый раз! Прилетел, стал строчить. Нам повезло. Никого не задело.

— Ребята, — кричит Ольга, — это же наш «ястребок»!

Сейчас мы и сами видим, что наш. Побросав вязанки, кричим, прыгаем, тонем в снегу. «Ястребок» покачал крыльями, помахал нам и улетел. Мы же продолжали кричать как оглашенные. Радости-то сколько! Подумать только — наш самолет!

А вечером на улице словно фонари понавесили — так светло. Темное морозное декабрьское небо разлиновано, как тетрадь по русскому языку. Откуда-то из-за леса, как будто лампочки иллюминаций, сплошным потоком бегут красные пунктиры.

— Что это? — спрашивают все друг у друга.

— Это — наступление, — улыбается в усы пожилой солдат.

Вот почему так много военных в деревне. Мы, ребята, сразу почувствовали: стало сытнее. Иногда поедим и каши из солдатской кухни.

— Это бьют наши пушки, — продолжает солдат.

— Бьют, а не слышно! Пушки ли? — усомнилась маленькая старушка.

— Такие вот у нас, маманя, пушки появились. Дальнеприцельные: «Катюши», «Катеньки».


Домой

Шестнадцатого декабря 1941 года город Калинин освободили. Мы возвращались домой. Улицы Затверечья обозначены лишь трубами обгорелых печей, торчащими из почерневших развороченных сугробов. Каменные строения глядели огромными пустыми прямоугольниками. Кое-где уцелели домишки. На улицах валялись перевернутые кровати, диваны без подушек, из снега торчали шкафчики с разбитыми стеклами, старые комоды. И кто так раскидал вещи? То и дело натыкаемся на трупы людей, припорошенные снегом.

На месте нашего двухэтажного дома, в котором мы жили, одна кирпичная стена да остатки дымящегося пола. Под окном нашей бывшей комнаты мама разгребла снег и нашла чудом уцелевшую дамскую сумочку, в которой хранились фотографии. Старая сумочка и фотографии обгорели.

— Вот и все, что осталось от прежней жизни, — говорит мама, обращаясь к моряку. На почерневшем покореженном фото — папа.

— А где мы будем жить? — спрашиваю я.

Мне холодно, страшно и как-то тоскливо жутко. Вокруг мертвая голодная пустыня. Мне хочется плакать, но я не плачу, потому что никто не плачет.

— Мир не без добрых людей, — говорит мама. — Хорошо, что живы

Около разбитого сарая темнели два бугорка. В одном — фашистский солдат. Отвоевался.

— А это кто? В ватнике? — мама подошла к другому темнеющему холмику, сгребла рукавицей с лица лежащей женщины снег. — Никак Анастасия? Нет, не Анастасия, — шептала мама побелевшими губами.

Лицо у женщины было синее-синее, шея туго перетянута толстой черной косой. — Видать, задушили. Совсем еще молодая... изверги рода...

Я почувствовала, как в широких варежках сжимаются мои онемевшие от холода пальцы, как где-то внутри образуется горячий ком.

— Мам, пошли, — тяну я маму за рукав. — Я боюсь, пошли.

— А куда? Дома-то нет, кроме этого развороченного снарядами сарая.


Советская власть на месте

Живем мы в больнице, что в деревянной небольшой церкви напротив нашего бывшего дома, в кабинете врача. На улице валяются всякие вещи, но мы их не берем.

— Хозяева найдутся, — говорит мама, — стыда не оберешься!

У нас больничные железные кровати. Одеяла сшили из лоскутов плакатов. Вату добыли из старых матрацев.

Я дышу на стекло, чтобы в ледяной корке оттаяла дырочка. На улице солнечно. Страшно хочется есть и очень холодно.

— Спите, — говорит мама, — не так под ложечкой сосать будет.

А у меня и не сосет. Просто хочется есть.

— Феликс, ты не знаешь, кончилась картошка в овощехранилище? Камушки сладкие, а есть можно. Хорошо бы еще разочек сходить!

— Кончилось! Все! — отзывается из-под пестрого одеяла брат. — У хранилища сторожа поставили.

— Вот и ладно, — странно улыбается мама, — значит, советская власть на месте. Ничего, вчера из деревни Лешка-кривой приезжал, обещал конины привезти. Сколько там лошадей лежит побитых! Видно, страшный бой был у Исаевского ручья. Мужика вот нет, да и пилы тоже. Голыми руками не отхватишь. А вы лежите! Я скоро киселя сварю. Солдат овса дал, при лошадях он.

— А курица была ничего, правда, мам? — говорю я, залезая с головой под одеяло.

— Тощая больно, верно, дохлая. Как ее скрючило! — отзывается Феликс.

Ему не лежится. Феликсу надо делать жернова. Теперь все делают жернова. Отпилят от толстого дерева два куска, вобьют в них железные осколки, просверлят посередине дыру, куда зерно засыпать, приделают ручку, и готово — мели себе. Было бы что молоть! А мне хочется посмотреть на перину. Мальчишки на соседней улице обнаружили в подвале дома немецкий бункер. Чего там только не было! Даже китайская ваза фарфоровая там стояла. В бункере Феликс и нашел нашу перину. Он ее по наволочке узнал. Наволочка красная в широкую черную полоску.

Теперь наша перина лежала перед широко распахнутой печной дверцей — сохла. Я сидела и гладила ее.

— Скорей бы весна приходила, — говорила я, глядя в огонь.

— Что ты, дочка! Давно ли Новый год был? — вздыхает мама. — Трудная, голодная нынче весна будет. Ох и голодная!

Зима сорок второго года была очень холодной. Фашистские самолеты продолжали налеты на город. В парке, вернее, в ботаническом саду возле реки Тверцы стояли зенитки. Девушки-зенитчицы жили в соседнем доме. Они приглашали нас в гости, угощали чаем с хлебом и сахаром. Сначала мы стеснялись, отказывались, потом ели. Детей во время войны называли «иждивенцами». По «иждивенческим» карточкам полагалось всего триста граммов хлеба. И больше ничего — ни круп, ни соли, ни сахара. Поэтому всегда хотелось есть.

Завыли вьюги. Снега намело по самые крыши. Наступил очень лютый и вьюжный февраль.


В школу

«В школу! В школу!» — передается по цепочке от дома к дому радостная весть. В школе холодно. Каменное здание промерзло насквозь. Поэтому, идя на занятия, каждый несет полено. Надо учиться. Не пропадать же учебному году! И когда только школа прогреется?!

На уроках сидим в пальто, шапках, платках, пишем в рукавицах. Чернильницы-непроливашки держим за пазухой, иначе чернила замерзают. Для этого и пришили специальные кармашки. Тетради у нас сшиты из газет. Писать неудобно. Буквы получаются большими и круглыми. Пока нет настоящих тетрадей. Нет и учебников. Зато фашистов отогнали от Москвы. Идут страшные бои на Волге, подо Ржевом. Город моего детства Ленинград в блокаде. Голодные друзья в холодном каменном городе. Только бы выжили! Только бы выстояли! Мы верим: выгонят фашистов с нашей земли. Я тоже хочу убежать на фронт. Демин из 7а убежал и Васин из восьмого. Но они старше, да и мальчишки. Тетя Рая, наша соседка, Игорева мама, говорит, что дети на фронте — одна солдатам обуза, что надо лучше учиться, помогать взрослым. У Игоря две сестренки — Люська и Томка. Им по году. Игорю — десять, мне — одиннадцать. Брату Феликсу — тринадцать. Всем нам вместе — тридцать шесть. Солидный возраст. Из больницы мы давно переселились. Там — поликлиника. Теперь мы живем в коммунальном доме на «вышке» с крутой лестницей и хорошим чердаком. Во время оккупации города здесь жила старушка. Она умерла. Ее похоронили в огороде. У нас одна комната, в ней — восемь метров. За стеной, которую можно проткнуть пальцем, живет тетя Рая с Игорем и девчонками Люськой и Томкой, которым по году, а зубов все нет.


К Исаевскому ручью

— Айда к Исаевскому ручью! — предлагает Феликс. — Там передовая была. Интересно посмотреть.

Мы, конечно, согласны. Отправляемся по Тверце на «лыжах», если так можно назвать узкие дощечки. Лыжи смастерили сами. Тонкие доски обстругали рубанком, ошкурили наждачной бумагой. Носы у «лыж» почти не загнуты. Сколько Феликс ни грел, ни гнул дощечки, они плохо поддавались. Поэтому не едем, а идем. Зато не увязаем в рыхлых сугробах. Повсюду из-под снега торчат глыбы истерзанных замерзших лошадей. Иногда проступают полы зеленых шинелей, подошвы немецких сапог. В испуге поворачиваем назад. И только у вмерзшей в лед баржи решаем передохнуть.

— Там, — говорит Игорь, — тетенька сидит.

— Какая еще тетенька? — спрашиваем Феликса.

— Замороженная.

Под самой стенкой баржи сидела женщина, прижимая колени к лицу. Весеннее солнце и ветры скинули с головы и плеч снежную маскировку.

— Может быть, это Симка? Она пропала без вести. Была партизанкой!

Мы пытаемся рассмотреть лицо женщины. Оно поклевано птицами. Снова делается страшно.

— Нет, не Симка, — говорит кто-то из ребят. — Симка так не смогла бы.

И мы уходим, с трудом переставляя ноги по рыхлому липкому снегу.


Добытчики огня

Придя из школы, уроки стараемся делать пока светло. Когда стемнеет, зажигаем светильник. Светильник сделан из консервной банки.

В крышечку от заварного чайника просунули фитиль — скрученную веревочку. В банке — керосин. Когда светильник горит, надо ножницами срезать нагар. Если долго при таком освещении посидеть, под носом скапливается черная сажа. Потому светильники и называют коптилками.

Спичек нет. Огонь добываем древним способом. Два камня и очень сухая ветошь в виде веревки. Бьешь камень о камень — искру высекаешь. Искра на тряпку падает. Тряпка тлеет. Теперь только успевай дуть потихоньку. Иногда час провозимся, пока огонь добудем. Потом приспособились. Стали друг к другу бегать. У кого-нибудь из соседей в печке всегда угли горячие.

Зимой появились спички, но не в коробочках с картинками. Это были тоненькие дощечки. Кончики надрезаны и покрыты той же смесью, что и спичечные головки, — сера с бертолетовой солью. Дощечки перевязаны в пачках по нескольку штук. К ним приложена еще одна — красновато-коричневая дощечка. Об эту, красно-коричневую, и надо чиркать.

Однажды крашеную дощечку я засунула в пачку со спичками и провела по головкам. Спички разом вспыхнули. Я испугалась, но не бросила огненную кучу. Руки мои сильно обгорели. На красно-коричневой дощечке был красный фосфор, а ожоги от фосфора долго не заживают.


Военный трофей

Вся наша команда греется на ярком весеннем солнышке, ходит смотреть на понтон. Понтон рядом со взорванным волжским мостом. Это настил на плавучих бочках. Его охраняют солдаты в белых полушубках и валенках. По этому мосту днем и ночью идут на фронт машины, живет наша страна. А еще здорово, что наступила весна.

С карнизов домов свисают длинные тонкие сосульки. Я смотрю на эти сосульки, и мне кажется, что это острые прозрачные зубы матушки зимы. Солнце старается, а сосульки висят холодные, замороженные. Но если прислушаться, то словно монетка упала на лед. А вот еще и еще прозвенело. Проходит секунда, и опять скатывается с сосулькиного носа прозрачная холодная капля. Еще минута — и узенькая струечка, будто тоненькая ножка, пробует землю. Сбежала струйка, коснулась льда и разлилась первой крошечной лужицей. Я радуюсь солнышку, сосулькиной песенке.

На огороде подтаял снег, и мы увидели снаряд. Снаряд лежал между грядок и мирно сверкал под лучами весеннего солнца. Мы вытащили его из ямки, поставили на круглое дно. Снаряд был большой, почти по грудь, и тяжелый. Брат побежал в школу, чтобы узнать, что с ним делать.

Мне не терпелось. Я прижала снаряд к животу и потащила. Шла огородами — напрямик, спотыкаясь о мерзлые кочки и капустные кочерыжки. Вот прошла здание полуразрушенного детского сада. Вот и школьный двор. Снаряд поставила посреди площадки, села рядом на скамейку, жду. На крыльце показался Феликс, с ним взволнованный учитель по военному делу, как мы его называли, «Раз-два».

На уроке по военной подготовке «Раз-два» тренирует нас на четыре счета становиться под ружье. А еще учит разбирать и собирать ружья, пулеметы, чистить их, бросать гранаты, прятаться в укрытия, идти в бой. Он всегда веселый, подтянутый. Но сейчас «Раз-два» совсем не бравый. Он машет руками, бежит, загребая деревянной ногой, кричит:

— Чего расселась? Отойди! Взорвется! Сейчас же отойди!

— Не взорвется! — кричу я и вскакиваю. — Я с ним два раза падала, а он хоть бы что!

Потом приехали саперы, увезли снаряд на машине, взорвали в поле. Говорят, что очень даже хорошо взорвался.


Ледоход

Какой в этом году ледоход! Я никогда не видела такого. Метровой толщины льдины вставали на дыбы. У моста их рвали взрывчаткой. Льдины наползали друг на друга, скрипели, громко шуршали. Поднявшаяся вода слизывала их с берега и приносила вновь. Соседняя улица плавала по самые окна.

— Много нынче покойников будет, — поговаривали старые женщины.

На берегах лежали огромные голубые чудовища — прозрачные толстые пластины.

— Сильные и крупные помрут. Вон сколько льда на берегах осталось.

— Война берет не только сильных в черную землю, — говорили другие, — ни детей, ни стариков, ни малых, ни старых не жалует. Проклятые фашисты!

Я смотрю на льды и думаю: «Льдины тоже умирают, только в них бесцветная кровь».


Вареная птица

Мы варим щи из первой кусачей крапивы и мягких листочков лебеды. На огороде вскопали гряды, чтобы посадить картофельные глазки. Глазки растим из картофельных очисток. Из очисток мама делает лепешки. Где она их достает, мы не знаем. Картошку надо скоро сажать.

Недавно в городе заработала электростанция. Феликс смастерил электрическую плитку. На этой плитке соседка тетя Рая по утрам греет воду, чтобы размочить хлеб для Томки и Люськи. Им уже больше года, а зубов все нет. Тетя Рая ловит ложкой в горячей воде кусочки хлеба, засовывает в рот девчонкам, приговаривая. «Мясо, мясо! Ешьте мясо!»

Сегодня Игорь торжественно объявил, что будет кормить нас вареной птицей.

— Какой еще птицей? — удивляемся мы.

— Обыкновенной.

— А где взял?

— Настрелял.

Игорь хорошо стреляет из рогатки, это мы знаем. А вот где он отыскал птиц? Это — загадка. От холода и голода погибло в этом году много птах.

Голубоглазая, с белыми кудряшками девчонка Люська сидит в железной кроватке, как за решеткой. Ее выпускать нельзя — мигом куда-нибудь уползет. Худенькая Томка в одной распашонке, ноги калачиком, закрыв глаза, потихоньку покачивается на голом диване. Томка убаюкивает себя. Она никуда не уползет. Она слабая. Маленьких слабых детей сейчас много. Кормить нечем. Наша знакомая очкастая тетя Мария недавно заходила с внуком Пашей погреть ему еду. Маленький крошечный худенький мальчик этот Паша. Даже ручки просвечивают. Маму у Паши взяли на фронт, так как она медсестра. Папу тоже. Вот тетя Мария его и нянчит. Ей надо работать, поэтому Пашу она отдала в ясли. Но там холодно и голодно, а он слабый. Он не может там быть. Питание на Пашу тете Марии дают на руки. Бабушка пытается дать внуку жидкого супа, но он не берет и плачет слабо, тоскливо. Вчера Паша умер.

— Наша Томка, — говорит Игорь, — тоже слабая, мама говорит, хоть бы умерла. Какая из нее девка получится? А мне жалко.

— Если жалко, чего ты ее в одной распашонке держишь?

— Так проще, — уверил нас Игорь, — не надо штаны сушить.

При нашем появлении Люська подползла к спинке кровати, свесила ноги. Томка мигом проснулась, как щенок, заскулила тонко и тоскливо. Люська тут же начинает ей помогать.

— Есть просят, — говорит Игорь. — Мать на работе. Ничего не оставила. Сейчас! Еще не уварилось. Сейчас мяса дам!

При слове «мясо» девчонки заскулили еще больше. Мы с нетерпением смотрим на плитку, на которой стоит чугунок, ждем.

— Ладно, ничего, съедобное! — Игорь вытаскивает из чугунка какие- то тощие косточки, на которых присохло немного волоконец, раздает кусочки. Что-то не совсем вкусно, хотя и хочется есть. Мясо темное жесткое и горьковатое.

— Без соли всегда так, — успокаивает нас Игорь.

Девчонки, причмокивая, сосут птичьи ножки.

Потом уж, много дней спустя, узнали мы, что Игорь накормил нас воронами.


Рассказано по случаю...

Будь моя воля, я бы воздвигла памятник детям войны. Этому маленькому мальчику Паше, умершему от холода и голода. Детям, не родившимся из-за войны. Детям, спасавшим других детей.

В июле 1978 года в Польше в городе Лодзи видела сооружение, воздвигнутое в виде разорванного сердца с изображением маленьких фигурок детей. Это — сердце матери. На этом месте, за колючей изгородью под открытым небом, содержались дети разных национальностей в возрасте восьми-десяти лет, без пищи и воды. Дети быстро умирали. Живые согревали себя еще не остывшими телами. Из пятнадцати тысяч умерло двенадцать. После освобождения города ослабленных детей было не более трехсот.


Маленькие узники Освенцима, Равенсбрюка, Маутхаузена и других лагерей смерти. Горы детской одежды, обуви, игрушек — подтверждение злодеяний против детей. В Освенциме я прочитала такие слова: «Никогда из памяти не изгладятся страдания наших маленьких узников, детей. Не забыть восковые ребячьи лица, голодные глаза, угловатые плечики, вздрагивающие от холода». Или поведение ребенка, когда один из немецких офицеров дал группе детей по конфетке. Девочка сказала: «Берите в рот, ложитесь возле меня. Это не больно». Они были готовы к смерти.

После посещения мест скорби и злодеяний, позднее, я написала стихотворение «Тишина над Бухенвальдом».

Тишина над Бухенвальдом, тишина.

Луч рассветный скользнул на покосы,

Будто здесь не ступала на землю война,

Травы знали лишь синие росы.

Жутко от этой тишины, в ней бродят тени сожженных,

И слышится шепот теплой земли, принявшей пепел влюбленных.

Тишина над Бухенвальдом, тишина.

Болью в сердце рассвет отдается,

Страшно очень, когда снова в мире война,

Словно хищный вампир, к солнцу рвется!

Жутко от этой тишины, в ней ужас и гнев сожженных,

И слышится плач детей грудных, для жизни и счастья рожденных.

Тишина над Бухенвальдом, тишина...

Тишина, как застывший крик.

Где-то снова бушует война.

Чью-то боль принимает земля в этот миг...

Люди?! Вы слышите, люди?!


Друзья

Вот и первый праздник после освобождения города от фашистов — Первое мая. Мама где-то раздобыла несколько ложек белой муки и сделала на олифе нежного хвороста. Олифу — вареное льняное масло — вообще-то не едят, так как при варке туда добавляют вредную окись свинца. На олифе разводят краски. Об этом я узнала потом в школе. Но другого масла у мамы не было. Хвороста получилась маленькая тарелочка.

— Вот придете с митинга, — сказала мама, — и поедим.

Вернулись мы с Феликсом из школы, скорее заглядываем в кухонный стол. Тарелка стоит, а хвороста нет. Пришла мама.

— Кто мог съесть хворост? — удивилась мама. — Пойдем спросим у соседа.

Игорь, как увидел нас, покраснел, стал похож на вареного рака.

— Я не ел.

А сам крошки с рубашки стряхивает. Мы очень на Игоря рассердились. Целую неделю не дружили.

С ним мы часто попадаем в разные истории. В лес ходим километров за пятнадцать, грибов приносим по полной бельевой корзине. Идем босиком, обувь жалеем. Раз видим: прямо у дороги стоят красивые грибы. Брат говорит:

— Какие-то странные грибы! Вроде белые. А корень подрежешь — зеленеют?!

— Да что вы понимаете в грибах! — кричит Игорь. — Это высший сорт белого. Мне бабка Афросинья из флигеля говорила.

Ну раз говорила бабка Афросинья, набираем по целой корзине, тащим. Пока тащили, они все позеленели. Очень ядовитыми оказались грибы. Был и такой случай. Ходили, ходили по лесу, проголодались. Смотрим — на высоких кустах растут ягоды красные, сочные. Попробовали. Что-то отталкивающее в них. А Игорь и говорит:

— Совсем заелись! Это же винная ягода — дикая вишня.

— Вишня крупная, а эта — мелкая, — возражаем мы.

— Потому и мелкая, что дикая, — уверенно отвечает Игорь.

Попробовали еще разочек. Вроде ничего. И давай есть. Поели, с собой прихватили, домой принесли. Мама как увидела, всплеснула руками:

— Ели? Это же волчья ягода, ядовитая! — и побежала на молочный завод.

Дали ей бидон молока. Как уж дали, и сама не знает. Отпаивала нас молоком. Я потеряла чувство вкуса. А тут пришла в гости мамина знакомая, дала нам по три подушечки, такие капельные конфетки. Взяла я в рот одну конфетку, а она словно кусок мела. Я и говорю:

— Как невкусно!

Мамина знакомая сначала удивилась, а потом обиделась. И от возмущения выговорила:

— Ишь ты, упитанная какая! Конфеты ей не нравятся!

Долго не чувствовала я вкуса пищи, но постепенно прошло. И хорошо, что прошло, а то жилось как-то гадко. Игорь хочет убежать на фронт, но ждет, когда сестренки в ясли пойдут. А то кому с ними сидеть? Тетя Рая работает на фабрике, а отец в тюрьме сидит.


Военное положение

— Мам, ты куда? — спрашиваю я. — Сколько времени? В школу не пора?

— Не знаю, — отвечает мама, — спи пока.

Конец ноября, темнеет рано, рассветает поздно. Часов у нас нет в доме. Радио не работает. Большого репродуктора, что висит на Пожарной площади, не слышно. Тихо постукивает ставенкой чердачное окно, ветер завывает в печной трубе да гремит заслонкой, высвистывая тепло. Под одеялом уютно. Очень хочется спать. Я поворачиваюсь на другой бок, мгновенно засыпаю. Кто-то холодный осторожно влезает ко мне под одеяло.

— Спи, это я, — шепчет мама.

— А ты разве не ушла на работу?

— Ушла да пришла. Еще первый час ночи, а мне к семи.

Плохо без часов. Хоть бы ходики какие были! Но ходиков нет, а опаздывать на работу никак нельзя — военное положение, суд, трибунал.


Митинг памяти

Прошел ровно год, как освободили наш город от фашистов. Накануне учительница сказала, что после уроков идем на митинг. В Заволжье у братской могилы было много военных и штатских. Майор, энергично двигая головой и левым плечом, рассказывал о своих товарищах, захороненных здесь. Потом говорила медсестра из военного госпиталя. Наша учительница рукавицей вытирала слезы. Мне тоже хотелось плакать, но я крепилась, старательно рассматривая красную звезду, прикрепленную к деревянному обелиску. Тонкие подошвы моих старых валенок промерзли, пальцы на правой ноге уже окоченели. Но я не двигалась. Рядом со мной стояла, притоптывая ногами, Зинка. Зинку в классе не любят. Она — «коровница», она сытая.

— Зин, тебе холодно? — тихо спрашиваю я.

— Не-а, — отвечает Зинка, передергивая плечами.

У Зинки теплый пуховый платок. Платок перехватывает Зинку под мышками, поэтому в овчинной шубе она кажется еще шире. Валенки у Зинки подшиты толсто, задники обтянуты черной кожей. Следы просмоленной дратвы еще свежие. У Зинки отец не на фронте, дома. Перед самой войной ему отрезало трамваем ногу. У них — корова.

— А мне холодно, — говорю я. — И плакать хочется. Солдат жалко.

— А мне нет. Все когда-нибудь умрем!

Митинг памяти кончился. Ребята начинают прыгать и толкать друг друга. Делается теплее. Мы не идем, а трусим. Неожиданно завыли сирены. Тонкие лучи прожекторов устремились вверх, просвечивая, обшаривая темнеющее небо. Вот они скрестились над нашими головами, образуя букву X. Заблестела точка. Это прожекторы поймали вражеский самолет. Зенитки открыли огонь. Вокруг нас, звонко ударяясь о мостовую, падают с неба осколки. Бежим не помня себя.


Страх

Я проснулась от неясного шороха. Мыши? Мышей я боюсь, поэтому с кровати ног не спускаю. Дома никого нет. Пол в комнате застлан большой серой тряпкой. В одном месте тряпка надута и шевелится. Неужели крыса? Я в ужасе поджимаю под себя ноги, потом влезаю на кроватную спинку, сижу там, не спуская глаз с бугорка. Бугорок шевельнулся, фыркнул, как чихнул. Это придало мне храбрости. Мне стало даже смешно: чего это крыса фыркает? Насморк у ней, что ли? Спускаю ноги, встаю на пол. Бугорок не шевелится. Тихонько подкрадываюсь к краю тряпки и заворачиваю крысу в несколько слоев. «Вот теперь посмотрим, что будешь делать!» — говорю нарочно громко. Но крыса ничего не делает. «А вдруг она прогрызет тряпку и на меня кинется?» Я в страхе кладу тряпичную кучу на пол и снова влезаю на кровать. Раздается стук в дверь.

— У вас нет нашего ежика? — спрашивает писклявый голос.

— Ежика? — удивляюсь я.

Голова с писклявым голосом просовывается в дверь. Это — девочка. Я ее не знаю.

— Вот, — говорю, — возьми на полу. А я думала, это крыса.

Девочка разворачивает тряпку и вытаскивает ежика.

— Стриженый ежик? — опять удивляюсь я.

— Мальчишки-дураки постригли, — говорит девочка. — Ему нельзя в лесу жить. Теперь он несчастный на всю жизнь. До свидания!

Девочка ушла и унесла стриженого ежика.


Пировать так пировать

Я сижу у окна — учу географию, но ничего не запоминается. В голове одно и то же: чего бы поесть.

В доме, кроме клюквы и луковицы, ничего нет. Луковицу съедать нельзя. Она последняя.

Я то и дело выглядываю в окно: не идет ли мама. Может быть, чего-нибудь принесет? Но мамы не видно. Снова принимаюсь за географию. Как плохо, что кончились занятия. Сейчас бы в школе дали по булочке. Булочка круглая, меньше моей ладони. Но булочка! При воспоминании о булочке совсем расхотелось учить.

— Эй-эй! — кричит с улицы Зинка.

— Тебе чего? — отзываюсь я.

— Выходи!

— Некогда. Надо учить. Экзамен завтра. Забыла?

— Выходи же! У меня идея!

— А что делать будем?

Зинка широко раскрывает рот и начинает жевать воздух. Все понятно. Кубарем скатываюсь с высокой лестницы.

Вот мы и у Зинки. Зинка из подвала достает банку со сметаной. Деревянной ложкой, как это делают торговки, раскладывает сметану по блюдцам. Я сижу, дрожу. Под ушами у меня что-то затрещало, и рот больно свело,

— Ой! — говорю я и начинаю мять уши и шею.

— Пройдет, — успокаивает меня Зинка. — Это хлынула слюна.

В руках у Зинки целая буханка хлеба. Большим кухонным ножом Зинка режет буханку напополам.

— Ешь! — повелительно говорит Зинка. — Набирайся сил, завтра экзамен.

— Как есть? — чуть слышно спрашиваю я. — Здесь две карточные нормы.

— Как, как! — не обращая внимания на мои слова о карточках, ворчит Зинка. — Ртом! В сметану макай!

— Буханка же на базаре двести рублей стоит!

— Ну и что? Пусть стоит!

— А мама твоя что скажет?

— Мамка с батей на рынок пошли, понесли творог и сметану продавать. Еще купят. Да ты ешь!

Я отрезаю ломтик хлеба, опускаю кончик в сметану, облизываю, закрыв глаза. Потом снова макаю и откусываю небольшой кусочек.

— Ты чего, как кошка, лижешь? — говорит Зинка. — Вот так ешь! Зинка отрезает от своей половины толстый ломоть и откусывает большой кусок. Круглые румяные Зинкины щеки, набитые хлебом, готовы вот-вот лопнуть. Зинка страшно довольна.

«Она не совсем уж и плохая девчонка, не жадная, — думаю я, уплетая хлеб со сметаной. — Просто ей больше повезло с отцом. Если бы у всех отцы были дома, никто бы не голодал. Это все из-за фашистов».

— Сейчас принесу еще! — подскочила на стуле Зинка. — Пировать так пировать!

Зинка вылетела из кухни. Я отрезаю от своей половины кусок хлеба и прячу за пазуху. Зинка притаскивает горшок и кринку. Мы пьем клюквенный кисель с молоком.

— Фу! — говорю я, — объелась. Зин, я толще стала? Мама говорит, что у меня коленки воробьиные.

— Незаметно, — отвечает Зинка, влезая в подпол, чтобы поставить туда почти пустую банку из-под сметаны.

Я хотела развязать пояс, но тут вспомнила о ломте хлеба.

— Ну я, Зин, пошла...

— Уже? А география?

— Ладно, — соглашаюсь я, — вот только сбегаю домой и приду, поучим вместе.

Дома я вытащила хлеб, разрезала на две половины: маме и брату. Зря не сказала Зинке, что я кусок с собой взяла. Совестно было спрашивать. И одной наесться тоже совестно. А сейчас еще хуже! Вроде как украла! Но я ведь могла его и съесть? Зинка же мне хлеб дала! Мучаясь мыслями, я подошла к печке, погладила себя по животу. Сунула голову над шестком и крикнула: «Будем считать, что он лежит здесь!»

— Ты чего, Лялька, кричишь? Это я! — услышала я Зинкин голос.

— Да вот! — смутилась я, в растерянности показывая на куски хлеба.

— Ладно, чего там, — махнула рукой Зинка, видимо, не поняв, что к чему. — Мои с базара вернулись, шумят, жадюги несчастные, давай у тебя учить.


Самая модная одежда

Самой доступной из одежды, а значит, самой модной была стеганка. Из окрашенных в черный цвет, пусть и с пятнами, простыней получался исходный материал. Списанные простыни маме давали в госпитале, где она стала работать сестрой-хозяйкой. Конечно, больше ценились стеганки, сшитые из ткани в рубчик. Из матрацев, найденных в немецком бункере, добывали вату, которую тщательно расщипывали и рыхлили. Мама без всякого лекала, при помощи мелка и ножниц, выкраивала детали одежды. Разложив вату слоями на ткани, сворачивали в рулончики. Мама (ей помогал и брат) прострачивала и сшивала заготовки. Потом этому научилась и я. Наша старенькая дореволюционная машинка «Зингер» постоянно то зажимала лапку, то накручивала нитку на качающийся челнок. Из-за неисправности этой зингеровской машинки во мне на всю жизнь вселилось отвращение к швейному делу. Стеганки мама продавала на рынке. Рынок — толкучка — находился там, где теперь на постаменте сидит М.Е. Салтыков-Щедрин, где сейчас гостиница «Центральная» и территория сквера с фонтаном до здания современного цирка. Одежда раскупалась. Мы опять чуть подкормились. Жаль только, что скоро сырье иссякло.


Хозяйственные заботы

Около нашего дома огород. На каждую семью по две грядки. В переулке мы тоже вскопали землю, посадили картошку и редиску. Чтобы прохожие не топтали, огородили колючей проволокой. Славный получился в переулке огород. Я часто бегаю смотреть: не выросла ли редиска? У редиски ботва коротенькая, и редисочка видна. У нас же выросла толстая большая ботвища.

— Что будет, то будет, — говорит мама. — Семена с базара. Все равно что-то вырастет.

Выросла редька, да такая крупная, что мы не знали, что с ней и делать. Мама вспомнила поговорку: «Редька с маслом, редька с квасом, редька с солью, редька голью». Масла — нет. Кваса — нет. Соли — нет. Голь — есть, но с ней много не наешь. Мы всех знакомых накормили редькой, всем раздавали. Не бросать же, раз выросла! Потом в переулке несколько лет сажали картошку. И всегда вырастала картошка. Только один раз в картошке три подсолнуха вымахали!

На грядах мы выращиваем капусту, свеклу, морковь, лук, чеснок, желтую репку. Всего понемножку. В семье я считаюсь главной поварихой. В печке или на таганчике варю: на первое щи пустые, побеленные козьим молоком от нашей скотинки. На второе — картошка в мундире. На третье сладкое: белая сахарная свекла, толченная с клюквой. Это очень вкусно. Клюквы мы напасли с осени. На моховом болоте ее уйма. Не ленись только по кочкам ползать. Наберешь столько, что и не снести.

Сегодня у нас праздник. На обед — кровяная колбаса. В школе выдали талоны в столовую. На эти талоны мы и получили кровяную колбасу.

— Очень вкусно, — говорит мама, — главное, полезно! Надо питаться, а то голодные мешки под глазами, ребра торчат да коленки как у воробья.

— И совсем не как у воробья!

Самой же хочется взглянуть на себя в зеркало. У нас одно — кругленькое. Там только кончик носа и увидишь.

На берег Волги волной выносит всякое добро. Нас больше всего интересует топливо. Дары реки складываем возле сарая. Если попадается крупная добыча, беремся за пилы. Сначала у меня ничего не получалось, но потом научилась пилить.

Однажды мама предложила заготовлять торф. Болота за городом совсем рядом. Вооружившись лопатами, шагаем к болоту.

Старые торфяные карьеры разделены глубокими канавами с водой. Коричневые бока канав сплошь из торфа. Надрезаем узкие полоски, вынимаем, раскладываем на солнце. Лето выдалось жаркое. Торф сохнет быстро.


Коза

Белая коза с черным хвостиком появилась вместе с мамой. Мама привезла ее из командировки. Коза Дочка давала в день почти два литра молока. Это — хорошая коза. В Затверецком районе, где мы живем, много частных домов, поэтому коров и коз — целое стадо. Наша коза тоже ходит в поле пастись со стадом.

К осени коза отъелась, растолстела так, что стала давать мало молока. Мы с братом наготовили для козы на зиму сена и веников. В сарае целая гора сушеной травы. На чердаке несколько веревок с березовыми букетами. Сытно козе будет зимой.

Я стою у ворот дома, поджидаю Дочку. Стадо давно прошло, а Дочки нет и нет. Спрашиваю соседей: «Вы не видели нашей козы?» Никто не видел нашей козы. Потом, когда стемнело, пастух привел козу, а на руках принес шустрого козленка.

— Берите, — говорит, — ваш.

— У нас не было козленка?!

— Не было, теперь есть, — сказал пастух.

Чудной козленок. Не успел родиться, а уже бегает по комнате. Через несколько дней мы отпустили его вместе с козой пастись в поле. Эти две скотинки доставляли нам много хлопот. Когда козы возвращались с поля, глядеть надо было в оба глаза. Один миг — и они уже на «вышке», где мы живем. Двери-то настежь. Особенно проворен козленок.

Зимой мы козу закормили, она захирела и стала давать в день всего стакан молока. Потом козы стали кашлять. Пришел ветеринар, сказал: «Козы заболели, пока не поздно, ликвидируйте».

Коз было жалко, но делать было нечего. Пришел сосед. Брат хмурился, я потихоньку плакала. Из козьего мяса мама наделала колбас.

— Зима долгая, понемногу и будем брать, — сказала мама.

Сначала мы отказывались от колбасы. Потом, когда пришли в кладовую, чтобы взять «немного», то увидели, что под потолком болтаются одни только веревочки. Колбасы не было. Ее съели кошки или крысы. Какие кошки? Какие крысы? Они бы и веревки съели. От голода сдохли все крысы. И кошки, наверное... А кто?


Федя Соколов

Несколько дней Феди Соколова нет в школе. С ребятами нашего класса он не дружит. У него приятели те, кто постарше.

— Все равно надо к Феде зайти, — сказала Таня.

На другой день она влетела в класс и на одном дыхании выпалила:

— Соколов сильно заболел. Он теперь без глаз. Ковырялся в гранате, она и взорвалась. И руки у Феди оторваны.

— Предупреждал же нас «Раз-два», чтобы не трогали военное оружие, а в школу сообщали.

— Предупреждал.

— А кто вчера во дворе по патронам булыжником бил?

— То пули, а не гранаты, — вымолвил один из одноклассников.

— И пуля прострелит, будь здоров! — загалдели ребята. — Но как же теперь Федя?

Мы всем классом пошли в больницу, но нас не впустили. Как же жить человеку без глаз и без рук? Этого никто не представлял.


«Луковая» тетя

В марте несколько дней у нас жила тетенька из-под Бежецка. Приехала она на машине и выгрузила в нашу кухню несколько мешков с луком. Днем луковая тетя продавала на базаре лук, а вечером возвращалась. И нам тетя дала немного лука. Жареный лук — это очень вкусно. Целая сковорода жаренного на масле лука!

Феликс предлагал продать подаренный лук, а на эти деньги купить картошки. Два ведра бы дали. Но мама не слушала Феликса. Она молча чистила лук.

— Продать завтра, когда хочется есть сегодня? — размышляла я, поглядывая на душистую вкусную кучу.

Мы съедаем сковороду жареного лука. Тетя сидит у стола красная, разморенная едой и горячим морковным чаем, считает деньги. Она заставляет и нас считать. У нее каждый день полная сумка денег.

Я складываю красненькие тридцатки в одну стопочку, зелененькие бумажки — в другую. «Луковая» тетя следит за нашими руками, как будто нам нужны эти замусоленные, пахнущие человеческой кожей и луком бумажки! Лук — другое дело. Сегодня мы сыты.

— Война по нашей земле не прошла, нет такого разорения. Живем лучше вашего, — говорит маме широкая «луковая» тетя. — Ты присылай к нам дочку, не стесняйся.

И вот я летом еду в деревню. За плечами вещевой мешок. Там два куска мыла. Мыло маме дал один дяденька с мыловаренного завода. Сами мы моемся настоем печной золы.

— Обменяешь в деревне на жито, — говорит мама.

Я тоже думаю, что обменяю мыло на жито. А еще я думаю, что привезу много еды. В мешке у меня Раскидайчики. Из разноцветных лоскутков я нашила кукол-клоунов и маленьких Би-ба-бо. Раскидайчики набиты опилками, а к кисточкам привязаны тонкие резиночки. Клоуны весело прыгают на резинках и машут пустыми рукавами.

Я долго еду на грузовой машине. Подо мной какие-то мешки, на мешках сидят люди. Моркины Горы проехали. Почему Моркины? Что горы — понятно. Сначала машина влезала, потом съезжала с большой горушки. Уже темно, хочется спать и есть.

— Скоро Бежецк, — говорит соседка.

Вдали неясно вырисовываются невысокие дома, церковь. Мне страшно. Я еще никогда не уезжала из дома. Мне хочется назад. Машина останавливается и мигом пустеет. Одна в чужом темном городе? Мне становится не по себе.

— Что с тобой, девочка? — старушка ведет меня в одноэтажную больницу.

— Чего расселась? — рыкнула на меня женщина средних лет в белом халате, как только старушка ушла.

— Мне плохо...

— Гляди, какая больная! Меньше по ночам шастать надо!

Я тихо ухожу, как только сестра отворачивается к шкафчику. Бреду по темной улице, ищу многоэтажную больницу с огромными окнами, такую, какая была в Ленинграде, куда мы ходили с мамой. Нахожу, но совсем другую.

— Ну, как дела? — я открыла глаза. Кругом светло и солнечно. И нет пугающей ночи.

— Хорошо, — тихо отвечаю улыбающемуся врачу.

— Вот и ладно. Полежишь денек — и домой к маме. Маленькая, а тоже нервишки, — говорит врач, обращаясь скорее не ко мне, а к нянечке.

— Ну что, сдрейфила? — в коридоре ко мне подсаживается белая рыхлая, с наглыми глазами, девица. — Куда едешь?

— К знакомой в деревню, — отвечаю я и рассказываю про «луковую» тетю.

— Да брось ты эту чужую бабу! Поехали ко мне! Я тут под городом живу. Вещи-то у тебя есть?

— Есть мешок. Там мыло.

— Мыло — это хорошо. Золой надоело мыться. Мыло давай, чтоб тебе не тащить. Встретимся у входа в городской сад. Он у нас один.

На следующий день, напрасно прождав новую знакомую, уныло бреду от города в сторону деревни, где живет «луковая» тетя. В мешке у меня один клоун-раскидайчик. Двух девица выпросила, одного доктору подарила. Доктор смеялся, прыгал вместе с раскидайчиком на одной ноге, как мальчишка. Другой ноги у врача не было. Вместо нее — деревянная, выточенная из бревнышка. Доктор был на фронте.

Двадцать километров — путь небольшой, но хочется есть, и потому, наверно, по проселочной дороге не иду, а тащусь, плетусь нога за ногу.

«Так и надо! — сердито думаю я. — Вот сяду за стогом сена и буду сидеть до утра. Пусть волки съедят, раз такая растяпа, или с голоду помру». Обхожу стог, сажусь на землю и вижу перед собой большую желтую брюквину. Ее называют почему-то бухмой. Какая это была бухмина! Слаще ни до того, ни после этого не едала.

— Приехала? — заулыбалась «луковая» тетя, увидев меня. — Заходи! Отдавай мешок! Небось обголодалась? Сейчас драчену вытащу.

Тетя, все ее называют Марией, достала из печи драчену. Драчена румяная, аппетитно пахнет, нет сил видеть.

— Тетя Мария, а что такое драчена?

— Вот поешь, узнаешь, — смеется тетя Мария.

Я ем драчену.

— Это же картошка?

— Разве невкусно? — широко улыбается тетя Мария. — Спасибо коровушке да курочке, сдобрили.

От горячей драчены, от приветливой тети Марии мне делается очень хорошо. Я закрываю глаза и вижу огромное солнце. Солнце поднимается из-за леса медленно, осторожно ползет к вершине лохматой березы. Как блестят серебряные капельки росы на ее круглых листочках! Я прикладываю листики к щеке. Они липучие и прохладные, пахнут березовыми вениками. Надо мной склоняется мама и гладит ладонью по щеке. Я открываю глаза. Только гладит меня не мама, а утренние теплые солнечные лучи. Передо мной на жердочке сидит пестрый петух, косит на меня радужным глазом. Петух вдруг затрепыхался, захлопал крыльями и голосисто, со знанием дела, пропел утреннюю побудку.

— Проснулась? Ишь, с дороги как умаялась, за столом уснула, — улыбается тетя Мария, гремя в сенях косой. — Выспалась? Сейчас поедим и отправимся убирать сено.

— Эй, Мария! — кричит с улицы толстая рыжая бабка. — Председатель сказал, танк-то наш уже воюет!

— Какой танк, тетя Мария? — спрашиваю я, запивая картошку молоком.

— Тот, что мы всем бабьим колхозом купили. Ты думала, за лук мешок денег себе взяла? Нет, девонька! Мужикам нашим воевать помогаем. Пусть гусеницами давят этих гадов! Только вот с сеном управимся.

В поле женщины широко размахивали косами. Временами они останавливались, доставали из кармана какой-то плоский камень и начинали дзинькать по кривой сверкающей на солнце косе. Я вспомнила, как мы с братом заготавливали сено для козы. Но тетя Мария косы мне не дала, а велела деревянными граблями ворошить сено. Поворошишь, поворошишь, в траве поваляешься. А запах какой! Так бы и пил воздух. К вечеру еле пришла домой. Ломило ноги, руки и даже спину. Тут еще зуб привязался. Болит и болит.

— Вот что, — говорит тетя Мария, — ложись сегодня на лавку; тулуп возьми. Ноги согреешь, пройдет.

Подстелила я одну полу тулупа под себя, другой полой прикрылась. Только засыпать стала, как кто-то кольнул в ногу. А вот опять, уже в бок, в спину. Всю ночь вертелась в тулупе. Зуб так разболелся, что нет терпения. Встала, по избе хожу, зуб нянчу.

— Ты чего не спишь? — спрашивает тетя Мария.

— Колется что-то и зуб болит.

— Так это ж блохи?! Тулуп, поди, не выколотила?

Глянули в тулуп, а там блох видимо-невидимо. Черные, блестящие, так и прыгают, будто через веревочку скачут.

Прошло несколько дней, зуб не унимается, болит, врача в деревне нет. Насыпала мне тетя Мария в заплечный мешок жита, килограммов десять.

— Снесешь? — спрашивает.

— Конечно, снесу! — радуюсь я.

Председатель колхоза в город собирался ехать. Тетя Мария меня с ним и отправила. Быстро домчала нас в тележке лошадка, даже жалко, что деревня так близко от города. Высадили меня на Бежецком тракте.

А клоуна-раскидайчика я еще раньше тете Марии подарила.


Горести

На дороге скопилась пропасть народа. И все мешочники. Села я на лавку у дома. Дом чудной: окон нет, одна дверь. Видно, раньше здесь был амбар. Сижу. День прождала, машин нет. Те, что нагружены, пассажиров не берут. Пришла ночь. Мне уж не так страшно, как тогда. Люди кругом, на мешках сидят, дремлют. Я тоже за мешок свой держусь. Смотрю, в чудном доме открывается дверь. Дверь широкая, как ворота. Зовет меня молодая женщина:

— Заходи! Ну чего чураешься? — А мне боязно, за мешок с житом еще крепче держусь. — Да ты не бойся! Нужен мне твой мешок! Иди, ложись.

Осмелела я. Захожу. Затворила женщина дверь. Стало очень темно. Женщина чиркнула спичкой, зажгла керосиновую лампу.

— Есть хочешь?

— Хочу. И пить хочу.

— Я так и думала. Несколько раз прошла, все сидишь. Куда собралась?

— В Калинин.

— А кто там есть?

— Мама, брат.

— Отец на фронте?

— Мы не знаем, где он. Мы из Ленинграда. Говорят, на Дальнем Востоке. Он в тридцать седьмом арестован.

— Понятно, — тихо вымолвила тетя Наталья. — А мы — беженцы из Украины, — кивнула головой в сторону угла. Там на кровати лежали старая женщина и маленький ребенок.

— Вот только и осталось от большой семьи, — женщина тяжело вздохнула.

— У нас никого на фронте, — продолжала я. — Всем письма пишут, а нам нет.

— Спокойнее. Но пишут не только письма, — добавила женщина. — У нас пятеро на фронте. Все время душа болит. — Немного помолчав, спросила:

— Как это твоя мамка решилась одну отпустить?

— Голодно. Тетя Мария звала. Брат и мама не могут. Мама сказа: «Все лишний рот долой». А потом я — большая. Мне скоро четырнадцать лет!

— То-то и оно, что большая. Время еще такое, нельзя расставаться. А потом... Да ладно. Вот суп. На тарелке — хлебушек.

Я никогда никому не рассказывала о своем отце. Может показаться, что я совсем не думаю о нем. Это — неправда. Все, что светлое от детства, — все от него. Что случилось в Ленинграде до войны, я долго не понимала. Два чувства всегда были рядом: любовь к отцу и страх перед кем-то. Этот страх появился сразу, как только остановился поезд, на котором мы уехали из Ленинграда. Страх, что у нас нет дома, что нас выгоняют из детской комнаты при вокзале. Страх, который повторялся из месяца в месяц более трех лет, когда, взяв узелок с вещами и едой, уходила мама отмечаться в комендатуру НКВД. Иногда она брала нас с собой. Мама смотрела на меня и брата глазами, полными слез и тревоги, словно в последний раз. Она, оказывается, выслана из Ленинграда как жена врага народа. Это было страшно произносить вслух. Значит, и мы — дети врага народа? Мы знали, что произошла ошибка. Ошибку нашли бы, но началась война. Мы ждали и боялись. Потому я никогда никому не рассказывала своем отце.

Рано утром тетя Наталья, растолкав желающих уехать, посадила меня на грузовую машину. Кузов машины был засыпан картошкой. На картошке сидели мешочники. Я, вцепившись одной рукой в кузов, другой в мешок с житом, сидела у самой кабины. Замелькали деревни, поля, машина неслась в сторону дома. На душе было хорошо и весело. Проехали почти половину пути, когда на дороге показалась одинокая фигурка. Тощая старушка поднимала руку.

— Некуда! — Крикнул шофер, притормозив возле бабки.

— Заплачу! Хочешь яичек? Вареные! — крикнула, старушка. Конечно, шоферу яичек захотелось. — На, родимый, тут пяток. Ешь на здоровье!

— Бабка, а нас двое, — недовольно буркнул шофер. — Неровно.

— Поделите, — шмыгнула носом старушка, проворно влезая на машину.

Вскарабкавшись в кузов, новая пассажирка протиснулась в середину. Нос большого чайника с творогом уперся в толстую ногу соседки. Машина набирает скорость. Сбоку каменки — глубокая канава, смотрю то на дорогу, то в кабину. Шофер пытается разломить вареное яйцо.

Оно выскальзывает из рук. Еще миг — и машина летит в сторону канавы. Я тоже куда-то лечу и больно шлепаюсь на землю. Рука судорожно отыскивает мешок с житом. Мгновение или вечность. Не пойму, что случилось! Оглядываюсь по сторонам. Среди рассыпанной картошки лежит женщина с разбитой ногой. Валяется чайник, из которого вывалился белый творог. С носика чайника капает кровь. Кругом стоны. Машина — вверх колесами.

В каком-то забытье иду вдоль дороги не оглядываясь, таща на плече свой мешок. Сколько иду, не помню. Очнувшись, сажусь около кустов. Мимо по дороге едут машины. Не прошусь, да и денег у меня нет. Что были, отдала шоферу. К ночи добрела до деревни. На окраине, возле сараев, меня догнали две женщины. Они катили перед собой тележку. На тележке — мешки.

— Чего такая понурая-каурая? Ну-ка, давай твой заплечник! — веселые женщины подхватили мое жито и бросили в тележку. — Не ленись, помогай! — Я вцепилась в деревянную ручку и пошла рядом.

Небо заволокло тучами. Стало быстро темнеть.

— Вот что, — сказали женщины, — ты тут постой, покарауль вещи, а мы пойдем поищем ночлега.

В деревне темно. Может быть, спят, а может быть, хорошая светомаскировка на окнах? Я стою, прижимаясь к тележке, вслушиваюсь в темноту. Смотреть некуда. Темно так, будто на тебя надели черный мешок. Ни луны, ни звезд. Ночь тихая, теплая. Где-то лает собака. И вдруг, перед самым носом, лицо в круглых больших очках. Еще мгновение — и душераздирающий страшный вопль, вопль ужаса и страха. Это кричу я. Ко мне подскочили перепуганные женщины. Они оказались рядом. Женщины стали успокаивать меня. Я до сих пор не знаю, была это явь или видение моего утомленного всеми событиями мозга. Вскоре мы сидели в освещенном доме и пили чай. Потом спали на полу на мягких перинах. Утром я встала рано-рано и, захватив мешок, тихо ушла. Мне было стыдно за свои ночные крики перед хорошими тетями и гостеприимными хозяевами, которым они все рассказали.

Как я узнала потом, в тот день я прошла почти тридцать километров. Иногда присаживалась возле обочин, ела малину. Ягоды на солнцепеке хорошо вызрели, были крупными, сочными. Солнце, румяное и горячее, все ниже и ниже склонялось над землей. Я останавливалась. Порой мне казалось, что больше не смогу сделать и шага, но собиралась с силами, шла дальше. Неожиданно увидела пастуха. Вихрастый мальчишка сидел за кустами, строгал ножиком палку.

— Хочешь молока? — спросил незнакомец.

— Хочу, — отозвалась я тихо и села.

За кустами коровы щипали траву. Было слышно, как они жуют. Пастух взял банку, подошел к пестрой, погладил ее, стал доить.

— На, пей! — молоко было теплое, почти горячее, пахло травой и коровой. — Хорошая у нас Пеструха, правда?

— Твоя?

— Наша. Значит, и моя. Мамка разрешает мне ее дома доить.

— А как же сейчас? Немножко нельзя!

— Нельзя, но ты же голодная?

— Почем знаешь?

— Вижу. А я в Змееве живу.

— Это же рядом с Калинином! — обрадовалась я. — Значит, дома.

— Пять километров еще. Но считай дома, — согласился пастух. — А то оставайся, успеешь.

Но мне не терпелось. Сердце сильно сжималось как-то странно и необычно. При мысли о доме захватывало дух. Такого я еще никогда не чувствовала.


Хлебная болтушка

Работниц молочного завода, где работает мама, так как молока поступало мало, отправляли на лесозаготовки. Истощенные женщины еле тащили себя и растущих, вечно голодных детей. Спасая нас, мама увольняется с завода, не получает хлебной карточки, едет в более сытую часть нашей области — в Бежецкий район. К счастью, война не прошлась по этой земле, не выжгла деревень и сел. Жители не прочувствовали в полной мере всех ее тягостей, поэтому из Калинина и других мест потянулись изголодавшиеся люди обменивать вещи на муку, картошку, лук. Занимаясь портновским делом как самоучка, но со вкусом, мама переходила из дома в дом и обшивала их обитателей. Кормилась сама, а за работу брала натуроплатой — мукой. Привозила ее нам и снова уезжала. Из муки можно делать блины и другие хлебные изделия. Но не было масла. Поэтому мы с братом сотворяли болтушку на воде и варили ее в чугунке, поставленным на таганчик. Иногда мама привозила овес. Феликс молол его на жерновах, и мы ели овсяный кисель. Однажды в глиняном горшке, черпая деревянными ложками собственного производства, доедая кисель, обнаружили на дне утонувшую мышь. Это к слову. Но самое интересное было в том, что наша соседка по «вышке», где мы жили (а стена разделяла комнаты только болтающейся снизу обойной), при участии сына Игоря брала муку. Заходя к ним, мы видели, как они пекут блины. Тетя Рая, не смущаясь, говорила:

— Была на рынке. Вот и купила.

Мама же, возвращаясь домой, удивлялась тому, как мы смогли за короткий срок съесть столько муки. Догадывалась, но не сердилась:

— Они ведь с нами тоже делились, найдя в своем сарае целую бочку, плотно набитую какими-то хрящами?

Правда, это было зимой 1942 года. К тому же соседка спасла меня от слепоты. Мама была в отъезде, когда у меня загноились глаза, закрылись мешками, полными густой зеленой слизи. В больнице вывернули веки, промыли от гноя, чем-то смазали. Я не ослепла.


В госпитале

Наступил самый торжественный день в моей жизни. Меня и моих товарищей по классу принимают в пионеры. Мы выучили слова клятвы, подготовили галстуки из красного ситца, блестящие пионерские значки. На значках изображена поленница дров с языками пламени. Мне кажется, что уже чувствую на груди у себя горячий пылающий костер значка, который надежно скрепит углы красного пионерского галстука. Я волнуюсь: вдруг запнусь?! Не произнесу слов клятвы? Я хорошо выучила. От волнения делаюсь ярче пионерского знамени. На меня смотрят военные. Прием в пионеры проходит в зале подшефного госпиталя, который на Ленинградском шоссе. Собираюсь с духом и, чеканя каждое слово, произношу нужные слова.

Ребята нашего класса — частые здесь гости. Особенно я. Моя мама работает тут сестрой-хозяйкой. В проходной меня знают и пропускают как сотрудницу.

Снова наступила весна. Быстро тает снег. Учась во вторую смену, пытаюсь проскочить улицами, пока не пригрело солнце. Но с каждым днем солнце начинает светить все раньше и ярче, поэтому прихожу с мокрыми ногами. Калоши, что были сделаны на фабриках до войны, изношены. На производствах делают снаряды и прочую военную технику. Вся наша страна живет под лозунгом: «Все для фронта! Все для победы!» Мама ставит набухшие валенки на печку. Я надеваю больничные тапочки.

В госпитале мы пишем раненым письма, старательно выводя буквы. Буквы у меня так и остались круглыми, широкими из-за тетрадей, сшитых из газет. Когда я появляюсь в палате, раненые начинают улыбаться, и обязательно кто-нибудь скажет: «Пришла веселая переменка! Спой, девчушка». И я начинаю: «Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой, выходила на берег Катюша, на высокий на берег крутой. Выходила, песню заводила...» Но сегодня петь не хочется. В коридоре на носилках лежит молодой десантник.

— Почему ему лицо простыней закрыли? — спрашиваю я санитарку.

— Умер, дочка, — отвечает тетя Нюра.

— У вас и умер?

— Ты думаешь, только на фронте погибают? Умирают и в госпиталях. Там еще один на ладан дышит.

Мне необходимо взглянуть, как «дышат на ладан». Я тихонько пробираюсь в одиночную палату. Под тонким одеялом лежит человек. Но почему он такой короткий? Входит тетя Нюра.

— А где ноги?

— Оперировали. Гангрена, — санитарка поправляет мокрую тряпку, что лежит на лбу раненого. Раненый стонет, мечется.

— Ему больно? Я посижу тут?

— Посиди, дочка, посиди. Вот марлица. Намочи ее, как высохнет. Сохнет марля быстро. Раненый очень горячий.

Теперь почти каждый день до начала занятий пропадаю в госпитале. Сижу возле раненого, помогаю кормить. В последние дни дяде Саше стало чуть лучше. Он даже иногда стал слабо улыбаться. Потом приехала жена дяди Саши — Анастасия, краснощекая, чем-то похожая на Зинкину маму. Анастасия плакала в коридоре, била себя в грудь и причитала: «Ах, горе, горе, горе, горе! Зачем мне такой мужик нужен? Что безногому в деревне делать? А-а-а!» Но когда главврач предложила Анастасии подписать бумагу об отказе, о согласии отправить мужа в дом инвалидов Отечественной войны, она разбушевалась.

Анастасия ворвалась в палату, завернула дядю Сашу в одеяло и, как ребенка, понесла. Ее еле уговорили повременить, еле успокоили. Через месяц дядя Саша с Анастасией уехали домой.

— Вот и хорошо, что поехали, — вздыхала тетя Нюра, вытирая слезы. Мне же грустно и печально, будто я потеряла близкого человека.


Письмо

В августе пришло письмо: «Здравствуйте, дорогие наши соседи Фаина, Феликс, Гайда! Пишет вам Леля из Ленинграда. Низко кланяемся. Вот и Сашка просит передать вам привет. Ваше письмо получили. Шло долго. Живем мы сейчас не на Прядильной улице, а на Васильевском острове, ближе к работе. Мы ведь с Сашей трудимся на заводе. Теперь и стар и мал — труженики тыла. Делаем то, что нужно фронту. В Ленинграде неспокойно. Наши работницы шутят: ночью как на вулкане, днем как на дрожжах. Голод пережили, блокада города прорвана. Счастливы — не описать. А как выжили, страшно вспоминать. Многие из нашего дома померли. Баба Маня и ее дед. Фрося жива. Дядя Федя воюет. Нюра с Нонной и младшеньким сыночком Борей умерли с голоду. Дворничиха с сыночком тоже. Вовку насмерть придавило стеной рухнувшего дома. Генка-артист на фронте, сбежал малый. Вот такие дела. Трудно сейчас всем, но мы не сдаемся. Ленинград живет, борется против фашизма. И мы, ленинградцы-блокадники, помогаем как можем. На том и кончаю писать. С низким поклоном Леля и Саша. Июль 1944 года».

Вот и нет моей подружки Нонны, друга детства Вовки. И нашей наставницы дворовой. Генка на фронте. Наверно, в разведке. А где Петька? Надо написать тете Леле.


Шарик

Колька — озорник, но хороший товарищ. Мы дружим с Колькой. Жулька — наша собака. Вернее, она ничейная. Просто мы ее кормим. Под нашим крыльцом у ней гнездо, там щенки. Вчера они вышли за матерью, и ребята их расхватали. Колькина мама разрешила Кольке взять одного.

У Кольки — розовый щенок. Мы назвали его Шариком. Шарик похож на мягкую теплую игрушку. Он тихо лежит на плече у Кольки. Из-под лохматого рыжего лба смотрят два блестящих глаза, как две коричневые пуговицы. Хвост у Шарика короткий, смешной, с закорючкой. Щенок дает себя гладить, перекладывать с места на место, заворачивать в стеганку. Мы все свободное время играем с Шариком, учим служить, носить вещи, таскать портфель. Пес быстро растет. Он громко лает и бегает по комнате. Колькина бабушка ворчит:

— Опять на диване шерсть! Зачем собаке бегать по столу? И вообще зачем держать в комнате собаку? Собака должна жить во дворе, охранять дом.

— Хорошо, — заступается за Шарика Колькина мама, — вот подрастет, станет большой собакой, будет жить в будке.

Да, мама у Кольки замечательная, решаем мы и начинаем строить Шарику во дворе будку.

На следующий год весной Шарик неожиданно стал толстеть. Когда мы его хватали и тискали, он огрызался.

— Да ну его, — сказал Колька. — Характер у Шарика совсем испортился.

— Дорычишься, — говорит Игорь, — раньше за нами бегал, а теперь торчит возле будки.

— Наверно, заболел, но нос мокрый, не сухой, — недоумевали мы.

Но потом Шарик стал вести себя очень странно. Он крутился возле наших ног и скулил.

— Ты чего? — спрашивал его Колька, а Шарик плакал.

Потом он лег на бок и стал повизгивать. Живот у Шарика каменный, твердый. Потом Шарик стал крутиться и жаться к нам, заглядывать в глаза, словно о чем-то прося.

— Ну что ты, Шарик? — погладил его Колька и вдруг воскликнул: — У Шарика под хвостом что-то растет!

Это был щенок. Голова у щенка была большой и никак не вылезала. Мы принялись Шарику помогать. Потом из Шарика вылезло еще четыре щенка.

— Вот тебе и Шарик! — сказал Игорь, — не Шарик, а целая Жучка!


Осень 1944 года

Темным августовским вечером Феликс сказал, что в школу не пойдет.

— Сейчас все, кто может, — громко заявил брат, — работают. Колька Свистун второй год трудится. А я что? Маменькин сынок? Мне скоро шестнадцать! У нас и девчонки идут работать, — кивнул он в мою сторону, — кончится война, образование получим!

— Ладно, — неожиданно согласилась мама, — но сестру не агитируй, мала. Пусть седьмой заканчивает!

Теперь наш Феликс — рабочий класс. Он учится в ремесленном училище. У него форма и рабочая карточка — пятьсот граммов хлеба.

Самая модная сейчас одежда — стеганка. Все ходят в стеганках, даже на ноги шьют стеганые сапожки или шубники из бараньих тулупов. На валенки, стеганые сапожки или шубники надевают баллоны. Баллоны — склеенные из автомобильных шин калоши. У меня красные баллоны. Я ими горжусь. Это считается красиво. Вместо пальто, у которого под воротником спереди и на рукавах болтались ленточки из ткани, теперь у меня стеганка.

— Главное, — говорит мама, — тепло и ноги сухие.

У мамы тоже появилась обнова. Простые люди Америки решили помочь русским, пострадавшим от войны. Прислали свои старые вещи: пальто, платья, обувь. У мамы американское пальто из черной кудрявой ткани, но главное в нем — воротник. Воротник светло- коричневый, с коротким мехом. Он сделан из обезьяны. Пальто висит в комнате на гвозде. Все соседи приходят взглянуть на обезьяний мех. Мы тоже без конца гладим воротник. Интересно же: не овца, не кролик, а обезьяна.

— Хороший воротник, — сердито говорит тетя Рая, — лучше бы второй фронт открыли. Чего тянут? Обезьяны, обезьяны...


Урок зоологии

— Зоо, — говорит учительница, — на латинском языке означает животное. Логос — наука. Отсюда зоология — наука о животных.

Мы любим уроки зоологии и учительницу Любовь Петровну. Мне кажется, что Любовь Петровна боится мышей. А может быть, и не боится. А вот лягушек терпеть не может. Сама призналась: не люблю, больно глупые. На уроках у нас часто бывает весело, такой вот предмет. Ребята нет-нет да кого-то принесут. Однажды Витька притащил ужа. Уж сидел в полевой сумке. Сидеть в сумке ужу надоело, и он вылез. Все страшно перепугались. Девчонки стали визжать и кричать на Витьку.

— Убери ты эту гадость! — сказала Любовь Петровна.

— Разве это гадость? — удивился Витька. — Это — уж. Вы же сами говорили: полезное животное.

— Вот возьми это полезное животное и отнеси в лес, а не мучай.

— Сейчас?

— Сейчас нельзя, на улице мороз обещают. Уж погибнет.

— Понял, — сказал наш единственный нахал в классе Витька, — ну я пошел? — и вылетел с ужом и с полевой сумкой из класса.

А вчера Витька притащил ворону. Ворона важно разгуливала по классу, как будто здесь всегда и жила. Потом ворона взлетела на полку и стала долбить клювом, как долотом, скелет кролика — школьный экспонат. Любовь Петровна страшно возмутилась и выгнала ворону из класса в коридор.

Сегодня на уроке зоологии тихо. Мы сами работаем с учебником. Любовь Петровна получила похоронку. Погиб ее единственный сын Володя — выпускник нашей школы. Любовь Петровна сидит за учительским столом как каменная, только руки дрожат.


Школьный вечер

На школьный вечер к нам пришли гости — учащиеся фабрично-заводского училища, сокращенно ФЗУ. Сначала была лекция, потом танцы под баян. Но так как многие не умели танцевать, решили играть в почту. Каждый на грудь прикрепил номер. У меня тринадцатый. Почтальоном работает Женька Попова. Женька толстовата, но проворна. Мне нравится один мальчик — высокий, кудрявый, под номером десять. Мне хочется с ним познакомиться. Мне с пятого класса хочется познакомиться с кем-то. Мальчишки-одноклассники меня не интересуют, а старшеклассники смотрят на меня как на «малька». И вот появилась возможность завести дружбу.

— Жень, а Жень! — спрашиваю я. — Что надо писать, если хочешь познакомиться?

— Что хочешь, то и пиши, — быстро отвечает Женька.

— Стыдно самой.

— А ты не ставь свой номер! Пусть подумает, кто написал.

— А почему не ставить? — глупо спрашиваю я. — Я ведь познакомиться хочу.

— Тогда ставь, — Женька торопится, в сумке у нее много писем.

Я в нерешительности смотрю по сторонам. Девчонки пишут, мальчишки слоняются по залу, рассматривают плакаты. Женька бегает, собирает записки, передает адресатам. И все тому высокому кудрявому под номером десять. Я останавливаюсь у окна и на клочке бумаги вывожу три слова: «Вы мне нравитесь». Своего номера не ставлю. Записку пересылаю почтой маленькому худенькому мальчику под номером восемь. Ему никто не пишет. Мне — тоже.


Знакомство

Скоро меня будут принимать в комсомол. И вот первое поручение — стать пионервожатой в классе. Пришла знакомиться, подшучиваю над собой, а сама сижу на последней парте и думаю: «Вот бы мне стать вон той девчонкой с белыми косичками, с остреньким носиком и большими голубыми глазами. У ней, наверно, маленькие ноги, не то что у меня». Я смотрю на свои, с острыми коленками. Хозяйка голубых глаз вдруг повернулась и показала мальчишке, сидящему на другом ряду, язык. Язык тощий, узкий, похож на розовую змейку.

«Нет, — решаю я, — лучше буду вон той девчонкой, что сидит на первой парте перед учительским столом. Наверное, ее звать Наташей или Олей». Выбранная мной девочка внимательно слушает учительницу. Две толстые темные косы спокойно лежат на треугольнике отглаженного красного галстука. Я пытаюсь заглянуть в себя. Я уже чувствую: это я. Значит, что получается? Продолжаю размышлять. Человек не может стать другим человеком. Я ведь не могу поменяться с этой Наташей или Олей собой, быть ей?

Из мысленных рассуждений меня выводит звонок. Учительница, взяв со стола журнал, уходит. Я остаюсь в чужом классе. Вокруг меня собираются ребята.

— Ты чего у нас сидишь? — спрашивает вихрастый мальчишка. — Второгодница?

— Нет, — отвечаю я, — не второгодница. А сижу — значит надо.

— Переростков всегда на заднюю парту сажают, чтобы доску не загораживали, — добавляет похожий на первоклассника ученик.

— Дурак ты, Гаврошка! — говорит вихрастый.

— Конечно, дурак! — поддакивает девочка с острым носиком и выпуклыми голубыми глазами, опять показывая Гаврилову тонкий розовый змеиный язычок.

— Если не второгодница, то зачем у нас сидишь? — степенно выговаривая каждое слово, спрашивает круглый, похожий на мяч мальчишка.

— Знакомлюсь, — отвечаю я. — Буду у вас вожатой.

— А-а... — произносят ребята и разбредаются по своим делам. Немного потоптавшись в классе, я отправляюсь в коридор. Через урок начнется вторая смена. Я стану ученицей. Называется, познакомилась... Плетусь по коридору. Навстречу, толкаясь, мчатся перваши, расшалившиеся вчерашние детсадовские.

«Вот бы меня к ним, — уныло думаю, стараясь скользить вдоль стены. — С ними бы я справилась. А то — пятиклассники».

Меня догоняет девочка с темными косами и отутюженным красным галстуком.

— Ты чего ушла?

— А что делать?

— Как это что? Делаться пионервожатой! Ты в каком классе?

— В 7а.

— У нас из 7б была вожатая, — продолжала девочка с косами, — Мария Ивановна к нам ее привела, показала — и все. Больше не приходила.

— Так она уехала! Теперь меня к вам комитет комсомола вожатой назначил.

— Знаешь что, — продолжала пятиклассница, — давай делайся вожатой! Я тебе буду помогать. А то, понимаешь, мне одной трудно. Звеньевые есть, совет отряда есть, давай, а? — черноглазая девочка умоляюще глядела на меня. — Я — Таня. А тебя как?

— Лялька я. Лялькой меня с детства зовут, — покраснела я.

— Лялькой — не надо, — рассудительно продолжала Таня. — Сейчас что делать будешь?

— Так, — уклончиво бормочу я. — Скоро уроки.

— Пойдем еще раз к нам! Я ребятам скажу, чтобы с вопросами не приставали. Пойдем? — и Таня потащила меня по коридору обратно в класс.

Я опять сидела на последней парте и слушала учительницу. Учительница то и дело поглядывала в мою сторону, словно хотела что-то спросить. Глаза у ней серые, строгие, волосы на голове лежат красивым валиком. Она водит длинной указкой по карте, показывая то Грецию, то Испанию. Пятиклассники изучают древнюю историю.

«Как хорошо в пятом классе учиться, все понятно, — думаю я. — Не то что в седьмом. Учишь, учишь, а станешь отвечать, заикаться начинаешь».

Словно подслушав мои мысли, учительница сказала:

— История любит, чтобы ее повторяли и повторяли, такой предмет. Поэтому к следующему уроку, кроме основного параграфа, прочитайте и такие. — Учительница стала записывать задание на доске. — А сейчас, сказала она, обращаясь к классу, — я попрошу вас ответить: что нового вы узнали на уроке?

Я начинаю волноваться. Вдруг и меня учительница спросит? А я вдруг не отвечу? Что тогда? У себя в классе — другое дело. Там можно и глупость ляпнуть. Там свои, поймут. Наш Антипод, так тот специально что-нибудь напридумывает, чтобы посмешить всех. У него все наоборот. Катод на физике он обязательно назовет «Анюткой», а анод «Катюшкой», треугольник — квадратом, а прямоугольник — тупым углом. На геометрии биссектрису назвал крысой. А вот перпендикуляр однажды спутал с окуляром. На перемене честное слово давал, что не нарочно. А может быть, и правда не знал? Слышал звон, да не знает, где он. Вот и выдал! Антипод у нас такой! Все по колено!

От воспоминаний меня оторвал голос учительницы. Она стояла около парты, за которой сидел Гаврошка. Но Гаврилова за партой не было.

— Гаврилов, вылезай, — учительница наклонилась и вытащила Гаврилова из-под парты. Рот у Гаврошки был набит так, что обе щеки стали круглыми, словно за щеки положили по бильярдному шару. — Ну и бурундук! — улыбнулась учительница одними серыми глазами.

«Она совсем и не строгая, — удивилась я, — и совсем молодая».

— Жуй, жуй! — продолжала учительница. — Не стесняйся.

Гаврошка стоял и не знал, что делать. Мне стало очень смешно.

Я вспомнила нашего Антипода. На уроке Антипод засунул в рот кусок хлеба, а его вызвали отвечать домашнее задание. Антипод встал, держась за щеку.

— Что с тобой, Николаев?

— Флюс. Болит. Можно мне не отвечать?

Когда хлеб был съеден, Антипод за щеку затолкал комок из бумаги. Комок получился большой.

— Надо идти к врачу! — сказала, чуть улыбаясь, Марина Федоровна. — Флюс-то, гляжу, растет?

— Угу, — печально мотнул головой Николаев.

Так он и просидел до конца урока с бумажным шаром во рту.

Пока я вспоминала, Гаврилов прожевал бутерброд и снова похудел на обе щеки.

Вдруг я почувствовала легкий щелчок. От моей заколки, что была в волосах, отлетела горошина и запрыгала по парте: тук-тук-тук! «Этого еще не хватало! Я у себя в классе, что ли? Там у нас этим занимается Ежиков. А здесь?» Я оглянулась. Все учащиеся сидели, как положено, и смотрели на карту, возле которой топтался тот увалень, что походил на надутый мяч.

«Кто же это все-таки работает под Ежикова? — Автор горошины не проявлялся. — Чудаки эти пятиклассники, — усмехнулась я про себя. — Почти ничем не отличаются от нас — семиклассников, разве тем только, что девочки не показывают мальчишкам языки».

В этот момент мимо моего носа снова пролетела горошина. Она попала в окно. «Дзинь! Дзинь!» — звенькнуло стекло коротко и весело. Я посмотрела туда, откуда летела эта «птичка», и увидела кудрявого пятиклассника. Он прикрыл глаза веками и делал вид, что это — не его рук дело.

— Ежиков! — вырвалось вдруг у меня.

В классе захохотали.

— Садись, Петушков! — сказала учительница. — Сцилла съела Харибду! Придумал же!

Прозвенел звонок.

— Ну как? — подскочила Таня.

— Нормально. Как у нас. Такие же Ежи и Антиподы.

— Гавриловы и Петушковы? А какие Антиподы? — не поняла Таня.

— Да по физике проходят.

— А-а, — протянула Таня. — Пионервожатой будешь делаться?

— Буду, — ответила я, — но не знаю, получится ли?

— Получится, обязательно получится! — засмеялась Таня.


Сочинение

По литературе нам задали написать сочинение на тему: «Красота. Как ты ее понимаешь?»

Я долго думала. Помог тюльпан, уже засохший, что подарила мне тетя Рая на день рождения. Мое сочинение вывесили на доске объявлений, и все его читали. Рядом висело сочинение Женьки Поповой. Писать о своем сочинении не хочется, а вот Женькино хочу пересказать:

«Как я понимаю красоту? Вот падает с неба снежинка. Она лежит у меня на рукавичке, и я ее рассматриваю. Какая она узорчатая, словно крошечная салфеточка, которую может связать моя бабушка. Снежинка растает, а салфеточка или подзор, что свяжет моя бабушка, будет жить, служить людям. Потом придут другие и тоже что-то сделают, создадут. Скоро весна, зацветут сады. Земля покроется зеленью и цветами. Моя мама срисует их на ткани. Она была художницей на фабрике, где делают ситцы. Немцы сожгли нашу «Пролетарку», а люди ее восстанавливают. Мы еще будем носить красивые яркие платья. Только сначала надо разгромить немецких захватчиков, уничтожить Гитлера, главного фашиста. Вернется папа и построит новый дом, еще лучше того, что сожгли фашисты. Ты только, папа, вернись! Вернитесь все, кто еще живой! Совсем нехорошо, когда люди плачут. От слез они делаются некрасивыми и старыми».


Победа

Какое яркое апрельское солнце! Как радостно на душе! Я иду по Заволжью, шагаю прямо по шпалам.

— Эй! — кричит солдат. — Не видишь? Давай в сторону!

Я сворачиваю на тротуар. На улице трамвайные пути ремонтируют немецкие военнопленные. Фрицы укладывают на землю просмоленные шпалы. Я смотрю и удивляюсь: обычные люди! И носы без выворотов, как на плакатах. Вот только ботинки на толстой деревяшке.

— Горе-победители, — ворчит старый дед, которого обгоняю. — Работайте, работайте! Душегубцы!


Кстати ...

Впервые я себя почувствовала счастливой в 15 лет. Калинин. Весна. Шагаю по улице Верховской, ныне Горького, прямо по шпалам. Солнце заливает улицу ярким светом. Пути ремонтируют немецкие военнопленные. Они совсем не страшные, — отмечаю про себя, — обыкновенные люди, и нет вывернутых ноздрей и выпученных глаз, как на плакатах, только вот обувь у них странная — деревянные подошвы у тряпочных ботинок. За пазухой правой рукой, в кармане на груди, придерживаю небольшую книжицу — комсомольский билет. Я — комсомолка!

— Эй, — кричит солдат-охранник, — давай на тротуар, не видишь? Ничего я не вижу: ни солдата, ни немцев. В памяти только солнечный день весны и огромное счастье.


В райкоме ВЛКСМ мне только что вручили комсомольский билет.

А потом был май. Все знали, что скоро войне конец. Но известие о победе пришло все равно неожиданно. Ранним солнечным утром поднялась суматоха. Незнакомые люди, как родные, прямо на улице обнимались и плакали. Мы, будто сумасшедшие, носились от дома к дому, стучали по ставням, по стенам, по дверям и воротам, кричали:

— ПОБЕДА! ПОБЕДА! ПОБЕДА! По-бе-да-а-а!


Ностальгия

Литературно-документальное произведение, пусть оно и обозначено словом «документальный», всегда слегка, но отличается от истинно-документального. В данном случае это касается нашего дома на Новобежецкой улице. Дом первого этажа состоял из нескольких комнат, расположенных словно в тетрадке по русскому языку — в линеечку. Если смотреть с улицы, то справа шла длинная комната, поперек перегороженная так, что получались две комнаты. Там жила «милиционериха». Мужа ее не взяли на фронт, так как много детей, к тому же они срочно заводили еще одного. А так как муж работал милиционером, то ее и прозвали «милиционериха». Очень скандальная женщина. Оно и понятно — много ребят. У «милиционерихи» была привычка все съестное выставлять на окно для всеобщего обозрения. А уж если что печет, то поставит на подставку. А мы знали, что дети ее всегда голодные. Да и мы не сытые, но делились. Во второй, узенькой продольной комнате, жила интеллигентная немолодая дама с дочерью-врачом. Муж врачихи был политическим осужденным, куда-то сослан. Но мы потом видели его вернувшимся. Жили они очень тихо. А вот в третьей части дома, самой большой, под нами жила соседка по фамилии Баринова. Она действительно соответствовала фамилии. Сзади дома пристройка, где жила женщина-певунья. Когда закончилась война, к ней приехал жених, сыграли свадьбу. Он стал работать в милиции. Все время на протяжении нескольких лет я встречала его в магазинах в обществе молодых парней. Когда они появлялись, можно было свободно ходить, не думая о своих карманах и кошельках. Такая у него была служба. А еще я помню, как он жаловался маме, говоря:

— Девка-то моя оказалась стародевкой. Никак не сделаю из нее бабу! Все заросло.

Но мы больше дружили с теми, что жили во дворе в длинном флигеле — с тетей Марусей Сдобниковой, работавшей на хлебозаводе. Она подтаскивала то в лифчике, то в ... и хлеб, и мучку, и сахарок. Мы у ней покупали. Еще дружили с Грачевыми. Муж у Грачевой маленький, щупленький, вредненький, а дочь потом училась на врача, была не очень способной, но упертой. Сидела на чердаке своего сарая и зубрила, вгрызалась в медицину. Недавно зашла в этот свой дом. Вышки нет, планировка комнат другая, все старое, в запустении, а люди живут уже другие. И от моих трех тополей под окнами дома одни полусгнившие пни.



Глава 2. СИМФОНИЯ В МИНОРЕ

Великая Отечественная война закончилась нашей победой. Фашизм вместе с Гитлером ушел со сцены на страницы исторических книг. Вторая Мировая война переходила в новую фазу — в холодную. Но нас, подростков того времени, из-за возрастного недопонимания это мало интересовало, ибо послевоенные неурядицы продолжали терзать. Все те же хлебные карточки, та же битва за выживание. Кстати, о патриотизме. Да, он был большому счету, но не по малому. Вспоминаю высказывание одного литературного критика по отношению к моей рукописи «Тетрадь в клеенчатом переплете»: «Как могла советская девочка поднять руку на атрибуты государственной власти? Поступить так с плакатами, сшив из них одеяло?»

Не видел тот критик пепелищ больших поселений, выжженных деревень и городов с сиротливо торчащими скелетными останками печей. А вокруг — холодную безжизненную пустыню с вымерзшими человеческими телами. Не видел под глазами вконец истощенных людей полупрозрачные, с желтоватым оттенком мешки — броские признаки голода.

Я хочу, чтобы дети и подростки никогда не испытали чувства настоящего голода, когда в теле нет ничего в запасе, когда клеточка растущего организма кричит, стонет и, обессилев, отключается, чтобы сохранить себя. Это называется голодный обморок.

Я учусь в седьмом классе школы №3, что в Затверечье. Сегодня в школе дадут по круглой булочке, которая меньше детской ладошки. После занятия идем к Таньке. Живет она на улице Верховской в одноэтажном каменном доме. У них тепло, и здесь угощают морковным чаем. В их доме и в доме-флигеле много комнатушек, в каждой по семье. Не знала я тогда, что эти два каменных дома раньше принадлежали купцам Арефьевым, что в них сам царь Петр Первый бывал, что здесь в будущем будет создан Музей тверского быта. А во флигеле сначала разместится поликлиника, а потом музейные художники-реставраторы. Вот как время-то все расставляет?! И улицу Верховскую теперь не узнать. Она называется уже не Верховская, а Горького. И деревянных домишек давно нет. Только в музеях их фотографии да в моей памяти, отпечатавшись, хранятся.

Закончив семилетку (тогда не было девятилетки), поступаю в индустриальный техникум. Там учится мой брат Феликс. Он старше меня на два года. На первом курсе — практика на механическом заводе, что во Дворе Пролетарки. Изучаю токарный станок, учусь обтачивать металлические болванки. Сначала интересно, потом становится скучно. Крутится эта тупая болванка, разбрасывая металлическую стружку. Блестит она занятно, но мастер требует работать в очках. А еще стружка колется, когда убираешь станок. Перешла на второй курс. Оценки — только «хорошо» и «отлично».

Неожиданно мама предлагает мне ехать учиться в Ленинград. Тем более что про нас органы НКВД, похоже, забыли. Нет тех пугающих визитов отмечаться каждый месяц, нет угрозы ареста, что висела над мамой. Мы ведь не были на оккупированной немцами территории. В характеристиках еще много десятков лет нужно будет всем обязательно об этом упоминать. Словно люди виноваты в том, где их настигла война.

Что явилось решающим по вопросу моей учебы, сказать трудно. Желание матери вернуть дочери родину? Дать возможность стать снова ленинградкой? Или еще мотивы личного характера? Маме всего сорок три года, а она активная женщина. В Ленинграде живет мой двоюродный брат Володя Бородиновский с женой Валентиной. Вале двадцать лет, а Володя уже горел в боевом самолете, следствием чего вскоре будет операция по удалению одного легкого. Это была первая подобная операция, сделанная советскими хирургами. У брата Володи та же квартира, в которой они жили до войны, до ареста родителей. И в том же доме, где жили и мы до высылки нас из Ленинграда. Володин отец, дядя Ефим, мамин родной брат, рабочий, бывший балтийский моряк, как мы узнали позже, расстрелян еще в 1937 году как враг народа. Мать — Мария Герасимовна Корзова, по мужу Бородиновская, — в дальневосточных лагерях. Сестра Полина с дочкой Люсей из блокадного Ленинграда была вывезена через Ладогу в Ульяновск, где и проживает.

Ленинград встречает санпропускником. Пассажирам необходимо пройти санитарную обработку. Проверив людей на вшивость, отправляют в душевую. Вещи и одежду прокаливают в сушилках. Если обнаруживают насекомых в волосяном покрове, в нательном белье, а их имеет почти каждый второй из-за отсутствия мыла и других моющих средств, кроме золы, то носителей этих поганых мелких существ подвергают спецобработке. Государство ведет трудоемкую массированную борьбу с последствиями войны на людском поле битвы.

После приезда в Ленинград я зашла по поручению мамы передать привет довоенной знакомой Елене Павловне. Женщина средних лет встретила меня с непередаваемой радостью. Но поражена я была не только этим, а еще и тем, что на стол она поставила небольшую тарелочку, в которой лежали кусочки настоящей селедки. А прозрачного растительного масла было налито по самые краешки селедочницы. Не какая-то там олифа, а настоящее желтое подсолнечное масло! На большой тарелке Елена Павловна принесла из кухни только что сваренную картошку в мундире. Удивительные эти ленинградцы! Ведь все живут с хлебными карточками и продолжают, как и мы в Калинине, голодать. Оказавшись в старом, но для меня новом, городе, пришлось самой решать, куда поступать учиться.


Кстати ...

Подросток

Я не думаю, что пятнадцатилетние подростки разных эпох очень отличаются друг от друга. Несомненно, современные более знающие, более начитанные, рано овладевают компьютером, вхожи в Интернет. Я не об этом. Взросление человека обязательно идет через подростковый период. Максимализм мышления, с одной стороны, отсутствие опыта, логического предвидения — с другой, приводят порой ко многим ошибкам, могут обжечь, не дают результата. Но не надо забывать и того, что каждый человек все равно сам проходит свой путь, сколько ни говори, что халва сладкая, а утюг горячий. А в вопросе выбора профессии зачастую за подростка такие вопросы решают семья, ее традиции. Технари видят в своих детях технарей, врачи — врачей, учителя — учителей. А бывает и наоборот — отговаривают получать оные. Современная школа профориентацию начинает с восьмого класса. Так удобно для школы, для составления расписания, иногда и от планирования педнагрузок для учителя. А сами учащиеся еще и не знают, кем хотят стать. Да и конкурсы в учебные заведения немалые, а теперь и стоимость обучения делают то, что после окончания школы многие подают документы не в одно, а, бывает, сразу в несколько учебных заведений. Куда попадут.

Я бы в первую очередь, и на бюджетной основе, зачисляла в студенты тех, кто, не пройдя по конкурсу год, второй, иногда и третий, подают документы в одно и то же учебное заведение.


Выбрать учебное заведение было трудно. Тогда не было реклам, буклетов. И я решаю идти туда, где больше мальчишек: в Ленинградский авиационный техникум приоборостроения. Тем более что Генка, сын дяди Феди Корзова, собирается поступать туда же. Меня приняли на второй курс, а Генка поступать передумал. В Ленинграде, как и во всей стране, хлебные карточки. Мне как учащейся положено пятьсот граммов хлеба и талон на обед. Живу у Володи.

Неожиданно из Ульяновска приезжает Полина с семьей. Решила остаться жить здесь. Поэтому я переселяюсь в общежитие. В комнате шесть кроватей с тумбочками, как в больнице. В возрасте шестнадцати неполных лет я попала на совсем новый уровень жизни. Глубокая затверецкая провинциалка с прочными, почти деревенскими, устоями и взглядами на жизнь большого города, с одной стороны. С другой — ощущается разница в образовательной подготовке: завышенные оценки преподавателей школ и индустриального техникума никак не стыкуются со знаниями второго курса авиационного техникума. Я борюсь изо всех сил, но мой нематематический склад ума бьется о гранит сопромата и других технических предметов. Чтобы как-то войти в русло учебы, я сблизилась с однокурсницей Люсей. Не только потому, что она — «хорошистка». Мама Людмилы умерла в блокаду, Люсю взяла к себе тетка. Тетка вместе с мужем в Германии, где он дослуживает. Поэтому Люська живет в квартире одна. Мы с ней близки по духу, так как обе обделены вниманием взрослых. Я часто ночую у нее. И как результат меня выписывают из общежития. Жить в квартире без взрослых — мечта почти каждого подростка. Но это и опасно. Однажды в подворотне нас подкараулили ребята примерно нашего возраста. Когда мы открыли ключом дверь, они ворвались вслед за нами, стали хватать, прижимать и целовать. Если бы не дворничиха, услышавшая шум и крики, не знаю, чем бы все это кончилось. А в техникум поступило сообщение от Люськиной соседки-старухи, что мы ведем недозволенный образ жизни. Бабка очень завидовала Люськиной тетке, что та из Германии привезла много всякого добра. Помню, как одна преподавательница, старая дева, даже не вникнув в суть, мимоходом бросила фразу: «Таких надо на сто первый километр выбрасывать». Наверное, она была не ленинградка, а из тех, из-за которых нас и выбрасывали.


Сказано по случаю...

Получив в юности острый несправедливый укол в сердце, я всю жизнь очень внимательно отношусь к детям и подросткам, стараюсь понять причину проступка, да и вообще, есть ли он, этот самый проступок. Непонимание порождает неправильную оценку. Неправильная оценка рождает сопротивление. А где сопротивление, там злость и грубость. И в том, что часть молодежи не любит пенсионеров, виноваты порой сами пенсионеры. Надо быть мягче, терпимее, снисходительнее, почаще вспоминать себя в молодости.

А еще мне хочется сказать, что Ленинград того времени, за редчайшим исключением, был городом, населенным удивительными людьми, многие из которых помнили революционные события в Петрограде, были свидетелями репрессий, потеряли близких в блокаду. Я бы сказала, это был город настоящих интеллигентов по самому большому счету, щепетильных даже в малом. Коренного ленинградца легко отличить от приезжего.


Марианна

Я хочу немного рассказать об одной маминой знакомой — Пескишевой Марианне Ивановне, враче по профессии. Мама был с ней знакома давно, хотя и не поддерживала связи после высылки в Калинин. 5 марта 1953 года умер Иосиф Сталин. К руководству страной чуть позже пришел Никита Сергеевич Хрущев. Наступила оттепель по отношению к репрессированным.

Мама одной из первых стала добиваться возвращения. Но для этого нужна была ленинградская прописка. Марианна Ивановна, не задумываясь, прописала маму по адресу: улица Чайковского, дом 21. И это при том, что вместе с Марианной жили две ее дочери — Люся и Ляля.

Как интересно устроен мир! Через несколько лет Ляля выйдет замуж за сына известного поэта — за Сашу Прокофьева. От совместной жизни у них рождается сын. Внука дед не хотел признавать. Он также игнорировал и сына. Прокофьев-младший страшно пьет. Эту пагубную привычку, как считают многие, он получил от того, что хорошо снабжался деньгами в детские и юношеские годы. Одним словом, как это бывает у занятых людей, чтоб ребенок не мешал, взрослые от него откупались. Ляле с мужем было очень трудно. Она все делала, чтобы его спасти. Однажды, по его же просьбе, закрыла одного в квартире. Не найдя в доме спиртного, Саша использовал содержимое домашней аптечки, отравился и вскоре умер. Все это было потом, когда я снова жила в Калинине.


Чем дальше я углубляюсь в недра памяти, тем многограннее и ярче всплывают сюжеты пережитых жизненных сцен. Островки разрастаются в целые континенты, наполняются разноокрашенными эмоциональными событиями. Ленинград. Его проспекты. Величественные львы. Разводные мосты над Невой. Праздничные салюты. У причала легендарная «Аврора». Дворцовая площадь. Исаакиевский собор. Мариинский театр и худенькая, с синяками под глазами, девочка, которую в театр пропускают бесплатно. Я упиваюсь увиденным и услышанным. Как малый ребенок, за короткое время наверстываю то, чего не могла, не имела раньше. Замечательные балеты, знаменитые балерины, прекрасная оперная музыка. Все это вместе, перемешанное со страданиями и недопониманием взрослых.

Оказавшись в 1946 году в городе, где родилась, где начиналось мое безоблачное счастливое детство, я старалась познакомиться со всеми, кого знала мама. Помня, что все живут, получая хлеб по карточкам, перед тем как однажды прийти к Пескишевым, а с пустыми руками приходить неприлично, хочу купить пирожное в коммерческом магазине. В таких магазинах много всего. Но у меня хватает только на одно пирожное — бисквитное, с розочкой. И на те деньги, что прислала мама, делаю покупку.

Тетушка Марианна Ивановна, не зная всего этого, написала маме, что я транжирка и швыряюсь деньгами, и чтобы мама меня не баловала. Какое баловство?! Полкило хлеба в сутки и один талон на обед! Поев в столовой на одной стороне Невского, я переходила на противоположную сторону — в другую столовую — и съедала вторую порцию бескалорийного обеда. Талоны отоваривали и на сутки вперед. А пайка хлеба? Как правило, уничтожалась за один присест. Можно было взять хлеб и за завтрашний день. Иногда только через сутки или двое я могла снова поесть. Когда хлеб был в руках, делить его на кусочки было невозможно. Порой темнело в глазах и подкашивались ноги. Порой казалось, что и есть уже не хочется. «Транжирка!» Горечь от недопонимания была для меня особенно жестокой. С Пескишевыми связано и такое событие: у Людмилы день рождения. В гости меня пригласила Ляля, но и предупредила: «Приходи, но ничего не ешь. Всего так мало».


Рассказано по случаю...

Прошло более шестидесяти лет, а точнее, шестьдесят три года. Сегодня семнадцатое число. Пасмурный день грязного ноября 2009 года. Два совсем непримечательных будничных дела вдруг всколыхнули затуманенные временем события середины XX века. Захожу в магазин «Букинист». Директором здесь работает интереснейший, милейший, обходительный, знающий литературу и людей Николай Николаевич Рассудков. Оттого и тянутся к нему писатели, архивисты, музейщики. Люди, интересующиеся литературой прошлого и настоящего времени. Он всегда старается разыскать нужную книгу, придержать для кого-то появившуюся, подсказать, дать совет. Все-то знает Николай Николаевич. Помогает ему в делах Людмила Владимировна Кадочникова, молодая, но тоже ас в своем деле. Этим людям можно посвятить не одну страницу данной повести.

Сегодня цель моего визита в магазин банально проста — нужны бумажные закладки для сборников и держатели с лапочками. Каждую часть своей новой пухлой рукописи я скрепляю этими зажимчиками. Неожиданно Людмила Владимировна говорит молоденькой продавщице: «Никаких чеков от покупателя. Это — подарок от фирмы». Почему мне дарят? Или теперь такие правила торговли? Я же в состоянии оплатить чек на сумму в 25 рублей? Я воспротивилась, но сердце у меня защемило от воспоминания.


Ленинград. 1946 год и начало 1947-го. Общежития меня лишили. Из техникума я ушла не только из-за сплетни той старухи, а от понимания, что это — не моя будущая профессия. Теперь и хлебной карточки нет. Комната в коммунальной квартире. Это комната дяди Феди Корзова. Сам он живет у тети Шуры возле Московского вокзала на Лиговке. Через крошечное окно на уровне земли видны только ноги прохожих. В комнате одна кровать. Укрываюсь вместо одеяла своим пальто. На электроплитке тушу капусту. Боюсь, вдруг соседи узнают, что я трачу электроэнергию. Керосинки у меня нет. И не понимаю, что все видят, как вращается диск общественного счетчика, а запах вареной мороженой, без соли и масла, капусты проникает всюду. Вот они, эти ленинградцы, пережившие блокаду. Уехать обратно в Калинин не решаюсь. Что скажут затверецкие соседи? Да и денег для покупки билета нет.

Поэтому хочу идти работать на фабрику — кондитерскую. Почему на кондитерскую? Да потому, что там конфеты. Мне не повезло. Окно отдела кадров было закрыто. Да разве взяли бы на работу подростка? А если бы взяли? Моя жизнь потекла бы по другому руслу. Это и есть судьба. Куда приклонить голову? У Володи с Валей беда — умер новорожденный ребенок. У Володи туберкулез в открытой форме. Вспоминаю про Басуевых. Басуевы жили на Литейном проспекте. Жена Басуева встретила меня приветливо (самого Басуева уже не было в живых), много расспрашивала о жизни в провинции.

Басуевы, Басуевы! — зазвучала вновь симфония памяти. Потянулась струна воспоминаний на мамину родину — в Белоруссию.

Андрей Басуев — мамин двоюродный брат, я думаю, по ее линии. Я иногда спрашивала маму: «У тебя черные глаза, у меня тоже. У брата — голубые, прибалтийские, как у папы. Скажи, ведь прошла конница Мамая по нашей генетике?» И дядя Ефим, мамин родной брат, имел выразительные черные южные глаза, но не раскосые, не в виде щелочек. А фамилия Басуевы? Тут явно веет Востоком. В молодости у меня уголки глаз казались чуть приподнятыми к вискам. Время опустило их до разреза обычных русских глаз. В нашей наследственности где-то явно проявлялись законы Менделя.

На подобные вопросы мама ничего не могла ответить. В свое время она тоже не интересовалась наследственностью. Все как у обычных людей. Ведь только графы да князья делали записи, заказывали фамильные портреты своих предков. Больше имели для всего этого и средств, и времени. Да и образованности тоже. Так устроен мир. Да и сейчас в этом вопросе мало что изменилось. В основном только краеведы, музейные работники да писатели занимаются прошлым, но держат в этом курс на публично известных людей.

А вот про своих ухажеров мама рассказывала больше. Одному из них, молодому политработнику, в Гражданскую войну она так вскружила голову, что, получив отказ, он застрелился на кладбище. Впрочем, возможно, у него была другая причина.

Однажды мама флиртовала с руководителем музыкальной бригады Александровым, не исключено, что тем самым, что впоследствии стал знаменитостью. Мама была приглашена в гости. Это были двадцатые годы, с продовольствием туго, а потому не ждали богатого угощения. На столе сначала появились щи. Согласно белорусской традиции, ели щи не с хлебом, как у нас, а прикусывая картошкой. Мама хорошо поела. Потом по очереди пошли несколько «перемен». В те годы считалось: чем «перемен» больше, тем богаче стол. Одним словом, было подано более двадцати блюд. И с каждым разом все вкуснее и вкуснее. Смотрит мама на все, а есть уже не может. А не есть — значит, хозяина обижать. Это сейчас на стол ставят все сразу, потом принесут горячее, чуть позже наступает чаепитие с выпечкой, тортами и конфетами. В каждом историческом времени — свои правила и традиции. Нет больше винегретов. Настала мода разных салатов.

Был у мамы ухажер в Улле — есть такое местечко в Витебской области Белоруссии, это ее родина. Однако, приехав в Ленинград погостить у брата Ефима, мама познакомилась с его сослуживцем — демобилизованным моряком-латышом Рейнгольдом Яновичем Лагздынем. За него и вышла замуж, сбежав от белорусского жениха.

На этом повествование про гостевые обеды не заканчивается. Пригласили маму с папой в гости к Басуевым. На званом ужине первым подали суп. Гости съели все до капельки. Мама же, помня историю с белорусским угощением, чуть-чуть попробовав, отодвинула тарелку. Потом принесли еще чего-то, но очень мало. На этом ужин и закончился. Это были голодные послереволюционные годы, примерно 1922-1923 годы.

В 1924 году у моих родителей родилась дочь, но от холода она умерла в роддоме. Если бы не смерть моей сестры, не появилась бы я на свет. В 1928 году родился брат Феликс, через два года — я. После меня мама не оставляла на жизнь зарождающихся братьев и сестер. А их, по маминому счету, должно было быть еще четырнадцать.

Андрей Басуев был первым секретарем города Кронштадта. Когда в 1937 году арестовали моего отца, боясь ареста, он отказался от родства. Впоследствии, рассказывала жена Басуева, очень переживал. Умер рано, но не в застенках НКВД и не в муках, как мой отец и дядя Ефим.

Почему я сейчас вспоминаю эти события из маминой и своей жизни? Потому что пытаюсь понять, что происходило с каждым из нас. Оставшись в подростковом возрасте наедине с собой, я искала тепла в людях, в том числе и отцовского. Помню, как, идя по Затверечью, когда мне было лет восемь-девять, мечтала кроме мамы иметь пусть чужого, но папу. В возникшей ленинградской ситуации я вспомнила про Аркадия Степановича. Я знала, что когда-то он был неравнодушен к моей маме. Когда арестовали отца, мама пыталась спрятаться за его спину. Аркадий Степанович тогда работал поваром в ресторане. Но все боялись энкавэдэшной инквизиции.

И вот 1947 год. Закончилась война. Ленинград пережил блокаду. Адресами своих знакомых на всякий случай снабдила меня мама. В то время они редко менялись у коренных ленинградцев. Аркадий Степанович, как и прежде, жил на Старом Невском в коммунальной квартире. Как мне показалось, он обрадовался, увидев меня. В его взгляде я почувствовала что-то родное, отцовское. Но через минуту его поведение стало другим. Взглянув на меня еще раз, прикрыв за собой дверь в комнату, он быстро ушел и принес из кухни куски хлеба. Неужели он знает, что я голодная? И что у меня нет даже карточки? Он неловко сунул мне в руки бесформенную упаковку с торчащими из нее слишком зажаренными кусками. А во мне уже боролись два чувства: голодная потребность в пище и человеческое достоинство. Молча держу завернутые в тряпку куски. Отказаться? Но, словно загипнотизированная видом хлеба, не могу. Смириться? Тоже. Чувствуя все свое ничтожество, ухожу. Больше Аркадия Степановича я никогда не видела. Только голос его сожительницы, выскочившей в прихожую, словно скрежет старого ржавого корыта по ленинградской булыжной мостовой, помнила долго.


К слову...

Конфеты-подушечки

Подушечки обожает мой старший зять Николай Петрович Кулагин. У матери он был вторым ребенком из шестерых. Почти все дети были от разных мужей. После войны мужчин поубавилось, а женщины оставались женщинами. Вот и родили. Маме Николая предоставилась возможность выйти замуж, а Кольке — два года. Отдала в детдом, там он и вырос.

Сейчас мой Николай Петрович — состоятельный мужчина. Дальнобойщик. Всю жизнь за рулем, водил по стране двадцатитонку, чуть не пропал в Таджикистане, когда там случилась война, затем пересел на грузовую «Газель», выстроил каменный дом в Затверечье. Говорят: «На трудах праведных не наживешь палат каменных». А вот нажил! Только долго строил. Вместе с моей дочерью доращивали Машу от первого Елениного брака и вырастили совместную дочь Дарьюшку. Да и я строиться помогала, как могла!

При чем тут скрепки, маленький блок бумажек для наклеек? Мелочь для магазина, для меня. Но я их взяла для того, чтобы вновь прочувствовать всю остроту тех мыслей и написать эти строки. Пусть они будут напоминанием того, что в человеке должно быть на первом месте достоинство: и у взрослого человека, и у подростка.

Другое обыденное событие этого же дня. Магазинчик, на котором написано: «Мы открылись». Обычная надпись на обычной торговой точке. В магазине много разных конфет. Я люблю сладости. А еще люблю, чтобы моя большая хрустальная ваза, подаренная учителями, когда выходила на пенсию, была наполнена конфетами. А в нее, ни много ни мало, вмещается почти два килограмма. Эта привычка ее наполнять возникла в связи с работой в качестве руководителя детского музыкального театра. Дети часто бывали у меня, особенно когда театр располагался в школе рядом с моим жилищем. Мы пили чай, разговаривали на разные темы, было весело, радостно, а главное — сладко. И вот захожу я в магазинчик и вижу конфеты-подушечки.

Купила триста граммов подушечек, попробовала. Вкусные, но не те, что продавались в ленинградских коммерческих магазинах после войны. И вновь память хлестнула меня и прошлась плетью по телу. Всплывает образ той же худенькой девочки, стоящей на углу Литейного и Невского проспектов, с цветными квадратиками конфет-подушечек. Купив сто граммов, продаю поштучно. Покупают по одной-две конфетки те, у кого не хватает денег на сто граммов. А меньше в магазине не взвешивают. Бизнес дает доход в виде двух-трех штук, если в магазине не обвесили. Вот что делает голод с человеком-подростком, превращая его в спекулянта. Это сейчас спекуляцию называют предпринимательством. Не произвел, а перенес или перевез с одного места на другое — вот и все. Барыш в карман. Такие пред-при-ни-ма-тели, словно трутни или рыбки-прилипалы на теле большого организма. Базары заполнены такими предпринимателями, скупающими у производителей все на корню.

Выхожу из магазина, сажусь на скамейку, что на троллейбусной остановке у городской бани. Мужчина лет пятидесяти спрашивает:

— Позвольте, я тут посижу. Внука на карате привел. А мне лучше на воздухе.

— Хотите конфет? — спрашиваю. — Не люблю есть одна.

— Подушечки? — удивляется новый знакомый. — Моя мама тоже их любит. Спасибо!


Кстати...

— Моя мама тоже любит подушечки!

Это слово «тоже» сняло напряжение в моих мыслях. Значит, я выгляжу как его мама и не могу быть предметом мужского интереса. Почему-то на память приходят две истории. Одна случилась в Сухуми. Сижу на скамейке на берегу моря. Рядом — абхазские старички. Сидим молча. Один из них, сухонький, видно, очень старенький. Мне почему-то стало его жаль, подумала: «Вот ведь, старость — не радость, сидит с прогнувшимися коленками». Я с ним заговорила о погоде, о прекрасном климате в Абхазии. Вечереет. Темнота на юге наступает мгновенно. Ухожу в свою обитель, что в виде сарайчика, где мое лежбище — раскладушка с подушкой — смотрит прямо в проем распахнутой двери. Со мной снимают «квартиру» еще две девицы.

Раннее утро. С моря веет прохладой. Вставать не хочется. Успею. Дети в Калинине в пионерском лагере. Две недели буду, как говорится, «гонять дуру», хоть раз в жизни, вдали от Родины свободна. Впереди — прекрасный южный солнечный день с купанием на море.

И вдруг вижу: к двери приближается тот старичок, с которым общалась накануне вечером. Но его трудно узнать! Подтянутый, в черкеске, подстриженные, длинные, как пики, усы по-боевому торчат в разные стороны. Оказывается, он пришел свататься. На мой отказ удивленно воскликнул:

— А я еще могу!

Вот что значит Кавказ и его обычаи. Никогда не разговаривай даже с дряхлыми на вид абхазцами.

Вспоминаю другой случай. Отдыхаю где-то в пригороде Сочи. Старшая дочь Елена замужем, живет у мужа. Младшая дочь Тамара уехала к жениху в Тамбов. Я еще молодая, но пенсионерка. Захожу в хозяйственный магазин: надо что-то на память купить. За мной по следам идет старичок, чуть моложе того абхазца. Помня историю в Сухуми, не отвечаю на вопросы. А он говорит, что живет один, жену схоронил. В дом нужна хозяйка. Я молча покупаю цветную металлическую банку для хранения круп. Он тоже покупает точно такую, из той же серии. Я ухожу. Он прижимает к груди покупку и говорит мне вслед:

— Это — память о тебе, моя хорошая!

— И почему ко мне на юге все старики цепляются? — спросила я неожиданно у сидящего рядом мужчины.

— Что? — не понял сосед по скамейке возле троллейбусной остановки. — А вот и мой трейлер — транспорт усатый подошел! До свидания. Будьте здоровы!


Рассказано по случаю...

Через сутки, 18 ноября 2009 года, в два часа ночи пишу эти строки. Пока не выскажусь, хотя бы на бумаге, не усну. Позвонить кому- либо из знакомых или своим детям — поздно. В квартире нет ни одного живого существа. Были тараканы, но мы с соседями их вывели. Кошки нет. Не завожу. Скотина требует ухода и внимания, а тут и к себе — никакого. «Гипертоникам ночью положено спать», — говорю неизвестно кому. Наверное, своей большой фарфоровой кукле, зайцу, сидящему с вечно открытым ртом, да негру с зелеными нарукавниками.


Снова Калинин

Зимой 1947 года я возвращаюсь в Калинин. Поезд медленно отъезжает от перрона Московского вокзала. Еду спокойно, с билетом. А не то что в прошлый раз, под лавкой, съежившись, прижавшись к грязной стене. Противная история. Билетов не было, вошла в вагон, появились два проводника в железнодорожной форме, взяли деньги, сказали: «Подвезем тебя до Калинина». Это были мошенники. Настоящая проводница заявила, что ничего не знает, будет проверка, высадят тут же. Вот и пришлось всю дорогу лежать под лавкой.

Мимо окон вагона проплывают разрушенные войной предместья Ленинграда. Печальные картины, как и мои мысли: насовсем покидаю город детства и неустроенной юности. За пазухой, в пришитом кармане, справка из техникума и полученный в Ленинграде паспорт, в котором в строке «национальность» записано «русская». Мама — белоруска, папа — латыш, а я — русская. Страх, порожденный репрессиями, даже детей держит в своих объятиях. Русская — не так боязно.

В Калинине поступаю в десятый класс школы рабочей молодежи №2, что на вагонном заводе. Директор — Иван Иванович Чуркин, чернявый, худощавый, очень подвижный. С ним легко общаться. Учусь хорошо. Десятилетку заканчивают в основном рабочие завода, но среди учащихся есть и военные. Все намного меня старше. Но среди всех я — самая знающая, поэтому, как могу, помогаю другим учиться. Вот и весна 1948 года. На экзамене по литературе выбираю третью, свободную тему. Почему? Да потому, что математику, физику, химию и другие технические науки я знаю лучше, чем литературу. Мое литературное образование оборвалось в седьмом классе, когда из школы ушла в технари. На экзамене пишу сочинение на свободную тему: «И Русь — не та, и мы, русские, — не те!» Учительница советует идти в педагогический институт на факультет «Русский язык и литература». А мне хочется стать врачом, можно и преподавателем.



Глава 3. НЕ ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ, А ЛИШЬ УВЕРТЮРА

Волнительная прелюдия

После окончания школы, получив среднее образование, я еду поступать в Харьковский медицинский институт. Почему в Харьковский?! А не в Московский? Наверное, потому, что решили, что там меньше конкурс. Состав состоит из вагонов-теплушек, как их тогда называли. Сейчас такие вагоны можно увидеть в фильмах, рассказывающих о войне, — с широкими дверями-воротами. Скорость поезда невелика, сижу, свесив ноги из вагона. Любуюсь залитыми солнцем украинскими просторами. Три года, как кончилась война, а хаты с золотистыми соломенными крышами уже слеплены и побелены! На остановках к вагону подходят местные жители, предлагают овощи, фрукты, лепешки. Ешь сколько хочешь, были бы только деньги.

В институте, после приема документов на педиатрический факультет, нас размещают на проживание. Это огромный зал, заставленный кроватями. Спим в обществе не менее ста человек. Я усиленно зубрю предметы, которые надо сдавать. Чтобы никто не мешал, ухожу на кладбище. Здесь тихо. Разложив учебники на могильном бугорке, как на столе, учу и учу. А потом, мне об этом сказала соседка по кровати, сплю почему-то с открытыми глазами. Свет в зале ночью не гасят. Сдала экзамены с оценками «отлично». Осталось сочинение. Боюсь этого экзамена, так как допускаю грамматические ошибки — результат того, что мало читала. Сочинение пишем в аудитории, похожей на цирк. Проверяющие бдительно следят за тем, чтобы не пользовались шпаргалками. Я, конечно, снова беру свободную тему. Шпаргалит соседка, я прикрываю ее. Она оказывает мне ответную услугу: проверяет мое сочинение на грамотность. Вот тебе и конкурентки! А на одно место ведь десять желающих! По результатам экзаменов меня зачисляют в студенты, но без общежития. Мама в письме с печалью пишет: содержать частную квартиру не сможет. Поэтому со своими пятерками возвращаюсь в Калинин.

Вот и сыграна прелюдия. Что дальше? Но тут был объявлен дополнительный набор на химико-биологический факультет Калининского педагогического института. Вместо двадцати пяти человек на курсе будет пятьдесят. Меня с оценками, полученными в Харькове, зачисляют на первый курс. И вот я студентка. Кстати, туда же в 1972 году поступает учиться моя старшая дочь Елена. И на тот же химико-биологический факультет.

Институту дана установка: с 1948 года стипендию выплачивать только хорошистам, у кого нет троек. Наш курс как взял старт на учебу с четверками и пятерками, так и шел по этому курсу все четыре года. В итоге двадцать выпускников 1948-1952 годов получили «красные» дипломы.

На курсе четыре группы. Группа «А», в ней учатся городские, у которых более важные родители. В нашей группе «Б» — разные, но зато все представители мужского пола, что есть на курсе: Мажаев (Мажай), Ельчанин (Еля), Викторов (Витькин), Вася Иванов (Прохиндей), Женька Яковлев (Барский сыночек, так как отец — директор двухэтажного магазина, что на нынешней Трехсвятской), Вахров (староста группы, сынок училки). В группах «В» и «Г» — девушки из районов области — «мишки». Почему мы их так называли? Потому что они, за редким исключением, были крупными и упитанными. Уж так повелось среди студентов: кому-то давать прозвища. Одного из студентов с другого факультета называли же мы Паяльником. Головка маленькая, но умная, шея тонкая и длинная. Всю жизнь работает этот Паяльник журналистом, а сейчас еще и важничает, так как по родословной — князь, зачислен в общество благородных. Входят туда и не очень благородные — бывшие, но земляки, хотя давно уже не земляки. На днях наш Паяльник умер.

В институте учились мы все с большим желанием, можно сказать, с остервенением. На практике в школе, когда давали уроки, критиковали во всю мощь. И не обижались. Нам это даже нравилось. Наверное, поэтому, будучи писателем, люблю критику. Внимательно слушаю, изучаю, если в письменном виде, делаю для себя выводы, беру рациональное. Одним словом, учусь.

Из студентов нашего курса выросло много хороших учителей, руководителей, ученых. Один только Васька Иванов все шустрил. Когда после окончания института было распределение (положено было три года отработать по направлению), Васька внезапно женился на Гальке, тоже по фамилии Иванова, из группы «А». Сделал он это потому, что в Кимрах было место для семейной пары.

Не случайно говорят, что время учебы — самая счастливая беззаботная часть жизни. Конечно, если прибавить к этому молодость, веру в счастливое будущее. Замечательно учиться на очном, а не на заочном отделении.

Учеба в институте во мне ассоциируется с большой белой булкой, в которой крупные изюмины. Это — яркие островки памяти, вспышки. К примеру. Каждый год по осени нас отправляли на уборку картофеля с колхозных полей. И в очередной раз вопрос к маме: «Что надеть?»

Мама предлагает одежду похуже, но пооригинальнее. Да других вариантов особо и нет. И вот на мне вместо платья — длинная плотная зеленого цвета рубаха с накладными карманами. Меня смущает только то, что рубаха сильно обтягивает мою фигуру. В деревне на поле ко мне подошел старик и спросил:

— И чего это ты, девка, в немецкую рубаху вырядилась?

В то время были всякие казусы с одеждой. Надевали же наши женщины вместо платьев привезенные из Германии ночные рубашки. Или мы с подружкой Риткой Ильиной попросили мою маму сшить нам по совершенно одинаковому платью. Мама постаралась. Сшила не только по платью, но и по белой шляпе с полями. И мы, как близняшки, прогуливались по Советской. А Советская была местом встреч и местом общения в отрезке от площади Ленина до памятника М.И. Калинину, но лишь по стороне, прилегающей к городскому саду.

Интересно проходила практика по ботанике. Мы всем курсом жили в деревне. Преподаватель Вера Николаевна учила разбираться в дикорастущих растениях. С тех пор я знаю кошачью лапку, пастушью сумку, заячью капусту, лютик едкий, отличаю мятлик от других дикорастущих трав и так далее.

Практика проходила летом, а потому мы много купались. Деревня располагалась на левом берегу Волги, напротив ТОС, поселок Радченко. Чтобы попасть в цивилизованный мир, нужна была лодка. Лодка оказалась ветхой. Вода стала просачиваться и наполнять наше суденышко. Ритка Ильина, когда до берега было рукой подать, выпрыгнула и ушла с головой под воду. Не умея плавать, стала тонуть. Возле берега оказалась глубокая яма. Не зря говорят: «Не зная броду, не суйся в воду». Ритку мы спасли.

На практике произошел и такой случай. Проголодавшиеся студенты из хозяйской бочки, стоявшей в сенях, стали вылавливать соленые огурцы. Рассола много, огурцов мало. Желающих поесть огурцов больше, чем самих огурцов. Огурцы достались не всем. А кому достались, те потом бегали в кусты, да не по одному разу.


Студенческие будни

Студенты нашего курса участвовали в велогонках, особенно «мишки». Им было не привыкать гонять велики по деревенским улицам. Оттого и вымахали такими крупными. Был и такой случай. Однажды в общежитии «мишки» решили проверить: загорится ли сероводород, выделяющийся из организма человека? Пошли под лестницу. Одна, самая главная газовщица по комнате, была поставлена на эксперимент.

Поджечь не успели, неожиданно появилась комендантша. Проведение научного испытания было сорвано. Извините за подобную информацию. Как говорится: «Ем что попало, потому и говорю что попало».

Участники велогонки по городу собирались на площади Ленина. Велосипеды у всех тяжелые, дорожные. Спортивных, гоночных тогда у нас, студентов, не было. Жмем на педали, мчимся по центру — по Советской, круг на Почтовой площади и далее. Велосипедистов уйма, едем чуть ли не бок о бок. Такой кучей и вывалились на финиш. Никто не смог определить, кто был первым. И хорошо! Все остались довольны гонками.

А однажды к нам на танцы в институт пыталась прорваться группа из военной академии. Между будущими офицерами и студентами педагогического завязалась потасовка. Закончилась она тем, что пришли дежурные из военной комендатуры. Судьба одного из гостей оказалась печальной. Его отчислили из числа слушателей.

Случаи в студенческой жизни были разные. Порой смешные, запоминающиеся надолго. Сдаем экзамен за курс неорганической химии. Нинка Егорова, тогда еще не директор школы, а студентка первого курса, подает сигнал SOS, что означает: не знает ответа на вопрос. Из щелки кабинета химии вылетает записка с вопросом: из чего, где и как варят чугун. Ответная шпаргалка попадает Нинке, где очень коротко об этом написано с добавкой: остальное разбавишь водой. И Нинка, от волнения не поняв иносказательности фразы, так и бухнула:

— Чугун получен, а потом все это разбавляют водой.

Весело проходили зачеты по такому предмету, как сельское хозяйство. Преподаватель подслеповат и туг на ухо. Не считая его предмет важным, мы этим пользовались. Первым заходил самый знающий, ловкий, и ухитрялся брать не один, а сразу несколько билетов. Так что за первым шли получать зачеты уже хорошо подготовленные студенты.

Конспекты мои были полными. На лекциях я строчила так, что успевала записать все. Несколько человек к тому времени уже освоили мой профессиональный почерк. А преподаватели ведь что читают на лекциях, то и спрашивают со студента на экзамене. Это очень удобно, коль есть конспект. Не надо рыскать в поисках ответа на вопрос. Читай и зубри свои записи. Сейчас, я думаю, методика преподавания изменилась.

Почерк мой вследствие того, что писали во время войны на газетах, стал крупным, размашистым, еще больше он испортился на студенческих конспектах. Некоторые уверяют, что написание букв кроется в характере человека. Возможно. Не спорю.

Интересно было на практических занятиях по анатомии и физиологии у преподавателя с насекомозваной фамилией Тараканов. Только я не могла препарировать живых лягушек. Свою несчастную участь они ожидали, сидя с выпученными глазами в вольере. Не могла я разрушать пинцетом их головной мозг, извлекать из тела сердце для изучения движения сердечной мышцы под влиянием механических и химических раздражителей. В тот момент благодарила судьбу, что не училась на врача.

Учеба в педагогическом институте на факультете естествознания свела студентов, и меня в частности, со знаменитым хирургом Василием Васильевичем Успенским. Василий Васильевич вел у нас занятия, приезжая на бричке — двухместной коляске, которой управлял сидевший на облучке старик. Прихрамывая, хирург входил в аудиторию, плотно усаживался возле кафедры. На его столе всегда стоял стакан с водой. Приносить воду он обязал нашу студентку Смирнову. Это было за ней закреплено. Иногда Василий Васильевич требовал, чтобы студенты мужского пола покинули класс, говоря, что разговор будет только с девицами.

Для сдачи зачета как-то нашей группе было предложено приехать в больничный городок за Тьмакой, где работал знаменитый хирург. Там и сейчас 1-я городская больница. Василий Васильевич дал каждому в руки по тому медицинской энциклопедии и приказал: «Изучайте!»

Медицинская энциклопедия была прекрасно иллюстрированным изданием. Я впервые видела и держала в руках такую книгу. С того момента и увлеклась чтением медицинской литературы. Мы изучали энциклопедию, каждый обдумывал свой вопрос. Успенский что-то писал. Неожиданно в кабинет ворвалась женщина в белом халате:

— Василий Васильевич, там, в операционной!

— Опять там! — гневно загремел хирург. — Без меня никак ...твою мать! — И, ковыляя, буквально вылетел из ординаторской, на ходу выкрикнув:

— Зачетки на стол! Сдали!

Василий Васильевич первым из хирургов оперировал в те годы щитовидную железу. Растил себе смену. Врач, про которого говорят: от Бога!

А хромал он оттого, что была оперирована нога. Возвращался поздно, перелезая через забор. Собственный сторож в собственному саду и пальнул из ружья. Хорошо, что дробью, а не пулей. Любил, говорили, от жены погуливать.

Вспоминая о В.В. Успенском, не могу обойти нашего сокурсника Ваську Иванова. Чтобы получить расположение крутого на разговор Василия Васильевича, Иванов однажды сказал:

— Я тоже по отчеству как и вы, Василий Васильевич!

Хотя сам был не Васильевич, а Яковлевич. Мы Ваське выговаривали:

— Для чего тебе надо было своего отца предавать?

На что наш Прохиндей отвечал:

— А чего тут особенного? Сказал — и все. Ни от кого не убудет.

Но и Ваське не прибавилось. Кстати, умер Василий Иванов совсем молодым. Рано ушла из жизни и наша сокурсница Галя Панова. Многие тогда получили направление для работы на Дальнем Востоке. Галине не повезло. Вертолет вертушкой задел за сопку, погибли все.


Сказано по случаю...

Мое участие в образовательной системе, я так считаю, закладывалось рано. Все девочки играют в куклы, но мои игры были не просто играми, но играми-занятиями. Кто меня этому учил? Да никто. Говорят: «Ребенок учится всему, что видит у себя в дому». Полуграмотная домработница Луша из деревни. Она больше занималась хозяйством, моим братом, который часто болел. Отец — рабочий- фрезеровщик, руководитель партийной ячейки, член жилконторы, часто задерживался после работы. Мама — депутат Ленсовета, все время участвовала в каких-то проверочных акциях. А я играла с куклами целенаправленно: читала статьи из газет и журналов, раскладывала их стопочками на столе, напротив каждого стула. Естественно, в возрасте младшего дошкольника по-настоящему читать не умела, но делала вид и рассуждала на разные темы. Когда после высылки из Ленинграда мы оказались в Калинине, я все время занималась с детьми намного младше меня. Даже соседи говорили маме:

— Чего твоя дочка все с малышней возится? Здоровая девка, пора начинать с парнями гулять!


В здоровом теле — здоровый звон

Будучи студенткой, я каждое лето по три смены работала в пионерских лагерях от госучреждений в должности воспитателя. Можно было трудиться в этой должности в местах отдыха детей от комбинатов «Искож», «Химволокно», где оплата труда была более высокой. Но во мне всегда жила очень крепкая струна однолюбства. Это в какой-то степени определяло и мои взаимоотношения как в семье, так в будущем и с литературными издательствами. Будучи автором «Детской литературы», я не выходила на редакцию «Малыша», пока они сами не обратились ко мне.

Что заставляло меня трудиться в пионерских лагерях на протяжении всех лет учебы в институте? Несомненно, материальная неустроенность. Мама, имея образование в девять классов (в прошлом это была высшая школьная ступень), по профессии — лаборант молочной промышленности, человек приключений, работала во вневедомственной охране. Ей нравилось нести ночную службу, обходить торговые объекты. Устраивал и режим работы: сутки на службе, двое — дома.

А мне нравилось бегать с ребятами, играть в волейбол, но особенно в футбол. Я часто стояла на воротах, легко брала штрафной одиннадцатиметровый удар. А в качестве нападающего представляла угрозу даже команде воспитателей из соседнего пионерского лагеря. А еще я любила скакать через веревочку — прыгалку, скакалку. Бывало, весь отряд со мной проскачет, а я без единого зарона. А какие у нас были праздники, соревнования, конкурсы на лучшие поделки! По городу мы с подругой-однокурсницей Ритой Ильиной перемещались на велосипедах. Я жила в Затверечье, она на 2-й Пролетарской, то есть жили мы в разных концах города. Экономя единственные туфли от износа, нажимала на педали ногами, обутыми в тапочки, сшитые из ткани. И по улице я часто в них ходила. Время было такое — 50-е годы. Война еще дымила головешками в затылок. Приедем к Ритке, голодные-преголодные. Ее мама наливает суп в тарелки и смешно приговаривает:

— Ешьте, девки, все равно свиньям выливать.

Они держали свиней. Свой дом — не коммуналка.

На занятиях по физкультуре я легко подтягивалась на перекладине, делала кувырки, вращения. Любила упражнения на брусьях. Раскачиваясь на кольцах, могла свободно удержать любой угол. Но что у меня совсем не получалось, так это прыжки через козла. Разбегусь, подбегу — и стоп. Но наш преподаватель, уже немолодой, с пониманием относился к моей слабости. Студентка-то я сильная. На сто метров же давала результаты почти чемпионские. Он даже советовал заняться бегом.


Кстати ...

Потребность в беге у меня была долгие годы. Возраст под шестьдесят, иду по улице, и вдруг появляется желание побежать. Неудобно, вроде бы не молодая. Так я делала вид, что догоняю трамвай или бегу на автобусную остановку. Купила велосипед, каталась по улицам вокруг своего дома на бульваре Шмидта. Двадцать лет назад это было вполне приемлемо, машин поменьше. Но зарядку никогда не делала. Скучно просто так махать руками. Куда ни шло — под музыку, другое дело. Или на занятиях в театре с детьми. Есть у меня два коронных номера. Один — мах несгибающейся ногой до высоко поднятой ладони. Другой номер — на одной ноге совершать круговое вращательное движение в три оборота. И чтобы остановиться красиво на определенном месте. Сейчас не могу, голова не позволяет, год назад — могла, когда работала с театром. Очень обожаю вальс, ритмичные танцы с пластичным движением тела, чтобы каждая клеточка танцевала.

Я часто думаю над тем, почему так все случается. Ритка никогда не хотела стать врачом, а стала заведовать лабораторией по анализам крови и прочим в больнице №5 нашего города. Умница, с повышенной стипендией, могла стать ученой, но не стала. Частный дом, примитивное окружение, видимо, засосало. Проработала на одном месте до пенсии. Я хотела стать врачом, а работала педагогом всю жизнь, но как-то получилось само собой, что освободившись от семейных оков, превратилась в писателя. Обычно писателями делаются одиночки, у которых не сложилась семья. У меня получалось все по порядку. Имела семью, вырастила детей, выдала дочерей замуж. Чуть играла в литературу. Обзавелась внуками. Все как у людей. А уж потом принялась за творчество всерьез.


Дипломчик синенький, а строчка красная!

Этот заголовок соответствует виду моего диплома. Он действительно, хоть и красный, но с виду синий, но зато внутри красная строчка — «с отличием».

Торжественное вручение проходило в актовом зале главного корпуса на улице Каляева (ныне Симеоновская). Вручал персонально ректор института Павел Полянский в присутствии наших уважаемых педагогов-ученых — М.А. Невского, B.C. Малиновского, Л.В. Шапошникова, М.Г. Сорокина, Л.А. Колосовой, И.И. Дьяконовой. Вручили — и все. Никаких балов, пышных нарядов. Все буднично, по-житейски.

Получив назначения на работу, разъехались на указанные места, где должны трудиться в качестве учителей химии и биологии не менее трех лет.


Кстати ...

Лучшие годы жизни — это студенческие. Мы были молодыми и счастливыми, не обремененными проблемами, которыми загружены молодые люди нашего времени. Нас не волновали ни косметика, ни одежда от иностранных фирм, ни импортные машины, которые хотят иметь, еле достигнув восемнадцати лет.

— Вы были лохами! — скажет кто-то из нынешней молодежи. Может, в чем-то и «лохами», из которых сформировались неплохие специалисты. А «лохи», как вы называете порой небогатых, не они, а вы! Не все, а те, кто сидит за рулем дорогостоящих иномарок, купленных не на свои заработанные, а на деньги либо родителей, либо временных спутников жизни. Там, где соревнование, кто круче, кто стильнее, где происходит раннее полное насыщение, там возникает духовная опустошенность. Не о чем мечтать. Не к чему стремиться. И как следствие — пус-то-та.

В тот исторический отрезок времени, в котором находились мы в молодые годы, закладывалось стремление переделывать, не разрушая, а совершенствуя мир. В наше время физическая леность порождает компьютерных сидунов. Малая мыслительная активность вынуждает заниматься только компьютерными играми, в лучшем случае участвовать в виртуальных программах. Неудовлетворенность собой приводит к стремлению создавать всевозможные программы, а накопившаяся злость — к компьютерным взломам, если позволят знания. Лучше оставаться «лохами» XX века, чем компьютерными хулиганами XXI.



Глава 4. ФИКУС ФРАНКЛИНА БЕНДЖАМИНА

Первые шаги

Государственные экзамены сданы. Окончен Калининский государственный педагогический институт имени М.И. Калинина. Получила направление в Кимрский район Калининской области, в деревню Неклюдово. Решаю летом, до начала учебного года, съездить, познакомиться с условиями работы, с коллективом учителей.

Величественно катит свои воды к Каспию великая река Волга. Неторопливо плывет теплоход «Радищев». Огромное с лопастями колесо, шлепая, загребает воду, толкает судно вперед. Внутри теплохода нет кают. В большом помещении расположились по стенам двухэтажные полки. Хочешь сиди, хочешь лежи. На полу чемоданы, мешки. Пассажиры спокойно, негромко, под стать движению водного транспорта, разговаривают. Я забираюсь на верхнюю полку, кладу под голову свой обшарпанный чемоданчик, пытаясь подремать. Все побыстрее время пролетит. Но не получается. Слезаю с полки, поднимаюсь на палубу. Правый берег Волги высокий, крутой, левый — пологий, вдоль — широкая зеленая луговина, за ней виднеется лес. Высокие ели пиками упираются в голубое небо. На небе ватные облака и раскаленное солнце. Для себя вдруг делаю открытие: почему рисуем в основном тремя цветными карандашами — зеленым, синим и красным? Через несколько лет жизнь сведет меня с художником, изображавшим все в желто- коричневых тонах, в цвете песков и выжженных степей. Родина у него была другой.

Стою на палубе, гляжу на небо, на словно проплывающие мимо берега, и не надоедает. Потому что это — живые художественные полотна, на которых изображена моя Родина — Россия.

Но вот берег приблизился к пароходу, стал как бы наступать на широкий волжский простор. Берег сильно подмыло. Корни огромных деревьев, как скрюченные пальцы гигантских ладоней, повисли над песчаным обрывом. Не упадут ли сосны? Я стала всматриваться в эти корявые желвакастые пальцы — корни. Корни крепко вцепились в берег, держат над собой столетние деревья. А пароход все плывет и плывет, неторопливо, плавно шлепая по воде лопастым большим колесом, словно сто гребцов вкладывают в него силу. Но не гребцы толкают судно, а паро-пароход!

— Начинается Большая Волга! — сказал кто-то на палубе. — Московское море!

Действительно, море! Волга разлилась так широко и привольно, что, кажется, потеряла свои берега. Лоцман зорко следит за фарватером реки, за ориентирами — бакенами. Еще бы! Зазеваешься, на мель сядешь. Такую громадину, такую неуклюжую старинную посудину с мели разве стащишь? Вдалеке затопленный лес. Деревья в воде стоят по самые макушки. Зрелище не из приятных. На душе становится тоскливо оттого, что эти гиганты обречены на гибель.

Вид обычного кладбища, неизбежный удел всех человеческих жизней, порождает чувство тихой печали. Кладбище же лесных гигантов поднимает гамму чувств, ощущений и протестов.

Но вот Волга сузилась, мы доплыли до шлюзов. Теплоход вошел в ворота. Ворота за гостем закрылись. Медленно спадает вода, и так же медленно опускается речная громада. Стены неширокого коридора плывут вверх, обнажая, показывая свою зелено-коричневую обшивку. Впереди открываются створы других ворот. «Радищев», словно гавкая, шлепая колесом, снова на просторе волжской глади.

Сумрак сгущается над рекой. Уходят в темноту волжские берега. Одни только бакены, как живые глаза, неусыпно указывают судам путь по речному фарватеру.

На пристани в Кимрах узнаю, что катер по реке Медведице пойдет через час.

— Как хорошо! — радуюсь удаче. — К утру буду на месте.

Река Медведица — приток Волги. Не широка, но быстра.

— А почему Медведица? — спрашиваю старика-пассажира.

— Медведица, да и только, — отвечает старик.

— А как же! — встревает в разговор другой бородач. — На берегах этой реки много медведей проживает, к самой воде подходят. Ваше Неклюдово не случайно называют «медвежьим углом». Ни с какой другой стороны транспорт близко не подходит. От села Ильинского 35-40 верст будет. Берегом, от катера, оно поближе — шесть километров, но только летом. Вот и считай: «медвежий угол» России, да и только, — закончил рассказ бородач.

— Действительно, — подумала я, покидая катер.

Густой смешанный лес обступал реку. Низкий густой кустарник почти вплотную прижимался к воде. Множество мелких тропинок пронизывали лес. Видимо, жители окрест часто ходят со всех сторон.

Я шагаю лесом. Предрассветный туман клочьями висит между невысокими деревьями и кустами. Пахнет грибами, ночными фиалками, прелью. Потом над деревьями стало подниматься почему-то белое солнце.

Оно просвечивает кусты и тонкие стволы деревьев, высушивает эти самые молочные клочья, само же превращаясь в яркий сияющий диск.

Вскоре лес расступился перед распахнутым широким полем. По узкой тропке вдоль этой кромки иду вместе с двумя женщинами в сторону деревни, где мне предстоит жить и работать.


Знакомство

Здание школы — помещичий дом — стоит чуть дальше от села. Поднимаюсь на крыльцо.

— Можно войти? Здравствуйте! Мне нужен директор школы.

— Здравствуйте! — отвечает миловидная светловолосая женщина. Полнота фигуры выдает, что скоро быть ей матерью. — Проходите. Иван Васильевич сейчас подойдет. Вам повезло. Он только что вернулся из Кимр.

Женщина откровенно разглядывает меня.

— А вы не новая учительница?

— Да, у меня направление в Неклюдовскую среднюю школу.

— Значит, работать будем вместе. У нас школа средняя, но еще не полная. Всех классов по одному, теперь вот и девятый будет.

После этого обе замолкаем, не зная, о чем говорить.

— Вы тут и живете? — спрашиваю я, чтобы как-то прервать тягостное молчание.

— Живем в деревне. Квартира от школы — полдома. В другой половине другие учителя живут. Вам, наверное, в деревне придется квартироваться. Есть еще один дом, только... — немного помолчав, новая знакомая продолжала: — Только Варвара там с семьей живет. Замуж вышла, дочку родила. Муж бойкий. Шумно. Вы уж лучше отдельно квартируйте. А вот и Иван Васильевич! — оживилась молодая женщина, взглянув в окно.

На пороге возникла высокая стройная фигура директора.

«Синие глаза и черные волосы. Красивый мужчина», — отметила я про себя.

— Здравствуйте! Хорошо, что приехали. Познакомимся и все обговорим! Мне в отделе образования уже сказали: учительница-отличница к вам прибудет! Давай-ка, Валентина, тащи на стол. Что у тебя в столовой есть? Угощай гостью!

— Вот, значит, так обстоят дела, — за трапезой продолжал директор. — Химии — девять часов. Дадим экономическую географию в пятом классе, анатомию и физиологию в восьмом, психологию с логикой в девятом и древнюю историю в пятом классе. На ставочку наскребем. А вы какой язык изучали?

— Английский.

— Хорошо. Дадим вам в пятом немецкий.

— Что вы?! Я не знаю немецкого! И в школе, и в институте я изучала английский. А иностранным языкам, наверное, знаете, как сейчас учат?

— Диплом-то у вас с отличием? Неужто немецкий не освоите? Вместе с ребятами и учить будете.

— Преподавать разные предметы я согласна, но не иностранный, у меня нет способностей к языкам. Вы уж меня извините!

— Ладно. Без немецкого оставим. А сейчас куда заторопились?

— Хочу село посмотреть, в лес сходить, и на вечерний катер поспеть.

— Какая быстрая! Ну раз решила, то уж, — вздохнул директор, — отговаривать не смею. А все-таки, может, возьмете немецкий-то? Ну совсем некому вести! — крикнул Иван Васильевич вдогонку. — Что вам стоит выучить?!

— Нет! — откликнулась я, покидая дом. — Не смогу! До свидания!


Житие в селе Неклюдове

Пятистенок бабки Евдокии стоял вторым по счету от берега Пудицы, неширокой реки, притока Медведицы. Большой серый дом, обшитый тесом, был когда-то полон людьми. Старик Евдокии умер, сыновей схоронила война, дочь с семьей живет в Москве. Коротала свою старость старушка одна, не считая коровы Настасьи, пяти овец во главе с бараном, кучей кур под предводительством петуха-драчуна да еще стаи уток и гусей. Жиличке, то есть мне, старушка обрадовалась.

— Дрова да керосин дармовые, — говорила она соседке, — да еще государство и за квартирантку платит. Веселей вдвоем-то в длинную темную осеннюю ночь да в крутую зимнюю стужу. Не так боязно будет от волчьих песен.

Дом Евдокии состоял из двух половин. Задняя — холодная, неотапливаемая. Там хранились всякие припасы да ненужные вещи. В передней громоздилась русская печка. На печи бабка спала. Большую переднюю украшали старинные иконы, возле одной все время мерцал маленький огонек лампадки. Вдоль стен — широкие некрашеные лавки и длинный прямоугольный стол. Сразу видно, здесь сиживала большая семья. Между крошечными окнами висело в рамке зеркало, потускневшее от времени. На стене — фотографии родных. Стандартную форму русских домов в деревнях, о которых многие сегодня имеют представление лишь по кинофильмам, дополняла медная керосиновая лампа с металлическим абажуром. Лампу Евдокия зажигала нечасто, экономила керосин. Яйца да мясо, периодически появляясь, увозили в город перекупщики, как и овечьи шкуры. Кожу из овчины умели выделывать и сами деревенские. На заработанные учительским трудом деньги я купила таких кож на целое кожаное пальто. Брат к тому времени вернулся из армии, отслужив положенный срок. Мы с мамой заказали пальто у калининского мастера по кожам, жившего в одном из домов на бульваре Радищева. Это пальто брат очень долго носил, даже тогда, когда мода на них прошла, а страна приближалась к перестроечным годам.

С наступлением темноты деревня как вымирала. Ни звука, ни фонаря на улице, ни огонька в окне. Спать все ложились по старинке рано. Осветительную жидкость — керосин — жалели. Хотя сами и поговаривали, что он почти ничего не стоит. Бабка ворочалась на печи, охала, иногда что-то проговаривала. Может быть, молилась? Я же никак не могла привыкнуть к этому режиму. В городе электрический свет, радио. Друзья придут. Можно пойти на танцы, в кино, в театр или на вечер в институт. Кинофильм, правда, иногда целый месяц, а то и более, крутят в «Звездочке» один и тот же. Потому многие картины смотрим по нескольку раз. Но все равно город — не деревня.

Мерно тикают часы-ходики, помахивая маятником, да сверчок, украшение вечерних часов, поскрипывает где-то там под потолочиной. Зеленый абажур, сделанный из обложки ученической тетрадки, на стекле керосиновой лампы начинает чернеть и обугливаться. Первый признак, что на сегодня работу надо заканчивать. Но я еще не выучила урок по экономической географии. Да и не все даты вызубрила. С датами у меня всегда было туго еще в школе. Торопливо выписываю цифры исторических событий, вкладываю в план урока. Каждый день, по каждому уроку надо писать эти планы. Приходится шпаргалить. Одиннадцать программ! Многие предметы для меня новые. Да и свои, кровные, нуждаются в корректировке. В институте науки изучались глобально. В школе знания надо давать конкретно, согласно учебному плану. Не понадобились ни микробиология, ни геология, которую я очень любила. Мне до сих пор снятся синклинали и геосинклинали.

Кажется, все. Завтра встану пораньше. Пока бабка Евдокия печь растапливает да самовар ставит, поучу. Подкручиваю колесико в керосиновой лампе. Дую сверху в стекло. Лампа гаснет, обдавая керосиновой гарью. Форточку бы открыть? Но окна плотно замурованы, заклеены бумагой. Между рамами лежит пушистый мох — сфагнум. Этим мхом переложены бревна в стенах домов. Я их не вижу. В комнате темно. Ладонью ощупываю гладкие, отполированные временем, выпуклости.

Завтра после школы зайду в сельпо, куплю простынь. Наколочу вместо ковра. Все будет приятнее глазу, чем эта проконопаченная мхом стена.

Из темноты постепенно вырисовывается маленький прямоугольник деревенского окна. Под окном шелестит листвой высокая липа. Ветер потихоньку подвывает в печной трубе, позвякивая круглой чугунной заслонкой. На душе делается тревожно, нарастает беспокойство, становится страшно.

На печи снова заворочалась бабка Евдокия. Страхи уходят, оставляя засыпающие думы под тихие поскрипывания неугомонного деревенского сверчка.


Культура по-деревенски

— Слышь, девонька, что я тебе скажу. Ты не серчай на меня старуху. Но больно уж нежелательно, чтобы о тебе так сказывали.

— А что сказывают, Евдокия Ивановна?

— Хоть и учительша, говорят, твоя квартирантша, а некультурная. Не здоровается.

— Да я здесь никого не знаю. Кого знаю, с теми здороваюсь!

— А у нас в деревне принято со всеми здороваться. Ты уж не обессудь, не срами дом-то мой.

Прошло несколько дней. Как-то вечером за чаем бабка Евдокия опять завела разговор о культуре.

— Слышь, голубушка, в деревне-то что обсуждают? Твоя квартирантша один, а то и два, и три раза на дню здоровается. Чудно как-то? Удивляются бабы. Спрашивают: нарошно, что ля? Аль от усердия?

— Тетушка Евдокия Ивановна, я же говорила вам: не знаю я тут никого! По одежде? Так все почти одинаковы. В лицо — не запомнила. Вас много, а я одна. Сколько учителей, родителей, учеников! А фамилий? Не запомнила еще. Вот и здороваюсь с кем встречусь. Может быть, и не по разу получается. Вы уж, Евдокия Ивановна, поясните им, пожалуйста.


На уроке

Неклюдовская школа стоит на высоком берегу возле леса. Скрипучее крашеное деревянное крыльцо. В доме большие комнаты с высокими потолками, с такими окнами, что можно смотреть прямо из класса на окружающую природу, словно ты не в помещении. Я часто замираю, глядя на эти натуральные пейзажи. Не надо никаких картин, писанных маслом, пейзаж за окном все время обновляется. Когда начались занятия, в широких оконных проемах был изображен зеленый лес, чуть подкрашенный березовой желтизной. А сегодня? Осинки трепещут красными круглыми листочками, словно язычками пламени. И такие же, но покрупнее, листья берез. На красно-оранжевом фоне леса ели кажутся еще более яркими в своем вечнозеленом убранстве.

— Ребята, — обращаюсь к классу, — красота-то какая! Так и хочется подрисовать гриб-боровик с коричневой шоколадной шляпкой. Вот, представьте, сейчас бы золоченую раму подставить. Будет живая картина! — Класс от неожиданности моего высказывания замер. Лишь вездесущая Настя тут же подхватила:

— Вы бы в нашу деревню пришли. У нас клены знаете какие листья вырастили? Я один такой листочек приложила, так он всю голову закрыл!

— Наська шляпу лепила из листьев! Вот бы посмотреть! — засмеялся веснушчатый рыжий Колька.

— А вот и принесу! И посмотришь! — вспыхнула Анастасия.

— Да, природа у вас красивая! — отозвалась я. — В городе такого великолепия не увидишь.

— А вы все время в городе жили? — спросил постоянно молчавший Алешка, из которого слово хоть клещами вытаскивай.

— Все время. Выросла на асфальте, — говорю, подбирая слова. — Есть поговорка: «Где родился, там и пригодился».

Хотела сказать ребятам, что, несмотря на все хорошее, что есть в деревне, на этот спокойный доброжелательный уклад жизни, тянет меня к себе город. Не хватает шума, что ли, суматохи? Будет ли такое понятно детям, живущим здесь?

— А мне город не нравится, — словно подслушав мои мысли, заявила Настя. — Все куда-то спешат, в транспорте толкаются. А у нас! Идешь из школы в свою деревню — дорога вольная. Хочешь налево, хочешь направо шагни. Никому не мешаешь, и тебе никто не мешает. А утром коровушка Червонка в хлеву помыкивает. Мамка молоко парное несет.

Я старалась не перебивать Настю. Уж очень хорошо она рассказывала. Но неугомонный Колька опять взялся за свое:

— Наська, ты, верно, есть хочешь, раз о молоке заговорила?

— А что? — спокойно продолжала Настя. — Хо-чу! Ты в селе живешь, два шага от дома. А я по восемь километров каждый день сюда и обратно.

— А ты бы в пансионате, что при школе, оставалась бы! Ничего себе — два шага! Не два шага, а два километра от дома, плюс полтора по лесу до школы!

— Разве это километры?! Мои километры так километры!

— Не будем, ребята, спорить, — вмешалась я. — Скоро большая перемена, пойдем в столовую обедать. А сейчас займемся анатомией. Что изучали на прошлом уроке?

— Мы изучали ткани: соединительные, мышечные, эпителиальные и нервные! — четко выговаривая каждое слово, ответила Маша. Ей очень хочется стать медсестрой или фельдшером и работать в медпункте, что в соседней деревне.

— Хорошо, Маша. Отвечать к доске идут: Вася Зайцев, Оля Спиридонова и Коля Алексеев. Разбирайте таблицы, собирайтесь с мыслями. Кто первый?

— Чудно как! Сразу столько отвечающих? Нас так никто не спрашивает! — опять высказался Коля. — А первым отвечать буду я. Мышечная ткань у человека образует мышцы скелетные. Кроме того, из мышечных волокон состоят внутренние органы: сердце, сосуды, кишечник. Но мышечные волокна разные. Одни называются поперечно-полосатыми. Эти волокна длинные, при сокращении делаются короткими. Это и есть скелетные мышцы. Другие волокна называются гладкими. Они коротенькие. Из них состоят мышцы внутренних органов. Скелетные мышцы подчиняются нашему сознанию. Мы можем приказать руке согнуться, ноге идти. Гладкие же волокна сокращаются, то есть двигаются, только под влиянием нервов. Мы не можем приказать сердцу чаще биться или остановиться. Вот как я все вызубрил!

— Достаточно, Николай. Есть к Алексееву вопросы? Или кто еще хочет что-то добавить?

— А уши имеют мышцы? — спросила Настя.

— У кого есть, а у кого нет. У меня есть. Я могу ушами двигать.

— Можно? — снова руку подняла Настя. — Мышцы в ушах есть, как рудименты, что значит — недоразвитые. Нашему школьному коняге они нужны, он ими прядет-двигает. Слушает, что кругом. А вот тебе, Колька, зачем двигать ушами? Мух сгонять?

После этого в классе поднялся такой хохот, что я поспешила сказать:

— Все, ребята, правильно, правильно. Садись, Алексеев. Слово передаем Спиридоновой, затем Васе Зайцеву. Потом все вместе будем выставлять отвечающим оценки.

— Мы сами? — снова удивился Колька. — Тогда я считаю, всем по пятерке.

— Только Алексееву четыре, — добавила Настя, — чтобы ушами на уроке не двигал и за косы в перемену не хватал.


Педагогика — вещь тонкая

Химического кабинета в школе нет. Есть в коридоре шкаф, где в стеклянной банке стояли пробирки. Воронку я смастерила из бумаги, свернув ее как кулечек под семечки. Была спиртовка и несколько баночек с реактивами.

Учителей в школе немного — всего восемь, если считать вместе с директором Иваном Васильевичем и завучем Петром Михайловичем. Классы в школе однокомплектные: один пятый, один шестой, один седьмой, один восьмой, один девятый. Школа только в этом, 1952-1953 учебном году, стала средней. Десятый класс еще не вырастили. В начальной школе учатся десять человек. Учительница Василиса Ивановна, жительница села Неклюдово, ведет сразу все четыре параллели.

Ребята в классе сидят по колонкам. В первом — два ученика, во втором — три, в третьем — три, в четвертом — два. А вот в пятом — учащихся много, в основном за счет приезжих. Это самый большой и самый бойкий класс. Особенно донимает всех Стасик Петровский. Он из города, отправила его мать в деревню к бабушке на жительство. Что ни день, то все новые номера откалывает, хочет только, чтобы выгнали с урока. Тогда Стасик отправляется в лес и ловит на петельку птиц.

Вот и сейчас, выставив Стаса за дверь, учительница по русскому языку передала его завучу Петру Михайловичу. Тот и привел ученика в учительскую — длинную узкую комнату, оклеенную розовыми обоями в красную полоску.

— Что ж ты балуешься на уроке? — спрашивает завуч. — Тебе не стыдно мешать учительнице?

— Не стыдно, — спокойно отвечает Стасик.

— Почему уроки не учишь?

— Не хочу.

— Ты же на второй год останешься.

— Ну и пусть. Мне-то что.

— Не стыдно будет?

— Не стыдно.

«Вот и замкнулся круг вопросов!» — думаю я, слушая этот воспитательный диалог. Что же с ним делать? Петр Михайлович двадцать лет преподает в школе. Он-то чего пасует перед Петровским?

— Иди на урок и слушай учительницу, — говорит немолодой учитель, распахивая дверь учительской настежь.

— Всыпать бы ему по первое число! — гневно высказалась Василиса Ивановна. — Сказывали, никакого у Нинки мужа в городе нет. Мать она — одиночка, пригуляла парня. Позор! Спровадила к бабке, чтоб не мешал. Бабка Глафира старая, сироту жалеет. Вот он и распустился. Только птиц бы ему ловить! Наши, деревенские, такого не позволяют. А этот? Выродок какой-то!

Я вышла из учительской. Около дверей, прислонившись к стене, стоял Стасик. Глаза — полные слез. Взглянув на меня, кубарем скатился со школьного крыльца и растворился в кустах.


Дед еще не в шубу одет

В конце сентября всех школьников, кроме малышей, сняли с занятий на уборку картошки. Собирались каждое утро прямо в поле. Приходили ученики, живущие и в дальних деревнях. Зимой в школе ведь все любят поесть. Дед Василий неторопливо понукал школьную лошаденку:

— А ну, милая, сивая, не плешивая, не ленись! Подбодрись!

Дед любил говорить прибаутками собственного сочинения.

Ребята, как муравьи-трудяги, копошились на бороздах, встряхивали вывернутые плугом картофельные кусты за почерневшую ботву, обрывали картофелины, складывали в кучки, руками прощупывали землю, извлекая из нее оторвавшиеся клубни. Дело привычное. Каждый хотел выполнить свою норму, чтобы успеть прихватить еще борозду. Лишние пятерки за труд кому помешают? Работалось весело.

— Дед Вася! — крикнул Коля. — Мешки когда привезут?

— Сегодня, сказывал председатель, — крякнул дед, — ожидается оново, а без оново — нет Буденного.

— Дед, а может, к гумну сбегать, соломки притащить? Вдруг мешки-то не привезут?

— Хошь, сбегай, можель — ожель. Да много ли ухватишь? Вот ужоль управлюсь, сам справлюсь — на телеге съезжу.

— Дед, а мне можно? — к старику подошел Стасик Петровский.

— А можь, пригож? Попробуй. Невелика хитрость. Плуг, что друг. По земле ходи, правильно води. Восьмиклассник?

— He-а! В пятом учусь.

— Так пятиклассники ужоточки кончили работать?

— Кончили. Я норму давно сделал. Саньке помогал. Ты, дед, останови пегого.

Старик ухватился за руки. Нож плуга вывернулся из земли и поволочился следом за лошаденкой, приминая картофельную ботву.

— Эх, горе-работничек! Батрачок-дурачок! Не видел, как пашут? За ручки покрепче держи да в землю нажимай! Воно, гляди как!

Стасик шагал рядом со стариком-пахарем, затем ухватился за деревянные ручки.

— Ну вот, вроде как похоже! — одобрительно крякнул дед. — Однако управления из рук не выпускай. Сильный ты, на пятиклассника совсем не похож. Видно, где-то в классах годочки лишние просидел. Чей будешь-то?

— Багровой внук.

— Акулинин? Вот те на! У ней же внук в городе живет?

— А что, здесь нельзя? — закипел было Стасик. — Я и здесь могу, очень даже могу.

— А чего не мочь? Земля-то у нас вона какая, добротная. Мед-то любишь? — неожиданно спросил дед.

— Мед? — удивился Стасик. — У нас нет меда. Мы с бабушкой бамбушки покупаем, конфеты-подушечки.

— Бамбушки-пампушки, одни безделушки, — дед провел рукой по усам. — Приходи, кринку только прихвати аль какой глиняный горшок. Чай, есть такой?

— А то нет! У меня дед гончаром был.

— Остановись-ка, передохнем! Знавал я твоего деда Прохора. Хозяйственный был мужик, царство ему небесное. На него похож ты, такой же чернявый и быстрый. Как звать-то?

— Стасиком.

— Стасиком-матрасиком, — проворчал дед. — Чудно, не по-русски. Может, Ваней, как моего сынка, величать буду?

Стасик пожал плечами. Ему и самому, видно, не нравилось имя Стас.

— Стас-матрас! — хмыкнул Петровский. — Бабка Акулина маму Нинку часто ругает. И за имя мое тоже.

— А ты чего такой неуважительный к старшим?

— Да ну их, баб! — степенно отозвался Стасик. — А где, дедушка, твой сын Иван?

— Пропал мой Ванюшенька-душенька. Считай, уж девятый годок, как сгинул в военной пучине, в этой мучине. — Дед молча курил самокрутку, сидя на ведре с картошкой.

— Можно и Ванюшей, — сказал притихший Стасик. — Даже лучше.

— Чего это мы с тобой расселись? — спохватился дед Василий. — А ну, держи крепче плужок-утюжок, милая, сивая, глазами черносливая. Не ленись, подбодрись! Пошел, пошел! — Дед весело шлепнул пегого вожжами по рябым бокам. — Ванюша, пахать — не веточкой махать!

Когда я, уставшая с непривычки, шла по кромке поля, то услышала голоса ребят и учительницы Варвары:

— Ветер подул из-за леса холодный! Не было бы заморозков. Урожай-то какой! Клубень к клубню. Особенно на этом поле. Жаль, если картофель в земле останется.

— Как останется? — послышался голос Стасика.

— Очень даже просто. Грянут заморозки, и поминай лихом. В прошлом году целое поле и десять гектаров льна под снег ушло. Разве не помните той ранней зимы?

Голоса детей и взрослых затихают и уходят в историю вместе с фигурами героев этого рассказа. Вспоминаю и себя, сидящую в избе возле только что вскипевшего самовара, свою первую осень в деревне, свою шубу из шкурок водяной крысы, купленную на заработанные в пионерском лагере деньги. Осеннее-то пальто совсем дошло, износилось, стало стыдно надевать, а потому как радовалась приходу первой своей зимы в неклюдовской деревне.

— У вас, у городских, — словно слышу из далекого прошлого недовольный голос бабки Евдокии, — на первом месте — мода! А тут наденешь телогрейку али зипунишко, никто не осудит поначалу. Потом уж! Поживешь, поймешь...


Из осени в зиму

Утром, придя в школу, я взглянула в классное окно и увидела совсем другую картину. Нет на деревьях яркого лиственного наряда. Будто прошел невидимый лесоруб, обкорнал ветки, обтесал стволы, высветил старые потемневшие пни. Но в этой картине глубокой осени вдруг возникла своя прелесть. Меж голых ветвей берез и осин, дубов и орешника зелеными пушистыми пирамидками выделились ели. Красные блики ленивого солнца вызолачивали на еловых лапах тяжелые гроздья чешуйчатых шишек. Темнеющий, но кое-где еще пестрый от упавших с деревьев листьев ковер создавал мягкость восприятия и простоту убранства. И мне снова захотелось, хотя и мысленно, приложить к окну позолоченную багетную раму.


Повседневные дела

Большое село Неклюдово в результате войны сильно обезлюдело. Многие односельчане погибли. Подростки, по призыву пополнять рабочий класс, поступали в ремесленные училища. Многие уехали на Большую Волгу, в Москву, в Кимры. Поэтому комсомольская организация, которой мне поручили руководить, была малочисленной. Состояла она из двух молодых учительниц, меня и нескольких ребят в возрасте пятнадцати лет. Но, несмотря на это, Кимрский райком требовал план и отчеты о проделанной работе. Кроме того, из меня сделали старшую школьную пионервожатую. Кому же еще быть? Не Василисе же Ивановне, жившей за стенкой своего класса, так как свой дом ей пришлось уступить сыну с женой. У деревенских учителей, кроме школы, есть свое натуральное хозяйство: козы, овцы, домашняя птица. У Василисы только одна коза с козленком. В школьном сарае для стада нет места. Заслышав школьный звонок, наскоро ополоснув руки, Василиса Ивановна спешила в класс, временами забывая снять домашний фартук, обсыпанный мукой. Это к слову.

С ребятами мы организовывали праздники! Ночами я составляла планы выступлений, куда включалось и художественное слово в виде чтения стихов известных поэтов и отрывки из произведений классиков. Ребята читали стихи собственного сочинения. Не имея музыканта, под балалайку школьного сторожа пели песни. В общем, делали концерты для наших учащихся и жителей деревень.


Кстати...

В школьный альманах вместе с работами ребят я включила свой рассказ.


МАРФУТА

— Ой, батюшки! — причитала Марфута, утирая мокрый нос и щеки цветастым передником. — Беда, да и только! Пропал поросеночек, такой маленький, розовенький, рыльце длинненькое, а пятак — уже рыло! Куда подевался, ума не приложу! Неужто украли? Волки-то ныне притихли.

Васька, сосед Марфуты, вредно улыбался, приговаривая:

— Пропал и пропал. Другого заведешь. Деньжата, чай, водятся?

Марфута глуховата была, но, услышав про деньги, заворчала:

— Водятся, не водятся! Придется другого покупать. Когда в город поедешь, скажи!

Но Васька не сказал. И осталась Марфута без поросенка. Марфутин дом крайний, чуть на отшибе. А огород с Васькиным состыковывается. Лето пролетело в сенокосах да огородах. Осень со ржавым скрипом и пузатыми бочками подкатила. Решила как-то Марфута в дальний сарайчик заглянуть, что стоял у кромки леса. Прочистить от остатков прошлогоднего урожая, знать, превратившегося в перегной.

— На удобрение сгодится! — подумала Марфута.

Только сунула голову между сгнивших половиц, как чуть не наткнулась на рыло повышенной мордастости. Если бы не свинячье похрюкивание, приняла бы за нечистую силу или за инопланетянина.

— Ой, батюшки! — Марфута заголосила так, что сбежались все деревенские собаки. — Хряк в подполе! Васька! Василий! Подь сюда.

— Его через половичину не протащишь, — вредно и завистливо заулыбался Марфутин сосед по огороду, — а ты говорила: пропал! Не пропал поросеночек-то, а харю наел вона какую!

— Да уж, — подтвердила Марфута, — на старой картошке, на свекле да на проросшем зерне. Сколько добра было! Все умял, дармоед! Саморощенный!


Откуда возникает «почему?»

Жизнь в Неклюдове идет своим чередом. Утром уроки, после уроков — пионерская и комсомольская работа, репетиции, а вечером — зубрежка по разным предметам. Раз нет электрического света, нет никаких радиоприемников. А телевизоров тогда и в помине не было. Даже рейсовые автобусы сюда не заглядывали. Частных машин и в помине нет. Велосипед — редкость. Один гужевой транспорт в виде лошади, но не в частном хозяйстве, да колхозный трактор. Одним словом, почти первобытная жизнь. А зубрить приходится много, словно завтра опять будет экзамен. А тут еще директора отослали не на курсы усовершенствования, как сейчас, а на военную переподготовку. В мире идет холодная война между двумя крупными державами. А мне вот отдувайся: зубри, так как надо вести за директора еще и уроки по современной истории. Благодарю себя, что обладаю хорошей памятью. В этом большая заслуга тех педагогических программ, по которым мы учились в школе: заучивали большое количество стихов, знали наизусть почти всего Маяковского. Огромное количество произведений Пушкина, Лермонтова и других поэтов. Могли без запинок воспроизводить целые отрывки из книг прозаиков-классиков. Тренировали свой мозг, рыхлили, как поле перед посевом, подготавливали его к другим мыслительным процессам. Но у меня была своя «ахиллесова пята» — маленькая точка, через которую, как в бермудском треугольнике, проваливались числа и даты.

Неожиданно в школу приезжает комиссия. В процессе преподавания истории, не будучи специалистом по данному предмету, а еще и имея природную слабость к запоминанию дат, я постоянно тренировала себя и учащихся. Они, увлеченные мною, с удовольствием это делали. Вопрос — ответ! Много вопросов, много ответов, накопление баллов. Весело, а главное — полезно. Недаром говорят: «Повторенье — мать ученья!»

Во время обсуждения преподавания истории и географии проверяющими в мой адрес было высказано следующее:

— Ваш новый специалист и его учащиеся хорошо знают историю, помнят даты исторических событий. Но что нас смутило и огорчило, это то, что, показывая на карте города, реки, горы, учительница все время говорит: «Посмотрите вверх». Почему? Это же север! «Посмотрите вниз». Почему? Это же юг!

— А потому, — ответил за меня завуч Петр Михайлович, — она не учитель истории! По какой причине? Вы должны знать. А специалист по преподаванию химии и биологии. На таблице Д.И. Менделеева нет ни севера, ни юга. А есть верх и низ. Но мы с вами согласны — не совсем точно выражалась. Молодой специалист это учтет.


Кстати...

За долгую свою педагогическую жизнь при разных формациях я повидала так много разных проверочных комиссий, что даже в маленьком рассказике «Переполох» не удержалась от коротенького юмора. Его можно прочитать в книге «Нам светит солнце ласково», изданной в московском «Детлите». У меня сложилось такое мнение, что комиссии, чтобы доказывать результативность своей проверки, реже отыскивают хорошее. Не было тогда ни Дня учителя, а тем более присуждения звания «Лучший учитель года». Но и по этому вопросу у меня есть свое мнение. Несомненно, надо поощрять хороших учителей. Ведь в школе задерживаются и работают годами одержимые! Есть случайные люди: после института больше некуда податься, или родители еще содержат, материально помогают, а работа пусть и не вдохновляет, а все-таки интеллигентная. Такой вид учительства наносит большой вред. Духовно нищие, без горения, делают и своих воспитанников такими же. Мне всегда хочется спросить «Учителя года»: столько времени вы тратите на подготовку, а затем пожинание плодов «вознесения», что, наверное, забываете о своем прямом назначении — учить детей? А когда носятся с лозунгом «Лучший учитель города, государства, мира», не думают ли организаторы педагогического ШОУ, что хороших учителей у нас много, а удостаиваются внимания те, кто ближе к руководящей верхушке, пусть даже к педагогической? Если уж давать звания, то лучше давать «Лучший школьный коллектив», а еще лучше избавить от бесконечной чиновничьей бумажной волокиты, от которой стонут школы вместе с директорами, дать возможность работать по назначению.


ПЕРЕПОЛОХ

Документальный рассказ

Утром в группу пришла тетенька в белом халате. Мы испугались, думали — доктор! Будет уколы делать. А Мишка сказал:

— Не будут уколы делать! Потому что от тетеньки пахнет не доктором, а духами.

И правда! Она — комиссия.

(«Нам светит солнце ласково», М., Детлит, 1986 г.)


Неклюдовская осень

Утро дождливое, серое. Мокрые потемневшие листья облепили крыльцо, сплошным ковром выстилают лужайку перед домом. Порывистый холодный ветер обдирает последние листья с высокой липы, бросает на землю. Слякотно, сыро и грустно. Гуси с красными лапами топчутся у воды. Гусак громко гогочет и, шипя, тянет в мою сторону гибкую, тонкую, пуховую белоснежную шею, на конце которой головка с расплющенным клювом. Всем своим видом он хочет показать, что намерен ущипнуть меня за пятку.

— Гуси, гуси, га-га-га! — начинаю я дразнить гусака. Гусак, почти распластавшись над землей, несется, пригнув к земле шипящий клюв. Я прибавляю шаг. Не хватало получить щипок от этого одноголового Змея-Горыныча. На мосту меня догоняет Стасик Петровский.

— Здравствуйте! Так вы у Евдохи квартируете?

— У Евдокии Ивановны живу, — отвечаю Стасику.

— Значит, у Евдохи, — вздыхает Стасик.

— Почему у Евдохи?

— Так ее в деревне называют. Храбрая вы.

— Почему так называют и почему храбрая?

— Не знаю. Евдоха да Евдоха. Бабушка говорила: ведьмуха она. А шишок не балует?

— Какой такой шишок?

— Вроде домового. В Евдохином доме давно живет, еще при ее бабке поселился. Считайте, что сто лет уж как прописался. К ней ведь никто не селится. Ее и шишка боятся. Подойдешь вечером к окну, в доме у Евдокии тени ходят по комнатам. Это шишок души сыновей, погибших где-то, приводит. А он, этот шишок, руками еще машет, видать, что-то рассказывает, но слов не слышно.

— Стасик, — пыталась разубедить я пацана, — это старушка от бессоницы по дому бродит. И не машет никто руками. При свете лампадки достает из шкафчика сердечные капли, на кусочек сахара накапывает, отсчитывает эти капельки.

Не обращая внимания на мои доводы, Стасик продолжал:

— Один бухгалтер, что из города приехал, пожил и сбежал. Шишок начал баловаться.

— Ну, Петровский, не знала. Ты, я вижу, мастер сказки рассказывать. И как же этот шишок балуется?

— С каждым по-разному. Узнает ваш характер и начнет донимать. Не хочу вас пугать. Поживете — узнаете.

— А ты, Стасик, и впрямь меня напугал. Темноты я боюсь. В городе, ты никому не говори, если дома нет никого, со светом спала. Здесь привыкаю, и бабка Евдокия рядом. Да что это мы, Стасик, сказками увлеклись? Ты мне лучше ответь: тот бухгалтер, из сельпо, не был пьяницей?

— Попивал. Его и с работы в сельпо за пьянство уволили.

— Вот и весь сказ о шишке. А почему ты на уроках не хочешь сидеть? Учителей не слушаешь?

— Скучно мне, учат невесело, а сами даже метро в глаза не видели. В лесу — интереснее. Я люблю слушать, как говорят листья. Они шепчутся. И старые пни разговаривают, а ночью из них Светляки с фонариками вылетают. Или вот, к примеру, птицы. У каждой птахи — свой голос. Когда на петельку поймаю, смотрю, что у них там под клювом. А потом отпускаю. Зря говорят, я их не калечу! У каждой птицы свой голос. Та, что кричит «тинь-тинь», это Тинька! Дятла называю Стукачом, ворону — Крикокороной, совку — Сплюшкой-Круглоушкой, кукушку — Крикушкой.

— Заходи к Евдохе, — неожиданно для себя высказалась я, — у меня есть справочник, полистаешь определитель птичьих гнез. А вот и школа, наша красавица.

С разговорами быстро дошли.


Не «крестины», а регистрация

После занятий я зашла в сельмаг, что располагался рядом с «трактиром». Так называли деревенскую едальню близ проселочной дороги. Меня пригласили на «крестины» — так по старинке жители деревни тогда называли запись по случаю регистрации новорожденного в сельсовете. У Ивана Васильевича и Валентины Ивановны теперь есть дочь. По этому поводу в доме директора намечался торжественный ужин. Я очень торопилась. Что купить девочке? Такого обилия игрушек, одежды, как сейчас, тогда не было. Все предельно элементарно: на полках в сельпо хлеб, крупы, консервы, сахар, песок, соль. Вспомнив про соль, не могу не написать и эти строчки. Как только кто прослышит, что какая-либо напряженка в политике, жители деревни сразу бегут в сельпо покупать соль и спички. Вот как люди были напуганы проклятой войной.

Купив в магазине ткань повеселее, принялась кроить и шить на хозяйской ножной машинке крошечное платьице с рюшечками. Хорошо, что суббота, уроки к завтрашнему дню можно не учить. И вот платье сшито, украшено оборочками. Жаль, не на кого примерить. Когда заявилась на ужин, «бал» был в разгаре. Веселые учителя во главе с директором принялись журить за опоздание, но, увидев творение моих рук, простили.

После очередного тоста объявили кадриль. Я никогда не видела, как танцуют кадриль. Обученная разным бальным танцам, смело встала в круг. Ноги сами собой под гармошку выделывали какие-то кренделя. А потом я свой крендель зацепила за чей-то крендель, и получилась небольшая свалка. Развеселившиеся вконец учителя опять под предводительством директора постановили: «В кратчайший срок выучить кадриль!» Оказывается, что никаких кренделей из ног выделывать не надо. Он очень прост. Как и русский деревенский человек с виду, так и танец народный — кадриль — не так и прост.

В квартире у директора было светло, весело, играл баян. Но было уже поздно. Василиса Ивановна ушла, Петр Михайлович решил заночевать у своего тестя, школьного сторожа. По-английски, не сказав ничего никому, вышла из дома. Отойдя от окон, оказалась в сплошной темноте. Небо словно слилось в единое целое с окружающим миром. На небе ни луны, ни звездочек. Сплошной мрак. Какие в деревне темные ночи! Впрямь тьмутаракань! Знаю: где-то здесь должен начинаться мост через Пудицу. Чуть под горочку. Яма перед мостом. Нащупываю перила. Вот сейчас перила закончатся, надо идти направо. Иду, словно полностью слепая. В деревне ни огонька. Потушены свечки, керосиновые лампы, все спят. Вот угол первого дома от реки, следующий — пятистенок бабки Евдокии, где я живу. Нащупываю колья, возле которых обычно кладу хворостину, чтобы днем отбиваться от бабкиного петуха. Хоть бы какой огонек вспыхнул!

Кажется, засветилась какая-то точка, похожая на светлячка. Может быть, это Евдохина лампадка? На миг сверкнул огонек. Вдруг волки? Но они пока держатся вдали от поселения. Рука коснулась дощатой стены. И словно маяк, в окне дома появился свет. Это Евдокия Ивановна зажгла керосиновую лампу. Слава богу, цела.


Поздняя неклюдовская осень

В памяти всплывает еще более поздняя осень. Побывав на октябрьских праздниках в Калинине, возвращаюсь в деревню. Монотонно по лужам шлепает холодный осенний дождь. Меховая шуба набухла, раскисла. «Хорошо, что сшила из меха водяной крысы», — пробую шутить сама с собой. Ноша с провизией и одеждой отяжелела. Ставлю на плечо сумку. Мокрые, леденящие кожу струйки заползают в рукава, пробиваются к спине. Быстро начинает темнеть.

Сбиться с дороги невозможно. Слева и справа тянутся широкие канавы с водой. За канавами заболоченный смешанный лес. Ноги в кожаных туфлях шагают, не разбирая дороги. Позади осталось тридцать километров пешего хода от села Ильинского. Пройдена последняя деревня, от которой до дома Евдокии еще семь верст. «Заночевать бы там, — думала я, — ведь старушка предлагала». Так нет же! Такая упертая! Завтра по расписанию к первому уроку. Чавканье ног да шлепанье дождя — вот и вся симфония проселочной дороги.

Неожиданно в еле различимой кромешной темноте возник звук, протяжный, тоскливый. Собака? Откуда ей взяться? К возникшему звуку прибавился еще один — завывающий, с надрывом. А вот и еще, и еще! Целый хватающий за сердце хор. Вой приближался. Я прибавила шагу. Вдоль дороги вспыхнули голубые огоньки. Сомнений не оставалось. Волки! Это — волки! Ужас охватывает меня. Я никогда не видела этих хищников, но много о них читала и слышала. Бабка Евдокия рассказывала, что за последние три года расплодилось столько зубастых, что зимой не только скотину у многих порезали, но даже собак и кошек в деревне не осталось.

Голубые огоньки то удаляются, то исчезают, то вновь приближаются, вспыхивают близ дороги. Я задыхаюсь, уже не иду, а бегу, забыв про тяжелую сумку, про ухабины с водой, про дождь. А кругом воет и светится голубыми точками болото.

Маяками вспыхнули подслеповатые окна деревни, ставшей вдруг такой родной и близкой. А высокой березы, которая могла сказать, что конец пути, я не увидела. Было темно. Я бежала от волчьего воя, от дождя и черной осени.


В школу по реке

Утро ясное, морозное. Ветер сгоняет в ямы и канавы ворохи сухих листьев. Звонко трещат под ногами вчерашние лужи. Выискиваю замороженные стекла луж подлиннее, разбегаюсь и качусь по льду. За этим занятием меня застает Стасик Петровский.

— Правда, здорово?! — не удивившись поведению учительницы, говорит Петровский.

— Здорово! — признаюсь я.

— А давайте, — предлагает Стасик, — в школу рекой? Это ближе, чем верхом через бор.

Спускаемся на лед. Река промерзла сантиметра на три-четыре. Блестит как лакированная.

— Не провалимся? — спрашиваю Стасика, ступая ногой на скользкую поверхность.

— Не бойтесь! Лед крепкий!

Я осторожно иду, словно по воде. Очень неприятное ощущение оттого, что темный лед не покрыт снегом. Под прозрачным панцирем течет вода, и видно, как шевелятся водоросли, видны камни, плавающие рыбки. Двигаются они медленно, будто засыпают на ходу. В некоторых местах подо льдом большие пузыри.

— Газ скопился, — говорит Стасик, солидно выговаривая каждое слово. — Если пробить дыру, можно его поджечь. Мы с пацанами пробовали. Откуда он только берется? — вдруг забыв про свой взрослый поучительный тон, спрашивает Петровский.

— Это — болотный газ-метан. Образуется при гниении растений, — поясняю я.

Неожиданно Стас ложится на живот, плотно прижимает лицо к прозрачному льду. К нам подходит Ольхов.

— Ты чего? — спрашивает семиклассник, обращаясь к лежащему Стасу.

— Интересно. Как в аквариуме.

— В каком аквариуме?

— А ты чего, аквариума не видел?

— Не видел. И трамвая вживую. Только в кино.

— А я метро, — вздыхает Стас. — Летом с мамкой, она обещала, в Москву поедем. В метро сходим. Давай с нами! На трамвай поглазеешь.

— He-а! Я пастушить буду. Вот брат из армии придет, тогда уж. А сейчас мамане надо помогать. Она у меня хворая. А бабка — совсем повернутая. Как малое дитя! Несет ее как новорожденную телуху.

Ребята разбегаются, скользят по льду. Я стесняюсь при ребятах это делать. Как-никак, учительница, а не ровесница-школьница.

— Сейчас бы конечки! — кричит Стас. — Лед такой гладкий, как на катке.

— Ребята! — кричу я, — так мы и до Медведицы докатимся! Пора к берегу поворачивать!

Лед потрескивает под ногами, видно, оседает у берега. Дорога до школы по реке и впрямь короче. Это по длине. А по времени — куда затратнее.


Кино привезли

На правах рассказа

Киношник в серой кепочке устанавливает киноаппарат. Вокруг крутятся мальчишки. Так охота все потрогать руками.

— Цыц, отвали! — цыкает в кепочке. — Не тронь аппаратуру!

В маленьком клубе людно. Скамейки со зрителями плотно прижимались друг к другу. Не пройти. Желающих больше, чем мест. Кто постарше — сидит, кто помоложе — подпирает стенки. Шумно от людского говора, от смеха, крика ребятишек.

— Хорошо, что кино приехало, — говорит дед Василий, — хоть с деревенскими повидаешься. А то все кот да кот Тишка. Эта кошачья морда да козлиная борода во где. — Дед широкой натруженной ладонью провел поперек шеи.

— Ах ты, Василий, пошто в колхоз не ходишь?

— Отпахал, Акулина, откосил. Себя еле ношу.

— Еле носишь, а пасеку держишь.

— А что не держать-то? Пчелка — тварь божья. Сама себя, да и меня, кормит.

— Почем медок-то?

— Какое там почем! Приходи, Акулинушка, так дам. — Дед Василий по-молодецки подкрутил усы. Глаза его из-под нависших бровей блеснули незабудками. — А что, Акулинушка, здорова ли сама? Не хвораешь?

Старая горластая Акулина, про которую говорили в деревне «чертова баба», аккуратно поправила платочек на голове, смущенно поджала губки.

— Всяко, Василий, бывает. — И замолчала.

Анастасия, физичка из новеньких учительш, взглянув на стариков, подумала: «Здесь молодыми были, здесь и старятся».

— Крути, Андрюха! Засиделись! — громко высказался широкоплечий парень в черном матросском бушлате.

— Кто это? — шепнула Анастасия, наклонившись к Антонине.

— Василисы сын, из армии пришел, пять лет во флоте служил,— неожиданно вдруг зарделась Антонина.

Антонина работает в школе седьмой год. Незамужняя невеста на селе — всегда первая невеста. Но жениха для нее не могли сыскать. Маленькая, аккуратненькая, а вот лицом не вышла. Будто топором вырублен крупный нос, широкий губастый рот. Украшают лицо только глаза — крупные, зеленые, с длинными ресницами. На каникулы домой Антонина не уезжает. В деревне поговаривали, что, наверное, у ней и дома-то нет! Расспрашивать никто не решался. Сама же Антонина ничего не рассказывала. Жила в учительском общежитии, на село уходить не хотела. Была со странностями, подолгу молчала, думая о чем-то своем. Как-то за учительским застольем призналась:

— Привыкла жить среди людей. Чем больше их вокруг, тем веселее.

— Ничего парень, крепкий, сильный! — продолжала шептать Анастасия. — Чем не жених? Давай посватаемся? — Антонина странно взглянула на собеседницу, и только.

Прошло дней десять. Поздним вечером Анастасия сидела за столом, готовилась к занятиям. Скользнув взглядом по окну, вдруг увидела чье-то лицо, вскочила, задернула занавеску. Сердце отчаянно заколотилось.

— Кто там? — прошептала Анастасия. В стекло постучали тихо и робко.

— Откройте, — голос был хриплым и взволнованным.

— Сейчас... — в нерешительности остановилась у порога.

— Настюша, кто стучит-то? — сквозь сон спросила хозяйка из-за печки, где стояла ее кровать.

— Не знаю. Просят открыть.

— А чего медлишь? Человека ждать заставляешь.

— Вот уж одичала от деревенской жизни, что и людей стала бояться, — выдохнула Анастасия, взяла фонарик-жужжалку, вышла в сени.

Через дощатую дверь ощутила чье-то взволнованное дыхание. Волнение передалось и Анастасии. Положила руку на щеколду, отодвинула засов, увидела моряка из клуба. Большие голубые глаза смотрели на Анастасию, не отрываясь.

— Можно?

— Можно, — ответила Анастасия.

— Сергей! — сказал он и взял руку Анастасии.

— Настя, — тихо ответила Анастасия.

Сергей держал руку девушки, все крепче и крепче сжимая в своей шершавой ладони. Его широкая грудь коснулась Анастасии, сильные руки обхватили плечи, нежно и повелительно. «Что со мной? Почему не сопротивляюсь?»

Горячее дыхание обожгло шею, веки. Его жаркие губы коснулись ее губ. Отчего Анастасия качнулась, теряя силу и разум. Сергей подхватил ее на руки и понес. Куда? Зачем? Сладкая истома разливалась по всему телу. Только очутившись в сарае на мягком сене, вдруг опомнилась. Сергей продолжал целовать жарко и требовательно. Его тугое сильное обнаженное тело скользило по Настиному. Она, беспомощно затрепетав, отдала ему свое девичье. Страсть, словно цунами, накрыла обоих, превратив в единое целое. На жердочке недовольно затарахтел петух, крякнула утка.

— Ты прости меня. Я не хотел. Я думал сделать все как положено... Так уж получилось... Я женюсь. Завтра в сельсовет пойдем... — говорил Сергей еле слышно.

Дверь в дом была приоткрыта, но не заперта.

— Ты где была? — спросила хозяйка, подозрительно взглянув на Анастасию. — Думаю, куда раздетая-то. Не лето.

— Да вот... приходил гость... с ним постояла.

— Ох-хо-хо! — тяжело вздохнула старая женщина и отвернулась к стене. — Да сохранит тебя господь!

Утром неожиданно пришла Антонина с новостью:

— Морячок-то в город подался на обувную фабрику.

— А ты откуда знаешь?

— Знаю! — уклончиво ответила Антонина. — В деревне все про все знают! Не город! — добавила уже странным голосом.

Анастасия отвернулась, чтобы та не заметила розовеющих от волнения щек.

— Знаешь, что я тебе скажу! — голос Антонины вдруг окреп, стал похож на натянутую стальную струну. — С Сергеем я до армии была знакома. Так вот. Любовь была, и не просто любовь. — Антонина залилась яркой краской. — Материнство волчихи в нас воет. Молодые все дуры. — Антонина говорила нахально, с вызовом. — Наши детдомовки из твоих кос войлок бы сделали! Перед женихом выкручивайся! Это уж твоя забота.

— О чем ты... говоришь?.. — пыталась что-то сказать Анастасия.

— Все о том... Не делай из меня дурочку. Сама через это прошла.

На пороге Антонина остановилась:

— Ты — красивая. У тебя жених в городе. А мне здесь куковать. Так не мешай!

Действительно, Анастасия вышла замуж, уехала. А Антонина? Незаметно растворилась в людской памяти.


Неклюдовская зима

Первая моя неклюдовская зима подкрадывалась с ночными заморозками незаметно, исподволь. Но однажды за одну ночь перекрасила все темное в белое. Оттого и ночи стали светлее. Иду по заснеженной тропинке к школе, тот же лес, но уже в зимнем убранстве. На широких еловых лапах пуховые подушечки снега вышиты крошечными лапками попрыгушек птичек-синичек. Ни шепота, ни крика. Лишь снег скрипит под ногами. Безмолвная первозданная тишина. Голые веточки поросли игольчатым инеем, стали белоснежно-фарфоровыми; тронешь чуть, осыпается это белое чудо, едва коснувшись теплой кожи рук и лица. Спокойствие зимнего леса заколдовывает. Стою долго, словно замороженная, вбираю глазами в себя эту красоту и сожалею, что не умею ни рисовать, ни писать настоящих стихов.

На зимние январские каникулы меня отпустили в Калинин выходить замуж. В женихах — сокурсник, с которым мы продружили весь институт, — Владимир Васильевич Вахров. Володина мама, считая себя очень больной, а работала она преподавателем английского языка в школе №12, добилась, что сына по распределению никуда не отправили. Он трудился в школе №10 сначала в качестве лаборанта химического кабинета, потом преподавателя.

Расписывались мы в загсе, что располагался на площади Ленина в левом крыле здания администрации г. Твери. На углу стены сейчас укреплена памятная доска, оповещающая о том, что здесь в течение двух лет в должности вице-губернатора трудился великий сатирик Салтыков-Щедрин. В комнате, за стеной которой сейчас эта доска, и расписали нас за пять минут, словно не на долгие годы, а на разовый прием к врачу. Выйдя из загса женатыми, разошлись в разные стороны, каждый по своим делам. Свадьба была вечером на той же Новобежецкой, в том же доме на «вышке» в восьмиметровой комнате. Вынесли все вещи. Остался только длинный стол, покрытый белыми простынями да взятыми напрокат у соседей стульями и лавками. Главное место занимал Володин друг детства Сашка Гордиенко со своей будущей женой. На этой девушке Сашка женился потому, что она была дочерью большого по званию военного и имела дорогую настоящую меховую шубу. Был Алик Селенис и еще кто-то. Дарили мелкие предметы, а от Гордиенко обещание, что он что-то купит. Мама мужа Зинаида Сергеевна, пробыв на свадьбе несколько минут, ушла очень расстроенная. Во-первых, ее не устраивало жилище, в котором предстоит жить ее сыну. Во-вторых, она вообще не хотела иметь невестку, говоря, что сына растила для себя. Перед свадьбой предлагала мне откупиться. Но, оказывается, у нее были виды на московскую кандидатуру — на дочь генерала. А тут? Пусть и с красным дипломом, но семья репрессированных, дочь сторожихи. Одна комната на всех. С печным отоплением. С удобствами на улице. А воду надо носить в ведрах с Тверцы! Но я не припомню, чтобы муж принес хоть одно ведро воды. А надо было готовить пищу, стирать, каждый день купать новорожденную дочь Елену. Да и двадцать пеленок использовались в день. Это вам не фунт изюма съесть! О памперсах и не слышали мы — неандертальцы, как и о детских колготках.

Жили просто, как и все. И, между прочим, были счастливы все двадцать лет. Говорят же, что может быть рай и в шалаше.

Но беда с этими мамочками, которые мечтают для сына — княжну, для дочери — князя. Не думая о том, что в будущем может быть как раз все наоборот: золушки станут царевнами, Иваны-дурачки — супругами тоже не последними, а князья — вахтерами. Батюшка у супружка оказался попорченным, и сынок в батюшку пошел, с червоточинкой. Заквасочка подвела. К тому же девиц непутевых вокруг — пруд пруди, вот и понесло по морю женскому плавать, собирать огрызки от других. А вот доченьки, внученьки с внуками, кровинушки к старости как магнитиком! Тянется к ним дряхлеющее нутро. Да вот ответной радости ни на грош!

Все, что было, давно поросло, пропылилось, но не забылось. Многое осталось в запретной зоне. Отрезанные куски души — не срастаются. А если срастаются, то остается шов. А шов либо чешется, либо болит. Зачем нужны людям швы? Библия гласит: надо прощать! Ошибки мелкие — нужно. Крупные — возможно. Но подлость, предательство — никогда. Не хочется выливать на чистые страницы мрачные воспоминания. А вот это можно.

В ту далекую зиму 1953 года после свадьбы возвращаюсь в Неклюдово замужней девушкой. От Калинина на автобусе через Горицы до села Ильинское, потом пешком тридцать километров, потом эти ненавистные семь. Заснеженная проселочная дорога, повсюду волчьи следы, но они не пугают. Светло, солнечно, морозно. Шагается легко и беззаботно. Каждую неделю получаю от Володи письма. Неожиданно приезжает сам. Набухшие мокрые сапоги, стертые до кровавых мозолей ноги. Как ему идти назад, если обувь еле-еле смог натянуть?

Была большая многолетняя любовь. Пережито вместе столько всего, о чем не хочется писать. Трудные были годы. Но мы принадлежали друг другу молодыми, сильными, красивыми, а не достались другим дряхлеющими, которым предстоит подбирать старость, тем, что не видели нас в расцвете лет.

Порой хочется обнять прошлое, прижать к себе, как прежде, и не отпускать в будущее. Не понимая своего счастья, идет по земле семейная пара от самого истока до конца. Желаю им долгого жизненного пути в здравии и разуме.


Тулупчик — не одежонка для выборов

Во время выборов мне как самому молодому члену избирательной комиссии поручают отвезти бюллетени по голосованию в Кимры. Комиссия остается праздновать, несмотря на то, что наступила ночь. Меня упаковывают в овчинный тулуп с большим капюшоном, который все время падает на лицо и закрывает его до самого подбородка. На ногах валенки. И все большого размера — видно, сняли с крупного мужика. Усадили в сани-розвальни. В сани запряжен молодой горячий жеребчик. Впереди восседает возница. У меня в руках мешок с бюллетенями. Конь, стукнув копытом, понес сани по заснеженной проселочной дороге.

— Эй-эй! — покрикивает извозчик. — Эй-эй!

Несутся сани. На одном из резких поворотов я вываливаюсь прямо в сугроб как большой меховой куль. Пытаюсь подняться. Увязла в снегу. Длинный тяжелый тулуп не дает повернуться. Капюшон, упав на лицо, изолирует от мира. Из-за перекоса одежды не в силах от него освободиться. Но в руке крепко держу бесценный мешок. Потеря грозит политическим делом, особенно для меня. Нельзя потерять ни бумажки. Наконец высвобождаюсь, сбрасываю меховые оковы, бегу по следу от полозьев, кричу вслед удаляющимся саням. Извозчик, не замечая потери, сидит себе под хвостом бойкого жеребца, погоняет его кнутом, похлопывая по крутым бокам вожжами. Спешит. К утру надобно успеть доставить сведения вместе с его уполномоченным в штаб избирательного округа.

Несомненно, я и водитель коня нашли друг друга. Бумаги, то есть бюллетени голосования народа из деревень, привезены в срок.

А еще запомнился мне отчет о работе пионерской и комсомольской организаций за прошедший период. Без знания таких отчетов пишу целую поэму обо всех делах: о создании хора, о чтецах, о праздниках, об активной помощи колхозу по уборке урожая и т.д. Мне отчет возвращают, удивленно говоря:

— Вы что, никогда не писали отчетов? Протоколов собраний?

Отвечаю:

— Было дело. В институте совсем другое. Писаниной занималась Панина. А здесь — жизнь, да такая первозданная. Совместная работа с детьми и взрослыми, живущими в селе.

Не догадываюсь я, что становлюсь писателем. А вот известие о смерти И. Сталина 5 марта 1953 года не очень взволновало. Мое детство, отрочество могли быть совсем другими, кабы не культ этого человека. Хотя совершенно искренне верила и говорила, как все дети: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство». Отчетливо понимала роль руководителя страны в период Великой Отечественной войны 1941-1945 годов. В одной из военных кинохроник, увиденных на рубеже двух столетий, меня поразило очень уставшее исхудавшее лицо вождя.


Русская печь — не только чтобы хлеб испечь

И еще хочется рассказать о незабываемых событиях из неклюдовской жизни. Это процесс мытья своего тела не где-нибудь, а в русской печке. Мыться кое-как из тазика — дело знакомое. Вся жизнь во время войны была именно такой. Да и сейчас, когда отключают в домах горячую воду, хочешь не хочешь, вспомнишь то время. Но мыться внутри печи — большое искусство. А после? Ощущение легкости без уверенности, что где-то нет мазка от черной сажи. Страшно было первый раз влезать через топку в полуовальную черную пустоту. Наверное, потому печки на Руси делали такими большими, и лаз в нее не очень узеньким. Но все равно было страшно еще из-за того, что воду лить в печи нельзя. Бабка Евдокия заранее протопила печь. После того как печь немного остыла, выгребли из нее содержимое, застелила соломой днище внутри и шесток, вход перед топкой.

— Полезай, — говорит, — вона веник, похлещись, но не шлепай водой.

— А как же мыться? — спрашиваю я.

— Аккуратненько, из тазика. Но сначала посиди, попотей. Грязь и слезет.

Влезть-то влезла, уселась по-турецки, бабка в печку таз сунула. Вокруг не очень-то и черно. Видно, сажа выгорает. Это при выходе из печи надо аккуратничать. Ощущение не очень приятное, сидишь будто в склепе. Но телу нравится. Труднее было вылезать, боялась испачкаться, к тому же надо хорошо владеть своим телом. Возле печки стоял таз побольше. Вот тут-то я и отмылась. Эх, хороша русская печь! Недаром о ней в сказках-то сказывают. Это не только место, где выпекают хлеб, куда ставят горшки, чугунки, готовят пищу себе и животным. Это еще и баня, а сверху и сушилка, и спальня. Но почему в Неклюдове не было рубленых бань, тогда мне было непонятно.


Неклюдовская весна

Снег набухал, темнел. Лужи вперемешку с ледяными корками, покрывали деревенскую улицу. Впереди — неделя весенних каникул. В школе пусто, учащиеся из пансионата-интерната разбежались по деревням. У местных учителей накопилось много домашних хозяйственных дел. А у меня? Одна забота — это петух. Кур хорошо водит, ни одного соседнего не подпустит. И курочка у него не забалует, яичко только в гнездо в хозяйском сарайчике снесет. А вот прохожим покоя не дает. Так и норовит в пятку клюнуть. Выхожу из дома всегда с хворостиной. Пройдя опасную петушиную зону, прячу хворостину под забором. Как оказалось (определил заезжий зоотехник), этот петух был из бойцовской породы. Бабке Евдокии в соседней деревне продали. Видно, там кому-то надоел. А откуда были его родители, неизвестно.

На весенние каникулы хотела съездить в Калинин, да вот беда: нет соответствующей обуви. Бабенка-соседка предложила резиновые сапоги. Холодно будет шагать по ледяным лужам, если на ноге всего- то один тонкий носок. Но решилась. Вышла из дома, дошла до края деревни — и все. Сапоги оказались дырявыми, ноги в них утонули в мокроте и холоде.

Закончились для меня первые и последние весенние неклюдовские каникулы. После начала занятий, как всегда, иду бором. Песчаная дорога, несмотря на ливни в течение недели, подсохла. Высокое чистое голубое небо наполнено звуками. Все вокруг чирикало, пиликало, звенело. Видимые и невидимые певцы по одному, а то и дуэтом или хором, многоголосо пели, создавая музыку очнувшегося от зимней спячки леса. Под деревьями пробиваются первые травинки. Набухшие почки на веточках нежатся от тепла солнечных лучей, готовясь к материнству. Я подошла к невысокой сосенке. Зеленые султанчики молодых побегов источали тонкий запах душистой смолы.

— А вы попробуйте! — услышала я вдруг голос Стасика Петровского, оказавшегося рядом. — Не бойтесь!

Я понюхала еще раз зеленый надлом, из которого сочился густой пахучий сок. Откусила. Еле уловимое ощущение приятного, смешанного с пахучей смолой и непротивным киселем наполняли рот. Я пожевала побег, выплюнула остатки.

— Ничего...

— А мне нравится! Ну я побежал! Хочу с дятлами поговорить. Почему не тутукают? Когда кукушки кукукают!

Научился рифмовать от деда Василия. Не случайна поговорка «С кем поведешься, от того и наберешься!» Дед плохому не научит.

Почему, рассказывая о весне, я употребила слово «последняя»? Потому, что мне разрешено, не отрабатывая еще два года, уехать в Калинин. Кимрским РОНО в те годы заведовал немолодой, но думающий руководитель. Молодая, городская, а теперь еще и замужняя, учительница не приживется в деревне. Да и мужа-педагога, при всем желании, работой не обеспечить. Но главное состояло совсем в другом. Строились «закрытые» предприятия на так называемой Большой Волге. А в средней школе преподавал химию старый учитель, высланный на 101-й километр как враг народа.

— А вдруг он опасен? Лучше подальше, в медвежий угол, на всякий случай, — было дано указание.

Вот мое место в неклюдовской школе и понадобилось.


Тридцать лет спустя

Странное свойство человеческой души. Чем длиннее становится жизнь, тем острее, яснее желание встретиться со своей юностью, а также с местами, с которыми нас связывали молодые годы. Не имея физической возможности вернуться, стать снова молодым, нас неудержимо влечет в места, где прошли эти годы. Хочется снова пережить жизнь сначала, хоть на мгновение вернуться в юность.

Тридцать лет спустя, в 1983 году, еду в Неклюдово. Металлическая коняга, слегка подпрыгивая вместе с нами на выбоинах, проносится мимо деревенек, церковных строений, обшарпанных временем. Места здешние так и остались между главными магистралями страны. Где-то Большая Волга, АТС — столица атомной энергетики страны, Кимры и...

Жадно вглядываюсь в обочины дорог, в проносящиеся мимо лесные опушки, колхозные поля. Сколько было всего мной перевидано за тридцать лет с той поры, когда прошагивала эти километры. Вроде что- то знакомое? Но память не удержала. За канавами виднеется высокий смешанный лес.

— Знаете, сколько здесь грибов? — говорит инструктор райкома. — Красивые места.

— Знаю. А болота?

— Отступили болота. То ли сами высохли, то ли мелиорация помогла!

— Вот! Прошу еще разочек остановить машину.

— Дорожные знаки, знаки прошлого? — улыбается комсомольский руководитель.

— Да, — сначала задумчиво, затем, охваченная волнением, отвечаю я. — Не может быть! Это та же береза! Как-то во время грозы ее вершина была сломана. И вот две дочерние ветви вымахали, образовав двуствольную крону. Увидишь березу — конец пути. За поворотом — Неклюдово.

Неклюдовская средняя школа оказалась расположенной в самой деревне в двухэтажном здании, специально построенным для учебных целей. Такие же огромные окна, как и в помещичьей усадьбе, только классы побольше. Много новых учителей. Но еще работает Варвара. Директора Ивана Васильевича нет в живых. Рано умер.

Все здесь и то, и не то. Дом бабки Евдокии заколочен. Словно огромный старый серый гриб, еще не сгнивший, но врастающий в землю, своим видом напомнил мне ту темную ночь возвращения с «крестин». Сейчас в деревне есть электрический свет, через реку Пудицу построен новый мост. Проселочная дорога не ахти какая, но рейсовые автобусы иногда доходят. Бывают случаи, что не может проехать все те же семь километров. Тогда люди идут, как в прежние времена, пешком. На дворе 1983 год. В эту самую минуту, когда я пишу эти строчки, меня охватило огромное желание увидеть эти километры спустя пятьдесят семь лет. Тем более, как мне рассказывали, в Неклюдовской школе создан музей, где на видном месте стоит мой трехтомник: «Моя книга-1», «Моя книга-2», «Моя книга-3», то есть я — экспонат не только Музея Салтыкова-Щедрина. Приятно быть при жизни музейным экспонатом, кусочком пусть литературной, но истории. Сожалею только, что тогда, в 1983 году, торопясь на автобус (он ходил только один раз в сутки и не всегда), не походила по улицам деревни, не дождалась Варвару, не заглянула, не потрогала стен того дома, где жила, не прошлась по лесу до бывшего здания школы. Мне тогда было всего пятьдесят два года.

Вернувшись в Кимры в ту маленькую убогую гостиницу, глядела лишь издали на здание Кимрского театра, находящегося тогда в запустении, не предполагая, что здесь со временем возникнет настоящий храм культуры, с прекрасным главным режиссером Олегом Алексеевичем Лавровым, а одной из ведущих драматических актрис будет девочка, которая пришла в мой детский авторский музыкальный театр маленькой толстенькой кубышечкой, дочь тверских врачей. Как говорили ее родители: «Хотели вырастить себе помощницу и смену, а вы сделали из нее актрису». Но Ирина Стародубцева не жалеет об этом.

В одном из магазинчиков я увидела стеклянный матовый колпак для настольной лампы. В мое отсутствие такой колпак на лампе случайно разбила моя бойкая внучка Маша. Именно эта, никому уже не нужная деталь, причем последняя, лежала в маленьком кимрском магазинчике и дожидалась меня, чтобы участвовать в восстановлении тогда уже устаревшей (но не в конструкции) моей настольной лампы. До сих пор эта лампа стоит на кухонном столе более тридцати лет плюс еще двадцать шесть, временами зажигаемая и дающая ресторанный уют моему пищеблоку. А как этот колпак я везла? Примерно так же, как и полуистлевший из бумаги журналый лист, на котором полиграфией XIX века была изображена Мадонна. Его подарил мне старицкий краевед. Я ехала в автобусе, держа двумя руками, почти на весу, свои приобретения. Один раз из Старицы, другой раз — из Кимр. Кстати, тот вековой лист, похожий на тончайшую бумажку, сделанную будто из засохшей ириски, готовый в любой момент, крошась, рассыпаться, один художник замуровал под стекло, предварительно замазав все трещинки. Прекрасный портрет девушки был у меня, потом перекочевал к младшей дочери Тамаре в ее квартиру.

Возможно, кто-то скажет: какие мелочи жизни! Но для меня нет. Это приятные жизненные воспоминания, это история вещей. Это изюмины в белой булке.


Случай или судьба?

Всего один неполный год, а сколько всего было! Поездка в Кимры к сапожникам по пошиву обуви. Одна обувка из двухцветной лакированной кожи носилась так долго, что вышла из моды. Но в полуботинках остались неизношенными подошвы. А трагический случай, что мог унести мою жизнь? Эта поездка через Савелово в Москву? Не хочется вспоминать, а тем более писать, а пишу! Приехала из Неклюдова с оказией. Раннее утро. Город Кимры погружен в сон. Волга в густом тумане. Чтобы оказаться в столице, надо сначала с Кимрского берега попасть на Савеловский, а там уже поездом до Москвы. Этого большого моста в городе тогда еще не было. Через Волгу желающих перевозил катер с закрытым трюмом и открытой палубой.

Впереди меня к пристани торопливо шагает женщина с большой корзиной. Корзину случайно задевает пробегающий мимо парень. От сильного толчка из корзины на землю высыпается клюква.

— Чтоб тебя черти взяли! — кричит женщина парню, спешащему на катер.

Я не опаздываю, помогаю потерпевшей с подмерзающей вялой травы подобрать ягоды. Катер, дав гудок, отчалил от берега и ушел в густой молочный туман.

Через некоторое время со стороны Волги раздался странный звук, какой-то скрежет. Плывущая по Волге груженая самоходная баржа столкнулась с катером, и он затонул вместе с людьми. В живых остался, как говорили, только капитан, потому что находился на палубе на своем капитанском мостике.

Случай или судьба? Я думаю, судьба, у каждого она своя. А еще я верю в ангелов-хранителей. А вот сколько у одного человека, никто не знает.

Позднее я поняла то, что жизнь, прожитая в Неклюдове, несмотря на отдаленность деревни от центральных городов, была для меня насыщена событиями, наполнена чувствами и стала стартовой площадкой в последующей двойной моей судьбе. Здесь дали всходы ранее выращенные зернышки: одно породившее педагогическую направленность, другое — писательскую.

Словно две веточки от одного корня, как у деревца по имени фикус Бенджамина, впоследствии переплетаясь между собой, срастаясь, создадут единый ствол, единое дерево, в моем случае — Жизнь.

Почему я сравниваю себя с фикусом, названным по имени американского просветителя второй половины XVIII века Франклином Бенджамином? С одним из авторов Декларации независимости США и Конституции?

Чисто случайное совпадение. Прекрасный добрый человек, библиотекарь детского отделения Герценовской библиотеки Инна Николаевна Игнатьева дарит мне проростки этого фикуса. Два нежных стебелька растут рядом, касаясь друг друга. Они меня пленили. И я подумала: как они похожи и в то же время такие разные! Пришла дочь Елена, заплела их в косичку и сказала:

— А теперь они срастутся вместе и дадут единый ствол.

«Это мой символ!» — решила я тогда, не зная, как называется это растение, чье оно имеет имя. Теперь знаю. Я — не Бенджамин. Это уж слишком! Но в чем-то схожа с Бенджамином: свободолюбива, непокорна, занимаюсь просветительством, борюсь за свою и правду других. И пусть это не 1776 год, а двести тридцать четыре года спустя, а вот возьму и назову четвертую главу — ФИКУС ФРАНКЛИНА БЕНДЖАМИНА. И назвала.



Глава 5. ВПОЛНЕ СЕРЬЕЗНО: УЧИТЬСЯ НИКОГДА НЕ ПОЗДНО

Очередь на прием по вопросу трудоустройства на работу двигалась медленно. В кабинет входили и выходили учителя разных возрастов с грустными лицами. Свободных часов в школах не было. Вот прошли по коридору неторопливо, с достоинством, несколько женщин. «Видимо, директора школ», — подумала я, продолжая сидеть на шатком стуле возле дверей. Через две недели — первое сентября, а места в школе нет. Мысли на злополучную тему не оставляли меня: «Почему так все складывается? И сейчас, и с распределением на работу после института?» Два места в Калязине. Одно получил Мамаев, самый старший из нашей группы. Он тогда уже был членом партии. Другое место могли дать мне как окончившей институт с отличием. Но я уступила Нинке. Она хотела выйти замуж за Мамая. Таким образом, я оказалась в глухом медвежьем углу. Но и там мое место надо было уступить старому учителю с Большой Волги, высланному из Ленинграда. Сталин умер, а политические репрессированные еще являлись угрозой для страны. Право, смешно. Но факт.

Из кабинета вышла заведующая гороно, взглянув на меня, спросила:

— Специальность?

— Химик и биолог.

— В железнодорожную пойдете?

— В железнодорожную? — не поняла я.

— Конечно, школа не из лучших, к тому же мальчиковая. Есть часы по биологии в пятом и седьмом. Соглашаетесь?

— Соглашаюсь.

— Нина Петровна, — обратилась глава образования города к женщине-секретарю, — заготовьте приказ на учителя-почасовика.

— Диплом с отличием, — улыбнулась помощница, принимая от меня документы. — Подождите. Каждый час из школ звонят. У кого-нибудь еще что-нибудь припрятано.

— А можно?

— Можно, — зашептала Нина Петровна. — Я повременю с оформлением.

Я снова села на стул возле дверей кабинета, закрыла глаза.

— Вы что, уснули? — слегка коснулась моего плеча Нина Петровна. — Зайдите в кабинет.

Навстречу мне поднялась небольшого росточка худенькая женщина с приятной улыбкой.

— Мы тут поговорили, решили предложить вам часы не в железнодорожной, а в вечерней школе для взрослых. Я — директор, собираю кадры. Стаж у вас один год, но документы ваши просмотрела. Хорошие отзывы с первого места работы. Да и диплом с красной строкой! Нагрузка — двенадцать часов пока. Не возражаете?

— В вечернюю? — удивилась я.

— Школа только создается. Нам ее и создавать. Классы однокомплектные, но мы будем расти. Меня зовут Антониной Ивановной.

Улыбчивость и оптимизм директорши как искра попали в материал, готовый гореть. Уже в коридоре гороно мы горячо обсуждаем вопрос, какая это будет школа. Члены профкома и заместитель директора комбината занимались организационными вопросами. Из помещения для школы ранее располагавшаяся там поликлиника уже выведена в новое здание за ворота.

С первого сентября 1953 года школа рабочей молодежи №5 при комбинате «Искож» Московского района г. Калинина начала работу.

Состав учащихся по возрасту был разным. Многим опытным, но уже немолодым руководителям производств было предложено получить среднее образование. А так как в школе будут заниматься рабочие, находившиеся в подчинении этих самых мастеров, было решено учить тех и других раздельно. Был создан специальный класс «старых мастеров». Позднее отдел образования направлял в школу подростков, исключенных из обычных учебных заведений за прогулы, за неуспеваемость, за плохое поведение. Работать с ними было трудно. Но рабочая среда положительно влияла на мальчишек. Нередко комбинат брал их в свои цеха в качестве учеников. Совместная работа школы и администрации давала хорошие результаты. В целом же по стране решался вопрос: все должны иметь среднее образование. Занятия в школе проходили в две смены четыре раза в неделю. То, что школа располагалась на территории комбината, было удобно: цех, столовая, класс — все рядом, экономия времени. А нам, учителям — классным руководителям, и того проще. Чуть что, ты уже в цехе:

— Почему не приходил на занятия?

Мне же как учителю при изучении определенных тем по органической химии легко было увязывать научные знания с практикой. Я даже проводила уроки прямо на рабочих местах учащихся. К примеру, завод №1 по производству каблуков и подошв. Здесь натуральные и синтетические каучуки использовались для изготовления деталей обуви. Позднее я написала научно-познавательную сказку «История каучуковой капельки». А как-то летом работала в заводской экспериментальной лаборатории для того, чтобы лучше прочувствовать процесс изготовления микропористой резины. Сама изготовила пластину из микропорки. Только получилась она чуть толще, чуть плотнее по форме, но мягкой. Искожевцы подарили — мною выращенная пластина была использована при реставрации для сидения нашего мотоцикла с коляской. Я еще долго восседала на ней в качестве пассажира.

Комбинат «Химволокно», расположенный рядом со школой, давал мне возможность проводить практические занятия при изучении таких тем, как клетчатка, целлюлоза, искусственные волокна. В сказке «Один день кота Антона, или Где были Прошка и Сенька в понедельник» рассказано о том, как делается искусственный шелк, вискоза, штапель, капрон.

Позднее, побывав на Завидовской фабрике по производству елочных украшений, я написала сказку «От песчинки до елочной макушки», где было рассказано, как делаются стекло и даже зеркала.

В 1954 году у нас родилась дочь Елена, названная по имени моей белорусской бабушки Елены Харитоновны. В те годы женщины были в декретном отпуске всего два месяца. Один — до, другой — после. С дочерью, уволившись с работы, сидела моя мама Феврония Константиновна. Когда она уезжала в Ленинград хлопотать о возможном возвращении на прежнее место жительства, как и многие репрессированные, мне очень помогала учительница немецкого языка Анастасия, с которой вместе работали. Насте тоже было трудно. У ней на руках, кроме старого отца, была мама с парализованными ногами. Мы, как и прежде, жили в Затверечье в той же восьмиметровой комнате. В черте города через Волгу был только один мост. Других мостов не существовало.

Завернув ребенка в одеяло, я ехала на занятия трамваем через Тверецкий, затем через Старый Волжский, мост, потом по улице Советской, далее по Вагжанова до конечной остановки «Искож». В проходной передавала пухлый ватный сверток Насте. Анастасия, отработав свои часы, везла моего грудника назад домой тем же маршрутом.


Нелегкий 1957-й

Шел 1957 год. Мама возвратилась на жительство в Ленинград. У меня трехлетняя дочь. Володина мама наконец получает благоустроенную площадь в коммунальной квартире на улице Карпинского. Мы с Новобежецкой переезжаем в ее комнату по улице Каляева, дом 10, где прописан мой супруг.


Кстати ...

Дом 10 на улице Каляева, ныне Симеоновской, сейчас собираются либо сносить, либо перестраивать. Я пыталась попасть в прошлое: побывать в той комнате, где мы жили. Но люди «кавказской национальности» двери не открыли. На Новобежецкой, где мы оказались в 1938 году в частном доме у Парменовых, была та же история! Жена покойного Володи Парменова, младшего сына Парменовых, в дом не впустила. А мне так хотелось ощутить прежнее жилье, посмотреть в то окно, в которое глядели в далеком детстве и мой брат, и Алик Селенис. Что за дикость притаилась в людях? Нас пятерых, двух женщин и троих малолетних детей, в тот довоенный 1938 год взяли на жительство в этот же самый дом их родители. Что стало с людьми? Почему так очерствели души?!


Комната на улице Каляева была странным жилищем. Входная дверь находилась на втором этаже. За дверью — небольшое темное, без окон, помещение с деревянной лестницей. Поднимаешься по ней и через полуовальную дыру-дверь оказываешься в своей комнате, которая находится уже на третьем этаже соседнего дома. Комната длинная, с одним окном. Вдоль стены умещались только наша кровать и кроватка дочери. В углу стол. Отопления никакого. Под деревянной лестницей — полка, на ней — керосинка. На ней готовили пищу. Туалет и вода в соседнем доме, куда открывалась входная дверь. Лену вожу в Затверецкий детский сад — так принято согласно прописке. Жизнь словно в калейдоскопе: день — ночь, ночь — день. А между ними — уроки, уроки... А может быть, эту жизнь сравнить с отрывным календарем? Не отказываюсь ни от какого количества часов, работаю по замене, по совместительству, в основном в мальчиковых школах.

Однажды всей семьей заболели — грипп. Мама Володи не приходит— боиться заразиться. Помочь некому. Приходится мне все делать, превозмогая состояние «не могу». Наверное, осложнение и дало перебои в сердце, тогда еще единичные.

Условия жизни невыносимые, учительские зарплаты — ничтожные. Хорошо, что ребенок в саду на питании. Сами питаемся кое-как, где придется. Я больше на кусках, всухомятку. Нам по 27 лет. На мою беду, во мне зародился ребенок. Накануне операции вижу сон: две девочки в разных концах дивана. Слева сидит кругленькая, розовощекая. Справа — маленькая, сжавшаяся в комочек. И слышу ее голос: «Лена будет жить. А ты меня убить хочешь?» Всю жизнь, как камень, несу этот грех в себе.

1957 год был настолько физически трагичным, что не хочется о нем писать. А воспоминания все несут и несут меня дальше.

Мама живет в Ленинграде. После всех мытарств лежит в больнице. Феликс собирается оставить Калинин и тоже вернуться в родной город. Срочно ищем обмен, чтобы соединить восьмиметровую комнату в Затверечье примерно с такой же комнатой на улице Каляева. Наконец находим. Адрес: улица Правды (Новоторжская), дом 61, квартира 7. В самом центре города. Первый этаж, окнами во двор. Под нами жилой глубокий подвал, где обитают Маруся с пьяницей Мишкой, по прозвищу Подвальный.

Наступил 1958 год.


Жить по правде хорошо, а на Правде — лучше

У нас две комнаты с высокими потолками, с большими старинными окнами. Комнаты разделены белой, прекрасно сохранившейся двухстворчатой дверью и такой же белоснежной изразцовой печью с душником, выводящим после топки в помещение тепло. Но часто по окрашенным масляной краской синим стенам стекают выпотевающие капли конденсата. Дом очень старый — памятник архитектуры XIX века.

В комнатах деревянные полы, покрытые толстым, плотным, шоколадного цвета дореволюционным линолеумом на тканевой льняной основе. Я натираю его восковой мастикой, как паркет. Полы блестят, отражают стулья в чехлах, сшитых из белой ткани. Словно на картине «Ленин в Смольном». Чехлы на стульях не для сохранения дорогих обшивок сидений. Они для того, чтобы не было видно их изношенной рвани. Многие нам достались от жилконторы, которая располагалась в этом помещении ранее. Потому и стены синего цвета.

На общей кухне еще две семьи. Одна комната — переселенческая, и жильцы периодически меняются. Под лестницей, ведущей на второй этаж, туалет, пусть каменный, холодный, но с канализацией. Наконец-то в нашей жизни появилась вода не из Тверцы, доставляемая в ведрах на собственных плечах с помощью коромысла, не из соседнего подъезда, а из своего кухонного водопровода. Старая чугунная (когда-то эмалированная) раковина не пугает своим видом.

На большой кухне большой стол, на нем керогаз. Затем появилась газовая плита. Баллонный газ покупаем совместно с соседями. Они, особенно из переселенцев, следят за тем, кто и сколько сжигает голубого топлива. Оговаривают тех, кто забыл выключить газ под кипящим чайником. Конфорки для чистки закреплены за жильцами. Электросчетчик тоже общий. Но по оплате за потребляемую электроэнергию не возникает никаких проблем. Стоит электричество копейки.

Из коммунальной квартиры два выхода. Одна дверь — парадная, на улицу Правды (ныне Новоторжская), другая, задняя, — во двор.

Все как у благородных тверских мещан. В 1971 году старинный дом изничтожили. Сейчас на его месте новое строение, в нем — аптека с высоким крыльцом, а на месте нашей коммунальной квартиры — магазин «ЗАО «Хлеб».

Во дворе под окнами росла береза. Справа — сараи. Там разводил кур бывший сотрудник органов, пенсионер, что жил над нами. Слева — учреждение «Трест столовых». В глубине двора большой, с широкими воротами, пустой сарай, закрытый на железный засов. Видно, бывший амбар. Но это не просто сарай, а исторически зафиксированный в коротком сообщении газеты «Калининская правда». В 1961 году родилась вторая дочь, назвали Тамарой. Нас теперь четверо.


Лось

Документальный рассказ

Как уж получилось, известно только ему — крупному сохатому, с большими рогами, оказаться не только в городе, а в самом его центре. За углом ведь памятник Ленину, Центральный государственный сберегательный банк СССР, тогда еще единственный крупный, под номером 13.

Рано утром мы проснулись оттого, что кто-то колотил в стену чем-то твердым. Это был лось. И колотил он копытами передних ног, будучи загнанным в угол нашего двора, оказавшись между кирпичной стеной дома и примыкающего, обшитого досками, заднего выхода во двор со второго этажа. Лось бился, не зная, куда бежать. Увидев его морду, лосиные рога, от страха, что он сейчас разобьет раму и влетит через широкий проем окна в комнату, где спят дети, я схватила что попало под руку и, размахивая цветным халатом, прыгнула на подоконник. Лось отпрянул, сиганув в сторону, с грохотом покатился по лестнице, ведущей к соседям, живущим под нами. Мишка Подвальный, еще не отрезвев от вчерашней выпивки, услышав шум, пытался выйти из своей полуподземной квартиры. Но, увидев морду, да еще с рогами, решил, что напился до чертиков крупного размера. Однако это не помешало ему сунуть в морду лосю драный березовый голик. От чего незваный гость мигом оказался во дворе, по которому бегали и кричали какие-то люди в штатском и одетые в синюю форменную милицейскую одежду. Один товарищ успел открыть высокие и широкие ворота большого сарая. Лось ринулся туда, где его и закрыли, благо был крепкий железный засов. Потом привезли металлическую клеть, установили напротив выхода из сарая. Когда ворота осторожно открыли, перепуганное животное рвануло вперед и оказалось в клетке. Огромный подъемный кран из соседнего дома через крышу опустил длинную руку, поднял тяжелую клетку с лосем и опустил в кузов грузовика. Лось не буйствовал. Кто-то каким-то

образом сумел воткнуть в его тело шприц с успокоительным. Говорили, что непрошеного гостя увезли в лес и выпустили, наказав не разгуливать по городу, не заходить в чужие дворы, не заглядывать в окна, а быть там, где положено, — в лесу.

По этому поводу я и вспомнила газету «Калининская правда». Тогда, потрясенная событиями, сообщила какому-то зашоренному, со скучающим лицом журналисту, нехотя принимавшему информацию. А был тем журналистом, оказывается, Дмитрий Званцев, скучающий, спокойно сидящий в кабинете. Я же, содрогаясь, долго думала про лося: что стало с нами, если бы он через окно оказался в жилище? Страшно представить.

Сейчас, когда пишу эти строки, вспоминая Мишку, лося, драный голик, хохочу над тем, как сосед, этот самый Мишка Подвальный, с выпученными глазами рассказывал своим приятелям, что видел огромнейшего черта с огромаднейшими рогами, и советовал:

— Чтобы видеть чертей меньшего размера, надо поменьше пить.


Молодая улыбчивая директорша в школе уже давно не работала. Вышла замуж за военного и уехала. Школой руководил Алексей Иванович Селянкин. Жена директора, судья по специальности, — жесткая строгая дама. И поэтому у него любовь с одинокой худенькой учительницей по физике — Альбиной Черняевой. Позднее, когда Алексей Иванович, вернувшись с охоты, лежа в ванне, внезапно умер, его жена Евгения продолжала ненавидеть весь наш учительский коллектив. Мы-то при чем тут? Видно, за то, что знали, а не выдавали директора. И даже цветы, что приносила Аля на могилу, выбрасывала в урну. Алексей Иванович был нормальным руководителем школы, к тому же добрым, общительным, не требовал невозможного. Припоминаю такой случай. Для методического стенда нужна была статья. Меня попросили, я написала. Висит стенд уже год.

— Надо, — говорит директор, — стенд-то обновить.

— Надо, — соглашаются учителя.

— А для чего? — спрашиваю я. — Никто же ничего, что написано на нем, не читает.

— Я читаю, — говорит директор.

— Тогда, — подвожу его к своей писанине, — прочитайте это.

— Что? — возмутился директор. — Анекдот в текст вписала?

Но меня он не наказал. Сам, говорит, хорош!

При Селянкине мне часто приходилось брать уже вторую дочь на занятия. У Вахрова то собрания, то еще что. Как оказалось, погулять он был не дурак. А мама его тоже не рвалась в новое звание. Будучи учительницей английского языка, не желая, чтобы девочки называли ее бабушкой, велела величать по-английски — Греня. Мои дочери так и обращались: «Бабушка Греня». Когда муж оставался в няньках, Греня приходила и отпускала его на «выгул».

Одним словом, мой младший ребенок с младенчества тоже часто бывал в школе. Пока я вела уроки, с Томкой занимались и учителя, и библиотекарь, и Алексей Иванович. А иногда и свободные от занятий взрослые ученики. Коллектив наш был замечательный: Вера, Раиса, Валентина — одна и другая, Альбина, Андрей.

Часть наших учащихся впоследствии получили высшее образование, стали руководителями производств. А старшие, уже при нас получив звание пенсионеров, с благодарностью вспоминали дни учебы, подарившие им не только знания, но и новое ощущение жизни, которого были лишены, — почувствовать себя школярами.


Хочу спросить: зачем сносить?

1970 год. Когда жильцов расселяли, готовя дом под снос, мы оказались последними переселенцами. Парадная дверь была заколочена. Войти в дом и выйти из него можно было только через нашу кухню. С нас взяли слово, что дом сохраним в целости. Многие пытались попасть в пустое двухэтажное здание, надеясь что-либо взять и использовать в хозяйстве. Мы, как наемные воины, держали оборону. Но приходилось защищаться не только от людей, но и от грызунов. С крысами мы боролись сообща, еще живя с соседями. Помню, как дядя Ваня, поймав однажды крупный экземпляр в крысоловке, облил чем-то горючим, а потом обожженную, страшно кричащую крысу выпустил из клетки. После применения такой методики ни одна тварь не появлялась на нашей кухне. А вот мыши в пустом доме буквально пошли на штурм. Особенно неприятно было по вечерам и ночью. Даже при электрическом свете они, не стесняясь, бегали по комнатам, залезали на буфет, лезли повсюду. Но иногда затевали игры. Носились прямо по занавескам то вверх, то вниз. Гонялись друг за другом, кувыркались, пищали на все голоса. Я никогда не видела такого мышиного веселья.

Дом-то мы сохранили. А лучше бы людям на детали раздали. Много строительного материала получили бы для своих дач: и добротные бревна, и доски от пристройки, видно, чем-то пропитанные, а потому крепкие, и напольные покрытия — старинный линолеум. Часть его срезал хороший человек для своей квартиры. И слава богу! Из-за бесхозяйственности даже прекрасного литья чугунные ворота под гусеницами экскаватора превратились в груду металлического лома! Все пошло на слом. Вид красивых ворот запечатлен на семейной фотографии, где изображены я и мои дочери незадолго до того, как мы покидали дом №61 на улице Правды и переезжали в спальный микрорайон «Чайка». На месте нашего дома теперь аптека и магазин, рядом — старый особняк, где балкон держат атланты и где сейчас магазин «Андреев-Софт».

А еще хочется рассказать об удивительном цветном итальянском изразце, украшавшем печку наших соседей. И дом, и этот изразец пришли к нам из XIX века. Изразец был выпуклый, цветной, часть его в виде красивых роз. Я не могла допустить, чтобы кто-то из обычных людей его поколол. А потому обратилась, боюсь ошибиться (прошло тридцать лет), не то к музейным художникам, не то к реставраторам. Пришел мастер, аккуратно разобрал печь, разложил изразец на полу. Сразу видно, что работает специалист. Потом изразец увезли якобы в Музей тверского быта. Но я его никогда и нигде не увидела. Кто-то, оценив эту историческую красоту, прибрал для себя. И где-то этот изразец украшает чью-то печь. Неожиданное знакомство с Владимиром Ивановичем Образцовым, членом Союза архитекторов России, членом Всемирной академии мира при ЮНЕСКО ООН и академиком Международной академии духовного единства народов мира, профессором, пролило свет. По телефону мы с ним разговорились на эту тему, и он обещал мне кое-что рассказать. Ничто в мире не пропадает, если это имеет ценность не на уровне кухни.

И действительно, всплыла эта информация при участии Владимира Ивановича Образцова и архитектора Сергея Николаевича Семенова, члена Союза архитекторов России, члена-корреспондента Верхневолжской инженерной академии, полковника СКФ, атамана Тверского областного братства казаков, заместителя главного архитектора в прошлом.

Изразец оказался на даче, что стоит на Тверце, в дачном домике у бывшего главного архитектора (с 1967 по 1975 годы) Валерия Фролова и украшает его печку. Вот так-то, сорок лет спустя, нашелся и дал о себе знать, шагнув из 1970 года в XXI век, итальянский изразец. Жаль только, что не вместе со старинным домом, в котором мы жили на улице Правды.


Продолжаю воспоминания о ШРМ

Постепенно ШРМ №5 стала пополняться не за счет рабочей молодежи комбината, а за счет филиала Учреждения ОН-55/1, что находился в Больших Перемерках. На занятия в зону мы ездили один раз в неделю по очереди, как шутили, «на исправление». Затем филиал отпочковался, превратившись в школу рабочей молодежи №8. Директорствовать ушла наша учительница Баранова Вера Ивановна. Через некоторое время перешла полностью туда работать и я. Причин было много, но основные две. Во-первых, школа располагалась вне комбината, там некого было доучивать. Школа в отдаленном районе. Учащиеся с разных производств и мест жительства. Надоело гоняться за учениками, сохраняя контингент. Школы рабочей молодежи постепенно утрачивали свое значение, уменьшались количественно. А какое положение занимают эти школы сейчас? После девятого класса, если учащиеся не идут в десятый, то поступают в училище получать профессию и среднее кое-какоечное образование или в техникумы — в профессиональные колледжи. А если идут в ШPM, то приобретают уродливую форму образования: документ есть, знаний — нет!

Во-вторых, семейные обстоятельства складывались так, что надо было растить двух дочерей одной. Зарплата в вечерних школах на пятнадцать процентов ниже, чем в дневных. А на зоне на двадцать пять процентов выше.

За годы работы в ШРМ №5, то есть с 1953 по 1970 годы, преподавала по совместительству и в детских школах, где учились только мальчики, и там, где учились только девочки. Потом школы стали опять смешанными. Но большая часть моей педагогической деятельности была связана с учебными заведениями, где учились мальчики и взрослые, а потом, работа в школе, где учащиеся будут только мужчины, пусть и с лишением прав по суду, меня не пугала. И с зоной я уже была знакома.


Рассказано по случаю...

За тринадцать лет жизни на улице Правды произошло много всяких событий — полет Юрия Гагарина, рождение второй дочери Тамары, а перед тем — потеря ребенка, что могло стоить моей жизни, всевозможные решения и постановления партии, которые мы обсуждали и пропагандировали, будучи агитаторами, операция старшей дочери Елены, бесконечные болезни младшей дочери (видимо, оттого, что квартира, пусть и с печным отоплением, была все же сырой, с окнами, обращенными на север, без единого солнечного луча), я тоже страдала от заболевания дыхательных путей — от развивающейся бронхиальной астмы. А однажды уехала с детьми на Азовское море, тем самым покончив с болезнями у старшей дочери Елены в виде постоянных ангин.

Много чего изменилось за эти годы, но я оставалась верна себе в том плане, что с наступлением летнего сезона брала с собой детей и уезжала работать в пионерский лагерь на все лето, тем самым давая свободу от семьи мужу. Полное доверие привело к предательству.



Глава 6. ЗА ЗАПРЕТНОЙ ЧЕРТОЙ

Прежде чем знакомиться с жизнью сокрытого от людских глаз мирка, хочется сказать следующее. Повесть «Зона» — литературно-документальное повествование с включением в нее как документальных рассказов — «Не строй глазки», «Цыганская любовь», так и чисто литературных произведений («Роковой случай» и другие). Имена, фамилии учащихся и преподавателей изменены, как и ход некоторых событий в данном заведении усиленного режима. Так как повесть документального характера, образ Варвары частично документален. Биографии действующих лиц не надо воспринимать на все сто процентов! Однако хочу заметить: сколько бы внешне ни изменилась зона, порядки в местах лишения свободы остались те же.


Не строй глазки

Документальный рассказ

Случались в зоне и любовные интрижки. Помню, неожиданно появилась молодая, кругленькая, пухленькая учительша. Мы, старшие педагоги, предупреждали: «Не строй глазки! Не крути длинной косой. Мужчины здесь сидят голодные по женской части». Она же купалась в комплиментах и ухаживаниях. Не преподавала, а играла на уроках в знаки внимания. Чем все это кончилось? Увольнением. И правильно. А то были бы в зоне события областного масштаба, подобно тому, что описано в рассказе «Роковой случай».

Шел 1970 год. Пришла в школу преподавать физику Нинка (не помню, с каким отчеством). На голове — кудрявый черный шиньон, на шпильках, и бант сзади. Платье носила (раз сказали) длинное и очень. На брюки тогда у женщин не было моды. Незамужняя, сухая телом, чуть смахивала на цыганку. И, конечно, осужденный цыган влюбился. Да так страстно, что Нинка сходила с ума. А он обещал, как освободится, жениться. Что происходило, когда класс пустел, а они оставались вдвоем, ежу понятно. Дверь снаружи, естественно, охраняли дружки.

И вот цыган освобождается. Конец срока. За воротами зоны его встречает цыганский табор. А Нинка? Да зачем ему с черным искусственным крашеным шиньоном не совсем молодая училка? Его встречает молоденькая натуральная цыганочка.


«ЗОНА». 1970 год

Испытание

Толстые, блестящие, словно покрытые черным лаком, птицы, лениво склевывая белесовато-красных земляных червей, неторопливо разгуливали по свежеперепаханному полю.

— Вот и осень. В путь-дороженьку собираются! — подумала о грачах Варвара, энергично шагая по утоптанной до асфальта тропинке через зеленую луговину мимо говорливо тарахтевшего трактора. — Весной вернутся — одни только носы торчать будут, как у моих подопечных.

Оранжевый диск солнца выплывал из-за горизонта, перекрашивая все в другие тона.

— Ну и выдалась нынче осень. Лету красному не отцвести. Теплынь-то какая! — улыбнулась Варвара, любуясь красками рождающегося дня. Память неожиданно выдала такой же ясный осенний день. Случилась та история примерно за месяц до октябрьских праздников. За плечами у Варвары был уже большой педагогический опыт. Но из-за специфики новой работы не все складывалось сразу гладко и складно.

В перемену к учительскому столу подсели двое.

— Варвара Александровна, — попросил один из восьмиклассников, — принесите, пожалуйста, флакончик одеколона для бритья, ради скорого праздника.

— Что вы! — вспыхнула Варвара. — В нашей школе это не положено.

— На «малолетке» учителя приносили, — нагло врал другой. — Значит, принесете?

— Нет. Я этого делать не стану.

— Ну смотрите! — пообещал первый.

Через несколько дней этот «ну смотрите» появился. Во время урока кто-то вызвал Варвару в коридор. В вестибюле школы было пусто. Из-за шторы выскочил незнакомый паренек. Нашивки с фамилией на одежде осужденного, как и номера отряда, не было. Парень распахнул ватник, и Варвара увидела небольшой нож с узким острым, напоминающим жало змеи, лезвием. Все произошло само собой. Неожиданно для себя схватила незнакомца за шиворот и толкнула к двери.

— Сейчас же уходите, — глухо выдохнула из себя Варвара. Вернувшись в класс, не смогла сдержать себя, разбушевалась: — Мы распинаемся, уму-разуму учим, а они? Будто я не знаю, что такое нож. Его дружки здесь сидят, так и передайте шпагоносителю кухонного инвентаря, динозавру двуногому: вымирающая он форма жизни.

В классе молчали. Те двое, что просили принести одеколон, не поднимали на Варвару глаз. Потом уж она поняла, что этот «ну смотрите» только исполнитель чьей-то воли — «шестерка». Он мог свободно ткнуть ножом, если бы был дан на то приказ «авторитета». Варвару просто пугали.

После, как потом шутила Варвара Александровна, «испытания страхом» стала тверже ходить по зоне. А познав законы этого мирка, позволять себе и шутки.

— Да! Острое слово, незапачканная репутация, честность, справедливость, доверительность по отношению к лицам, лишенным гражданских прав по суду, должны быть в арсенале работающих по перевоспитанию! — думала Варвара, шагая сейчас по знакомой тропе в сторону сокрытого от людских глаз заведения под номерным знаком — в сторону ИТК — исправительно-трудовой колонии усиленного режима.

На путях железнодорожной ветки, как всегда, стояли товарные вагоны. Их Варвара заприметила еще издали.

— Хорошо, что не цистерны с кислотой без переходных площадок. Шагай тогда в обход чуть ли не целый километр.

Вагоны нервно двигались, гремели металлическими буферами.

— Паровоз цепляют, — заспешила Варвара, — успею.

Она ухватилась за поручни, подтянулась на руках, быстро перемахнула площадку. Вагоны медленно двинулись и неторопливо поплыли в сторону ТЭЦ, увозя уголь. Но Варвара уже стояла по другую сторону состава.

— Опять вы нарушаете дорожные правила! — сильный мужской голос принадлежал высокому худощавому офицеру.

— А вы, товарищ Вахин, разве не нарушитель? Сюда же направляетесь! — не растерялась Варвара.

— Пойман с поличным! — засмеялся замполит. — Каюсь, Варвара Александровна, привык напрямую ходить, что со мной поделаешь!

Начищенные пуговицы кителя горели выпуклыми золотыми медальками. Солнечные зайчики, отскочив от широких дверей обшитых блестящей жестью ползущих вагонов, запрыгали по майорским звездочкам, скользнули по лакированному козырьку офицерской фуражки.

— А почему бы вам, Варвара Батьковна, не ездить до зоны автобусом? — уже серьезнее спросил замполит.

— А мне напрямую тоже удобнее. Если между сменами ухожу домой, экономлю целых четыре часа! — смешливые нотки не покидали Варвару.

— Ну-ну, экономка. На занятия не опоздайте! Хотя, — Вахин взглянул на часы, — еще успеете. А я вот с дежурства.

— ЧП?

— Да нет, — уклончиво ответил замполит, — по графику выпало.

— Юрий Петрович, двигается! — Варвара кивнула головой в сторону моста. — Цистерны ползут, не пришлось бы под вагоны нырять.

— Это уж никуда не годится!

— Наши юркают, — улыбнулась Варвара.

— Юркают... Вот вашим от наших, совершенно серьезно, строгое предупреждение делаю. Таки передайте, лично от моего имени! Взрослые люди, учителя. Юркают! Методический кабинет видели? Доделали! Приходите взглянуть! — выкрикнул Вахин, перепрыгивая через рельсы под самым носом лупоглазого паровоза.

Вышагивая свои оставшиеся два километра, Варвара думала о Вахине. «Ответственный человек — Юрий Петрович. С личным временем не считается. Лишенные прав по суду зеки, как их именуют в народе, уважают замполита за справедливость и прямоту. Парадокс! Сами переступили закон, а хотят от других честного к себе отношения?» Мысли ползли неторопливо. Дорога длинная, ничто не отвлекает. «Золотые у Вахина руки, да и голова — не медь. Действительно, «единство формы и содержания» — последнюю фразу Варвара произнесла вслух. Она любила разговаривать с деревьями, с птицами, сама с собой, когда вокруг безлюдно. «Надо обязательно заглянуть в методический. Только сегодня не получится. Трудный день, две смены — ни окошка, ни форточки, уроки подряд. Еще совет воспитателей. А вот завтра непременно зайду. — И снова мысли, набегающие одна на другую. — Посоветоваться бы тогда с Юрием Петровичем, может быть, не произошло и другого случая? Так нет! Решила, что «сами с усами», не первый год в школе! А не учла того, что в этой системе проработала всего-то пшик!»

Случилось это примерно месяцев через шесть после «испытания страхом». Как-то на воспитательном часе шел разговор о красоте рук человеческих: о красоте стекла в руках стеклодувов, о красоте дерева в руках резчиков, о рабочей красоте разных профессий. Шел разговор о том, что может делать человек, любящий свою работу.

— А сколько безымянных художников! — воскликнул Сумочкин. — Вы бы посмотрели, что у нас на зоне ребята делают. А оперу не напишете?

— Какую еще оперу? — не сразу поняла Варвара. — Но, уяснив, что разговор идет об оперативном работнике, рассмеялась. Познать человека, которого тебе поручили воспитывать, а тем более перевоспитывать, который формировался многие годы в чужеродной среде, — дело нелегкое, порой невозможное. Если человек доверяет, открывает душу, то надо войти в его мир, понять, помочь. Руководствуясь этими принципами, Варвара и дала согласие взглянуть на то, что «делают на зоне».

Через день Сумочкин принес два кольца и медальон. Вещицы действительно были неплохими. Эти поделки, особенно медальон, были оценены по достоинству. Потом уже, на классных часах, Варвара показывала учащимся изделия хохломских художников, изделия из стекла, приносила дымковскую игрушку, проспекты с выставок — все то, что продается в магазинах художественных промыслов. Для чего? Для того, чтобы умалить роль местного кустарного поделывания, так как в промышленной зоне, где работали осужденные, «безымянные художники», чтобы добыть кусочек цветной пластмассы, кусочек цветного металла, приводили порой в негодность ценное оборудование. Но это было потом. А тогда?

На другой день после смотра «что делают на зоне» Сумочкин принес книгу и предложил Варваре дома почитать. Если бы она была поопытней да побольше знала о местных делах, все было бы иначе. Но она об этом тогда не думала. Удивило только то, что книга, при ее объеме, была легковесной. А еще заметила: когда книга легла поверх классного журнала, как у Кудрявцева перехватило дыхание. В учительской, сев за свой стол, Варвара раскрыла книгу и вспыхнула. Листы по центру были аккуратно вырезаны в виде прямоугольника. В пустом пространстве лежали два пакетика. В одном — медальон, в другом — бумажка достоинством в сто рублей и записка. Варвара с ужасом запихнула все, кроме записки, обратно.

«Что делать? Идти к Шурбинскому? Сегодня он ДПНК — дежурный помощник начальника колонии. Но стоит ли? Этого, — как называла про себя Варвара, — солдафона надо самого еще воспитывать. А может быть, он и прав? Здесь так и нужно работать? Выталкивать за дверь, кричать, неуважительно обращаться с осужденными? Но когда зло порождало добро? В комбинатовской вечерней школе все было иначе. Не надо было думать о двойном значении слова, можно было угостить учащегося конфетой. И это не расценивалось как преступление, а было нормой отношений между людьми. И вообще там было все по-другому. Жаль, что Юрия Петровича нет в зоне. Вернуть книгу и как можно быстрее!» — мгновенно созрело решение.

Сумочкина в классе не оказалось. Его отпустила учительница литературы в санчасть. И тут Варвара вспомнила, как перехватило дыхание у Кудрявцева. Значит — в курсе.

— Кудрявцев, срочно найди Сумочкина! — строго приказала Варвара.

Быстрее молнии свершилось остальное. В пустом классе Варвара выговаривала Сумочкину: «Зачем вы втягиваете меня в свои дела?»

— Что вы! Обижаете. Вы меня неправильно поняли. Медальон — мой подарок как учителю от ученика. А деньги? Разве трудно разменять? — наивно уверял Варвару Сумочкин.

— Нетрудно. Но деньги в зоне иметь не положено. «Да и что на них можно здесь купить? — недоумевала тогда про себя Варвара. — В ларьке на наличные же ничего не продают? Правда, и на два рубля в декаду, выписанных из заработанных денег, не разгуляешься! Табак, спички, тетради, конверты, маргарин, конфеты-сосульки».

— Простите, Варвара Александровна. Я вас уважаю, но думаю...

— Думать надо, например, когда решаете задачи по контрольной. Кстати, у вас опять двойка. А записку я оставлю себе на память, чтобы и мне думалось.

Вечером дома Варвара раскрыла рабочую тетрадь, развернула тщательно сложенный лист бумаги.

«Уважаемая Варвара Александровна! Я не хочу на что-то претендовать, но надеюсь, что вы меня поймете правильно. Здесь делают вещи, которые не стыдно показать людям: чеканка по металлу, рисованные портреты, выжигания по дереву, украшения. Если вас это интересует, напишите мне таким же манером, а я тогда напишу вам, что к чему. Уверяю, грелки со спиртным, бутылки, отпадают. Слишком грубый товар. Конспирацию гарантирую лично. А с шуриками у меня ничего общего нет. Этого способа передачи никто на зоне не знает. Что касается меня, так скажу в двух словах: если возникнет из-за меня какая-нибудь неприятность, то я освобождаюсь десятого июля этого года, и вы будете иметь полное право заплевать мне лицо при родственниках. Эту деньгу разменяйте по пятеркам, ну и для солидности купите баночку кофе и пару плиток шоколада, сколько войдет. Предлагать деньги пока не буду. Пишите впрямую, я пойму, все-таки лагерь. Когда будете передавать, книгу положите на стол к стене. Не приносите с утра. День выбирайте сами. Надеюсь, в глупое положение вы меня не поставите?»

— Как истолковал? Какое нахальство! — задыхалась от возмущения Варвара. — Какая уверенность! «Шестерку» надумали из меня сотворить? — Варвара негодовала. — Вот что значит не взвешивать каждое слово, не анализировать каждый свой поступок! Тогда, восемь лет назад, Варвара впервые оценила рекомендации замполита Вахина. «В глупое положение Сумочкина, конечно, не поставила, — думала Варвара, подходя к зоне. — Этим мало что изменила бы тогда». Но случившееся обострило чувства, заставило более тщательно продумывать каждый свой жест, каждое слово, каждый свой новый начинающийся рабочий день.

За поворотом дороги перед Варварой Александровной возникла знакомая картина: вышки, забор, на котором в несколько рядов тянулась колючая проволока. Запретная полоса — запретка, снова забор. Широкие железные ворота и крошечный домик — главная вахта. Рядом с вахтой — штаб со всем управленческим аппаратом.

У ворот стоял автобус «Служебный УВД». Из него выходили служащие, офицеры, мастера промзоны, учителя.

— Доброе утро, Варвара Александровна! — приветствовали Варвару приехавшие.

— Доброе! Очень даже доброе, ясное! — улыбнулась в ответ Варвара.

— А вы все шагаете? — то ли спрашивая, то ли удивляясь, воскликнул начальник отряда майор Петров.

— Шагаю, Александр Иванович, говорят, полезно. Вот и стараюсь.

Подошли к проходной. Железные двойные двери раздвинулись, пропустили приехавших и замкнулись, отделив, как говорят осужденные, от «вольного мира». Отдав в окошечко чернявому солдатику пропуска, учителя зашагали по территории мимо жилых секций к одноэтажному деревянному, находящемуся в конце зоны зданию, похожему на длинный барак, как и везде, с железными решетками на крошечных окнах.

После зеленого луга, широкого раздолья вспаханного трактором поля мир за высоким забором показался Варваре особенно неуютным. «А ведь раньше, — подумала Варвара, — когда только пришла работать в зону, вот тут был сквер, а там — большая клумба. И скамеечки кругом, как в доме отдыха. Даже садовника со спецобразованием содержали».

— Валерий Иванович, помните, какие здесь цветы росли?

— Было время, — не задумываясь, как будто того и ждал, поддакнул физик, — красивые цветы росли и «крысятничек» погуливал. Елена Егоровна, где вы? «Крысятничка-то» помните? Вас ведь провожал! — забалагурил физик.

— Кончайте! — вспыхнула Елена. — Столетняя история, а до сих пор снится.


Васин

Узкое школьное окно с рейками, похожими на решетку, смотрело в сторону запретной полосы. Около высокого деревянного забора на веточке тополя весело чирикал серый с черной манишкой воробей.

— Ишь, расчирикался! — зло подумал Васин и повернулся к доске. У доски хрупкая на вид учительница бойко объясняла глаголы.

— И эта глаголет, — опять обозлился Васин, вздохнул, стал списывать с доски предложение, не дописав до половины, бросил, отвернулся к окну. — Кому нужны эти глаголы? Что в них толку? Кончится срок, будет мне тридцать пять. «Вся жизнь впереди, надейся и жди».

Воробья на ветке не было, лишь покачивалась тополиная веточка.

— Мне бы сейчас так, — подумал Васин, — вспорхнуть и полететь куда глаза глядят. А куда они глядят? Домой? А где отчий дом?

Невеселые мысли закружили и понесли Васина прочь из колонии, где он отбывал срок, как числилось в деле, «за тяжкое преступление против здоровья трудящихся».

— «За тяжкое»... ишь ты! Да этого спиногрыза убить было мало, а я только по косорыльнику крепко двинул! — продолжал злобиться Васин.

— Эй! — толкнул Васина сосед по парте. — Очнись! Алла Алексеевна к доске вызывает.

— Не пойду! — буркнул Васин. — Я ничего не понял. На другом уроке отвечу.

— Что тут непонятного? Глаголы совершенного вида...

— Бросьте, Алла Алексеевна. Глаголы, может быть, и совершенны, а Васин — нет. И вообще, глаголы все, глаголы! — неожиданно вмешался весельчак класса Виноградов. — Давайте лучше поговорим на вольную тему. Как там на свободе? Чего новенького?

— Что новенького? — машинально переспросила учительница. — Да вроде ничего. Все то же.

— Я ее, эту свободу, год не видел. И еще девять лет не увижу! — добавил Виноградов уже невесело. Прозвенел звонок с урока.

В кабинет вошел мужчина, на гладко стриженой голове ясно проступали два белых шрама, глубоко впавшие глаза смотрели настороженно.

— Васин, почему вы перестали посещать школу?

— А что мне там делать? Я ничего не понимаю. Да и зачем мне нужна ваша школа! Тридцать лет жил без нее и еще проживу. Читать, писать умею, с меня хватит!

— Нет, Васин, не хватит! У вас даже восьмилетки нет. Согласно постановлению вы обязаны...

— Ничего я не обязан! Я сюда пришел срок отсиживать, а не учиться!

— Вы не правы, Васин! Вы взрослый человек, хорошо работаете.

В кабинете начальника отряда идет длинный разговор, в котором участвуют все члены коллектива совета воспитателей. И врач, отвечающий за санитарное состояние в отряде, и секретарь из штаба, ответственный за погашение задолженностей и уплату алиментов осужденным. Успевает вставить слово мастер производственного обучения. Молчит только Васин.

— Ну хорошо! — говорит Варвара Александровна, — идите. Мы поговорим в школе. Я вас сегодня жду на первый урок. У меня как раз в вашем восьмом биология.

Осужденный неожиданно кивает головой и, облегченно вздохнув, уходит из кабинета начальника отряда.

После долгой беседы с Варварой Васин стал заставлять себя слушать объяснения учителей. Когда снова наваливалась хандра и невеселые мысли уводили в сторону, он вспоминал слова учительницы: «Настроение не должно давить на нас. Мы должны давить настроение». И Васин давил его. Брался за ручку, вычислял значения иксов и игреков, учил таблицу умножения, строение и функцию отделов мозга, изучал работу сердца и почек. В свободное время стал много читать. Он даже не предполагал, что это удивительно хорошо. Книги брал в школьной и колонийской библиотеках. Иногда Варвара Александровна приносила свои из дома. Их Васин буквально проглатывал. И отступила лагерная скука.

— Не так я жил, не о том думал, — размышлял Васин, лежа на койке. — И здесь сижу из-за этой проклятой «белой головки» с «зеленым змием» внутри, из-за какой-то несчастной лишней стопки.

Все чаще и чаще задумывался и о прежней жизни, и о будущей.

— На поселение пойду, женюсь. Только бы жену хорошую найти. — Новая жизнь рисовалась ему, кто бы мог подумать, розовой краской, именно розовой. Свою будущую жену представлял блондинкой, как Маргарита, только чуть моложе да потоньше. И своих будущих девочек, именно девочек, с розовыми бантиками на белых кудряшках.

— Ну и заработали большие полушария, — улыбался своим мыслям Васин.

Ушел Васин на поселение в начале августа, не успев попрощаться со своими учителями. Потом прислал письмо. Через два года придет еще одно, с фотокарточкой. Черноглазая молодая женщинах с мягкой улыбкой сидит рядом с Васиным, а на руках у него маленькая крошка Олюшка. Это будет через два года. А сейчас еще не зима, а только первые ее признаки.


Детуров

Раннее морозное утро. На улице темно. В жилой секции отряда койки в два этажа тянутся вдоль узкого прохода. Между коек — обшарпанные тумбочки. В секции тепло и влажно. Пахнет перегретыми телами. К еле уловимому запаху кислятины примешивается острый запах мужского пота, нижнего белья, давно не стиранных телогреек. В сонной тишине на койках лежат парни, покрытые серыми одеялами. Запрокинутые подбородки, разбросанные руки говорят о том, что сон крепкий.

Варвара отыскивает нужную койку, дергает за край одеяла.

— Детуров, проснитесь! — широкоскулый парень открывает глаза и непонимающе моргает белобрысыми ресницами.

— Ах, это вы, Варвара Александровна? Я сейчас. А зачем я вам?

— Как зачем? Разве не знаете, что у вас не все зачеты сданы?

— Разве? Ах да! Знаю, конечно. Вот черт! Опять никто не разбудил. Все с вечерней пришли. Начальник в отпуске. Вот мы и дрыхнем.

Не знала Варвара, что почти всю ночь отряд не спал. Придя со смены, заварили чаю, а потом до хрипоты, до пены у рта спорили: есть ли любовь на свете. Варвара уже подходила к школьным воротам, когда ее догнал Детуров.

— Варвара Александровна, скажите, есть ли любовь на земле или нет?

— Что это вас с утра на такие вопросы потянуло?

— Да так. Ребята спорили. Одни говорят, что есть биологическое желание, что это необходимо для продления рода людского. А Сова, простите, есть у нас такой, так он уверяет, что существует любовь, только она дана не каждому, а тонкокожему. Что любовь — как солнце. Без любви можно жить, но бледным будешь.

— Поэт. Стихи пишет ваш Сова? — спросила Варвара.

— Пишет.

— А вот вы как считаете? — улыбнулась Варвара.

— Я думаю. Пока не знаю. Есть у меня заочница. Пишем друг другу письма. Вот фотку прислала. — Детуров вытащил из нагрудного кармана куртки фотографию девушки с пышной химической завивкой.

— Симпатичная. Глаза красивые.

— Мне тоже нравится. Ребята советуют начирикать, что, мол, люблю, чтобы ждала. А я не могу. Раньше бы написал, а теперь не могу. Во-первых, срок у меня. Если только на поселение отправят. Во-вторых, не знаю, люблю или нет. И вообще. Так вот сразу? Разве через фотку поймешь? Когда встретимся, вдруг не понравимся друг другу? Все познается через общение. А еще я думаю, что должна быть привязанность, привычка, что ли. А так с бухты-барахты женишься, а потом? Дети, развод? И обязанность должна быть, и доверие, потребность друг в друге.

— Целый философский трактат. А вопрос-то сложный, — вздохнула Варвара. — В другой раз, Владимир Батькович, поговорим. А сейчас иди, а то и на второй урок опоздаешь.

— Варвара Александровна! Еще бы один вопросик зацепить, волнует он наших. Что справедливо, что несправедливо.


Хлебов

К проходной колонии подкатил «воронок». Из машины под конвоем вышли двое. Один — высокий блондин с голубыми девичьими глазами, другой — с колючим пронизывающим взглядом маленьких серых глаз, близко расположенных около переносицы, с острым подбородком и тонкими, презрительно кривящимися губами. Железные двойные двери раздвинулись и пропустили прибывших.

Около проходной стояла учительница и ждала, когда пройдут привезенные. Белокурые волосы из-под меховой шапочки локонами спадали на плечи, в зеленых глазах светилось морозное зимнее утро. Варвара внимательно посмотрела на прибывших и улыбнулась. Голубые глаза высокого блондина вдруг стали синими-синими, рука невольно потянулась к воротнику форменки, чтобы поправить пуговицы, да так и остановилась где-то на пол пути.

— Здрасьте, гражданка женщина! — развязно бросил второй, оскалившись, обнажив ряд красивых желтоватых зубов.

— Здравствуйте, — сказала Варвара Александровна. — Новенькие?

— Ага! Старенькие. Не ждали? А мы вот приехали на такси. Нате!

— А ну пошел, пошел! Чего разговорился! — крикнул конвоир.

— У вас на уроке можно посидеть? — Перед Варварой вырос тот самый парень с голубыми девичьими глазами, который недели две назад прибыл в зону.

— А, новенький?!

— Да я, Варвара Александровна, не новенький. Я уже старенький, в полном смысле этого слова. Моя фамилия Хлебов, Александр.

— Раз пришли, проходите, садитесь, Хлебов.

При появлении Хлебова двое учащихся за первым столом почему-то заерзали. Семенов с беспокойством посмотрел в сторону учительского стола. В классе возникла какая-то напряженность. Почувствовав это, Варвара подошла к доске, записала тему: «Гибридологический метод изучения наследственности. Первый закон Менделя. Гипотеза «чистых гамет».

— Теперь, — предложила учительница, — откроем словарики и запишем новые слова их значения: доминирование — преобладание. Рецессивный признак — внешне исчезающий. Гетерозиготность — явление расщепления наследственных признаков в потомстве. Ген — участок ДНК. Гамета — половая клетка. Зигота, аллельные признаки.

— Прямо феня какая-то! — воскликнул Пчелкин.

Но на него зашикали, и он умолк. Урок шел спокойно, учащиеся слушали с напряженным вниманием. Тема из раздела генетики — трудная, требует осознанного осмысления. Но вот объяснение окончено, записано задание для самостоятельной работы.

— Можно вопрос? Вот вы сказали, что существует гипотеза «чистых гамет». Как эту гипотезу соединить с понятием ДНК?

И тут опять прорвало Пчелкина:

— Я вот, Варвара Александровна, знаю, что существует ДПНК. Это — дежурный помощник начальника колонии. Что такое ДПНК — я знаю. А вот что такое ДНК — понятия не имею!

— Где тебе, Крендель, высшие материи понимать?! Ситцевая душа! — Пчелкин сидел за хищение ситца с комбината. — Чай, в штрафном изоляторе прокуковал?! — хихикнул Краюшкин.

— Ну сидел! — обозлился Пчелкин. — Подумаешь, от меня спиртным пахло! А может быть, у меня от конфет-подушечек в желудке спиртовое брожение приключилось? Говорила же Галина Васильевна на уроке химии: сахароза расщепляется до глюкозы. А та — бродит. Может быть, я тот японец, у которого такое вот в желудке бывает?

— Хватит, Пчелкин, кренделить! Японец он! — снова возник Краюшкин.

— Скажи, Пчелкин, — обратилась Варвара к умолкнувшему шутнику класса, — мы строение клетки изучали?

— Изучали. В десятом.

— Вот там-то и написано в параграфе тридцать шестом, что такое ДНК, РНК и АТФ. К следующему уроку обязательно посмотри. Спрошу.

— Разрешите мне ответить? — не успела Варвара и журнал закрыть, как поднялся из-за парты Хлебов и начал говорить:

— Мы теперь с полным пониманием науки можем рассказать о себе. Мои генотипические данные таковы. Доминируют признаки отца, мамины находятся в рецессивном состоянии, но моя гетерозиготность проявится через гаметы в будущем поколении. Это я, Варвара Александровна, к тому, чтобы ребятам было понятнее, что такое научный язык, что он богат и без фени — языка преступников. Кстати, всего-то у нас в обиходе слов двадцать, Многие хвастаются феней, а что к чему — не знают. По существу вопроса, — продолжал Хлебов. — ДНК расшифровывается как дезоксирибонуклеиновая кислота. Она играет первостепенную роль в передаче наследственных свойств. Не случайно участок ДНК называют геном. А науку о наследственности — генетикой.

Прозвенел звонок.

— Спасибо, — сказала Варвара. — Садитесь. Урок окончен.

К учительскому столу подошел новенький.

— Можно мне записаться в ваш класс, Варвара Александровна?

— Такие вопросы я не решаю. Зайдите к директору школы.

Так среди учащихся одиннадцатого класса появился новый ученик. Александр Хлебов был начитанным человеком, многие стихи Есенина, Марины Цветаевой и других поэтов читал наизусть, увлекался историей литературы, историей. Стиль его ответов всегда отличался высокопарностью. Учителям даже не верилось, что Хлебов не имеет среднего образования. Отвечая на уроках, он как бы доказывал свое превосходство над другими, демонстрировал свою индивидуальность. Когда учительница истории Нина Николаевна однажды ему это сказала, Хлебов ответил:

— Я переступил закон! Я часто бунтовал. Долго сидел в тюремной камере, часто один. Многое передумал, перечувствовал, познал. Я отвык от общества людей и женщин. Мне хочется, чтобы меня заметили как человека, а не как преступника, чтобы со мной считались и не топтали моего самолюбия.

В зоне Хлебова боялись, ибо лучшими его друзьями была «отрицаловка», а близким другом — самый страшный в зоне человек — Громов.


 Гогитидзе

Возвращаясь домой своей обычной дорогой, Варвара терзалась сомнениями. Правильно ли она поступила? Написала рапорт на Гогитидзе. Может быть, нервозность дня сказалась? Парень он, правда, необузданный, горячий, сравнительно недавно в зоне. Не понимает, что такое хорошо и что такое плохо. Скоро уж полгода в школе, а не подчиняется элементарным правилам. На уроке вскакивает. Выбегает из класса, если что ему не по нраву. Неудивительно, что попал в армии под трибунал. А сегодня? «Историю отвечать не буду. Я — грузин. Говорить по-русски не умею! Вот биологию — пожалуйста! Это можно. Это — не философия. Какой вопрос? Хотите, о биосфере расскажу? О проблемах современной науки бионики? Про бионику вам рассказать?» Как из рога изобилия льются из Зураба слова. И сам доволен.

— А как с историей?

— Не могу. Грузин я — не буду. Не умею философствовать. — Топ, хлоп — и нет Зураба, а полугодие на исходе. Может быть, и сама погорячилась? Учительница по предмету молодая, вот и кривляется, себя показывает. Или не согласен с историей. За ним это водится — через историю выражать свой протест против пребывания в зоне.

— А если его перевести в класс, где преподает историю Нина Николаевна? Так Везувия заартачится, — продолжала вслух рассуждать Варвара. — Позвоню-ка из дома начальнику отряда, — решила Варвара, дошагивая свой последний в этот день километр. — Попрошу повременить давать рапорту ход.

Через тонкую перегородку биологического кабинета было слышно, как в соседнем классе переговаривались в перемену учащиеся. Варвара расставляла деревянные подставки с пробирками, невольно слушала:

— А ты, длинный, из-за чего тут торчишь? Небось по женской части?

— А что?

— Да ничего. Я тоже. Увидели, идет себе лесочком из поселка. Такая, сам понимаешь, какая.

— Что, БУ{Бывшая в употреблении (жарг.)}?

— Может быть, и БУ, кто их разберет. Генка предложил. А что есть на свете законный кодекс, мы и не знали.

— Так уж и не знали?

— Да вроде что-то слышали, не доходило. Не думали, что и нам отколется. Теперь вот в школе изучают, а нам кто говорил? Мама с папой? Или учителя? Они — стеснительные, многие сами замужем не были, «синие чулки». «Вы — дети!» На суде сидели, сокрушались. Биологичка так и сказала: «Мне бы самая стать предупредить!» То же и историчка лепетала. «Чулки»! Побольше бы говорили об этом в нормальной школе.

— А у нас что, ненормальная? — вмешался в разговор Пчелкин. Его Варвара сразу узнала по голосу.

— Конечно, ненормальная, вечерняя, сменная, общеобразовательная. Загнали сюда и сиди.

— Загнали! — передразнил говорившего Пчелкин. — Посмотрите, какой баран кудрявый длинноногий выискался! Я лично пока все корочки не положу в карман, на свободу не пойду.

— Он не пойдет! Да и захотел бы, кто тебя, Пчела, выпустит? Глухарь! С глухой статьей насидишься, даже на поселение не выйдет.

— Сам ты глухарь! Помиловочка третий месяц гуляет. Точно, скоро к Маньке-заочнице поеду, вот только корочку за классность положу. А ты чего все молчишь? Били кулаком, ты и рос дураком? — веселился Пчелкин.

— Ты сейчас доблатуешься! — прохрипел вдруг густой бас. — Начнешь сапоги ушами чистить.

— Ах, ах, испугались! Коленочки поджали. Небось, по пятьсот пятой за людоедство сидишь? Вместе пили, одного съели?

— Ешь что попало и болтаешь что попало, мордоворот, — огрызнулся все тот же густой хриплый бас. Разговор неожиданно прервался. В класс вошел Валерий Иванович.


Майор Петров

К тематическому собранию «Что справедливо и что несправедливо» Варвара готовилась в городской библиотеке. Просмотрела каталог, прочитала все, что нашла по этому вопросу. Но, придя домой, решила поговорить с начальником подшефного отряда майором Петровым.

Александр Иванович Петров работал в этой системе многие годы. Несмотря на сложности, профессию свою любил, искренне желал помочь осужденным встать на путь исправления. Но страшно не терпел бездельников, тунеядцев. Нежелание работать, отказ от работы приводили его в бешенство, которое еле сдерживал благодаря большому усилию воли.

Разговор с Александром Ивановичем получился длинным, но результативным, познавательным для Варвары.

— Дело в том, — неторопливо и обстоятельно разъяснил Петров, — что многие осужденные не осознают своей вины и приговор считают несправедливым. Это происходит от неумения и нежелания критически смотреть на себя, на свои поступки. Когда человек становится способным на самоконтроль, у него возникает состояние, способствующее исправлению. А неосознание своей вины приводит к упрямству, к агрессивности, к протесту, к психическому состоянию, при котором человек внутренне сопротивляется всему хорошему, от кого бы оно ни исходило. А вот когда наш подопечный осознает вину, то он начинает раскаиваться, изменять свое поведение.

«Все верно, — подумала про себя Варвара, — но если человек невиновен, оговорен, попал сюда по ошибке? Или степень его вины не соответствует тем статьям и срокам, что он получил? Он ведь никогда не сможет осознать степень своей вины. Он просто потеряет веру, смирится или будет протестовать, писать, добиваться?»

— Лишение свободы, — тем временем продолжал Петров, — органически включает в себя ограничение многих материальных и духовных потребностей. Это вызывает физические и нравственные страдания и, как следствие, — нередко тяжелые психические состояния.

Варваре невольно вспомнился музыкант из Москвы — милый и хилый человек, в троллейбусе подравшийся (а ехал он со свадьбы) с нерядовым чиновником, получивший приличный срок. Вспомнились его физические и особенно моральные страдания. Или проводник Володя, чуть не наложивший на себя руки. И опять — был несчастный случай, а свидетель — родственник из прокуратуры.

Заметив затуманенные глаза Варвары, Петров добавил:

— Конечно, нужна разумная мера ограничений, чтоб не поломать психику человека, не погубить его. Но наказание перестало бы существовать, если бы удовлетворить все потребности осужденного, не правда ли? А чтобы правильно поступать, надо выработать определенную тактику общения с воспитуемым. Тактика же поведения воспитателя во многом зависит от знания психических особенностей перевоспитуемого. Вот, например, Пчелкин. У него холерический темперамент, то есть преобладает возбуждение над торможением. К нему следует проявить твердую волю, спокойную и постоянную требовательность. А вот у Гусева — подвижный тип, сангвинический. Для этого характерна легкая приспособляемость к условиям, общительность, умеренная реакция на раздражение, способность много работать. Если в его трудовой деятельности много интересного, то можно и нужно увлечь, зажечь, повести за собой. К этому типу людей необходимо проявлять и твердую волю, и в то же время искать индивидуальный подход. Здесь все не так просто, как кажется с первого взгляда.

Майор на минутку задумался, глаза отсутствующе посмотрели на Варвару, скользнули по стенам кабинета и остановились на полированной крышке письменного стола.

— Устали? — тихо спросила Варвара.

— Устал, Варвара Александровна, не скрою. Так устал, что и не выражу. Один ведь на отряд. Хоть ночуй здесь. А ведь сто двадцать душ! И воспитательная, и производственная работа — вот где. — Майор стукнул ребром ладони себе по холке. — Эти еще шурики-мурики по ночам мышиную возню устроили.

— Какую возню? — не поняла Варвара.

— Ладно. Разберемся. Так на чем же мы остановились? Ах да, на сангвиниках. А ваш любимчик Детуров принадлежит к флегматикам. И не возражайте! Понимаю, изменился, и вся любовь. Человек он сильно уравновешенный, инертный, со спокойным характером. Люди с таким типом нервной системы способны к длительному ровному напряжению сил. Вы правильно делаете, что набрались терпения и постоянно занимаетесь разъяснительной работой. Капля по капле и камень точит. Я давно к вам присматриваюсь. Хороший настрой у вас по вопросу воспитания. Со временем не я, а вы меня вот так поучать будете. Человек же всю жизнь учится!

— Ну что вы, Александр Иванович! Я разве здесь столько проработаю, сколько вы! Мне знакомые говорят: «Как не противно в навозе ковыряться, в человеческих отходах. Неужели другой работы не найдешь? Мало ли школ в городе!»

— Ну, а вы что?

— Бывают минуты слабости. Уйду, — думаю, — вот возьму и уйду. Но что интересно? Чем больше работаю в этой системе, тем труднее решиться. Не оттого, что боюсь, не справлюсь в другом месте. Уж сложнее нашего нет. И не повышенная зарплата держит. Многие учащиеся не такие уж и плохие, оступились когда-то, веру в себя потеряли. Казалось, что мы особенного как учителя делаем? Обучаем физике, химии, литературе, истории и так далее. Математики о синусах и косинусах толкуют, астрономы о созвездиях. А глядишь — и задумался наш воспитуемый над своим житьем-бытьем. Как такое увидишь в человеке, и душа радуется: не зря, значит, толкуем свое.

— Все верно, Варвара Александровна. Со мной такое тоже бывало. Но мы с вами не выполнили плана. У нас остался еще один тип, самый слабый, — меланхолик. Люди этого склада мнительны, застенчивы, боязливы, неуверены в себе, чувствительно и эмоционально ранимы. К ним не следует применять излишне резких оценок, взысканий. Это вызывает в них еще большую заторможенность, подавляемость, боязнь проявить инициативу. Положительно влияет спокойный тон, одобрение, поддержка в правильных суждениях и поступках. Им нужны постоянные советы и помощь. К этому типу подходит наш-ваш Пеночкин. По техническим причинам я его перевел в отряд старшего лейтенанта Покиладзе.

— Зачем?

— Так надо.

— Если надо, значит надо, — согласилась учительница. Помолчав немного, Варвара продолжала: — Александр Иванович, а не составить ли нам с вами программу изучения личности осужденного? Особенно важно сделать выводы об изменениях в поведении за период пребывания здесь, а потом разработать рекомендации на будущее. Например, в какие условия жизни и труда надо такого человека поставить. Это же интересно!

— Не только интересно, но и нужно, — оживился старый майор. — Вы думайте, и я подумаю.

На ближайшем педсовете Варвара Александровна решила рассказать о задуманной работе.

— Какие еще программы?! — остановила ее Везувия Сергеевна, директор школы. — У нас своих министерских хватает. Вы их и выполняйте! За отсутствием времени этот вопрос решим в рабочем порядке. На этом и кончим.

Действительно, на этом и кончили. Но Варвара не отступила. Программу изучения личности осужденного, выработанную совместно с начальником отряда майором Петровым, показали замполиту Вахину, учителям, давно работавшим в этой системе. Инициатива Варвары была поддержана и рекомендована инспектором областного управления по вечерним школам при ИТУ.


Маргарита Васильевна

Под дверью учительской, как всегда, торчал Орлов. Орлиный нос на бледном худом лице казался неимоверно большим, под стать фамилии. Огромные очки в черной пластмассовой оправе через стекла увеличивали и без того округлые навыкате глаза. Толкаясь у стенда и читая в сотый раз статью «Влияние алкоголя на организм человека», что висел рядом с косяком двери в учительскую, Орлов услышал следующий разговор:

— Слушайте, друзья! Давайте скинемся по рублику да купим Маргарите подарок. Хоть она и богатая бабенка, а день рождения отметить надо.

— Это Зинаида Кузьминична, — отметил про себя Орлов. — Заводная, однако.

Маргарита Васильевна, жена военнослужащего, слушателя третьего курса, пышная блондинка, вся обвешанная золотом, работала в школе первый год. Кличка среди учащихся, что было крайне редким явлением для учителей, или, как говорят, «кликуха», у нее была особенная и в соответствии. Кто называл «золотой рыбкой», кто «булкой с маслом». По мнению большинства, вторая подходила к ней больше и была безобиднее. Маргарита вела математику в десятых и одиннадцатых классах. Предмет свой знала хорошо, удивительно сочетая ограниченность своих интересов с преподаванием основ высшей математики. Бывает же такое! В основном желания у Маргариты шли от желудка к магазину, от магазина к кухне. Любимое блюдо — салаты. Сто рецептов. И, как шутили учителя, видимо, к чему-то. Маргарита была веселой улыбчивой женщиной, при всяком удобном случае рассказывала о своих детях, о муже, его учебе, успехах. И казалось, что, кроме успехов, у нее в семье другого не бывает.

— Женщина она безобидная, против начальства не идет, — съехидничал Валерий Иванович, — надо скинуться!

— Маргарита Васильевна, прошу! — в дверях класса стоял Орлов. — Разрешите вас поздравить с днем рождения! — рот у Орлова распахнулся до ушей, обнажив крупные крепкие темно-коричневые зубы.

— А ты откуда знаешь? — искренне удивились Маргарита, а сама думала: — Всегда в курсе. И как точна кличка Орлову — Буратино. Мало длинного горбатого носа, так и рот от уха до уха!

— Ты зубы чистишь? — неожиданно спросила Маргарита, проходя от двери к учительскому столу. — Да садись же!

Орлов нехотя отправился на свое место, продолжая говорить:

— А что толку? Сегодня почистил, завтра сделал «апсик», другой, и опять желтые. Вот как буду освобождаться, так начищу до блеска, пойду женщин очаровывать.

— И много было очарованных тобой?

Сидел Орлов за изнасилование телятницы. «Ходил по хлеву и в грех впал», — говорил о себе Орлов не скрывая.

— И вообще, — продолжала Маргарита, — не понимаю я твоего языка.

— Что тут непонятного? Освобожусь, женюсь.

— Я не о том. Я про «апсик» какой-то.

— «Апсик»? Не знаете? «Апсик» — глоток чифира.

— А что такое чифир, думаешь, знаю?!

— Ну, вы уж, Маргарита Васильевна, дуру гоните, извините. — Орлов еще шире распахнул рот. — Сказал бы, да какой «понт»?!

— Что? — опять не поняла Маргарита.

— Ну, доход, толк какой? Пачку чаю принесете? И впрямь не знающая.

— Говори да думай! — голос Маргариты стал злым.

— Вы, кажется, рассердились? Я же пошутил. Такое разве здесь при всех говорят?


Везувия Сергеевна

За стеной кабинета директора шум, разговоры. В школе перемена. Везувия в раздражении перебирает сводки посещаемости за предыдущий день. Посещаемость хорошая, придраться не к чему. Настроение с самого утра гадкое. Не выспалась. Дочь ночевала с Ольгой. У Ольги кашель, да и ребенок она капризный. Везувии кажется, что она любит своих детей, а вот внучка почему-то ее раздражает. Директорша взглянула в настенное зеркало. Короткая модная стрижка делала лицо еще более круглым. Прядки непокорных смоляных волос с серебряными ниточками топорщились у виска. Широкие, обтянутые блестящей кожей скулы.

— Массажистка дельная, — подумала Везувия и кивнула своему двойнику.

Директорша прошлась по скрипучим половицам, посмотрела на решетку окна.

Но раздражение все поднималось и поднималось.

— Надо разрядиться, — подумала Везувия, — на ком бы? — В дверь постучали. Вошел завхоз школы Владимиров, высокий, широкий в плечах мужчина лет сорока, бывший работник железной дороги, инженер по образованию.

— Разрешите?

— Что еще?

— Везувия Сергеевна, — начал Владимиров, — надо проводить инвентаризацию. Скоро год кончается.

— Ну и проводите.

— А как же без вас?

— Акты принесете, я подпишу. Да, не забудьте списать магнитофон. Он совсем плохой.

— Что вы?! Я смотрел. Отличный магнитофон. Просто запылился. Давно не смазывали.

— Я вам говорю плохой, значит, плохой. Мне лучше знать. И что за манера что-то доказывать? На суде бы доказывали! И фотоаппарат тоже сактируйте.

— Хорошо, спишем, — голос завхоза стал глухим.

— И вот еще, — смягчилась директорша, — составьте мне список недостающего оборудования. Данные возьмите у учителей. Пусть не скупятся. Колония богатенькая, купит. А этой, Варваре Александровне, скажите, чтоб скелетов больше не просила. У нее в классе Пеночкин сидит. Пусть на нем и изучает. — Везувия вдруг весело расхохоталась.

— Конечно, — пробормотал Владимиров еле слышно, — надо заказать. А Пеночкин, Везувия Сергеевна, долго болел, в большой больничке лежал, возможно, комиссуют по болезни. Только куда он пойдет? Бездомный он.

— Ну ладно, разговорился! Ишь, как должность сразу почувствовал. Только не зазнавайся. Знай, кто ты есть. А жить при школе спокойнее.

— Разрешите идти?

— Разрешаю. Иди да думай.

Крупные снежинки, словно ватные, медленно кружились и падали в запретку, покрывая снег, кое-где потемневший от копоти. Раздражение сменилось раздумьем. Вереница мыслей потащила Везувию в далекое прошлое, в теплую Среднюю Азию, где она родилась и где росла.

Война ворвалась в жизнь и сделала крутой поворот в ее судьбе. Дни летели стремительно: проводы на фронт, вагоны, набитые людьми, незнакомые поля, леса. Началась новая странная жизнь.

Где-то вдалеке прозвенел школьный звонок. Везувия встряхнула головой.

— Довольно! Хватит копаться в прошлом.

Бывая на уроках литературы у Елены Егоровны, Везувия втайне восхищалась знаниями учительницы, ее умением преподносить их учащимся. Сама Везувия много лет проработала в младших классах, старших боялась. Участник войны, имеет награды, член партии. И все.

— Пусть упрекают, — думала директорша, — что черчение веду. Один черт, что литературный образ, что чертеж. Одна тарифная почасовая ставка.

При разборе уроков Елены Егоровны Везувия придиралась к мелочам, завуч поддакивала, ни в чем не перечила директорше. Да как перечить? Скоро на пенсию, а нагрузка во власти директора. Хочет даст часы, хочет нет, совместителя возьмет. И сиди на неполной нагрузке. А кого не волнует размер пенсии?

Елена Егоровна сначала боролась против несправедливых высказываний Везувии, плакала порой, потом сникла, стала покладистой: опускала голову, слушала, не возражала. Не могла, как говорят, постоять за себя. Чтобы задобрить директоршу, Елена подробно рассказывала об учителях. Таким образом, Везувия знала все, чем живут ее коллеги, даже их мысли, которые высказывались за воротами зоны. Постепенно директорша стала хвалить Елену. У нее был красивый почерк. Став постоянным секретарем педсоветов, она также добросовестно подрабатывала протоколы с выступлениями учителей. Протоколы получались рафинированными. Решения же не в пользу того или другого учителя, не оставались без внимания. Ершистых без конца проверяли, выявляли недостатки, обвиняли, выставляли напоказ. Можно было только удивляться, как может быть такое в наше время? Где же органы народного образования? Но народное образование в школу не заглядывало. Далеко ехать, да и специфика не вдохновляла инспекторов. Везувия же сама часто наведывалась и в роно, и в гороно, рассказывала о школе, не забывая подбросить какую-нибудь пугающую историю. Кабы не навлечь на себя комиссию, и учителя сор из избы не выносили.

Руководя школой много лет, Везувия все больше и больше входила в свой стиль, о котором можно сказать историческими словами: «Разделяй и властвуй».

Проработав в школе первые годы, Варвара вдруг увидела все это и ужаснулась. Но ее не трогали. Как объяснили потом, «приручали, делали своим человеком». Почему? Видимо, Везувия чувствовала в ней сильную натуру. Сейчас чаша отношений между Варварой и Везувией стояла, как на аптечных весах, — ровно. Но события последних дней вызвали у Варвары Александровны новую волну протеста.

Учащиеся второй час писали сочинение. В класс вошла Варвара и присела на краешек свободного стула, открыла блокнот в клеенчатом переплете, стала тихонько читать учителям.

— Феня? Зачем вам феня? — спросила Алла Алексеевна.

— Надо нам понимать слова, а не переспрашивать, как Маргарита: «Скажите да скажите, что такое чифир».

— Ну, про чифир-то уж мы, пожалуй, знаем! — снова возникла шустрая Алла. — Пачка чая на кружку воды!

— Сделал «апсик» — один глоток, и сердце через горло вылетает? — рассмеялась Варвара.

— Вообще-то хорошо знать феню, — молвила Алла Алексеевна. — Я тут один разговор случайно слышала, ничего не поняла. Детуров Рыбкину выговаривал: «Эй ты, Вобла, хватит гусятину жарить!» А Рыбкин в ответ: «У меня у самого гусь вот где сидит». И показал на печень. Тут в разговор влез Соловьев, приятель Рыбкина. Противный тип с лягушачьими холодными синими руками, все норовит до тебя дотронуться. Этот Соловьев и говорит: «Чего шнифты вылупил, как бикса на ляпере!» — закончила свое повествование Алла.

— И как это вы все в памяти удержали? — удивилась Варвара.

— У меня с детства со зрением неблагополучно. Я все время слуховую память тренирую. Все повторяла, повторяла, потом записала. О чем это они говорили?

— Гибридная какая-то феня, но не пустая, — задумчиво проговорила Варвара. А про себя подумала: — Что связывает Гусева с этими шуриками — «шестерками»? Перевести? — обратилась к молодой учительнице. — Феня здесь только последнее предложение, а это значит: «Чего глаза вылупил, как девка на проспекте?»

— Глупость какая-то! — фыркнула Алла Алексеевна. — Можно было и по-русски сказать, литературно высказать свои мысли.

— Вот то-то и оно, что вроде по-иностранному звучит. Непонятнее для окружающих, а самим интереснее. Себя вспомните, когда иностранный язык в школе начинали изучать. Или детский сад: «Эна, дуна, рэс, интер, пинтер, жэс. Эна, дуна, раба, интер, пинтер, жаба!»

— Это говорит еще раз о том, что надо «наших» учить и учить, воспитывать и воспитывать, прививать вкус к другому, а не поддерживать то, что их окружало и окружает! — высказалась Варвара. — Давайте читать дальше.

В клеенчатой книжице были написаны высказывания знаменитостей, крылатые слова, местный фольклор.

— Откуда это у вас? — сзади неслышно подошла Везувия и заглянула через плечо Варвары.

— Ребята дали почитать, пока сочинение пишут.

— Дайте мне! — властно потребовала Везувия.

— Но... что я скажу? — растерялась Варвара.

— Нечего с ними объясняться. Давайте сюда!

Шел последний урок первой смены. Сидеть в классе Везувии не хотелось. Но надо — урок. Учащиеся перечерчивали с доски чертеж в свои альбомы и отпускали реплики. Многих явно не смущало, что урок ведет директор школы. Наоборот, это были мгновения, когда Везувия молчала.

— Ого, «шнырь»{Уборщик помещения (жарг.)} без клавиш, а нацарапал полную доску! Где вы такого ерундированного инженера выкопали? — спрашивал один.

— Везувия Сергеевна, а где у человека душа? Вы должны ответить как литератор?!

— А что делать, если снятся сны на иностранном языке? — хихикал третий.

Везувия понимала, что на все вопросы у них есть ответы, многие она знала.

— Вы как директор объясните, что такое брак, семья? — гоготнул Веселов. Везувия заерзала на стуле. Это уже были вопросы из той клеенчатой книжицы, которую она конфисковала у Варвары. Как ни доказывала та, что этого нельзя допускать, раз тебе доверили, записей она не вернула.

«Доложила поганцам. Ну, погоди, свет-Варварушка, ты еще пожалеешь!» Взглянув на Веселова, про себя выругалась:

— Чего вылупил шнифты!? — сидеть в классе делалось невозможным. Кивнув дежурному уборщику, что торчал наготове возле дверей, Везувия вышла в коридор, закурила.

Последнее время на душе у директорши было особенно пакостно. Давал знать о себе возраст, чувствовала, что власть ее над учителями дала трещину.


Гусев

Осужденные десятого отряда работали в швейном производстве. В основном шили мешки и рукавицы. Электрические машинки строчили с бешеной скоростью, из-под металлических лапок с такой же скоростью вылетали готовые изделия. Некоторые за смену выдавали по две-три нормы. Часто возникали стихийные соревнования двух мотористов на скорость пошива. Создавалась судейская комиссия, и начинался аврал.

Вот в такой момент и вошла в цех Варвара Александровна. Стрекотали машинки. Возбужденные болельщики обменивались громкими репликами, состоящими из таких слов, что выброси их из предложений, и предложений-то нет! Никто Варвару не заметил, кроме Зазулина. Он стоял на «стреме». Зазулин широко заулыбался, кивнув в сторону соревнующихся, как бы приглашая принять участие. Зазулин был глухонемым, но хорошо свистел.

Два щуплых паренька сидели на табуретках. В одном Варвара узнала Гусева. Тела соревнующихся, словно лишенные позвоночника, извивались и производили неимоверные движения. Разгоряченные лица отражали всю гамму движения тела. Оба сочно поливали матом.

Удивленная Варвара застыла в позе человека, которому сказали «замри». В цех стремительно вошли начальник отряда Петров и замполит Вахин. Они появились так неожиданно, что Зазулин и свистнуть не успел.

— Варвара Александровна, пришли посмотреть, как ваши подопечные трудятся? — заулыбался Юрий Петрович. — А нам донесли, что здесь ЧП.

— Что за сборище? — крикнул майор Петров, стараясь перекричать шум работающих машинок. — Живо по местам!

Машинки смолкли. В цехе стало тихо, и сразу Варвара почувствовала, как здесь душно. Маленькое помещение показалось совсем крохотным, а машинки, с сидящими за ними парнишками с гладкими выбритыми головами в черных куртках и брюках, старыми, допотопными.

— Ну вы и ругаетесь! — покачала головой Варвара, обращаясь к соревнующимся.

— А русский без мата, что борщ без томата, — неторопливо произнес бригадир Светлов, вытирая ветошью масляные руки.

Бригадира Варвара Александровна хорошо знала. В прошлом — выпускник школы, сейчас руководитель общеобразовательной секции.

Каждый день Светлов приходил в школу для доклада, что учащиеся отряда в полном составе на занятия доставлены. У Светлова всегда полный порядок. Варваре казалось, что не будь Светлов руководителем секции, все равно приходил бы каждый день в школу. Долго учился, привык. Школа стала потребностью.

В зоне Светлов девятый год, срок двенадцать, статья «глухая», как здесь говорят, «от звонка до звонка», неперспективная. Свое преступление оценивает так: «Убийство совершил по дурости, по молодости да по пьянке. Не помнил, что и делал. Виноват, надо сидеть». Но он не из тех, кто просто отбывает срок. Имея пять классов образования, проучился в школе еще шесть лет. Окончил на четверки и пятерки. Мог бы быть медалистом, но в этой системе такого не бывает. Получив среднее образование, стал осваивать профессии в ПТУ — жестянщика, тракториста, наладчика швейных машинок. Когда однажды Варвара его спросила: «Зачем вам, Светлов, столько профессий?», он ответил:

— Моя бабушка, помню, говорила: «Дай бог все знать, да не все делать!» И добавил: — Не думал я сюда попасть, а попал. Вся молодость здесь прошла. Как там сложится жизнь? — он кивнул в сторону запретной зоны, на высокий с вышками и часовыми забор. — Сколько лет не был на свободе. Как в новую жизнь-то входить? Вот и запасаюсь, авось пригодится. — Сейчас бригадир тихо улыбался, будто и не его спрашивал начальник отряда. Майор Петров был явно недоволен.

— Что у вас тут делается, я спрашиваю, бригадир?

— Да ничего особенного. Пацаны решили позабавиться, выяснить, кто быстрее работает.

— Ну и как? — спросил замполит.

— Да сами посмотрите! — Светлов махнул рукой в сторону двух куч, возвышающихся около машинок. Судейская комиссия торопливо пересчитывала рукавицы.

— Ну, дали прикурить! У Головешки — тридцать, у Гуся — тридцать восемь, — воскликнул Пчелкин.

— А за какое время? — поинтересовался Вахин.

— За час.

— У Гусева? У какого Гусева? — переспросил Петров.

— У Юрия Николаевича.

— Да он же и нормы не тянет?! — удивился майор. — Ну, Гусев, не знал. Считал тебя болтуном, недотепой, а ты — гляди?! Тридцать восемь за час?

— Сколько за смену сошьешь? — опять поинтересовался Вахин. Гусев молчал.

— Опять небось около ста? — ответил за него начальник отряда майор Петров. — Надо тобой заняться. И школьные дела у тебя того...

Примерно с февраля посещать школу Гусев стал нерегулярно. То справку с работы от Светлова принесет, что занят по производственной необходимости, то у классного руководителя отпросится по причине недомогания. Часто, с мольбой глядя в глаза учителям, говорил: «Надо, отпустите во вторую смену, плана не выполняю, лишит начальник ларьков». И столько искренности было в его словах, что учительши верили и отпускали.

— А где же моя формула работы? — спрашивала себя Варвара. — Сначала проверяй, а потом доверяй! Ведь здесь многие врут и глазом не моргнут! Да еще мать родную в свидетели призывают. Почему не поинтересовалась Гусевым? Он же из моего подшефного отряда, — казнила себя учительница.

— Как же так, Коля? — спросила Варвара, глядя в глаза Гусеву. Тот вспыхнул, залился краской, но ничего не сказал.

Как выяснилось потом, Гусев все-таки не врал, отпрашиваясь с занятий. Просьбы его звучали искренне и непосредственно потому, что он действительно часто не выполнял плана. Рукавицы забирал Громов. Громов не считался с тем, хватит ли самому Гусеву сделать норму, а после вызова в кабинет к начальнику отряда майору Петрову стал еще нахальнее. Исполнители его воли Соловьев и Рыбкин и для себя прихватывали... немножечко. Вот и получалось, что Гусев, работая из последних сил, еле-еле дотягивал до нормы. Пожаловаться? Значит стать «стукачом», «помойкой». Тогда совсем пропадешь, прибьют. Бригадир Светлов видел и тоже молчал. Однажды он сказал дружкам Громова:

— Культяпые, что ли? Нашли воробьиную шею? — Потом Светлов долго лежал в санчасти. Случайно упала головка от швейной машинки, раздробила две фаланги на ноге. Громовской компании в зоне побаивались.


Кстати...

Человек, которому общество предъявило особые требования за содеянное им, нередко приходит к мысли, что он беззащитен перед правосудием, а находясь в исправительно-трудовом учреждении, ищет сам защиту, входя в какую-либо группу. В положительной малой группе любая насмешка, издевательство вызывают отпор со стороны всей группы. В отрицательной, в «отрицаловке», властвует «авторитет», стремящийся любым способом втянуть новенького в свою группу, где все решает «пахан». И если осужденного обижает не член своей группы, то на выручку может прийти вся группа или сам «авторитет». Если же над ним издевается член своей группы, куражится, унижает его, защиты не будет. И сам униженный не порвет со своей группой, боясь худшего. «Авторитетом» отрицательной группы и был Громов, хоть и с десятилетним образованием, но духовно нищий. В лагерной скуке интерес шел по кругу: поесть, достать спиртного любой ценой, карты под интерес, развлекательная программа. Занимаясь мужеложством, заставлял подчиненных поставлять ему «Наташ», «Тань». Осужденный же, получив такое звание, был самым гонимым членом общества, самым презираемым, к которому относились с отвращением. С ним не хотели сидеть за одним столом, спать в одной секции, учиться рядом в школе. Жизнь его превращалась в пытку. Если бы Гусев не смог на них работать, чтобы уплатить свой долг, срок оплаты которого затянулся, то должен бы стать такой «Натальей» или «Татьяной». Уж так получилось, придя в зону с «малолетки», боясь всего, Гусев оказался не в группе, а сам по себе, таща тяжелую ношу несправедливости.


Агитбригада

Варвара с пропусками возле вахты поджидала агитбригадовский автобус.

— Приехали! Вот спасибо, не опоздали! — обрадовалась учительница. Агитбригаду Варвара пригласила не случайно. Много лет проработала в вечерней школе при комбинате, знала многих рабочих, переучила и родителей, и их подросших, тянувшихся к производству, детей. У многих бывала дома, на рабочем месте,

К Варваре подбежала хрупкая на вид миловидная женщина:

— Варвара Александровна, здравствуйте! Не узнали? Завклубом, Люба.

— Люба, Любушка ты моя! Изменилась, похудела, но в основном все такая же шустрая. Как сынишка?

— Спасибо, хорошо, Алеше скоро десять лет. А вы зря отказались от вокально-инструментального. Он у нас сильный, пользуется большой популярностью.

Но Варвара знала, что делала. Агитбригада комбината — лауреат многих областных фестивалей. Самодеятельные артисты, рабочие по профессии, были влюблены в свой комбинат, гордились им. Не раз помогала Варвара Любе, ученице вечерней школы, составлять тексты для «агитки». Варвара знала, что рабочие парни и девушки смогут показать и доказать реальность планов, свое отношение к родному комбинату, не боясь критики в адрес и производства, и руководства. Варвара хотела, чтобы некоторые ее воспитанники, попавшие под влияние не слишком умных, но говорливых, поверили бы, что там, за «запретной чертой», их сверстники, молодые рабочие и их взрослые товарищи, трудятся самоотверженно.

Оформление для агитспектакля установили быстро. Работали артисты и работники клуба из осужденных. Выступление шло спокойно. Агитбригадовцы рассказывали о продукции комбината языком плаката, песен и танцев: бичевали недостатки, высмеивали бракоделов, прогульщиков, пьяниц. Многие зрители, вчерашние лодыри, разгильдяи и стяжатели, любители выпить на свои и на чужие, слушали молча, без рыка. Правда, справедливости ради надо сказать, что какой-то пискун выкрикнул: «Ничего самочки». Но на него зашикали, и голос умолк. Как и предполагала Варвара, реакция зала была правильной.

В конце выступления агитбригадовцев одна из бойких девушек выкрикнула: «Кончай с прошлым! Приходи работать на наш комбинат!» Зрители бурно аплодировали. Потом «местные» дали встречный концерт. Выступали два ансамбля. Комбинатовские сидели, открыв рты. «Местные» пели хорошо и вдохновенно. Под звуки электрогитар исполнялись песни советских и зарубежных композиторов. Ударник Пеночкин, сидевший на уроке как сонная муха, был неузнаваем. Туловище у Пеночкина извивалось, руки, обтянутые белой трикотажной майкой (и где только взяли?), перелетали с одного барабана на другой, пробегали по медным тарелкам и снова мелькали в воздухе. Голова покачивалась в такт, а ноги? Надо было видеть эти ноги! Пеночкин был в ударе.

На другой день в школе только и говорили о концерте. Кто не был, расспрашивал, обижался, что не попал из-за недостатка мест в зале или из-за работы. Больше всего вопросов досталось Варваре.

— Ну дали ваши, то есть бывшие ваши, — поправился Пеночкин, — нашим прикурить. — А наши тоже вашим дали! — Варвару буквально допрашивали:

— Как звать эту, ту... Замужем или нет?! — Но самое главное, что радовало, так это то, что ее ученики прочувствовали, что там, на свободе, молодежь решает важные проблемы. Это вселяло желание работать и учиться лучше, чтобы скорее пойти на поселение, на стройки народного хозяйства — «на химию», получить досрочное освобождение. Но этот путь возможен только без нарушения режима содержания колонии. Многие стали задумываться над тем, а почему бы и им не стать такими? Но были и те, кого концерт поверг в уныние.

Варваре Александровне казалось, что она знает многое, чем живут ее подопечные. Но... Это случилось ночью, через неделю после приезда агитбригадовцев. Убили учащегося десятого класса Карасева. Убили зверски: скамейкой перебили позвоночник. И кто? Вдохновенно певший о любви, о первом светлом чувстве. За что? Якобы за подозрение, что Карась — стукач, собиравшийся «козлить»{Служить начальнику на общественных началах (жарг.)} начальнику. А на самом деле он просто оформлял отрядную газету «К новой жизни» и ходил советоваться.

Да, это был мир преступников, концентрат нарушителей на скудной площади лагерной зоны. На воспитательном часе шел трудный разговор о смысле жизни. Только через неделю Варвара воспрянула духом. И кто поднял ей настроение? Детуров!

Закончив работу в зоне, учащиеся пришли на субботник в школу. Учителя принесли кассеты с записями, включили магнитофон. Работалось весело, дружно. Школу вымыли и вычистили так, что в окнах не стало видно стекол.

— Первый раз в жизни работаю с удовольствием, — признался Детуров. — Никогда не думал, что буду испытывать радость от этих ведер и тряпок. Знала бы мама.

— А ты ей напиши. Хочешь, я напишу? — предложила Варвара Александровна.

— Напишите лучше вы, а то подумает, что хвастаюсь. А вообще, стоит ли? Надо себя еще испытать.

И действительно, только позднее Детуров стал передовиком производства и даже возглавил движение «Лучший по профессии». В этом деле оказали влияние частые гости — молодые рабочие с ремонтно-механического — шефы завода.


Столкновение

Снег мягко ложится под ноги, на сердце спокойно и как-то радостно-тихо. Начало марта, а как снежит небо! Варваре вдруг захотелось закружиться в танце, взлететь синей птицей в белое пушистое небо, откуда, кружась, летели и летели ватные хлопья.

Войдя в зону, Варвара стремительной походкой, про которую говорили «так ходит только Варвара», пронеслась вдоль локальных зон, пролетела вторую вахту, перешагнула через порог школы и неожиданно остановилась от резкого обращения:

— Зайдите к директору! — коротенькая женщина-завуч, круглая, словно тугой мяч, развернулась, показала Варваре необъятную толстую спину.

— Одну минуточку, только разденусь, — ответила Варвара, предчувствуя что-то недоброе.

Директорша сидела за столом и, не поднимая головы, спросила:

— Запрос на Иванова сделали?

— Уж месяц, как отослали письмо. Пока ни звука.

— А как послали?

— Как? — удивленно переспросила Варвара. — Обычно, по почте.

— У секретаря колонии зарегистрировали?

— Нет, думала, не обязательно. Должна же школа ответить, раз Иванов у них учился!

— Думала... И еще. Зачем целый автобус в зону приволокли? Пригласили бы из райкома комсомола каких-нибудь секретарей.

— Пригласили из обкома комсомола и из политехнического института студентов.

— Пригласили. А меня почему в известность не поставили?

— Так вас же целую неделю в школе не было! Мы и с учителями, и с замполитом обо всем договорились.

— Опять вы! — зло вскипела директорша. — Не много ли на себя берете?

— Много. Тяжело, а ведь надо. Новые трудные ребята в зону пришли. Да еще это «подло» с «малолетки» принесли, — Варвара пыталась говорить спокойно, стараясь не замечать директорского раздражения. Так не хотелось заводиться с утра.

— График дежурства по классу почему не вывесили? У всех есть, а у вас опять свои штучки-дрючки-закорючки?!

— Везувия Сергеевна, — голос у Варвары задрожал, — я просто это «подло» в своих классах искоренила. Я им так и сказала: «Вам в «подло» и мне в «подло». Раз вы простого дежурства в классе не организуете, я тоже свое личное время на вас тратить не буду. Теперь как миленькие все сами делают. Спросите учителей. В классах полный порядок.

— Порядок. А девятиклассники на черчение не идут, только по особому приглашению. Меня игнорируют, спрашивают, почему не литературу веду. Ишь, вольные какие! Забыли, как судебное дело на ваших завести хотели? Могу возбудить. Вам как классному руководителю большая неприятность будет. Напомню: мало того что на урок не пришли, так еще и дверь изнутри в классе приперли!

Как не помнить такого Варваре? Еле удалось тогда в октябре отстоять учащихся. Пришел дежурный помощник начальника колонии, начальник отряда Покиладзе, у которого больше всего осужденных учится в этом классе. Везувия требовала оформить все судебным протоколом.

— Значит, бунт? — спросил майор. — Вы знаете, чем это пахнет? — Учащиеся сидели тихие, подавленные. И тут поднялся Детуров.

— Гражданин майор! Вы нас простите. Мы как-то забылись, что на зоне. Почувствовали себя высоковозрастными школярами. Вовсе это не бунт, а глупость какая-то. Виноваты.

И столько было в этих словах искренности, что майор, отец двух сыновей, просил директоршу простить их. Разговор продолжался в кабинете у Везувии.

— А ведь они в чем-то правы! — сказал начальник отряда старший лейтенант Покиладзе. — Если будет начато дело, вам придется кое-что объяснять.

Это подействовало сильнее, чем все доводы майора, основанные на понимании мальчишеских натур. Много пришлось тогда повозиться Варваре с классом. Сейчас Везувия припомнила этот случай, и Варвару потянуло на откровение.

— Вы обижаетесь, что учащиеся вас игнорируют? Спрашивают, почему литературой не занимаетесь? Вы же гуманитарий, а не чертежник. Если говорить откровенно, учащиеся все знают, что чертежи вам подготавливает завхоз. Он инженер, технарь. Да и уроки частенько за вас проводит. И на больничном вы без больничных листов. Завуч прикрывает. А зарплату получаете вы. А мы толкуем им о честности.

От такого откровения лицо у Везувии пошло пятнами.

— Варвара Александровна, это уж вы слишком!

— Почему слишком? — не могла уже включить тормоза Варвара. — Кто вам правду скажет? Елена Егоровна? Она передаст все, что говорят в учительской, но правды не скажет. Особенно сейчас, когда вы еще готовите ее, как и себя, к званию «Отличник просвещения». Извините, у меня урок.

Варвара вышла из кабинета. От хорошего настроения не осталось следа. Почему-то сразу бросились в глаза простые чулки на ногах, черные суконные сапоги на молниях, подол неизменного темно-серого сарафана и припомнился недавний разговор: «Варвара Александровна, а вы редко меняете платье! Не зарабатываете? Да и чулочки у вас, сапожки — не засмотришься!» Все правильно. Я хочу, чтобы раз взглянул, больше не хотел. Надо на доску, на таблицы смотреть, а не «сеансы» ловить! — вдруг выскочило тогда у Варвары слово из лагерного лексикона. — С кем поведешься, от того и наберешься, — подумала Варвара, входя в учительскую. Темные крошечные окна с решетками навели на унылое сравнение: как похожа учительская на камеру, в которой не раз приходилось бывать, когда учащиеся за провинность попадали в штрафной изолятор — «шизо» — или в ПКТ — помещение камерного типа. Обучение продолжалось и там. Прозвенел звонок. Школьный день только начинался, а на душе уже было мутно и противно, горечь наполнила сердце.


Криз

В конце марта Варвара Александровна заболела. Гипертонический криз затянулся. Варвару положили в больницу. Приходили учителя, приносили фрукты, соки, цветы. Варвара волновалась. Дома дети одни, в школе заканчивается самая большая третья четверть. Как-то там ее воспитанники? Все ли сдали зачеты? Она понимала, что надо лечиться, но никак не могла взять себя в руки. Давление держалось. Назначили курс лечения самыми сильными препаратами.

Однажды из зоны коллеги привнесли Варваре записку. Записку написал самый отчаянный лодырь, противник любой общественной работы. И вдруг этот самый ученик прислал записку следующего содержания: «Варвара Александровна, ваше письмо класс получил, и сразу пишем ответ: вы за нас не беспокойтесь, все зачеты будут сданы». К записке был приложен список должников с пометками: «Детуров — физика, Морковкин — дал слово. Королев — скоро сдаст свои два «хвоста». Два фанатика, что сидят в углу, пока не сдают, но мы их наверняка заставим взяться за ум». И подпись: староста класса Печуркин.

— Ну, слава богу, сдвинулось!

— Что, давление упало? — спросила соседка по палате, жена начальника пожарной охраны.

— Нет, ученик. Знаете, у меня в классе есть такой. Сидит за убийство, срок — двенадцать лет. Парень огромного роста, хорошо физически сложен. Но лодырь — нет слов. В школу пошел учиться без желания. Свое поведение объясняет так: «Пока сижу, вашу школу успею окончить два раза, жаль, что нет здесь институтов!» Сам не работает и другим мешает. Мы его вызывали и на совет коллектива отряда, и на совет коллектива воспитателей, и всевозможные взыскания накладывали. Не работает, и только. Вырос в хорошо обеспеченной семье, отказа ни в чем не получал, школу бросил. Лень, презрение к труду, праздность, пьянство привели к преступлению. Паразитический образ жизни его вполне устраивает. Он так и заявляет: «Меняться не собираюсь, готов нести наказание». И даже бравирует: «Лучше быть стройным тунеядцем, чем горбатым стахановцем».

— Вот фрукт! — возмутилась соседка.

— Да уж! К тому же — флегматик, значит «натура, обладающая твердой волей, упорством, настойчивостью, способностью к длительному сопротивлению», — процитировала Варвара майора Петрова. — Вот я и взялась с ним, возиться. Целый год все капаю. Похоже, сдвинулось. Вот счастье!

— Счастье? — удивилась соседка. — Вы так говорите о них, о своих зеках, будто их любите. Будто они этого стоят. Напреступничали и пусть сидят, гниют там. Чего с ними возиться!

— Странно вы рассуждаете, а вроде бы и правильно, — продолжала Варвара. — Да... Советское общество ведет с преступностью решительную борьбу. Одна из форм ее — уголовное наказание. И в то же время надо заботиться о судьбе наказанного, чтобы стал он полезным человеком, чтобы бывший преступник вернулся в общество, способным работать и жить в коллективе, создавать семью, детей растить. Известно ведь: какова семья — таковы и дети! «Ребенок учится всему, что видит у себя в дому». Значит, от того, как мы будем работать с ними, зависит и будущее их детей.

— И верно, — вздохнула соседка, — а я как-то и не думала над этим.

— Перевоспитывать труднее, чем воспитывать, порой даже невозможно. Ведь приходится ломать, переделывать привычки и в целом все поведение человека. А насчет любви, — вздохнула Варвара, — я вам скажу вот что. Откроешь в спецчасти дело, волосы дыбом встают, а работать с таким надо. Потом и человек меняется. Он уже не тот, который совершал преступление. К тому же в каждом, даже страшном человеке, есть светлое пятнышко. Надо только разглядеть это пятнышко. А как увидишь, начнешь его растирать, меняется человек. У меня в прошлом выпуске одних передовиков производства в одиннадцатом классе было десять человек. Пять — со званием «Лучший по профессии». Петров получил первую степень исправления. Это значит почти вылеченный. А вначале были — оторви и брось, стадо лодырей и разгильдяев.

— Скажите, Варя, — спросила другая соседка по палате, — а есть такие, которые не поддаются исправлению?

— К сожалению, есть, — вздохнула Варвара Александровна. Перед ней возникли крупные, похожие на переспелую вишню, глаза Громова. — Лишить жизни иного подонка не жаль!

— Какая трудная у вас работа! Потому и давление не спадает.

— Давление? — не хотела Варвара рассказывать этим больным женщинам, что с давлением ей помогла администрация школы. Это никому не понять, да и не нужно понимать. То ли записка подействовала, то ли лекарства делали свое дело, но давление вдруг нормализовалось.

Варвара Александровна неторопливо вышла из школы и направилась в сторону вахты. Ее догнал Хлебов.

— Вы домой? — спросил ученик.

— Домой.

— А когда в отпуск? — голубые девичьи глаза Хлебова налились грустью. Варвара и раньше замечала, что на уроках Хлебов стал вести себя иначе. Он не стремился высказываться, чтобы продемонстрировать свои познания по предмету. И даже порой молчал, хотя знал материал. Стеснительность — вот, пожалуй, то новое, что появилось в поведении Александра.

Некоторое время Варвара и ее ученик шли молча.

— Хлебов, а вы скоро освобождаетесь? — спросила Варвара, не зная, о чем вести разговор. Сама подумала: «Личное дело знаю, все в тетради рабочей записано».

— Еще пятьсот семьдесят три дня и один час. Это скоро и не скоро. Варвара Александровна, а когда вы в школе будете в последний раз?

— Вот еще три экзамена, с двадцать пятого в отпуск.

— Значит, двадцать четвертого придете?

— Приду, надо аттестаты заполнить, а на вручении не буду.

— А как же? — растерянно проговорил Хлебов.

— Как-нибудь переживете. У меня путевка в дом отдыха с двадцать третьего, решила съездить.

— До свидания. Значит, я вас еще увижу!

Через несколько дней, подходя к вахте, Варвара снова увидела Хлебова. Он вырос словно из-под земли.

— Я вас жду! — сказал Александр и протянул Варваре письмо. — Прочтите, пожалуйста, вечером. — Хлебов резко повернулся и побежал в сторону своего сектора.

«Вот тебе и локальные зоны, — подумала Варвара, — а проход вроде и возможен». Вечером вскрыла конверт, прочитала послание.

Прочитав письмо своего ученика, Варвара долго сидела молча. Ей тоже никогда не приходилось получать подобных посланий, слышать объяснение в любви, о которых пишут в романах, показывают в кино.

— Конечно, — усмехнулась она, — столько лет без женского общества! Как говорят, «на безрыбье — рак рыба», можно и в козу влюбиться. — Варвара не считала, что способна кого-то взволновать. — А стиль? Весь Хлебов как на ладони! — Но цинизма хватило на минуту. Нет, это письмо не было объяснением в любви. Это было поклонение ей как женщине. Это был крик души мужчины, желавшего любить.

— А верно ли то, что в зоне работаем, мы — женщины? — подумала затем Варвара. — Может быть, лучше мужчин привлекать к учительской работе? Да где их столько возьмешь? Нет, нужны женщины-учителя.

Женское общество благотворнее влияет на и так грубый образ жизни обитателей этого запретного мирка.

Письмо Хлебова, рожденные им мысли всколыхнули прошлое, которое, как казалось Варваре, безвозвратно ушло в вечность. Жизнь у Варвары складывалась далеко не так, как мечтают в юности девушки. Училась в институте с парнем, привычка быть вместе перешла в привязанность. Вышла замуж, как ей казалось, по любви. Родила двух дочерей, была верна своему первому увлечению. В душе часто поднималось желание поговорить с мужем о чем-то возвышенном, светлом. Хотелось оторваться от земных забот и закружиться в легкомысленном вальсе чистого счастья. Поэтическая натура Вари уводила ее в мир мечты. Малоразговорчивый муж своим постоянным недовольством и требовательностью даже в самом малом, пустяковом, гасил светлые Варины чувства. Взвалив на себя всю ношу семейных забот, начиная с магазина и кончая покраской полов в доме, Варвара задолго до сорока убедила себя в том, что она немолодая женщина. В этом помогал ей муж. Не случайно говорят: каков муж, такова и жена. У хорошего — жена молода и красива. Варин же супруг нередко ей выговаривал:

— Ты, я смотрю, совсем расплылась?! — Верно, Варвара была чуть полновата, но это ее не портило. Полнота пришла с рождением первой дочери, да так и осталась на всю жизнь. Высокая, стройная, с гордой осанкой, она привлекала к себе внимание, не оставалась незамеченной. Мужу было неприятно, что на жену обращают внимание, и, будучи эгоистом, тут же или потом обязательно говорил ей очередную гадость, от которой портилось надолго настроение.

Незаметно для себя Варвара стала избегать быть с мужем на людях. Гордая страстная натура Варвары все же нашла отдушину в этом, казалось, беспросветном ярме. Светлая ее душа выливалась на дочерей. Муж отсутствовал все чаще и чаще. У каждого складывался свой жизненный путь. Все меньше и меньше делалась его зарплата. Разговор о деньгах сводился к одному: «Неприлично говорить об этом». Дети росли, расходы увеличивались. Варвара все больше нагружалась уроками. Материальное положение семьи зависело от ее зарплаты. Когда Варваре предложили перейти в систему образования УВД, она согласилась. За сложность работы с осужденными доплачивали двадцать пять процентов. Но не совсем это явилось причиной ухода из любимой комбинатовской школы, где работала с момента ее основания. Душа Варвары металась, искала выхода. Может быть, в другом месте, в другом коллективе что-то изменится у нее? Наивные рассуждения. Но все оставалось по-прежнему. Муж приходил все позднее и позднее, а потом стал ночевать вне дома. Так опостылели Варваре черные проемы окон по возвращении с вечерних уроков. И это окно, глядящее на дорогу, по которой на рассвете идут разгулявшиеся молодые парни. Если бы не дочери, уехала бы куда глаза глядят.

В такие ночи исколесила Варвара все окрестности района, где они жили. С тех пор не стала бояться ни темной ночи, ни черного леса, ни таинственного кладбища.

Лето на исходе. Из отпусков возвращаются учителя. В учительской оживленно, коллеги обмениваются впечатлениями. На пороге возникла улыбающаяся Везувия Сергеевна:

— Варвара Александровна, зайдите ко мне!

— Началось, — буркнул Валерий Иванович.

— Варвара Александровна, мы тут посоветовались с завучем и решили вам в этом году дать еще и химию, — голос директорши звучал ласково-спокойно, даже чуть просяще. — Дело в том, что преподаватель химии, как вам известно, уехала, а новенькая — молодая, может вести только биологию. Вы же учитель опытный, кстати, раньше в другой школе вели химию. В дипломе у вас значится: преподаватель химии и биологии.

— Везувия Сергеевна, мне бы не хотелось. С реактивами большие трудности. Пусть одна биология. Сколько будет.

— Что вы! Это очень маленькая нагрузка. У вас же дети! Вы уж не откажите нам в просьбе. Видите, какое положение. На экзамене вы вместо Галины Васильевны отлично справились. Досталось вам, это мы понимаем и оцениваем.

— Ну и что ж! Химия так химия! — решила про себя Варвара. Мягкая натура ее не могла устоять перед просьбой. Тут она была безоружна. — Этот предмет я тоже люблю, особенно органическую химию. Только зачем нужно было брать еще одного учителя?

Если бы Варвара знала, что задумала Везувия, то никогда бы не согласилась.


Нина Николаевна

— Ой, Везувия Сергеевна, — запела Елена Егоровна своим елейным голосочком, — паричок-то вам как идет! Больше сорока и не дашь!

— Что вы, Елена Егоровна! Разве париком здоровье поправишь? Год бы этот дотянуть. Муж и то говорит: «Везунчик, ты совсем замотанная!»

— В мохер! — буркнула Нина Николаевна.

Везувия не расслышала или сделала вид, что не расслышала. Но через минуту объявила:

— Нина Николаевна, я к вам на урок собралась.

Нину Николаевну нервно передернуло. Схватив тетрадь с планами, старая учительница поспешно направилась к полке с классными журналами.

— Пойдемте!

Учащиеся поднялись из-за столов, приветствуя вошедших.

— А вы что-то к нам зачастили, — бесцеремонно высказался Иванов, — обществоведение подучиваете? — Но, заметив волнение учительницы, осекся. Директорша расположилась за последним столом, вытеснив двух учащихся, раскрыла тетрадь и застрочила.

Прерывающимся от волнения голосом Нина Николаевна начала объяснять урок. Учительница вычерчивала на доске схемы, объясняла по таблице. Тема урока «Прибавочная стоимость». Очень торопилась. Материала много, а времени мало. Все хотелось рассказать старой учительнице, все разъяснить до мелочей.

Время бежит неуловимо быстро, минута за минутой. Сколько было таких минут, часов в жизни Нины Николаевны? За плечами — целая жизнь. Трудное детство, война, отнявшая мужа, потом смерть взрослой любимой единственной дочери. И сейчас ежечасно волнуется за судьбу двух внуков, живущих вдали при новой матери. Не сладкая у Нины Николаевны жизнь, полная тревог, бесконечных забот. Будучи на пенсии, снова пошла работать в школу. Так хочется еще пожить любимым делом, да и внукам помочь встать на ноги.

— Вот еще запишите, ребята! — обращается Нина Николаевна к учащимся, но звонок, неумолимый звонок извещает, что запись придется сделать на следующем уроке. Жар охватывает голову, сжимает сердце.

— Опять на уроке не успела закрепить новый материал! Ну, просто беда! Как только Везувия на уроке, делаюсь несобранной, размазней, да и только! — сокрушалась Нина Николаевна в учительской. — Такой тяжелый год выдался, третий месяц проверяют и проверяют. То директор, то завуч. Не подхожу, так бы и сказала сразу!

— Это вы-то не подходите? — засмеялась молодая офицерша. — Я у вас несколько раз была на уроках. Мне нравится, как вы учите. И обращение, и манера, и метода у вас хорошие, не говоря уж о знаниях. Долго мне до вас тянуться!

— Историю у нас ребята знают, — поддержала новенькую Зинаида Кузьминична. — В вопросах философии разбираются. Даже этот Зураб Гогитидзе с удовольствием глаголет о проблемах бытия. А раньше как с ним мучились!

— Когда вы на уроке, совсем другое дело. Я работаю в нормальных условиях. Знаю, что не будут терзать, к ерунде привязываться, из мухи слона делать. — Нина Николаевна кивнула в сторону директорского кабинета.

— Нина Николаевна, а чем вы не угодили директору?

— Мария Ивановна, вам ли не знать? А вы чем не угодили?

— Я — другое дело: когда начинала работать здесь, долг назад попросила, дура деревенская. Ведь есть поговорка: «Деньги — не рыжики, и зимой растут». Заработала бы. А вы-то чем?

— Будто не знаете, что не голосовала за звание «Отличник просвещения» для Везувии, — усмехнулась Нина Николаевна. — А кто еще не голосовал? Варвара. Она тогда на больничном была. Варвара бы не позволила совершить произвол, превратить вас в послушное стадо баранов. Вот ее и бьют и плакать не дают. Совсем учительницу затиранили, до психоприемника решили довести! Одна против ханжества пошла.

— Вот пошла, и пусть терпит, — возникла Елена Егоровна. — И вы, Нина Николаевна, терпите. Варвару еще на педсовете поддержали! К ней да к вам и ходят на уроки, а мы, как видите, без волнений живем. Вы — наша передовая.

— Хороша передовая в мирное время! Вы, Елена Егоровна, страшные вещи говорите. Неужели так и думаете?

— А что мне теперь делать? Я председатель месткома, должна работать в контакте с начальством.

— У вас не контакт, а негласный сговор террористов. Соберете тройку — вы, завуч с директором во главе — и бьете, бьете учителя, да все по голове норовите, по нервным клеткам. И самое страшное, что оформляете в рамках законности, протокольчики строчите. Две подпевалы при одной запевале. И откуда вы такие в наше время? Везувия — вообще не наш человек, не советский. Я, как старый член партии, не боюсь об этом сказать. Последний год работаю в школе. Старая я, на седьмой десяток пошло. Но помните мое слово: сор, который вы развели, скоро будет, возможно, вместе с вами выброшен через порог. — В учительскую вошла Варвара Александровна.

— Нина Николаевна, что с вами? На вас лица нет! Что случилось? На уроке опять были? Я сейчас таблеточку вам дам, зелененькую. Очень хорошая таблетка — элениум. Чудесное средство, но часто нельзя пользоваться, перестает действовать. Хорошо успокаивает. Возьмите все. Мне теперь другие выписали.

— Милая Варя! Добрый мой человек. За что вас и люблю. Да все вас любят! Кроме, пожалуй, Елены Егоровны. Это у ней от зависти. В последнее время жизнь у Елены не получается, все косяк-наперекосяк. Сама виновата, с пути сбилась.

— Знаете, Нина Николаевна, вы уж слишком перехватили! — Елена Егоровна соскочила с дивана. — Вот сейчас пойду и... и...

— И доложу директорше, что меня обижают, — продолжила Нина Николаевна фразу, начатую Еленой. — Соберете тройку свою, вызовете меня на ковер и начнете прорабатывать, что митингую?

— Только посмейте, — чеканя каждое слово, сказала Варвара. — Я давно в райком зайти хочу.

— И я, — негромко добавила Мария Ивановна. — Такие сложные проблемы решать надо в связи с особым составом учащихся, а вся энергия вашей тройки направлена черт знает на что! Какая-то мышиная возня вокруг кормушек. Развели бабство!

— Таких отличных специалистов беречь да беречь надо. Такие кадры для данной системы, — как бы продолжая думать вслух, сказала Алла Алексеевна.

— Да и молодых учителей растить надо, поддерживать в начинаниях, — не удержалась чаще помалкивающая Зинаида Кузьминична. — Из хороших специалистов делаете троечников, равнодушных приспособленцев. А здоровье-то как наше гробите? Не от уроков часто устаешь, хотя работа с таким контингентом — не сахар, сама знаешь, — обратилась Зинаида ко все еще стоявшей месткомихе. — Просто диву даешься, — все распалялась географ,— была Везувия одна, потом завуч запела с ней дуэтом, а потом и ты в трио включилась? Звук металла на груди не терпится услышать? А ведь «Отличницей» стала Везувия, не ты. Неужели не понимаешь, что тобой прикрываются, тебя используют, что так нельзя? Пора тебе, Елена, одуматься!

— Правильно вы говорите, Зинаида Кузьминична! — отозвалась молчавшая всегда Валентина Егоровна. — Вот я пришла сюда из детской школы, стаж маленький, желание работать большое. Так мне хотелось стать хорошей учительницей. А стали придираться, по мелочам изводить, махнула рукой. Сначала ругали за дело, но было необидно. Потом отстали, стали не замечать моей плохой работы. Думала уйти, дети маленькие, муж заочно учится, зарабатывает мало, квартиру получили. Здесь побольше платят. А если молчишь да поддакиваешь, и совсем хорошо нагружают часами. И не смотрят, как ты там в классе работаешь. Учишь или так, язык чешешь. Чтобы хорошо дать урок, надо к нему хорошо и подготовиться! — Валентина залилась краской. — Вы не считайте, что я только о деньгах думаю. Обидно за хороших учителей. Трудно вам, Варвара Александровна, кое-как вы не умеете и никогда не сумеете, да и Везувии Сергеевны потактичнее. Она вам и не прощает. И Нине Николаевне тоже. Услышит это директорша, что делать будем? — вдруг спохватилась Валентина Егоровна.

— Если там, услышит. У ней дырка в стене и воронка в шкафу! — хохотнул Валерий Иванович.

— Узнает, — спокойно сказала Мария Ивановна. — Елена Егоровна пулей вылетела из учительской. — А вот и почтовый голубь полетел.

— Нет, вы только послушайте, как разговорились! — снова оторвалась от тетрадей Алла Алексеевна. — Разоткровенничались вслух.

— А мы что, не люди? Оценить себя по-людски не можем? — Валерий Иванович поднялся и пошел пить воду из графина. — Скоро 8 Марта, праздник. Значит, избиения ждите на днях. Готовьтесь!

— Мы и так готовы, — хмыкнула Мария Ивановна. — Всегда перед праздником испортит настроение. Придешь домой и вся трясешься, как в лихорадке. Что за манера у Везувии? Комок злобы, а не человек.

— Радуйтесь! Весна на двор ступила. Дачный сезон начинается, некогда ей будет в школу приезжать,

«Вот высказалась на педсовете и терпи!» — думала Варвара над словами Елены Егоровны, шагая по безлюдному полю.

Это совместное совещание учителей с начальниками отрядов в конце первого полугодия Варвара Александровна и ее коллеги запомнили надолго. В своем выступлении директор школы подвергла критике, как всегда, облюбованную кандидатуру. Такой фигурой на этот раз была Зинаида Кузьминична, географ по специальности, женщина с внутренней культурой и огромным тактом. Муж Зинаиды, летчик-испытатель, погиб, и она одна растила сына и дочь. Работая в колонии не один год под начальством Везувии, сохранила независимость в своих суждениях. Она была ровесницей директорши, но, несмотря на возраст, оставалась стройной и красивой. Все это, а особенно ее вид, хороший цвет лица, чего не было у Везувии и к чему она стремилась все время через косметические кабинеты, раздражали директора. Давая оценку работе учителей за полугодие, в адрес Зинаиды Кузьминичны Везувия неожиданно бросила:

— Вы плохая учительница, предмет свой не знаете, отстали в знаниях, с классом не работаете, воспитательную работу запустили.

Зинаида сидела, опустив голову, сгорая от стыда. Ведь присутствовали все начальники отрядов, политотдел колонии. Спорить? Бесполезно, да и некрасиво. Оправдываться? Она не считала нужным, трудилась как могла, добросовестно, предмет свой знала. Зинаида молчала. Вот тут-то Варвара и не выдержала. Попросив слово, впервые публично пошла в атаку. Она говорила о тех задачах, которые им приходится решать, о роли учителя, его авторитете. В конце выступления открытым текстом вышла на директоршу:

— Везувия Сергеевна, я вас не понимаю. Учителя у нас трудолюбивые, знающие, владеющие методиками, причем своими, особыми для этой системы. Пора начинать обобщать их опыт. Мы часто бываем друг у друга на уроках, да и стены в классах тонкие, хочешь не хочешь — услышишь! Вы как администратор так действуете на коллектив, что последние испытывают чувство постоянной вины. Люди начинают думать о своей неполноценности, о своей профессиональной непригодности для работы в других системах народного образования. Поэтому и не дают вам должного отпора. Вы факт порой высасываете из пальца. Сами же часто не правы и нарушаете законность. Странно вы себя ведете.

Совещание на этом не закончилось. Когда начальники отрядов покинули школу, Везувия отменила занятия для продолжения разговора. Директорша думала утопить возникший бунт в Варваре, обвинить ее в умышленной лжи на администрацию школы, но просчиталась. Варвару поддержали многие учителя. Особенно резко выступил Валерий Иванович. Он так и сказал:

— Пора с диктаторством кончать! Не мешайте нам работать, а мы не будем мешать вам отдыхать!

Много было высказано в адрес директорши Ольгой Петровной, председателем местного комитета школы, в котором, кроме председателя, не было ни одного члена. Протокол разговора никто и не думал вести, да и сор из избы не понесли дальше. После этого совещания Везувию как подменили. Она была сдержанна и ласкова. Все радовались тому, что здоровая критика подействовала правильно, и успокоились, забыв про то, что, как у пантеры под мягкими подушечками, у Везувии таятся когти.

И вот Ольга Петровна не стала председателем месткома, так как по сокращению штатов приказом по роно была переведена в детскую школу в группу продленного дня. В колонии не оказалось достаточного количества неграмотных осужденных, чтобы иметь начальные классы. Ольга ушла, а через десять дней такой класс был открыт. Учителем стала работать новенькая — жена военнослужащего. Председателем месткома под напором Везувии выбрали Елену Егоровну. Валерия Ивановича во втором полугодии тоже наказали: еле наскребли ставку. Зато в школе появились новые совместители — почасовики-бегунки из жен военных. Валерия держали, как невесело шутили учителя, «в черном теле». И вот опять закрытый бунт.

Волнение, охватившее учительский коллектив, о котором узнала Везувия, не на шутку встревожило директоршу. Она привыкла сама причинять людям боль, наслаждаться этой болью.

— Как эти, не видящие в жизни ничего, кроме этих лагерных стен, учительши, посмели говорить такое?

— Вот и посмели, — ответил ей внутренний голос.

— Сама хороша, травлю и травлю эту пару паршивых овец. Вдруг и вправду пойдут в райком?

— Пойдут, — травил Везувию внутренний голос.

— Да заткнись ты, совесть! Нет тебя у меня. Я завидую и мщу. Ненавижу их и их дела!


Черные тучи

В помещении штаба в крошечной комнатушке — шкаф. В нем хранятся химические реактивы. Преподавание химии в зоне Варвара хорошо представляла, но не задумывалась над деталями. Химические вещества для проведения урока приходилось вносить и выносить в зону и из зоны два раза в день: в первую — утреннюю — и во вторую — вечернюю — смены.

Пятиминутные короткие перемены, отсутствие лаборанта из вольнонаемных создавали тоже сложности. Сколько раз Варвара просила оформить Кудрявцева. У него, сидящего за воровство, соринки из класса не вынесут. Кабинету химии любая городская школа позавидует. Все свободное время Кудрявцев проводит в нем: чертит, пишет, рисует. Дали бы разрешение — и таблицу Менделеева электрифицировал бы. А на должностях в зоне работают осужденные и библиотекарями, и завхозами, и поварами, и медбратами в санчасти. Начальник отряда Покиладзе не возражал, замполит поддерживал. Одна Везувия ни да ни нет.

— Очень сложно вести химию в этой системе, — размышляла Варвара, по-женски наводя порядок в шкафу. — Главное — опасно. Был же в прошлом случай у химички Галины Васильевны. Учащийся на уроке специально обжег руку серной кислотой, чтобы не работать на производстве.

Как выяснила потом Варвара, директорша лаборантскую ставку отдала в роно, на которой держали там дополнительную секретаршу.

Убирая в классе со стола приборы, Варвара мечтала об отпуске. Бесконечно трудным был учебный год. И в то же время скоротечным. Она уже представляла, как, распрощавшись с учащимися, учителями, вынесет все оборудование после экзаменов за зону и через знакомое поле по узенькой тропочке, по мостику, через речку и... Веселая вереница мыслей оборвалась разом. В кабинет заглянула Везувия:

— Прошу срочно зайти. — Перед Варварой директорша выложила приказ №324 по школе от 12 апреля. — Распишитесь!

— А почему от 12 апреля, когда сегодня 10 июня? — удивилась Варвара, взглянув на приказ. В нем черным по белому было написано, что ей объявляется выговор за то, что она разрешает осужденному Кудрявцеву Николаю работать в кабинете. И что ее предупреждают на будущее не допускать такой вольности.

— Дожили до приказов, — тяжело вздохнула Варвара, взглянув на Везувию. Глаза директорши горели хищным кошачьим блеском. — Что вы за человек? Почему такого указания не было в прошлом году, в начале года, когда лишенный прав по суду Кудрявцев оформлял всю школу, да и ваш кабинет черчения?! Вы его использовали почти год в качестве библиотекаря! Я еще раз спрашиваю, почему приказ от 12 апреля, когда сегодня 10 июня? Вы что — болели или я отсутствовала?

— Варвара Александровна, Кудрявцев вор, преступник!

— Что украдено им в школе?

— Может украсть!

— А у школьного библиотекаря хищение государственного имущества почти на миллион! А вы ему доверили библиотеку. А новый завхоз Федор — убийца. К себе подачками с «барского стола» приваживаете! — нервно засмеялась Варвара. — Держится на доносах да слежках. А Кудрявцев украдет картотеку, написанную с такой любовью и изяществом. Или чертежи из вашего кабинета, что сотворил в свободное от работы и учебы время. Давайте, гоните его вон, как бездомную собаку! — не сдержалась Варвара. — Всю жизнь его гоняли, потому и сидит у нас в лагере. Не видите разве, как он изменился? — пыталась Варвара найти последний аргумент в защиту своего ученика. — Начальник отряда Покиладзе и тот говорит: «Что вы с ним сделали? Второй год ни нарушений, ни проказ. Поощрил недавно дополнительным свиданием, только отец-пьяница не приехал». А он не обозлился на мир. С Кудрявцева сняты все взыскания. Побольше бы таких результатов, опустели бы эти стены! — красная, негодующая, выскочила Варвара из директорского кабинета, пролетела по коридору, ворвалась в учительскую, ни слова не говоря схватила сетку с реактивами, пулей вылетела на крыльцо.

На школьном дворе было тихо и безлюдно. Белые нарциссы раскинули свои неброские, но славно пахнувшие лепестки. Ослепительное солнце било по молодой зелени, расцвечивая в более яркие тона. Варвара прошлась вдоль грядок, на которых бывший разжалованный завхоз Владимиров выращивал календулу не как желтые ромашки, а как лекарственную траву на случай болезни. Волнение немного улеглось. За последние годы Варвара учила себя переключаться, это ей удавалось, но не всегда.

За воротами школы ее поджидали. Кудрявцев подхватил сетку.

— Давайте помогу, тяжелая ведь.

Второй провожатый, вездесущий Орлов, сказал:

— Да вы, Варвара Александровна, не расстраивайтесь!

— С чего ты взял? — попробовала отшутиться Варвара. — Экзамены сегодня шли хорошо, ребята отвечали неплохо, один Белозеров шпаргалил.

— Да я не о том! — открыл Орлов свой буратинный рот, обнажив зубы далеко не деревянного человечка. Орлов улыбнулся, а рот распахнулся от уха до уха. Варвара не выдержала, засмеялась.

— Вот вы опять смеетесь, и все смеются. А мне не смешно. Из-за этого рта, из-за этого рубильника, — Орлов с силой дернул себя за нос, — и девушки не любили. А я мужчина, как тут в грех не впадешь?

— Слушай, Орлов. Если ты будешь еще и подслушивать, у тебя и уши станут, как у осла, ты уж прости. А если говорить без смеха... Как тут у вас глаголят? «Мужчина должен выглядеть...»

— Как, как... Ну, чуть покрасивее обезьяны.

— Ты и сам ответил. Не лицом красен человек, а своими поступками, душевными качествами. На твоем пути будет такая женщина, которая тебя поймет. Ты только сам не спеши, как в прошлый раз.

— Понял, понял, Варвара Александровна, не надо! Насчет учительской скажу: больше не буду торчать под дверями, слово даю. Некрасиво слушать плохое о хорошем человеке. Стыдно.

— Стыдно? — Варвара снова засмеялась. Видно, сказывалось пережитое нервное перенапряжение. — Давно ли сам говорил: «Где был стыд, там мох вырос».

— Говорил. И даже под дверями учительской давно не торчал. С самого марта. Сегодня грех вышел. Пороки-то не сразу изживаются. Меня Везувия приглашала осведомителем у ней поработать. Нашла дурака. Раньше у ней служил Дмитрий — «шнырь» кривой, пока старый хрыч от паралича не загнулся: все, что слышал и видел, пересказывал. Этим и держался возле школы. Вот бывший завхоз на это дело не клевал. Скажу вам: готовит Везувия против вас что-то. Но что — не знаю. А замышляет. Один пацан мне доложил. С Шурбинским у нее вась-вась! Смотрите в оба. Как на духу. Я не стукач. Скоро на волю ухожу. Много понял, пока вас подслушивал. Хорошие вы люди — учителя, только ушлые. А ваша Везувия — стерва!

— Что ты мелешь, Емеля! — попробовала остановить его Варвара.

— Не мешайте. Я, может быть, первый раз говорю откровенно на этой проклятой зоне. Спустит Везувия на вас Полкана, а вы в кусты все кроме вас, конечно. За что и уважаю. Непоколебимый вы человек, сильный, а здоровье губите. И все больше за других, не за себя, вступаетесь. Уходите отсюда. Рядом с навозом ходите, не испачкали бы? Ведь так измажут, что и не отмоетесь.

Молча подошли к вахте. Варвара взяла сетку. Говорить ничего не хотелось.

— Вы за меня, Варвара Александровна, не переживайте, — виновато замялся Кудрявцев, — мы устали от больших перенаселенных жилых секций, хочется тишины, уединения. А в школе мне было хорошо. У меня фактически в жизни еще не было своего дома. В школе я почувствовал, что такое слово «дом». Без школы будем все лето скучать. Отдыхайте сегодня. Завтра последний экзамен.

По дороге, наедине с полем, Варвара продолжала разговор с Везувией.

— Если бы я была писательницей, я написала бы о вас. Вы яркий антипод учителя, антилитературный типаж. Только жаль, ваш образ не пропустят в печать. Вы не типичны как директор школы семидесятых годов. Вы не типичны вообще как советский человек. Вы просто — хамелеон семидесятых! Есть же такое в природе на удивление. Рядом с совершенными организмами живут и существуют низшие формы жизни, как сине-зеленые водоросли. И, что самое страшное, живут не хуже высокоразвитых. Приспособились, темнят, заболачивают жизнь и даже приносят пользу — питают порой более высшие организмы.

— Вы чего там скрипите? — неожиданно громко спросил мужской голос. Варвара оглянулась. Ее догонял Вахин.

— Юрий Петрович, вернулись? Долго же вас учили! Чего скриплю, спрашиваете? Вот подшипники шейные рассыхаются, — пыталась пошутить Варвара.

— С Везувией все воюете? Да, пора нашему отделу взяться. Все дела да дела. Хоть и относитесь вы к органам народного образования, но ваши дела — тоже наши.

— А откуда вы знаете? Мы же не жалуемся?

— Вот и напрасно. Земля слухами живет. Это — не сор, это — реальность. Ваша Везувия нас как директор тоже не устраивает. Повадочки у ней какие-то... — Вахин не докончил. — Вот вернусь из командировки, на поселение надо съездить, посмотреть, как там «наши» устроились. Нынче много уехало. Займусь вплотную школой.

— Счастливого пути и возвращения! Привет бывшим ученикам. Передайте наказ: кто школы не окончил, чтобы учились. Так и скажите: учителя велели.

— Вы, Варвара Александровна, не печальтесь. Разберемся.

— Юрий Петрович, Гусева выручать надо. И еще: повнимательнее к Кудрявцеву. Человек на исправление пошел, надо поддержать. Громовская «кодла», простите, группа, активизировалась.

— Громовской группой мы уже занимаемся. Гусевым — тоже.

— Юрий Петрович, не мое это дело, но и Шурбинский-оперативник волнует.

— Меня тоже. Но здесь не все так просто.


Последний экзамен

Многие учителя уже в отпуске. Ассистентом на последнем экзамене по химии сидела Нина Николаевна.

— Варвара Александровна, что это вы не торопитесь? — Везувия говорила возбужденно, с каким-то надрывом. — В санчасти у двоих надо принять, за зоной десять человек ждет. Со стройки народного хозяйства прибыли! Мы и у них должны принять химию. Не отдавать же проценты другим вечерним школам? «Волнуется, надо же! Первый раз ее вижу такой, — отметила про себя Варвара. — Оказывается, и ей человеческое не все чуждо».

— Мы скоро! — улыбнулась Варвара. — Вот только Шурика опросим и пойдем!

— Что это у вас за жаргон, Варвара Александровна?

— Есть поговорка: с кем поведешься, оттого и наберешься. Мы их воспитываем, они нас, — еще веселее заговорила Варвара, — Но его действительно звать Александром, то есть Шурой, Шуриком.

— Не к добру ты развеселилась! — угрюмо сказала Нина Николаевна, когда Везувия вышла.

— Ты же, Ниночка Николаевна, атеистка, историк, а приметам веришь!

— То-то и оно, с ней поработаешь, в черта поверишь.

— Ну ладно, ладно! «Еще одно последнее сказанье, и летопись окончена моя» — наша. Сегодня же последний экзамен на зрелость — и в отпуск! Не верится даже. На целых два месяца.

Экзамен у приехавших со строек принимали в штабе, в кабинете политического самообразования. В дверь просунулась голова молодого практиканта из училища УВД:

— Учительница химии не ушла? — спросил практикант.

— А что? Еще у кого-нибудь надо экзамен принять? — весело отозвалась Варвара.

— Вам велено не уходить.

— Мы и не собираемся. У нас еще пять человек не отвечало.

Спрашивать было трудно по двум причинам. Во-первых, так хотелось узнать, как они, их бывшие, устроились на новом месте. Какие испытывают трудности? Возможны ли возвраты? Во-вторых, учащиеся отвечали плохо, позабыли даже то, что знали. Вот ее плоды — полуволи. Поэтому экзамен шел долго.

Как только все были опрошены, все вопросы выяснены и дверь закрылась за последним выпускником, уставшие, но счастливые учительницы с букетами цветов, полученные впервые от своих бывших учеников, поднялись, в кабинете появился Шурбинский.

— Товарищ Соколова, прошу прогуляться в зону!

Варвара почему-то густо покраснела, руки ее затряслись, ноги ослабли.

— Я с тобой! — подхватила ее под локоть Нина Николаевна.

— Вы, товарищ историк, свободны! Вам там делать нечего! — зло зыркнул маленькими глазками опер.

По территории зоны Варвара шла в сопровождении Шурбинского. Шли молча. В дверях химического кабинета стоял практикант с листом бумаги. В распахнутом настежь вытяжном шкафу, на нижней полке, лежал пакет. В старую пожелтевшую газету была завернута бутылка водки с этикеткой «Столичная», две пачки прессованного чая, плитка шоколада «Ванильный» и небольшая упаковочка, как оказалось потом, с наркотиками. На газете карандашом написана цифра 21, то есть номер Варвариной квартиры. Стояла спиртовка с набухшим фитилем, на дне которой было чуть спирта. Посреди демонстрационного стола разбросаны поздравительные открытки учащихся на имя Варвары, лежали засаленные карты, порнография.

О письмах за занавесками? Что они означали? Провокация?

— Как это понимать? — спросила Варвара.

— Это мы хотели у вас узнать! — с важной солидностью спросил Шурбинский.

— У меня? А при чем тут я?

— Да, у вас! Все это найдено при досмотре химического кабинета.

— В кабинете? Этого не могло быть! — взволнованно заговорила Варвара.

— Не должно, а есть! — самодовольно ухмылялся Шурбинский.

Начальника внутреннего режима Шурбинского Варвара знала лет пять-шесть. Ранее он служил в тюрьме. Сначала показался требовательным, немного суровым человеком. И внешность соответствовала: лицо квадратное, широкий волевой подбородок. Вот только бегающие маленькие глазки как будто с другого лица. Потом пришло разочарование: мелкий, пустяковый человек. Однажды при разговоре в его кабинете Варвара хотела обратить внимание на то, что участились в зоне случаи полома левой руки у лиц, которых на время надо было изолировать от остальных. Варвара высказала предположение, что делает это какой-то опытный специалист-костолом, так как возникала только трещина, без крупной травмы кости. Неожиданно Шурбинский поднялся, и что-то за занавеской щелкнуло. Варвара догадалась: разговор записывался на магнитофонную ленту. Видимо, такая запись его чем-то не устраивала. Сколько раз, возвращаясь домой, встречала она оперативника пьяным. За зоной Шурбинский не церемонился:

— Свет-ты Варварушка! Пригласила бы на чаек. Одна ведь живешь! Этим улыбочки, а нашему брату служивому одни формальности: «Разрешите войти! Разрешите выйти!» — передразнивал Шурбинский Варвару. — А ведь много знаешь? Сколько гранат тогда с одеколончиком через голову пролетело? Не считала?

— А на что мне считать, — насмешливо-резко отвечала Варвара, — на то есть Шурбинский. Вы и считайте. Мне хватает других цифр.

— Ну, смотри, Варвара. Мы ведь с твоей Везувией одним телефонным проводочком связаны. Друг друга понимаем с мигания ресниц!

— Шурбинский, вы так рассуждаете, будто, кроме вас, никого нет на свете. Вы тут вся власть и управа. Не пугайте!

— До небушка-то высоко, и до солнышка далеко. Переспала бы ночку, можно встретиться и днем. Что стоит? Везувию укусил бы так, что взвыла бы. Надоела она мне своими преподношениями и шу-шу-шу, — нагло ухмыльнулся Шурбинский.

«Действительно, сколько гранат тогда пролетело?» — подумала Варвара. Гранат она не считала. А вот грохот падающих запаянных перебросов слышала. Через запретную полосу летели эти металлические птички и с грохотом ударялись о железную крышу. Одна из них упала в запретку — между высоченным забором с колючей проволокой и школой. В это время начинался урок. В класс неожиданно проскользнула маленькая юркая фигурка и стремительно пронеслась в сторону окна. В решетку форточки могла проскользнуть только такая человеческая змейка. Это был Пеночкин по кличке Шкет. Варвара узнала его по фигурке.

Повернувшись к доске, сделала вид, что ничего не заметила, стала писать тему урока. В классе возникла гробовая тишина. Мгновение — фигурка юркнула через форточку в запретку. Еще мгновение — показалась голова участника переброса. Краешком глаза Варвара видела это. Система научила ее чувствовать, ощущать все вокруг происходящее даже затылком. Но она не подавала вида. Когда посланец исчез за дверью, обернулась к классу и спросила:

— Что за хождение на уроке? Пора угомониться и сесть всем на места.

— Что делать? — лихорадочно билось в мозгу. — Взять с поличным? Это мог сделать Шурбинский, контролеры, оперативники — аппарат внутреннего режима. Это считалось в зоне нормой. Такова у них работа. Если сделать это учительнице, прощения не будет. Значит завтра надо уходить с работы. Да и за зоной такое могут не простить. Доложить Шурбинскому? Это все равно, что взять Пеночкина и при всех отвести к оперативникам вместе с перебросом.

Варвара глубоко, с каким-то прихлипыванием вздохнула, вспомнив пережитое. Точно так же ухмыляется, как тогда за зоной.

— Так как же, гражданка учительница, вас оценивать? — голос Шурбинского бил по голове кувалдой.

Как же, как же, как же... Варвара молчала. Что она могла сказать? Она просто ничего не понимала. Откуда это? Кто подложил?

Составили протокол досмотра. Подписать протокол Варвара отказалась.

Товарный состав стоял не двигаясь. Страшная боль, возникшая в левом боку, не отпускала. Варвара прислонилась к подножке вагона. — Если бы правый, то аппендицит. А в левом боку что? Вот отпустит, перелезу. Но боль не проходила. Варвара Александровна не могла сдвинуться с места. Мимо прогудел другой товарняк. Вез на ТЭЦ уголь или торф. Машинист махнул рукой и выкрикнул что-то веселое. Прошло минут пятнадцать.

«Ну вот, стало чуть легче. — Варвара отошла к обочине дороги, села. Закружилась голова, все пошло кругом. — Не отходя от кладбища», — пыталась развеселить себя Варвара. Мимо промчалась стайка подростков. Подростки покосились на Варвару.

Не просить же помощи у ребятишек? Варвара легла на траву. Душистые травинки касались Варвариного лица, щекотали нос. Как хорошо-то кругом! Солнце уже не пекло, клонилось к горизонту.

— Надо идти, скоро с работы базовские пойдут, — подумала Варвара. Она поднялась. Пути были чистыми, состав ушел. — Долежалась, дождалась, — усмехнулась Варвара и качнулась. — Ничего, самое главное — не думать. Это у меня давление поднялось, пройдет. Не первый раз. А после такого — естественно. Сколько было «скорых» после стычек с Везувией? Сколько больничных листов? Да разве только у меня?

Бок не болел. Болела левая нога.

— Дойду, спешить некуда, — успокаивала себя Варвара, — младшая в лагере, скоро приедет. Конец первой смены. Старшая, небось, зубрит, в институт готовится поступать, в педагогический. — При воспоминании о дочерях добрая волна поднялась в сердце, отозвалась болью где-то под ложечкой.

— Вот и сердце о себе напомнило. Надо идти. И не только сегодня. Надо развязать этот гадючий узел. Доказать свою невиновность, и Кудрявцева тоже. — Это на несколько минут придало ей силы.

— Что-то со мной совсем нехорошо, подташнивает, — и Варвара осела на дорогу. Ее нашли идущие с базы рабочие, на «скорой помощи» отправили в больницу.

В зону проник слух, что Варвара умерла. Мастер производственного обучения шел по тропе с работы и видел, как бездыханную Варвару поднимали врачи. Один молодой в халате обмолвился:

— Безнадежна, конец.

В приемной замполита колонии Юрия Петровича Вахина толпились трое взволнованных осужденных. Это были Кудрявцев, Пеночкин и уборщик — «старый черт Василий». В углу молча стоял Хлебов.

— Нам на прием! Нам срочно!

— У Юрия Петровича совещание с начальниками отрядов, — сказал дежурный из осужденных.

— Мы можем и на совещании. Ты только скажи Юрию Петровичу, что так и так, рвутся.

— Организуй! — угрюмо приказал Хлебов. — И быстро!

В конце длинного полированного стола сидел Вахин, по бокам на стульях начальники отрядов. Кудрявцев оробел, когда тяжелая двойная дверь, пропустив осужденных в кабинет, закрылась.

— Что такое? Что за спешка? — тихо спросил Вахин.

— Вот Василий скажет.

Василий, переминаясь с ноги на ногу, произнес:

— Это все она, Везувия. Она позвонила Шурбинскому и велела «шмон» в кабинете химии сделать.

— Досмотр, — спокойно поправил Вахин.

— Ну, досмотр, — угрюмо продолжал Василий. — Как Варвара Александровна ушла за зону экзамен принимать, директорша велела никого в школу не впускать. Всех выгнали, ворота закрыли. А сама в кабинет с сумочкой прошмыгнула. Сумку несла тяжеленькую, а назад пустую, легкую. Сами знаете, я — «щипач», мастер по дамским сумочкам.

— Варвара Александровна никогда ничего не приносила в школу, — взволнованно продолжал Кудрявцев. — Наши пацаны даже мне не верили: «Неужели флакушечку за работу не даст?» Я разве из-за чего-то работал? Хорошие они — учителя. — В глазах Кудрявцева блеснуло. — Я человеком стал делаться. Говори, Шкет!

Пеночкин робко переминался с ноги на ногу.

— Говори прямо! Чего мнешься?

— Забрался я в кабинет перед приходом учительш, благо Куцего, то есть Кудрявцева, нет. Залез в демонстрационный стол. Думал, «сеансы» половлю, за женщинами посмотрю, спиртовочки повылизываю. Хороша хата, только пыль в столе, а так — ништяк.

— Хватит жаргонить, дело давай! — одернул его Кудрявцев. Начальники отрядов молчали, не мешали Пеночкину высказаться.

— Экзамен кончился, вроде все ушли. Лежу, уже надумал из стола вылезать, как слышу, кто-то дверь открывает. Думаю — «шнырь» Василий, знаю — стукач. Затих. В столе темно, дыр нет. «Шнырь» подходит к столу. Все, думаю, вляпался. Слышу: рядом дверца заскрипела и что- то поставили в шкаф. Лежу ни жив ни мертв. Обнаружат — и в «шизо» упекут! И вдруг голос директорши:

— Ты у меня попляшешь, носа никуда не высунешь.

Я вначале не поверил, так на «шныря» настроился.

— Узнаешь, почему петух всю жизнь поет! — продолжала директорша.

— Ну и что? Пусть поет, — думаю, — «жен много, а тещи — ни одной». Только к чему это она? Потом сообразил, когда узнал, что «шмон», извините, досмотр в кабинете был. Шея у меня длинная, долго доходит, — добавил он, как бы извиняясь. Пеночкин вытянул шею. Она действительно походила на гусиную. Шкет усмехнулся: — В спиртовочках голяк был, а в вытяжной шкапчик тот пакетик-то Везувия вложила. И бутылек там был. Я проверил.

Вахин резко встал:

— Да ты знаешь, что говоришь?

— Знаю, — уверенно ответил Пеночкин. — Шкет да Шкет, а мне скоро двадцать пять стукнет! Говорила нам классная — Мария Ивановна, да и вы, — Пеночкин повернулся к своему начальнику отряда, — о явке с повинной. Вот я и пришел. — Он вытащил из-за пазухи лист белой бумаги, сложенный вчетверо. — Вот моя повинная. Делайте со мной что хотите, но моя совесть чиста!

— Я тоже, — сказал Василий, — нацарапал, коряво пишу, вы уж извиняйте. Не хочу так больше жить.


Расплата

— Везувия Сергеевна, с вами хочет побеседовать товарищ из спецотдела. Подойдите в штаб.

— Чего это я вдруг! — одернула себя Везувия, опуская телефонную трубку на рычаг. — Статья для Варвары: алкоголь, наркотики. — Везувия проглотила две таблетки сухой валерьянки. — Надо было ожидать разговора. И мне отломится как руководителю. Не думала в гневе. Если что, на пенсию сама пойду — на выслугу, все равно пустяк остался.

Товарищ из спецотдела областного управления внутренних дел положил перед Везувией на стол три заявления.

— Прочтите. Что скажете, директор? — Везувия побледнела.

— По злобе это, сговорились.

— Может быть, и сговорились, разберемся. Вы подождите здесь. С вами хотел встретиться товарищ из органов. Что-то задержался в зоне.

— Вот и все, «вляпалась», — почему-то вспомнила Везувия слово из заявления Пеночкина. — Похоже, дело пахнет не пенсией.

Минут пять Везувия сидела тихо, не шевелясь, потом резко поднялась, пошла к выходу. Молодой лейтенант, работник спецотдела колонии, пытался ее остановить:

— Вас просили подождать.

— Я сейчас вернусь, — голос директорши звучал спокойно и убедительно.

Во дворе штаба Везувия подошла к своей «Волге», села за руль. Еще мгновение — машина сорвалась с места. Не всматриваясь в бугры и ямки проселочной дороги, ведя машину на бешеной скорости, выскочила на шоссе. Страх и состояние перевозбуждения гнали ее от учреждения особого назначения под кодовым названием в сторону от своего дома, где жила семья. Везувия, грубо нарушая правила дорожного движения, обгоняла поток движущихся машин.

— Прочь, прочь, прочь, — стучало молотками в висках — Прочь...


Повесть закончилась гибелью Везувии. Если сейчас я стала бы переписывать «Зону», то события, согласно не литературному, а чисто документальному повествованию, развивались бы совсем по другому сценарию. И повесть не закончилась бы по шаблонной схеме гибелью персонажа в автомобильной аварии. Так что же было на самом деле?

Я стала неудобной для директорши, не пользовавшейся уважением среди учащихся. Но как вывести из коллектива хорошего учителя с безупречной репутацией? Путь один — компромат. Узнала позже: курсанты училища МВД, проходившие практику, оставили в кабинете химии письмо, но, испугавшись, изъяли. Что было за письмо и о чем, можно было только догадываться. Конечно, с «воли», конечно, кем-то заказанное, и уж точно со сфабрикованными фактами. А верили больше не нам, а зекам. Некоторые, ради даже малого, готовы были родную мать продать.

А возможно, оно было написано совсем и не теми, кто вышел на «волю». В этом отношении работа в этой системе опаснее физического воздействия. Каждого могли в любой момент обвинить в чем угодно, лишить работы и даже отдать под суд. После меня таким же способом удалили из коллектива других неугодных учителей. А учителя физики даже осудили, получил срок. Подстава была чуть с другой методикой.

Перед началом учебного года меня, никуда не вызывая для разговора, просто лишили пропуска на вход в учреждение прямо на проходной. Колоссальный несправедливый стресс вылился в гипертонический криз.


Запись по случаю...

Сильная боль в правом боку. «Скорая помощь». Предположительный диагноз — аппендицит. Больница №6 сегодня дежурная по городу. Боли уже не чувствую, а на вопрос говорю: «Болит». Операцию делают под местным наркозом. Он не действует: или от состояния обостренной чувствительности нервной системы в тот момент, или от особенностей моего организма. Операция болевая. Режут по живому. Ужасно это! Кричу: «Не рвите печень!» Она, как показало появившееся лет через шесть-семь УЗИ, была действительно травмирована по желчегонному протоку. Слышу слова: «Этого тебе еще не хватало!» Дают общий наркоз, началась рвота, захлебнулась в собственном дерьме, откачивали — удалили то, что попало в дыхательные пути. Очнувшись, обнаруживаю на себе белую больничную рубашку, разукрашенную ягодами черноплодной рябины, съеденной накануне. Подошел анестезиолог:

— Молодец, что настояла на операции. От внутреннего кровоизлияния живот был полон крови. Через сутки была бы трупом.

Осень 1977 года


Вскоре я лежала в пульмонологическом центре той же самой больницы под №6. Кашель, потом гнойный бронхит. Уже к концу третий месяц, а мне все хуже. Перевели в боковой отсек, где смертники. Врач молодая, неопытная. Ну везет же мне! Все время — подопытный кролик. Новая, не прижившаяся методика: вливают в бронхи раствор примерно в объеме 100-150 кубиков. Только не надо бояться! Надо вести себя так, будто с открытой для дыхания глоткой летишь на амбразуру. В груди после этого хлюпает.

Потом очищали бронхи. Называли эту процедуру бронхоскопией. Наверное, что-то застряло после операции под названием аппендицит, хотя у меня этот аппендикс и по сей день целехонький.

При бронхоскопии человеку за счет введения в вену лекарственных препаратов, отключают сознание, вставляют в дыхательные пути металлические «шпаги». Если бы я увидела их до, наверное, не согласилась бы на такую процедуру. Врачам за короткий срок, в течение нескольких минут, не повредив дыхательных путей, надо было вставить чуть ли не метровой длины эти металлические расширители, похожие на шпаги, затем опустить маленькую лампочку и осмотреть бронхи изнутри.

Как-то в коридоре больницы я встретила того хирурга, что делал мне тот «аппендикс», поздоровавшись, спросила:

— Вы меня помните?

— Еще бы! — отстраненно ответил врач. — На всю жизнь.

Оказывается, его тогда сильно взгрели за то, что, не установив диагноза, не подготовил больную к операции, располосовал так, что длина раны была почти в тридцать сантиметров. Вот заштопал прекрасно. Я еще тогда подумала: в чем он-то виноват, раз так старался? И не ошиблась. В 1983 году мне пришлось перенести еще одну операцию, тоже с реанимацией, но уже тщательно подготовленную. А до операции опять была «скопия», так как еще не было УЗИ.

А на всякие «скопии» мне везло. В 1982 году делали лапароскопию — с помощью спецбура сверлили отверстие в животе, вставляли длинный глаз и смотрели, что там, внутри, предварительно надув живот оксидами азота, т.е. «веселящим газом», после которого действительно хотелось хохотать, если бы не тошнотное состояние. А дырявили меня без обезболивающих, так как в карточке больного значилось: не переносит такие-то, такие-то и такие-то лекарства. Врачи на всякий случай решили обойтись без химии. Делали эту самую «брюхоскопию» в железнодорожной больнице у известного врача этой методики, но с участием не самого Шабанова, а его ученицы. Меня вертели на подъемнике то в одну сторону, то в другую, то вверх, то вниз. Я теряла сознание, а всем было не до меня. Сбежавшимся эгоистам-врачам интересна была новая методика, всем хотелось заглянуть туда. Существует же поговорка: «Враг только прикидывается другом».


Административная репрессия

Выйдя из больницы ослабленной и физически, и морально, я все- таки пыталась бороться: решила пойти на площадь Мира и объясниться с руководством о непричастности к историям и обвинениям, о которых не имела ни малейшего представления. Разговаривать по этому вопросу с управлением образования не имело смысла. При входе дежурный, спросив о цели визита, доложил по инстанции. Этот кто-то дал указание пропустить. Входя в кабинет, я услышала часть разговора офицера и поняла, что речь идет обо мне. Прием был жестким, даже, я бы сказала, грубоватым. Толком ничего обо мне не зная и не выслушав обвинил в лояльности по отношению к лишенным прав по суду. Позднее узнала, этот офицер — из бывших партийных работников, в этой системе новый человек. А согласно тому времени, виноват тот, кого обвиняют. Я почувствовала себя снова жертвой, уже не политической, а административной репрессии. Бороться со всей системой, с этой махиной «правосудия» было бесполезно. Вскоре были выведены из преподавательской команды и другие учителя. Мало того, физик Василий Иванович получил судимость за пронос в зону чего-то съестного. А как быть, если учителя вели уроки и в первую, и во вторую смену? А столовой рядом не было. В то время считалось преступлением угостить заключенного конфетой даже в количестве одной штуки. Я лично не могла положить в рот куска, если видела голодные глаза человека, на завтрак которого порой был только суп из плавающей в ней кильки. Я делилась куском. Именно в этом и была моя «лояльность»? И как только меня за решетку не упрятали?

После того, когда я уже не работала в этом заведении, там случился пожар. Это был не просто пожар. Это был лагерный бунт.


Лагерный бунт

Что такое лагерный бунт, мне известно не по разговорам и книгам. Работая в системе с усиленным режимом, где находились люди не с одной судимостью, многие из них не знавшие, что такое дом, семья, считая места заключения именно своим местом в жизни, объединялись, создавая группы. Порой они были с отрицательной наклонностью — их величали «отрицаловкой». Но я заметила такую особенность: в таком объединении было много активных людей — лидеров. Но их жизнь сложилась так, что, получив неправильную ориентировку, двигались по другим правилам общества. Во внеклассной работе я часто опиралась именно на эту активную часть группы. Надо провести вечер чтения литературных произведений, с кем-нибудь встречу или КВН по химии, мигом включаются и организуют. А потому о внутренних событиях в зоне мне было известно больше, чем администрации. Более того, мне доверяли и порой спрашивали совета. Я давала их только с глазу на глаз, в отсутствие свидетеля. В оценках была справедлива и открыта для разговора, становясь сама заряженным аккумулятором, так как любая информация оставалась во мне. Будучи учителем до мозга костей, выдавала нужные разумные советы. Сколько раз была в курсе, что есть решение сжечь ненавистные тесные бараки. «Ну и что? — спрашивала я у парня. — Вам сроки добавят, в другие, еще худшие условия поместят. А нас, учителей, переувольняют. На наше место придут другие. И неизвестно какие». Советы простые, а действовали отрезвляюще.

Один лагерный бунт я видела в начале своей работы. Спровоцировала его кучка осужденных не со светлыми волосами. Они стремились завладеть внутризековским руководством, установить свои порядки, но встретили отпор. На территории развернулась в буквальном смысле слова битва. В тот день еще за воротами проходной колонии я почувствовала напряжение. Было ощущение, что воздух в колонии раскален, наполнен отрицательной энергией. По территории стремительно шла группа, глаза у парней горели и странно поблескивали. Но это был блеск не от выпитого чифира. От крепкого чайного настоя обычно расширяются только зрачки глаз.

«Что-то в зоне происходит», — подумала я. Но время торопило прибавить шаг. Скоро по расписанию должен начинаться мой урок. Через три часа, отработав нагрузку во второй смене, я, как всегда, не стала поджидать остальных учителей, направилась к выходу. За школьным забором слышались крики, вопли, отборный махровый мат. Парень, влетевший во двор школы, крикнул:

— Не выходите! Там бунт!

Но я, не сознавая опасности, не хотела показать, что испугалась. В зоне нельзя быть слабым. Шла спокойно среди дерущихся окровавленных людей через всю территорию колонии в сторону проходной. Навстречу бежали спецотрядовцы с дубинками, прикрываясь щитами. Один из военнослужащих крикнул прямо мне в лицо:

— Женщины еще тут! Быстрей к вахте!

В санчасти в ту ночь не хватало бинтов перевязывать раненых. Последствия бунта были известны. Многих в зоне на другой день не оказалось.

Все это я вспомнила как страшный сон. А о том, что после такого поступка мой авторитет среди осужденных еще больше укрепится и вырастет, я не думала. Что это дало мне? С одной стороны — свободнее ориентироваться в воспитательной работе, с другой — возрастающую неприязнь со стороны директорши и ее приближенных, характеристика персонажей которых в книге не отличается от их поведения в жизни.


Рассказано по случаю...

Через несколько лет, когда я уже не жила в микрорайоне «Чайка», в троллейбусе ко мне подсел один из бывших зеков. Надо сказать, многие вне зоны были рады встрече, даже перебегали дорогу, чтобы поприветствовать, поговорить, рассказать о себе. Лишь часть опустившихся прятали лица, видимо, стыдясь своего положения. Был и такой случай. Освободившись после долгой «сидки», один из моих бывших учащихся, отыскав мой адрес, пришел в квартиру с просьбой помочь — на заработанные во время отбывания срока деньги выбрать современную одежду, чтобы появиться среди своих, говоря современным языком, не «лохом».

Так вот, мой троллейбусный попутчик рассказал мне о бунте и о пожаре в колонии после моего ухода. От него я также узнала, что в зоне были телохранители, оберегавшие меня. И кто был одним из них? Тот, что вышел на меня с ножом в целях завербовать в учительскую шестерку. Я сама разобралась с организаторами, не подключив никого из офицерского состава. Это привело бы к повторным судимостям.

Как рассказывал попутчик, во время бунта бегали с горящими факелами, поджигали жилые бараки и другие помещения. Сожгли и два школьных здания. Сгорели документы, классные журналы, надо было все восстанавливать. Поэтому директоршу, которую готовили к увольнению, после пожара оставили. Но позднее эта участь не обошла и ее. Все старались забыть, как вывозили осужденных в вагонах, не приспособленных для перевозки людей, где задохнулся от приступа астмы один немолодой хозяйственный армянин. Он сидел за то, что один снабжал весь город разными товарами, по сути, был современным отличным предпринимателем. О многом мы тогда говорили с попутчиком в троллейбусе, пока, как он выразился, «совершал с учительницей круг почета». А я вспомнила свой школьный, лучший в районе, химический кабинет, куда было вложено столько умений осужденных. Кабинет мог быть еще интереснее. Учащиеся предлагали, например, создавать освещенную таблицу Д.И. Менделеева с движущимися светящимися протонами вокруг ядра химического элемента. Ведь среди учащихся были люди с высшим специальным образованием, выдававшие себя за полуграмотных, чтобы ходить в школу на занятия. Москвич по фамилии Френкель (не Ян, композитор) сидел как фарцовщик по фирменным джинсам. А сейчас кто ими только не торгует! Но начальство (насчет оснащения школьного кабинета) сочло нарушением порядка собираться кучками. А в бараке сидеть группой, пить «чифир» и заниматься другими делами — можно? А темные шторы на окнах из тканей, сэкономленных от швейного производства? Они так необходимы для утренних занятий при демонстрации учебных фильмов и слайдов! Считать преступлением со стороны учителя и учеников? Я не забуду одного из зеков-умельцев, который предложил делать канаты буквально из отходов — это дало большой доход колонии. На одном конце территории один крутил веревку рычагом в одну сторону, на другом конце другой осужденный крутил веревку в другую сторону. Я еще смеялась:


— Крути, крути, наматывай! Копейку зарабатывай!

Или умение создавать разные поделки.

— Нужны, — говорила я замполиту Павлову, — условия для творчества, материалы, надо занимать свободное время, нагружать! Это может и доход дать. А то такая орава молодых мужиков часто без дела.

Павлов меня поддерживал, но продвинуть идеи был не в состоянии. Там, наверху, часто сидели люди с высокими партийными взглядами. Вот и результат — бунт, сожженная колония, новые судимости, которых могло и не быть.


Жертвенность или польза?

Работа педагога в системе усиленного режима чем была для меня? Самые здоровые, лучшие годы моей жизни проходили с большой нагрузкой, за высоким забором, бок о бок с теми, которых лишили прав жить на свободе. Что дали они мне? Оглядываясь назад с высоты своего возраста, хочу сказать следующее: находясь в темной полосе своей жизни, попав в еще более темную, не пала духом. В противовес черному существует светлое — так зарождалась и развивалась веселая жизнерадостная детская поэзия. Зона освободила меня и от розовых очков, научила контролировать свои поступки, а не идти на поводу эмоций, жить более разумно, а не только руководствуясь чувствами. Более философски смотреть на жизнь, отличать справедливое от несправедливого, лучше разбираться в людях. В целом я стала умнее. И будь я такой до того, свою жизнь развернула бы на 180 градусов. А уход из зоны стал трамплином в совершенно новую жизнь — творческую.


Кстати...

Весной 2009 года на улице Пушкинской в доме №6, там, где студия художника Андрея Юдина, была выставка поделок из разных, сокрытых от людских глаз, учреждений. В гостях на выставке присутствовали представители губернаторской власти, супруга губернатора Алла Зеленина, художники, журналисты, писатели и любопытствующая публика. Выступлений было немного. Но я позволила себе высказаться. И не только сказать о творчестве тех, кто лишен прав по суду, но и показать поделки того далекого времени, когда там учительствовала. Это были наборная ручка обычного вида и ручка, похожая на маленький кинжал. Я также вспомнила о замполите Павлове, с которым работала в тесном контакте.

Никого из прежних руководителей, естественно, не было, кроме Евгения Георгиевича Смелковского. Я помнила его тактичным, сдержанным молодым человеком. Теперь это был мужчина средних лет, прикрывающий лысину сбоку прядью прилизанных, разной длины, волос. Как ему удалось столько лет продержаться? Хотя, помня его по тем годам, он ласков был со всеми. Апрельская выставка поделок познакомила меня и с начальником отдела Управления Федеральной службы исполнения наказаний по Тверской области Дитковским Александром Юрьевичем, с Савихиным Александром Михайловичем и инструктором Галиной Леонидовной Ганьковой, что расширило круг моего общения, вывело из старых воспоминаний и ввело в сравнительно недавние. А недавние таковы. Мне очень хотелось побывать там, за тем забором, еще раз. Я слышала, что условия жизни осужденных стали другими. Об этом я и попросила служителей управления, но имела неосторожность добавить:

— Сейчас пишу автобиографическую повесть, и мне надо сравнить то и это время.

Говорят же: «Простота хуже воровства». Забыла зону, забыла! Результат был таков: меня не смогли отыскать в нужное время. Конечно, все в мире течет, все изменяется, но законы зоны остаются прежними. Мой писательский глаз, да еще знающий жизнь этого мирка, подметил бы кое-что. А кому это надо? Не нашли. «Свежо предание, да верится с трудом». Вспоминаю случай с моей дочерью. Она только родила сына, находилась в роддоме. Ей не разрешено подниматься с постели. И вдруг говорят:

— Спуститесь на первый этаж.

Там ее поджидали два молодых человека с вопросом:

— Как найти вашу маму? Дома ее нет. На даче — тоже.

Как они нашли мою дочь под другой фамилией? Да еще в роддоме? И адрес дачи зарегистрирован не на меня? Оказывается, им нужна была переводчица с латышского языка. Если надо, найдут, еще раз убеждалась я. Но тогда не нашли. Я была за пределами области.


Жадность фраера сгубила, или Нежданный подарок

Документальный рассказ

Почтальон вручил телеграмму, в которой значился номер поезда, номер вагона, дата прибытия и приписка: «Захватите ведро». Ничего не понимая, стала размышлять: «Какое взять ведро? Новое оцинкованное? Наверное, придется отдать». Тогда с ведрами было туго. Возьму маленькое пластмассовое. Потеря небольшая.

Жду прибытия поезда, что должен проследовать с юга через Калинин на Ленинград. Состав остановился. Подхожу к обозначенному в телеграмме вагону. На перрон выскакивает проводник. «Да это Владимиров из зоны!» Был завхозом в школе. В руках у него штук тридцать гладиолусов метровой высоты. Из вагона поспешно выходит проводница с ведром спелой вишни. Ведро большое, ягоды явно не поместятся в моем пластмассовом. А потому, улыбаясь, женщина берет мое маленькое ведерко, оставляет мне свое большое вместе с вишней.

— Зачем?! — в замешательстве протестую я против цветов и ягод.

— Спасибо вам! Вы меня спасли, жизнь сохранили! — взволнованно говорит Владимиров.

— Про какую жизнь вы говорите? Я никого не спасала!

— Спасли! Уберегли от отчаянного поступка! — поспешно добавил проводник. — В ту ночь я собирался покончить с собой. Днем в учительскую зашел, вы со мной поговорили. Вы этого не помните, а я помню! Хотелось бы еще пообщаться. Жаль, поезд только две минуты стоит!

Состав медленно тронулся, стал набирать скорость.

— Разобрались, срок скостили! Доказал! А мы вот снова с женой по свету мотаемся! — кричал срывающимся голосом бывший школьный завхоз. Он еще что-то говорил и говорил, махая из незакрытого тамбура сломанным укороченным соцветием гладиолуса.

Я стояла на перроне вокзала. Руки мои были заняты огромной охапкой цветов, а рядом стояла большое ведро, полное спелой вишни.

На этом приятном воспоминании я заканчиваю главу «За запретной чертой».


Благословенное перо

Душа то плачет, то болит,

А то по капелькам кровит.

Благословенное перо!

Наверно, свыше нам дано?

Такое наше ремесло,

В минуты хмурые спасло,

Сметая мелочи с пути,

Все, что мешало мне идти.

Скольжу, со строчками играя,

Часов и дней не замечая.

Душа не плачет, не кровит,

А божьей искоркой горит.

Май 2010 г.


Глава 7. ЖИТИЕ ВОЗЛЕ ХРАМА ТРЕХ ИСПОВЕДНИКОВ

Придумывая название подзаголовка, мне вдруг захотелось выразиться так: житье определяет сознание. А место житья преобразует само сознание. Почему я так высказалась? После того как я, покинув тот запретный зазаборный мирок — концентрат негатива, который дал столько испытаний духовных и физических, я поняла: очистить мозг от тяжелых воспоминаний, хотя бы с его поверхности, может только святое место пребывания. Я думаю, этому способствовали мои ангелы-хранители. А как же иначе? Я оказалась среди замечательных светлых людей. Средняя общеобразовательная школа №11 находилась на Воскресенской площади в здании, где в XIX веке было духовное училище, окна химического кабинета смотрели на храм Трех Исповедников. Говоря современными ориентирами, здесь сейчас часть художественного училища имени А.Г. Венецианова, впереди здания храма — памятник Афанасию Никитину.

Школа в 1977 году занимала первый этаж, на втором располагался Дом культуры профтехобразования, где с директором Галиной Анатольевной Игнатьевой я впервые познакомилась. На уроках иногда слышались отголоски большого хора. Танцевать коллективы не решались, так как прогибались перекрытия.


Кстати...

С коллективом «Аленушка» я в будущем подружилась через ее руководителя М.И. Банюк, удивительной женщины-организатора, творчески — с баянистом-композитором Борисом Воробьевым, человеком с очень плохим зрением, можно сказать, почти слепым, но талантливым музыкантом. Как писала одна из газет о нашем совместном содружестве: «Творчески вырос девичий русский народный хор «Аленушка». В его репертуаре лирическая песня «Я люблю, я всем сердцем люблю», танец «Калязинские кружевницы», поставленный Е.И. Комаровым, тоже на слова Г. Лагздынь. Автором той статьи была замечательный руководитель Дома народного творчества, умница, знающая все о народных талантах, — Антонина Александровна Никонова.


Вечерней школой №11 руководила Светлана Ивановна Суслова. Сколько я повидала школьных директоров, но такого педагога не встречала среди руководителей. Очень добрая, душевная, отзывчивая. Какой директор, такой и коллектив, такие и учителя — не угнетенные властью, работящие, душевно богатые. Многие из них и до недавнего времени работали в школе: Вера Моченова, Тамара Сумникова, Галина Жукова, Майя Константиновна Сапоровская и другие. В данной школе трудилась со мной и моя старшая дочь Елена Владимировна, тоже преподаватель химии и биологии. После зоны эта школа показалась мне настоящим раем — не в смысле труда со своими сложностями, а в окружающей доброжелательной среде, со здоровым климатом во взаимоотношениях. Здесь меня отпускали в Москву на встречи с издательствами, в которых стали появляться мои публикации.


Кстати ...

Невольно вспоминается разговор с предыдущим директором из «запретной зоны», когда детский журнал «Мурзилка» пригласил меня на свой юбилей.

— Какая вы еще писательница? Книжечки тоненькие, стихи — коротенькие!

И это говорила руководитель образовательного учреждения, филолог по образованию? Вот что значит вести в школе уроки черчения, на которых трудится инженер, осужденный за какой-то порой совершенно смешной проступок. Помню, один парнишка сидел за баночку сметаны, им украденной. Фамилия его была Борщев. Так в зоне его и дразнили:

— Борщу сметанки не было, вот и ограбил молочный завод!

«У кого что болит, тот о том и говорит». Если травма заживает, то все равно оставляет рубчик.


Свой кабинет на новом месте я тоже старалась усовершенствовать, особенно в отношении методического раздаточного материала и таблиц собственного содержания, облегчавших восприятие учебного материала. Сознаюсь, те схемы, что вы увидите на фотографии, созданы, не поверите, в зоне. Через хороших педагогов я передавала тексты, и мне на зоне рисовали эти таблицы. Без всяких там бонусов.

Для школьного кабинета я приобрела шкафы, химреактивы, без которых непонятно как предыдущая учительница вела уроки.

Полы в кабинете были крепкие, дубовые, а потому кафедру поставили основательную. Один строитель мне рассказал: под кабинетом подземный ход в сторону Волги. Дом старинный. Принадлежал храму. В старое время монахи в случае нападения врагов на Тверь могли незаметно оказаться на берегу, где под земляным сводом хранились лодки. Но, как рассказал тот же строитель, подземный ход забит землей. Время старит и дом, и то, что под ним.

В 1983 году я ушла по выслуге лет на пенсию в 52 рубля, стала заниматься больше литературой, активно участвовать в творческих встречах, много ездила по Тверской области через Бюро пропаганды художественной литературы. В 1985 году вышла на окончательную пенсию, получив ее согласно зарплатам, наработанным в школе за 31 год педагогической деятельности. Была пенсия самая большая 120 рублей минус стоимость одной бутылки кефира с картонной крышечкой. Недотянула, хотя почти всю жизнь работала на полутора и более ставках, что равнялось 27 урокам в неделю, в пересчете на день — по 5-6 уроков. Иногда приходилось вести (это был мой самый большой рекорд) по одиннадцать уроков в день. И не просто вести. А учить.

Светланы Ивановны, как и многих педагогов, уже нет, но я их помню очень ясно. Только вот фамилии? У меня после одного большого наркоза выпала или погибла эта точка памяти.


Спасибо, товарищ школа!

Школе рабочей молодежи — сорок лет

«Калининская правда», 1983 год

В октябре 1943 г. согласно Указу Президиума Верховного Совета СССР начали создаваться общеобразовательные вечерние школы рабочей молодежи.

По просьбе редакции газеты «Калининская правда», в связи с сорокалетием ШРМ, была опубликована эта статья, но в сильном сокращении. Эта тема была предложена мне, потому что большое место в моей жизни занимала работа в этой образовательной системе.

Неторопливо, взвешивая каждое слово, объясняет урок учительница. За партами великовозрастные ученики — и молодые, и давно шагнувшие во вторую половину жизни. Класс полон учащихся, кое-где за партами сидят по три человека. Кому не хватило места, устроились на подоконниках. Сосредоточенные, напряженно слушающие лица, в перерыве — неторопливый рабочий говорок.

Такой помнят школу рабочей молодежи учителя, которым сейчас под пятьдесят и более. Такой помнят ее выпускники. Ни пропусков без уважительных причин, ни поощрений, ни свободных от работы дней. После смены — в школу. И так все четыре дня в неделю.

Бывшие учащиеся с теплотой поименно вспоминают своих классных руководителей, учителей-предметников, благодарят за науку, за среднее образование, за то, что вовремя подтолкнули, помогли когда-то, в результате чего каждый достиг своей вершины.

— Школы рабочей молодежи не сразу стали многочисленными, — вспоминает учительница истории, ныне пенсионерка, ветеран труда, отличник народного образования, четырежды отмеченная правительственными наградами, Евгения Ивановна Камянская. — Трудные были годы, когда возникали ШРМ. В 43-м, 44-м, 45-м годах за парты сели подростки, заменившие ушедших на фронт взрослых. На многих предприятиях возникали «фронтовые бригады». Вся страна жила в призыве: «Все для фронта! Все для победы!» Еще не окрепшим ребятам приходилось работать по двенадцать часов в сутки, учились круглый год, без зимних и летних каникул. Было трудно, голодно, поэтому в школах занимались буквально десятки человек. Наша первая школа возникла на базе завода штампов, в первый год в ней училось всего шестьдесят человек. На базе вагонного завода возникла ШРМ-2, на базе «Пролетарки» — школа №3. В последней было 29 человек. Из стен первой школы рабочей молодежи в первом выпуске было семьдесят человек. Но государство заботилось об образовании молодых тружеников народного хозяйства — количество школ и число учащихся в них росло. Позднее были открыты школа №4 комбината №513, школа №5 «Искожа», №6 (железнодорожная), №№7, 8, 9, 10, 11, в Калинине работала областная заочная школа.

— После войны, — вспоминает Е.И. Камянская, — основной контингент — мальчишки и участники Великой Отечественной войны. Многие почти ровесники учителям. Учительские кадры были замечательные: Шуйский — физик, фронтовик, А.И. Белов — литератор. Последний пришел в систему ШРМ, имея опыт работы со взрослыми в рабфаках 20-30-х годов. Самоотверженно работала и молодежь, глядя на опытных, одержимых учительской страстью, педагогов.

— А какие были условия? — вспоминает ветеран труда Лидия Ивановна Шардина, проработавшая в ШРМ №3 с момента ее основания до ухода на пенсию. — Помещения вначале не было, занимались во дворе фабрики, прямо в сквере. Формулы, уравнения, доказательства теорем выводили не на белой бумаге, а на земле.

— В следующие десятилетия, — вспоминают другие учителя, — ШРМ помолодели, хотя специфика всегда оставалась. Рядом с молодыми рабочими — взрослые производственники. Был такой период, что приходилось создавать спецклассы для мастеров, не имеющих среднего, а нередко и восьмилетнего образования. Почему? Ну как сидеть начальнику рядом с подростком, пришедшим на предприятие после восьмого класса? Тем более что подчиненный, как правило, шустрее, более знающий. А старый опытный мастер — профан в вопросах теории, все забыл, а ошибки лепит одна на другую! Как общаться потом с подростком на работе? Авторитет — дело тонкое.

— Учителя не стеснялись ставить двойки и единицы, не боялись, что бросим школу, — вспоминают ее выпускники.

— Школа была на уровне! — говорит Р.Г. Лебедева, зав. кабинетом политического просвещения объединения «Химволокно», окончившая после ШРМ №1 Калининский педагогический институт.

— Светлое пятнышко — рабочая школа! — улыбается заведующий собесом В.Ф. Выборнов. — А ведь трудно было учиться! Отец на фронте погиб, в семье пять человек, мама с маленькой учительской зарплатой, пошел работать. После армии у меня было восемь классов да плюс «школьный коридор». После демобилизации попросился в десятый класс со вступительными экзаменами. Это сейчас упростили, а тогда было строго. Контрольную написал, три часа логарифмы выводил, в сочинении двенадцать ошибок накатал — ведь десять лет не учился.

— Поскольку «в тельняшке» — приняли. Было мне тогда двадцать шесть лет. Валерка родился, потом дочка. Учился в Торжокском педучилище, за два года окончил вместо трех, потом пединститут за три года одолел. Огромные были приложены усилия. Учителя были замечательные. Лидию Ивановну Богомолову слушали открыв рты, через нее и Маяковского полюбили. Что сейчас не учиться? И день свободный, и платят, и нянчатся учителя, упрашивают в школу прийти, воспитывают. А мы воспитывать помогали.

Действительно, есть чем гордиться школам рабочей молодежи за сорок лет их существования. Сколько врачей, учителей, инженеров, архитекторов, поэтов, художников, научных и партийных работников, прекрасных мастеров своего дела, отличных производственников, передовых рабочих выпестовано, вынянчено учителями, взлелеяно в классных колыбелях! Вот несколько примеров: Р.В. Зайцева — директор ресторанов и кафе, В.В. Козырев — директор производственного объединения, Новосельцев — архитектор в институте атомной энергетики, Л.Н. Добротворская — директор ШРМ №10, Н.А. Герасимова — главный диетолог областной больницы, окончила школу с золотой медалью, М.Д. Захарова — ткачиха, Н.Н. Буткарев — академик, сотрудник научно-исследовательского института в Ленинграде, Всеволожский — доктор геологических наук, Брусенцов — кибернетик в Московском университете, Воробьев — заместитель заведующего облоно, Карандашов — второй секретарь горкома партии, Царев — старший лейтенант, окончивший Академию МВД, Л.И. Парфенова, Х.Х. Бакеева и Арсеньев — Герои Социалистического Труда, работники хлопчатобумажного комбината.

Список этот можно продолжить — имен хватит не на одну газету, ибо только по одной ШРМ №2 за сорок лет существования 45 536 человек получили аттестаты о среднем образовании и 1500 — о семи- и восьмилетнем. Тогда как в такой богатой стране, как США, 23 млн. неграмотных людей.

 Существует в некоторых кругах мнение, что работать в системе взрослых школ намного легче, чем в дневной, детской? — задаю новый вопрос, будто сама никогда и не работала в этой системе.

— Не скажите! — ответят учителя ШРМ. — Везде своя специфика, свои трудности. Если в дневной школе ребята из класса в класс переходят с определенным комплектом знаний, худо ли, хорошо ли, но подготовленными к следующей ступеньке знаний, то во взрослые школы попадают, и нередко, с тощими-претощими тройками. Рабочая школа фактически доделывает то, что не сделала дневная школа. К тому же в ШРМ приходят еще и с перерывом в учебе, иногда немалым. А зачастую идет человек учиться без всякого желания. Почему? Это — вопрос многогранный. Если человеку нет тридцати лет и у него нет среднего образования, производство направляет его на учебу. А он, будущий ученик, не хочет учиться. Вот какой пошел контингент в ШРМ.

Нужен огромный, колоссальный труд учителя, чтобы в кратчайший срок пройти всю предыдущую программу по предмету; подвести учащихся к восприятию, усвоению учебного материала данного класса. Увлечь учащихся учебным процессом. А часов на предмет отводится мало, в группах — один учебный день в неделю. Вся надежда на индивидуальные и групповые консультации. За учебный день учащиеся получают зарплату на производстве. А придет ли он на консультацию за свои?

Среди учителей вечерних школ много талантливых асов своего дела. Хотелось бы сказать о каждом доброе слово, сказать спасибо за неизмеримый труд, за то, что днем и ночью тревожит беспокойное учительское сердце. План набора выполняем с трудом, а скоро не сможем и этого делать. Свою задачу ШРМ в основном решила.

У каждого человека есть своя вершина. У деятеля науки — открытие, у писателя — хорошая книга, у рабочего — мастерство. А у школьного учителя? Жизнь продолжается в его воспитанниках, в его деяниях. Труд учителя — первые ступени к вершинам наших учеников. В ста миллионах советских людей, имеющих сегодня среднее и высшее образование, и наша крупица знаний, и наши сердечные и нервные клетки.

1983 г.

Член СП СССР Гайда Лагздынь


Спустя годы

Но в 1985 году моя педагогическая деятельность не закончилась. Занимаясь больше со взрослыми, я недополучила чего-то. Наверное, поэтому и пишу для детей, перешла на творческую работу именно с детьми. С 1986 года стала создавать детский театр и только в 2007 году поставила точку. Но продолжаю помогать тем, кто это делает. На Неделе детской книги прошла презентация детского музыкального театра, которым руководит Надежда Сергеевна Пашинцева, певица от бога. На музыкальный спектакль «Приключения цыпленка по имени Желток» (по моему сценарию и на музыку Юрия Николаевича Иванова) пришли дети из детских садов. Проходило это выступление 30 марта 2010 года в детском отделе библиотеки имени А.И. Герцена при самом активном участии и работников библиотеки, и замечательных родных юных артистов — бабушек, дедушек, мам, пап, которые помогали выучивать партии и создавать на свои средства костюмы для музыкальной сказки.

А в детском саду №12 совместно со школой №9 под руководством Татьяны Викторовны Ораевской и ее коллектива рождается спектакль «Колобок» на мой сюжет. Год назад они выдали прекрасный спектакль «Сказание про Ваньку Тверского и его дружка Шуршалу-Шебуршалу». Спектакль был показан и в День города. Счастливого плавания в мире творчества!


От автора...

Жизнь обыкновенного человека, жизнь педагога и писателя настолько плотно переплелись в одном лице, что приходится часто отступать от последовательного повествования, включать не только биографические, но и литературные произведения, отрывки из повестей, статьи на соответствующую тему, написанные давно и совсем недавно, и позволить себе давать оценку тем или иным событиям, поступкам, явлениям в жизни общества. Поэтому в повести много отступлений под заголовками: «Кстати», «Сказано по случаю», «На правах рассказа», «Между прочим», «Мгновения жизни» и т.д и т.п.


Глава 8. КОГДА ЗВУЧИТ СИМФОНИЯ В ДУШЕ

Негативная темная энергия, накопившаяся во мне за годы семейных неурядиц, скрытого и открытого предательства близкого человека, работы в закрытом учреждении с концентратом, сгустком этого самого негатива, внезапно вырвалась, унося с собой всю черноту бытия, все переживания и боли. Взамен не луч, а целый световой поток высветил, растворил застывшую музыку далекого детства, и зазвучала вновь симфония, сложенная из звуков, создаваемых музыкальными инструментами — фаготами, скрипками, саксофонами, флейтами, многострунными арфами. Симфония чувств во мне разрасталась, расширялась, превращаясь в многогранный оркестр творчества. Иду по жизни, а музыка все звучит и звучит, не переставая. Возможно, это и есть так называемое ВДОХНОВЕНИЕ?

Как ни странно, но становление меня как профессионального писателя проходило в возрасте после сорока лет. Потом мне кто-то сказал: «Обычное дело для латышей». А мне кажется: такое происходит с людьми, имеющими еще и любимую работу. А я ее имела.

Ранее были публикации стихов для детей в журналах «Дошкольное воспитание», «Мурзилка». В 1970 году жизненный путь переломился на две, связанные между собой, составные части. До семидесятых: Ленинград, репрессии, война, учеба, замужество, дети, учительская работа. После семидесятых: морально и физически трудная работа в зоне, замужество дочерей, рождение внуков, решение квартирного вопроса и многогранное творчество, давшее сто книг тиражом более одиннадцати миллионов экземпляров, более сорока сборников, в том числе и музыкальных. Это был период становления и расцвета детского авторского музыкального театра, написания более двадцати спектаклей, работы с композиторами и переводчиками, другой разнообразной творческой работы.

Участие в 1986 году на VI Всесоюзном съезде композиторов как автора текста песни «Что ты, полюшко, затуманилось» (композитор Т. Попатенко), в работе детской секции писательского съезда СССР, с 1974 года работа в качестве члена правления в областном отделении Всесоюзного общества книголюбов, в работе отделения Советского детского фонда имени В.И. Ленина, участие в качестве делегата учредительной конференции в Ульяновске при создании Всесоюзного фонда культуры, где впервые познакомилась с композитором Яном Френкелем, участие в круглых столах столичных издательств на международных книжных ярмарках при обсуждении вопросов об издаваемой литературе. Участие в 1990 году в учредительной конференции Ассоциации писательниц при СП СССР (руководитель Лариса Васильева) с включением меня в состав правления от областного отделения СП. В сентябре 2001 года я участвовала в Международном конгрессе в поддержку чтения. Я также была одним из авторов программ Дня города, а также участвовала в качестве ведущего в течение нескольких лет в Днях памяти жертв политических репрессий, была приглашена на круглые губернаторские столы по вопросу материнства и детства, по поводу юбилея писателя И.С. Соколова-Микитова и так далее. Особое место в биографии занимает получение наград на региональном и федеральном уровнях. Много было всего, что удержала память, что дали документы моего домашнего архива и что вспоминается по мере написания этих страниц.


Первые поэтические аккорды

Когда на литературных встречах заходит разговор о том, как начиналось творчество, какое стихотворение было первым и над чем работаю сейчас, то этим самым участники встреч провоцировали меня на длинный разговор. Как помню себя в далеком детстве, будучи сильным активным ребенком, а наличие разных построек в Затверечье создавало условия для ребят, я бегала, носилась как угорелая, влезала на заборы и крыши сараев. Мы играли в догонялки, в пряталки, купались до посинения в Волге и Тверце, зимой скатывались со снежных горушек, прыгали на лыжах с трамплинов. То есть вели очень активный физический образ жизни без всяких спортивных комплексов. Будучи в малом возрасте, не признавала вранья, обмана и даже маленькой хитрой подлости. И в случае нарушения моих взглядов мгновенно припечатывала возникающими рифмованными строчками, что сейчас называют дразнилками. На это обижались, но на короткое время, а затем признавали истину моих слов. Замечательный бескомпромиссный возраст. Иногда кто-то из ребят в сердцах скажет: «Ну Пятитонка!» Почему Пятитонка? До войны самой большой и сильной грузовой машиной с открытым кузовом была только полуторатонка. Ее можно увидеть в кинокадрах фронтовой хроники. Девчонки и мальчишки оценивали мою прямоту, правдивость, открытость, неспособность идти на закулисные соглашения. Я и до сих пор остаюсь такой. Порой мне это вредит, но тот, кто знает меня ближе, ценит во мне эти качества. Бывает, обижается, но если человек умный, то не держит зла, а наоборот, делает для себя полезные выводы.

Ни одной дразнилки того времени я не помню. Позднее мною было написано их какое-то количество. Однажды во время выступления в городе Торопце случился курьез. Дама, работавшая в местной газете, думая, что если все ее знают, то знаю и я, вела литературную встречу с моим участием. Встреча проходила в типографии. Шел разговор о творчестве, как и с чего все начиналось. Я, естественно, спровоцированная вопросом, прочитала следующую дразнилку: «Как у Алки — две моргалки. Сбоку слушки — это ушки. Нос — сопелка. Рот — гуделка». Но, оказывается, даму звали Аллой, а текст имел прямое попадание в образ этой женщины. Бывает же!

Сейчас я вспомнила встречу на хлебозаводе города Торжка. В зале много женщин-работниц и только один мужчина. Читаю стихи: «Шла весна опушками, несла мешок с веснушками. Шла, как будто не спешила, но дела свои вершила...» Последние строчки этого длинного стихотворения звучали так: «А последнюю веснушку из заветного мешка положила на макушку дяде Васе из Торжка». Тут поднимается этот единственный слушатель мужского пола и спрашивает: «Как вы узнали обо мне? Это я — дядя Вася».

Первые строчки были мною написаны в первом классе. Учительница помещала в альбом наши стишата: незатейливые зарисовки о цветах, животных и еще о чем-то. Наверное, эти стихи будили во мне желания ощущать мир, прочитывать его в подлиннике. Были ли другие стихи? Наверное, были. Но из удаленных уголков памяти дети своими вопросами на встречах извлекли только эти строки: «Я помню, город наш освобождали под грохот бомб и вой снарядов, шли красноармейцы ряд за рядом, освобождая каждый дом. Гремела громко канонада, строчил протяжно пулемет, и немчура ложилась рядом на только что замерзший волжский лед». Когда я писала эти стихи, мне было одиннадцать лет. Я бы хотела сказать (знаю, с опозданием) спасибо той учительнице, которая не прошла мимо моих первых строк.


Кстати...

Будучи уже автором не одной книги в крупнейших детских издательствах страны, создав в творческом центре литературное объединение «Курочка Ряба», я придавала большое значение сочинительству ребят. Сейчас усиленно пропагандируется спорт. Несомненно, важно сохранять и приумножать здоровье детей, растить чемпионов. Последняя Олимпиада в Ванкувере показала наше отставание в этом деле. В детских садах, школах отдают предпочтение танцам, меньше чтению и декламации; армия хореографов пасется в детских учреждениях на платной основе. Много бездарных педагогов. Некоторые руководители учебных заведений на предложение встретиться с авторами книг, провести презентацию нового издания так и заявляют: «Мы — спортивного направления». Ну и что?! Пусть и спортивного! Что мешает? На школьных конкурсах, детсадовских «звездочках» преобладают танцы, уменьшилось количество сольных выступлений, совершенно отсутствует выступление чтецов. А говорим, что ищем причины, почему дети стали меньше читать. Этих причин много, но и эта — одна из них. Как следствие, эстрада заполнена безголосыми певцами, уменьшилось количество солистов, преобладают танцы и совсем отсутствуют выступления чтецов, не говоря о судьбе и будущем нашего оперного искусства. А результаты выступлений на детском Евровидении? Да что Европа! В Москве в прошлом году в Центральном доме литераторов (ЦДЛ) издательство «Детская литература» отмечало знаменательную дату — свое 75-летие. Здание ЦДЛ было наполнено большим количеством детей. Естественно, это праздник известного в мире крупного (в прошлом) детского издательства. На вопрос к администратору, где писателям, приглашенным из других регионов, сесть, отвечали: «Тут места для руководителей и представителей власти. А вам — там!» — указала в сторону конца зала. Но не это неуважительное отношение москвичей поразило меня, а то, что было много выступлений детей, но вопрос — с чем? А писателям, авторам издательства, просто не давали слова. Сумела прорваться к микрофону только одна старейшая детлитовская художница. Скажете: «Все ясно! Чего говорить? Регламент!» Конечно да! Если бы не многочисленные танцы детских коллективов с Воробьевых гор! Да не одно, а несколько выходов ансамбля с руководительницей, которые исполняли песни бездарного содержания и с такой же бесталанной музыкой. Оказывается, произведения принадлежали самой руководительнице. А где литература? Где декламация стихов известных авторов издательства? Юбилей-то 75-летний!

Наконец четыре девочки стали читать стихи Агнии Барто из серии «Игрушки», невыразительно и спотыкаясь.

— Почему на юбилее так мало звучит стихов? — тихо спросила я у соседки.

— Верно. У моей мамы их много! — ответила немолодая худощавая женщина. Это была дочь Барто — Таня. Та, что «уронила в речку мячик». А выйдя из зала, я была еще больше поражена банкетом. Большое помещение, где на столах соки, вина, фрукты, сладости, не говоря о выпечке, — гора всего! И огромная жующая, буквально жрущая, голодная масса людей. Это все писатели, создатели детской литературы? На ходу, пообщавшись со своим редактором Ольгой Муравьевой (еще по «Малышу», а теперь по издательству «Астрель»), с Виктором Луниным, хорошим поэтом, составителем многих сборников (дарю ему первый том «Моей книги-1»), с поэтессой, пишущей для среднего возраста, Мариной Бородицкой, с генеральным директором издательства «Детская литература» Олегом Вальдемаровичем Вишняковым, Еленой Васильевной Глухой, замом главного редактора, тоже Еленой, но Федоровной, Подвичиной и другими писателями, мчусь на последнюю электричку, идущую в Тверь.

Такое же плохое чтение стихов я услышала и в Тверском драматическом театре при праздновании 75-летия Тверской области. На сцену вышла большая группа детей гимназии №6 с шариками, неуверенно, скованно подтанцовывающая. Другая группа ребят из другой школы читала стихи. Мне было стыдно и за чтецов, и за их руководителей. Дети забывали текст, читали (за исключением некоторых), прямо скажу, неважно. Вот он, результат невнимания к дополнительному образованию, Где-то совсем забыли, что кроме обучения владению телом, приемам защиты надо еще помнить и о других направлениях — о воспитании чувств. Правильно поставленное дыхание, развитые голосовые связки при пении, при чтении вслух — это не только прививание любви к пению, чтению, нахождению нужного литературного материала, это — прямой путь и к здоровью, и в конечном счете к появлению талантливых певцов и чтецов. Тогда будет больше сильных, красиво звучащих исполнителей, и не под фонограммы, где голос вытягивает аппаратура. Теле- и радиоэфир наполнится правильно говорящими дикторами, а не превратится, как сейчас порой, в балагурные, похожие на кухонные, разговоры, перепалки, хихиканье среди ведущих отдельных программ.


Путь в «сладкую кабалу»

Итак, вхождение в литературу проходило незаметно для меня и долго. Как говорил один поэт: писать стихи нормальное состояние каждого человека в молодости, но также нормально вовремя бросить это занятие. Тот, кто не оставляет стихописательства, тот обрекает себя на долгую, трудную, порой страдальческую, жизнь. Мы, живущие не в столицах, занимаемся литературным творчеством в свободное от работы время. Сначала это хобби, пишем «в стол». Потом появляется желание кому-то прочитать, получить чаще одобрение. Родственные души находят друг друга, объединяются. Возникает группа пишущих — литературные объединения. Следующая ступенька: увидеть себя в напечатанном виде. Я вспоминаю литобъединение при Доме офицеров, которым руководил Петр Михайлович Лукин (1965-1971 гг.). Здесь я впервые познакомилась с Людмилой Прозоровой, Людмилой Мадодовой, Нинель Кузнецовой, Геннадием Никитиным и другими. Это было не совсем литературное сообщество. Оно скорее походило на литературный клуб. Посещали как пишущие, так и не пишущие товарищи в свободное от работы время. Заходил поэт Владимир Соловьев. Многие завсегдатаи не стали ни журналистами, ни писателями, ни критиками. Людмила Мадодова увлеклась песенным творчеством, работала с самодеятельными композиторами, прожила счастливую, самой созданную жизнь, пусть и не на ступеньках высокой лестницы искусства.


Высказалась по случаю...

Маленькие победы, строчки в печати — праздник души. Я эти праздники проживала и знаю, как они важны для пишущего человека, особенно в начале литературного пути. Но те чувства, что так радовали раньше, почему-то стали во мне притупляться. И даже выход книги, которую ждала как новорожденного ребенка, представляя, какой она будет, уже не так волнует. Это что — пресыщение, усталость или старость? Я думаю: это все то же состояние — дитя, которому надоело играть одной игрушкой, надо завести другую.


Размышления вслух

Стихи пишут сейчас многие. Сложили строчки, зарифмовали. Вот вам и стихотворение. Но поэзия — не только гладко постриженная газонная травка. Она насыщена, наполнена высоким виденьем, глубокими чувствами, и это образное мышление должно быть полностью, без остатка, перенесено на стихноситель, на бумажный лист или ленту. Одни, понимая, что они не стали хорошими поэтами, просто перестают писать, другие продолжают писать, иногда вырастают в неплохих поэтов, третьи встают на путь творческих мук, считают, что пишут не хуже собратьев, а неудовлетворенные амбиции порождают нередко злой критицизм, а это приводит порой к разногласиям в литературных сообществах. Есть пишущие, которые довольствуются малым.

Как радуется Володя Андрианов, в прошлом преподаватель труда, пряча заскорузлые от профессии черные руки, первым напечатанным строчкам! Так уж в жизни получилось, что его дочь посещала мой театр, потом отошла и, запутавшись в своей человеческой (без матери) судьбе, рано ушла из жизни. Горе всегда обостряет чувства. Владимир пишет стихи, после работы спешит в литобъединение, не пропускает творческих встреч, вечеров коллег, стараясь объединить в самиздатовские сборники таких же, как он.

Поэты, имеющие средства, заказывают книжечки стихов в коммерческих издательствах, а потом раздают их родным и знакомым. Я никогда не осуждала и не осуждаю никого. Главное, что человек занят более высоким делом, чем обычное времяпрепровождение; а может быть, действительно не разглядели его таланта? Возможно, он попал в другую литературную нишу? Ищет себя, но еще не нашел, а торопится обнародоваться? Главное — не спешить опубликовывать написанное или выносить на обсуждение. А потому позволю себе порекомендовать начинающим прислушаться к простым советам.

Сотворил — пусть вылежится. За это время чувства, обуревавшие при написании, как бы выветриваются, забываются — их же нет на бумаге. И тогда свой текст читаешь словно посторонний человек. Все становится предельно ясным: получилось произведение или ты работал на «корзину». Несомненно, жаль выбрасывать написанное. Оставляю некоторые удачные строчки. Сознаюсь, мой архив полон этой неудачной макулатуры.

В период сочинительства происходит либо рост профессионального мастерства, либо, если ушел в собственную самооценку, подкрепленную публичными выступлениями и убеждением в личностной гениальности, обрекаешь себя на творческую самоликвидацию.


Плыви, плыви, кораблик, по речке в океан

Огромную роль в становлении меня как детского поэта оказала газета «Калининская правда». На ее страницах появилась рубрика «Для вас, дети, строки эти». В те годы отделом культуры заведовал поэт Александр Феодосьевич Гевелинг. Он и стал «крестным отцом» данной рубрики, просуществовавшей с 1970 года примерно по восьмидесятые, переродившись потом в «Семейный огонек». В первой подборке были напечатаны следующие стихи: «Мячик», «Аккуратные зайчата», «Маша-Неваляша», «Резиновый шарик» и «Почему заяц окосел?» После этой публикации пишущая братия стала спрашивать:

— Кто такая Лагздынь? А! Та, у которой заяц окосел?

Я до этого никогда не заходила в газету. Обычная жизнь обывателя. Мои стихи туда занесла коллега по школе Зинаида Якубова. Да и позднее, бывая в отделе культуры при Марине Мотузке, Гаврииле Астафьеве, не слонялась по кабинетам. Эта норма поведения долго сопровождала меня в общениях с издательствами. Я не имела привычки занимать чужое время, тратить его на пустую болтовню. Однажды, придя по делу в отдел, общаясь с Г. Астафьевым, обратила внимание, что в кабинет заглядывают разные люди.

— Это, — усмехнулся журналист, — они на вас хотят посмотреть. Видно, кто-то сказал, что вы в редакции.

Но самые первые строчки были напечатаны в маленькой заводской газете «Ленинский путь» от 29.09.66 г., что находилась, как и школа рабочей молодежи №5, на территории комбината «Искож». Это были простенькие стихи о весне, о космонавтах и критические под названием «Кочевники поневоле»: «Первый завод — хороший завод. Много здесь важных и нужных забот: о микропоре, о каблуке, но не о вечернике-ученике. Полгода начальные классы витают, а где приземлиться, к несчастью, не знают. Так будьте к Малыгиной более строги, болят от ученья не головы — ноги!» Г. Лагздынь, учительница ШРМ №5, 2 марта 1967 г.» И от 07.09.1967 г.: «Пришла учения пора», учительница Г.Р. Вахрова».

Газета «Смена», с которой я потом, как и с «Калининской правдой», долго дружила, в 1968 году напечатала «Веснушки», «Окопы», «Огородники», «Март». Это были первые строчки, оказавшиеся в молодежной печати. На страницах Всесоюзного методического журнала «Дошкольное воспитание» с 1966 года стали появляться мои стишата. С того момента публикации в центральной печати и начался отсчет писательского стажа. Затем в журнале «Мурзилка» в 1972 году напечатали стихи о солнце, потом в «Куче-мала». Это была самая большая всесоюзная «куча», куда сваливали стихи разных авторов разных национальностей из разных республик. В этой куче разглядели мои творения редакторы журнала «Веселые картинки».

К этому времени рукописи моих стихов уже находились в издательстве «Детская литература». Рецензировал их преподаватель Московского университета Всеволод Николаевич Некрасов буквально по строчкам на пятнадцати машинописных листах. Это была первая большая критическая оценка моего творчества.


РЕЦЕНЗИИ НА КНИГИ

Рецензия на стихи Гайды Лагздынь

В.Н. Некрасов

Рукопись стихов Г. Лагздынь чрезвычайно объемиста — свыше двух тысяч строк, не считая близкие варианты. Поэтому основная работа с рукописью (конкретные предложения по отбору, сокращению и исправлению стихов) выполнена на полях самой рукописи, а выносить ее в текст письменной рецензии было бы слишком громоздко. По этой причине в данной рецензии — в основном замечания и пожелания общего характера.

Прежде всего хочется сказать, что рукопись именно в силу своей сверхобъемистости и представительности очень убедительно, как мне кажется, подтверждает прежнее впечатление о явной талантливости Г. Лагздынь. «Рама рано розовеет. Рама рада: Солнце греет». «Нам не нужно овощей: Щавеля нарвем для щей». Даже скороговорка, жанр заведомо усложненный, несколько «утяжеленный», может, как видим, звучать у Г. Лагздынь на удивление просто, легко и естественно, причем первая из приведенных скороговорок, собственно, даже и не столько, на мой взгляд, скороговорка, сколько отличная лирическая миниатюра.

Есть у Г. Лагздынь счастливая и редкая способность: порой просто странно, что ее стихи вообще имеют автора, до того они какие-то по-фольклорному ладные, сами собой разумеющиеся. Можно вспомнить хотя бы «Воробей вор, вор, Залетел во двор, Напугали воробья Оля, Коля, Поля, Тоня, Соня, Вера, я» (сейчас цитирую по памяти, у автора имена подобраны не так механически и, насколько помню, удачней) или «Топ-топ-топотушки, Бродит зайка у ворот. Ходят ушки на макушке, Глазки смотрят в огород».

Разумеется, умелой стилизацией сейчас никого не удивишь. Я бы даже сказал, что ощущается явное перепроизводство стихов «под фольклор». Но в том-то и дело, что в лучших вещах Г. Лагздынь совершенно не чувствуешь ни малейшего стилизаторского усилия, никакой, пусть и самой благой, преднамеренности. Мне кажется, у Г. Лагздынь есть что-то, в корне отличающее ее стихи от самой блестящей и тонкой стилизации — есть дар чувствовать себя в фольклорном каноне совсем свободно, непринужденно, как бывает дар, скажем, общения с какой-нибудь специфической аудиторией. Больше того, не исключено, что наиболее естественно, органически этот автор чувствует себя именно когда невдалеке где-то находятся какие-то канонические образцы — необязательно даже фольклорные. Тогда и пишется наиболее, как ни странно, свободно, свежо и неожиданно.

«Суп варили Тобики, Помогали Бобики...» — это удивительно подлинная современная детская считалка (грубо говоря, считалка), а «Не ругайте меня, Не снимайте с коня. Я еще поскачу, Я еще покричу!» — скорей типичный образец книжной поэзии, но ведь какой образец!.. Вроде бы знакомая тема, привычные слова и довольно затертая, казалось бы, рифма вместе звучат до того проясненно, живо, просто и неопровержимо убедительно, что перед такими строчками просто теряешься. И сами привычные канонические образцы начинают казаться чуть ли не предварительными набросками этой вот скромной четырехстрочной вариации...

Но здесь, видимо, самое время круто перейти от похвал к порицаниям. Беда в том, что сама Г. Лагздынь, очевидно, не умеет (а боюсь, что и не хочет, не пытается) оценивать качество тех образцов, которым она следует, и конечного результата своей работы — то есть собственных стихов. Есть слово канон и есть слово шаблон. И уж на что шаблон более ветхий, известный и запародированный — «детские» стихи сплошь на уменьшительных суффиксах!.. А вот Г. Лагздынь оказывается, к сожалению, сплошь и рядом склонной именно к такому «канону». «С кем играешь, Васенька? — Мяу, с солнцем красненьким...» Или даже «Мы с сестренкой маленькой Рисуем цветик аленький...» Это уж, что называется, дальше некуда... Нет слов, непростое дело вкус, уменье отличать простоту от элементарщины, наивность от наивничанья и, вероятно, редкая и счастливая свежесть и раскованность лучших стихов Г. Лагздынь в какой-то степени закономерно предполагают известное снижение умения анализировать и оценивать свои стихи. В какой-то степени — да. Но не в такой же!.. Во всяком случае, усилия в таком направлении автор прикладывать должен. Учиться отличать плохие стихи и строки от хороших все-таки необходимо. А сейчас получается, что добрую часть кровной своей работы автор спокойно переложил на редактора. Это, конечно, не годится.


Вторая рецензия на стихи Гайды Лагздынь

В.Н. Некрасов

Новая подборка стихов Г. Лагздынь, можно сказать, обильна и разнообразна: отчего-то вроде небольшой, но назидательной поэмы («Жила-была») и до непременных (и чаще всего удачных у Г. Лагздынь) считалок, загадок, потешек, скороговорок и т.п. Есть даже стихи-переплетушка, и есть даже что-то вроде сценария мультфильма («Заяц-вездехвост»), Есть и стихи (и очень интересные), которые просто трудно определить в какую-то рубрику.

Настоящая удача вообще дело своенравное, она плохо ладит со всяким «верняком». И несколько уже чрезмерный, как мне показалось, упор на то, что лучше всего получается у Лагздынь, — на загадки, считалки и т.д.

Интересные удачи встречаются иной раз в каких-то совсем новых, неожиданных для Г. Лагздынь стихах: «Самая богатая», «От января до января», «Береза». Это отнюдь не значит, что больше нет удач и среди испытанных считалок и потешек (да и среди них есть и уже известные, апробированные, из самого что ни на есть золотого фонда Г. Лагздынь), но вообще такое разнообразие и новизна, свидетельствующие о естественном движении манеры и возможностей поэта, конечно, очень радуют.

Важно только, чтобы это движение было именно естественным, и возможности эти не стоит торопиться форсировать, пытаться с ходу к чему-то приспосабливать, загонять заранее в заданные рамки.

В общем, уже сейчас, очевидно, можно было бы сделать, скажем, специализированную книжечку одних загадок или считалок — и наверняка неплохую. Вот и в представленной рукописи сама Г. Лагздынь уже отобрала свои загадки и считалки в две отдельные подборки.

Но не лучше ли было бы постараться сделать книжку стихов, вообще стихов — объемом по возможности побольше и с возможно более свободной компоновкой? Мне кажется, такая книжка разнообразному характеру фактических удач Г. Лагздынь скорей бы соответствовала. Если бы, скажем, рядом со стихотворной сценкой-миниатюрой «Неужели это книжка» могли стоять одна-две-три канонические считалки вроде «Суп варили Тобики», и здесь же неподалеку — афоризм «Самая богатая...», рядом какая-нибудь пейзажная миниатюра, затем опять считалки-потешки, где-то названные считалками, а где-то и нет — и т.п., такая непринужденность построения могла бы, мне кажется, отвечать непринужденности лучших стихов Г. Лагздынь — едва ли не самой сильной стороне ее творчества.

Но и при таком подходе отобрать сильнейшие стихи для подобной возможной большой и разнообразной книжки из множества представленных в этой подборке было бы, думаю, не так-то просто. При внешней элементарности качество многих стихов Лагздынь держится порой на каких-то тонких и сложных, трудноуловимых факторах. Простоту стихов как чистый плюс, как редкостное качество от простоты — обедненности, простоты — чистого минуса подчас отделяет очень тонкая грань. Многое определяет угол зрения, под которым стихи могут рассматриваться, сами стихи начинают уже как-то взаимно зависеть один от другого и т.п. И окончательный, конкретный отбор стихов для такой книжки, собственно, в идеале уже должен был бы быть неотъемлем от составления макета.

«Серые штанишки» — любопытный случай, когда в разгадку уходит часть стихотворного текста самой «загадки». Только разгадку лучше бы выправить на «чик-чирик — воробьишки». Звучит довольно живо.

«Сколько нас», «Кто сказал» и «У реки» — тоже вариации на темы каких-то «загадочных» ходов, из них «Сколько нас» получилось получше, повеселей, а «У реки», на мой взгляд, повяловатей; зато коротко и, как резервный материал, по-моему, пригодится. Только, видимо, «расквакушничался».

Ближайшие к «считалкам» и «загадкам» стихи — всяческие «кричалки», «скороговорки», «потешки», «переплетушки» и вообще стихи для самых маленьких без обозначения жанра — и в этой подборке по-прежнему выглядят, как мне кажется, самой сильной ее частью.

Помнится, я уже имел случай отметить, что «скороговорка» — «Рама рано розовеет» — одновременно отличная, без скидок, пейзажная миниатюра. Совсем неплохи и напечатанные тут же «Петушок» и «Бублик». Остальные две скороговорки на этой странице, правда, явно им уступают.

Радуют уже знакомые «Ладушки» и «Тепики». Написано это словно бы для возраста уже до того младшего, что получается не столько для ребенка, сколько для мамы, но вряд ли это недостаток. Вообще именно таких вещей лучше Лагздынь, по-моему, никто писать не умеет. Другой вопрос, что и у самой Лагздынь это не каждый раз получается. Дело непростое.

Отличный «Воробей» — живой, веселый. По-моему, годятся оба варианта, и выбор зависит от составителя — понадобится ли лишняя «скороговорка» (в кавычках потому, что это все-таки не совсем настоящая скороговорка) или просто стишок.

Отличнейший «Петька-водолаз» — всем взял, и стихом, и темой. Тактичная, тончайшая похвала или похвальная дразнилка. Явно из лучших стихов.

«Тара-рака» начата заметно лучше, чем закончена. Можно предложить последние четыре строки немного переделать: «Ответили коровки: / — Тили-тили-лю! / А мы и не деремся — / Мы ловим тлю!» И строчки «Круглые карманчики, / Красные кафтанчики» лучше бы, по-моему, убрать, а если никак нельзя убрать, то, по крайней мере, хоть поменять местами.

Оба стиха «Учим букву Р» (название, по-моему, можно снять, можно оставить — в зависимости от обстоятельств) кажутся мне удачными, каждое на свой лад, во всяком случае, отказываться от любого из них было бы жаль. Только во втором опять-таки слабовата концовка. Исправить ее просто необходимо. Можно предложить, например: «Удивляются вороны (или «Разевают рот вороны» / или «Рот разинули вороны»): — Где же наши макароны? (или «— Где тут были макароны?» / или «— Кар! А где же макароны?») и дальше: «Эх, вороны!..» / Макароны / Про-во-ро-ни-ли!»

В «Мудром жуке» мешает немного строчка «Опустил мудрец усы». Все-таки такие определяющие, будто бы нагруженные смыслом слова сразу делают стих скучней — заметно, что в этой фразе «мудрец» как-то не у места. В лучших стихах Г. Лагздынь не приходится разъяснять образ читателю, втолковывать его и пропагандировать — образ естественно возникает сам собой из стиха, из словесного жеста, интонации. В общем, хочется исправить на простое «Опускает жук усы».

С «Горчичником» небольшая неувязка — разве, когда ставят горчичник, лежат на горчичнике? Да и вообще «Мама мне горчичник ставит, / На горчичнике лежать» звучит неловко; лучше бы «А самой велит лежать». Если выбирать из двух стихов «А у нас во дворе», имеет смысл выбрать второй — он звонче, а первый (тоже неплохой) придержать в резерве.

«Свредничал» — стихи с очень симпатичным, милым сюжетом и очень неловким каким-то названием. А нужно ли оно вообще?

«Несчастная книжка» — живая и, по-моему, вполне законченная сценка (единственное, собственно, интересное место в «Жила-была»), очень емкая, лаконичная. Особенно подкупает, до чего энергично, с места, автор сразу приступает к делу: «— Неужели это книжка?..» Стихи словно бы начинаются еще до начала... По-моему, именно по таким стихам плачут иллюстраторы.

И очень заинтересовывают стихи «На улице», вроде бы совершенно традиционные. Но более чем знакомая тема — прогулка — как-то незаметно поворачивается очень любопытной и существенной стороной: за ощущением физической бодрости от прогулки по улице — свежее, чисто детское переживание чувства самостоятельности и одновременно социальности, сопричастности уличной толкучке. Я, например, что-то и не припоминаю стихов, где бы так легко и естественно улавливался важнейший момент — момент повзросления. Беда только, что эту верность, живость и естественность автор сам компрометирует под конец тяжеловесным назиданием: «Не толкаюсь, не кричу — / Быть я вежливым хочу!..» Чего стоит один порядок слов в строчке... И вообще это уже явно не отсюда, это уже какая-то зарифмованная пропись для подростков — еще бы малыш стал толкаться на улице!.. Поэтому хочется предложить — со всей возможной настоятельностью — такой вариант: «Я надел пальто в прихожей, / Раз-два-три —/Ия прохожий; / И я прохожий — / Я иду / У всех прохожих / На виду!» И назвать бы «И я прохожий» или «Я прохожий», «Прохожий»...

И особо хочется отметить стихи, менее традиционные для Г. Лагздынь, но никак не менее удачные. Тут тоже налицо повзросление, хоть и совершенно другого порядка: заметно, как расширяется круг тем и образов Г. Лагздынь, становится богаче и разнообразней и сам стих — причем происходит это очень, на мой взгляд, органично и убедительно. В общем, с такими стихами автора можно поздравить. Я имею в виду прежде всего «Разговор с березой», «Вокруг планеты», затем «Самая богатая» и «Синее море».

Только в «Синем море» лучше бы выправить третью строчку «Неся на спине голубые горбы» на более живое «А на спине — голубые горбы», а «Вокруг планеты» совершенно необходимо начать прямо «От января / До января...» 1) как начало, это звучит гораздо выигрышней; 2) убираются тяжелые и сырые, портящие стихи строки «Вокруг планеты солнечной, По трассе сине-облачной...» и 3) самое главное — солнце никак, никак нельзя назвать планетой, категорически невозможно; даже планетой солнечной.

В общем, все перечисленные стихи, на мой взгляд, должны были бы попасть в печать в самую первую очередь. Это, я бы сказал, стихи на пять с плюсом. Но есть еще и стихи просто хорошие, а может быть, и очень хорошие — это уж кому как покажется, и чем больше их вместит будущая книжка, тем, я думаю, будет лучше (для книжки).

«Мчались тучи» (только совершенно, по-моему, не нужна вторая половина стихотворения — со слов «Налетели тучи...» и далее), «Совиный смех», «Кто они», «Переплетушка» (а хорошо бы получилась такая же ловкая, ладная переплетушка, только уже не с условно-фольклорными приметами вроде таракана на печке, а сегодняшними, реальными и узнаваемыми — смешно могло бы выйти!), «По осиновым дорожкам» (вроде и не особенно ловко, и очень чем-то подкупает), «Мышь как мышь» (при желании можно подверстать к «скороговоркам»), «Как у Пети-петуха», «Жук» (только вторую половину надо бы сделать складней — хотя бы «Желтый желудь / Жук жует, / Тут же, в жолобе, живет», «Сосулька» (явно лучше, по-моему, первый, короткий вариант), «Гуси», «Потешка» (только, конечно, не «через быстру речку» — такие краткие формы знает только фольклор, а на нем они запрещены за редчайшими исключениями, да и чего проще переделать на «прямо через речку») — все это кажется мне, в общем, материалом вполне доброкачественным. Сюда же можно прибавить, пожалуй, и «Тараканий совет», и «У болотца» — хоть эти стихи уже, на мой взгляд, до пяти баллов явно недотягивают; они ближе к резервным. «У болотца» же вообще, очевидно, слишком близко к «загадке» «У реки и у болота», так что выбирать надо будет что-то одно.

Но почему в «Самокате» нельзя было заменить «Самокат, самокат, / До чего подарку рад» на любую приемлемую, понятную фразу — хотя бы: «Самокат, самокат! / Самокату я так рад» — это непонятно. Автора это до того не заботило, что нет даже попытки как-то сгладить недоразумение простыми знаками препинания, скажем: «Самокат, самокат! / До чего подарку рад— / Сам качу...» и т.д. Неуверен, впрочем, что этого достаточно. В «Проталинках» все-таки очень смущает второе двустишие. Старательное нагромождение монотонно-сусальных образов плюс приторнейшая, обветшалая рифма «золотистый» — «лучистой», да еще и уменьшительное тут как тут — «ниточкой лучистой»... Наверное, никакой стих такого не выдержит. Надо придумать на это место какие-то строчки понейтральнее. Уж хотя бы: «Шило ниткой не простой — Золотистой, золотой; / Шило, подшивало, / Встало, побежало —» и т.д. Тоже, конечно, шаблон, но хоть не такой концентрированный. Но лучше бы, конечно, придумать что-нибудь получше. И надо бы придумать — стихи (особенно концовка: «Где ступили валенки, / Там теперь проталинки») пропадать никак не должны.

Также и уже знакомый «Кот на солнышке» по-прежнему настоятельно требует себе другую концовку. «С кем играешь, Васенька? / — Мяу, с солнцем красненьким». «У бабки Тани» начинается как-то и наивно, и смело, но конец пока что совершенно не написан, да, похоже, и не придуман.

В «Ложке каши» Г. Лагздынь нашла остроумный сюжетный поворот — я, во всяком случае, не припоминаю стихов с таким ходом.


Кроме Всеволода Некрасова огромную поддержку в начале моего поэтического пути оказал А.Д. Баранцев. Продолжая разговор о рецензиях на мои произведения, я хочу поместить в свою автобиографическую повесть «Характеристику», как назвал ее наш тверской старейший педагог средней школы №6, собиратель и исследователь устного народного, в том числе и детского, творчества — Арсений Дмитриевич Баранцев (1891-1971).

Глубоко знавший русский язык, мудрый, умный, бескорыстный, добрый человек. Сухонький, живой, одиноко живший в однокомнатной квартире на улице Советской, напротив бани. Все его жилище было заполнено (кроме узкого прохода к письменному столу) книгами, журналами, газетами. Удивительный, одержимый педагогикой и творчеством старичок — такой образ Баранцева сложился у меня, когда я впервые увидела его при встрече в 1969 году.


А.Д. Баранцев. Характеристика стихов Гайды Лагздынь

Представленные стихи можно расположить в три группы.

1. Шутки-почемучки, их двенадцать.

2. У мамы думы и раздумья, два стихотворения.

3. Неваляшки, или дамское рукоделие.

Наиболее значительны шутки-почемучки. Они самобытны по содержанию, это жизнерадостные миниатюры. В них много не столько мыслей, сколько умных чувств, догадок об отношениях развивающегося ребенка к окружающим.

Постараемся разобраться в своеобразном содержании стихов.

Автор-мама лирично разговаривает со зверятами, ребятами, березами, тучами.

Почему у мишки слезы?

Мама-медведица не дает ему меда, надо полгода поспать.

Почему мороз сердит?

Ему жаль елочек, их губят хищные потребители. Мороз сердится, готовится к бою — бороться с нарушителями лесного мира.

Куда спрятался мороз?

Что-то небо голубеет не вовремя, — плачет снеговик, — это потому, что мороз загостился в холодильнике.

По приемам и художественным средствам секрет веселости, занимательности в том, что автор использует поэтику игровых стихов, вроде: Заяц белый, куда бегал? В лес дубовый. Что там делал? Лыки драл.

Но народные детские игровые стихи — прикладные формы, их идейное содержание с виду отсутствует, их специально расшифровывают практически целенамеренно, кому водить в игре.

Значит, Г. Лагздынь в своих стихах самобытна, у нее определенное содержание, но оно не связано. Во всех двенадцати почемучках-шутках мы найдем такое соотношение.

Как построено стихотворение «Капели»?

Утром рано вдруг запели,

Затрезвонили капели,

Солнце яркое печет,

С крыши песенки течет.

Говорит сосульке Юлька:

«Вот подставлю лесенку

И достану песенку».


Звоном звенят очень многие детские стихи:

Прилетели

Три тетери...

Кони-кони-кони-кони,

Мы сидели на балконе.

Тады-рады — тынка,

Где же наша свинка?

Ачум, бачум, солдачум,

Тумба, фера, тарантас,

На горе вечерний час.


В народном творчестве — россыпи созвучий: песенка, песенка, есть на печку лесенка; они — расчеты игроков.

А в стихотворении «Капели» тронута одна струна, и рассказано, как рождается песенка.

А вот стихи с обращением к дождику:

Дождик, дождик!

Капай, капай,

Мы по лужам босиком

Погуляем с папой.

Отчего ты такой

Дождик —

мокрый,

мокрый?


Использован жанр запевки:

Дождик, дождик — пуще: на улице гуще.

Дождик, дождик, перестань...

Галки, галки — ваши гнезда горят!

В стихотворении «Дождик», используя обрядовые запевки, лирически показано вечное удивление поэта, восхищение жизнью (у здорового человека с поэтической натурой).

Ученый рассуждает, доказывает. Поэт удивляется, восхищается самыми, казалось бы, обыкновенными вещами.

Петрушка выбрался утром из бродячего фургона. За ним — Арлекин.

— Ах, ах! — закричал Петрушка. — Что я вижу!

— Что ты видишь?

— Колесо круглое.

— Ну и дурак!

— Почему?

— Потому что все это знают.

— А я увидел — вот в чем дело.

Арлекин — обыватель. Петрушка — поэтическая натура.


Две тучи

Описана два раза.

Две тучи на небе собрались,

Две тучи на небе

За стрелы взялись.


И второе стихотворение:

Две тучи затеяли

Огненный бой.


Использован мерный, вальяжный ход слов, отчеканка; гадание, конание, как говорил Владимир Даль, речитатив. Размеренная словесная походка напоминает аукцион, жеребьевку. Особенно мрачен мерный шаг слов в заговорах:

Раз, два... пять.

Кто за мной стоит,

В огне горит.


Суровый колорит в тоне использован для картины грозы.

Особенно интересно, удачно стихотворение «Новичок». Это сравнительно большое стихотворение повествует, как грибы-обитатели (в некоторой части) оказались обывателями, высмеивали скромного новичка. А моховик сказал, что это — гриб-боровик.

Стихотворение выражает глубокое сочувствие к скромным талантам, непризнанным.

А ведь использован удивительный жанр фельетона в лесной публицистике. Вспомните Бианки.

Таковы самые выразительные стихи-шутки, обманчиво-легкие переборы струн, в которых играет красивая музыка чувств и мыслей начинающего поэта.

Для сегодняшней встречи достаточно примеров для характеристики поэзии Лагздынь.

Другая группа состоит из двух стихотворений: «Ледоход» и «Разговор с березой».

В стихах взяты темы общения с природой. Но — по-разному. «Ледоход» — образная, полная движения, картина веющего ледяного дыхания.

«Разговор с березой» можно назвать поэтическим раздумьем о жертвенности подвига материнства.

Береза белая леденеет, дрожит в вихре метели, стынет ее драгоценный сок. Но она шепчет: «Я совсем заледенела, но не бойся — я жива».

Эти стихи говорят о том, что у автора, может быть, много возможностей работать не только в кругах Младшей Музы.

И, наконец, последняя группа — четыре стихотворения: «Елочки», «Маша-Неваляша», «Кот», «Огородник». В этих стихах нет значительной связи с фольклором, нет самобытности. Барто, Благинина, а за ними — толпы поэтесс и поэтов, которые стилизуют язык a la enfant (на вкусы, манер), но не имеют за душой принципов и вкуса. Эти стихи можно назвать более-менее искусным рукодельем.

После короткой характеристики и обзора следует вывод:

Большинство из представленных стихотворений — из восемнадцати четырнадцать — самобытны, новы, при этом использованы и сокровища-традиции народного искусства.

При подготовке к печати, конечно, следует обратить внимание на мелочи, например, лексического характера (изредка встречаются слова, не соответствующие взятому тону).

По содержанию лирики может возникнуть вопрос о расширении кругозора автора, о современности, об идейности. Это необходимо.

Но при этом надо подчеркнуть, что, оказывается, старые традиции в области устной народной и литературной детской лирики совершенно не изучены. Это можно доказать, приведя в пример «Гусельки».

Что мы знаем о «Гусельках»?

1875 год (передавало радио 19.05.1970 г.). В семье Ульяновых Мария Александровна пользовалась сборником народных детских прибауток, потешек, колыбельных и т.д.

Здесь мы и встретимся со всеми традициями и необычайными богатствами Младшей Музы.

Желаю успехов молодым поэтам. Надеюсь, что они будут удачно

ориентироваться в ценном старом переиздании НОВОГО.

На добрую память Г. Р. Лагздынь.

А. Баранцев, 1969 год


О Всеволоде Некрасове (1934-2009)...

Набирая эту книгу воспоминаний, А.С. Михайлов обнаружил в Интернете строки про Всеволода Некрасова, который умер 15 мая 2009 года:

«В Москве на 76-м году жизни скончался поэт Всеволод Некрасов. Всеволод Николаевич наряду с Д. Приговым и Львом Рубинштейном был одним из основоположников и лидеров московского концептуализма.

Всеволод Николаевич Некрасов родился в Москве в 1934 году. Учился на филологическом факультете Московского педагогического института им. Потемкина. На рубеже 1950—1960-х вместе с Яном Сатуновским, Генрихом Сапгиром и другими вошел в состав «лианозовской школы» поэтов и художников. В советское время опубликовал немногочисленные «детские» стихотворения, печатался на Западе с начала 60-х, на родине — со второй половины 1980-х (шесть книг стихов). В последнее десятилетие много выступал с критико-публицистическими статьями. В 2007 году Некрасов получил премию Андрея Белого «За особые заслуги перед русской литературой».

Я благодарна Всеволоду Николаевичу, который помог мне встать на поэтический путь. Хочется поклониться ушедшему Всеволоду Некрасову от нас, живущих.

Позднее в молодежной газете «Смена» от 27.05.1978 г. в рубрике «Субботний гость» была напечатана статья журналиста Юрия Яковлева «В созвучьи слов живых»:

Писать стихи Гайда начинала несколько раз. Она бралась за них, как только переступила школьный порог, затем в четвертом классе и на последнем курсе института (она преподаватель химии по образованию). А потом к стихам вновь вернулась только через пятнадцать лет.

— Гайда, поделитесь, как слагаются ваши детские стихи?

— Просто, — улыбается поэтесса. — Я пишу короткие стихи. На длинные не хватает времени. А если серьезно, то лаборатория стихосложения и самой себе не всегда понятна. Появилось слово, от него потянулся лучик к другому. И вот они уже засветились.

Или: возникла мысль, тема. Это главное. А рифма — потом. Чтобы говорить языком ребенка, я порой чувствую, как сама на время становлюсь им. Думаю, говорю, пишу.

— Поэзия — праздник?

— Да, и еще я добавила бы: поэзия, когда ум и сердце в ладу. Чувство волнующего взлета возникает от «урожайного дня». Но вместе с тем нарастает волнение: имеют ли право на жизнь написанные тобой стихи? Примут ли их люди? Писать — счастье очень трудное, бесконечно сладкая кабала, из которой и уйти нет сил.

— Каждый человек видит что-то очень важное в своем призвании. Что вам кажется важным в поэзии?

— Она должна быть доступной, понятной, веселой или грустной, но обязательно правдивой. Поэзия для детей — особенная, потому что ребята через стихи открывают мир.

В жизни всякое бывает: и радость переполняет, и от горя не знаешь куда деться. В том и другом случае человек поет. Только разные песни. Нередко человек начинает понимать Чайковского, Бетховена в трудные минуты, в минуты душевных потрясений. Это можно сказать и о поэзии. Настоящие стихи «лечат» от равнодушия, эгоизма, пробуждают человека, двигают его. Дождь, слякоть — мерзко, кажется. А с другой стороны — это же здорово, когда бушует стихия! Тоска в сердце — читай, пиши стихи. И просветлеешь.

— Вам приходилось работать с трудными подростками. Что вы скажете о них? Какую роль в этой работе играла поэзия?

— Банальное двусловие — трудный подросток. Действительно, трудно с ними работать, хлопотно, много времени отнимают.

Но трудные, как правило, по природе своей незаурядные личности, ищущие выход энергии, подсознательно стремящиеся найти свое «я».

Большая ответственность лежит на нас — взрослых. Надо всегда видеть в любом, и в большом и в маленьком, — человека, уважать его как личность, доверять ему, считаться с ним, не стесняясь порой и поучиться чему-то от него.

Много лет я работала с трудными ребятами. Была у нас такая традиция: начинать учебный год с музыкального часа. Музыка, поэтическое слово размягчали душу даже самому трудному: ребята раскрывались, завязывалась откровенная беседа, а в дальнейшем, приоткрыв однажды краешек своей души, такой человек чувствовал к себе внимание, раскрывался полнее.

Я убеждена: стихи никогда не воспитают в человеке жестокости, чванства, высокомерия. Буду рада, если, прочитав эти строки, мои воспитанники с теплотой вспомнят наши поэтические часы как светлые мгновения жизни.

— Но вернемся к детворе. Переписываетесь ли вы со своими читателями?

— Мои основные «читатели» не умеют писать, за них это делают бабушки. Одна из них — Евгения Ивановна — учительница, пенсионерка — написала мне: «Детей мы воспитывали на стихах Агнии Барто, а вот внуков — на ваших». Это скорее всего шутка, но все равно приятно.

— А над чем вы сейчас работаете?

— Над «правилами» для детей: как вести себя надо ребятам на улице, в театре, дома. В 1979 году в свет выйдет новая моя книжка «Играю я» (Москва, издательство «Детская литература»). Продолжаю работать над текстами песен для детей и взрослых.

— Кстати, сколько же у вас вышло книг? Какая из них дороже?

— Книг две, один сборник — «Общежитие». Дороже — первая книжка «Весенняя песенка». И та, что еще не написана.


Сказано по случаю...

В СССР существовало только два издательства, издающие книги для детей и подростков: «Детская литература» и «Малыш». Рукописи рецензировали профессиональные критики, как правило, два рецензента. К критическим замечаниям я отношусь с большим вниманием и даже скажу больше: я люблю критику. Бывает она и злой. Это не критика, а ругань на уровне кухонной плиты. Полезная, доброжелательная, пусть и с минусами, помогает. Мне, с техническим образованием, она была очень нужна. В прежнее время издатели к автору относились бережно, если видели хоть крупицу таланта. А вот издадут тебя или нет, зависело от очень многих причин. Тут можно долго рассуждать.

Сейчас ни одно издательство, а их большое количество, не рецензирует и не возвращает рукописи. Наверное, экономят на специалистах, а их, знающих литературу, все меньше, и на затратах по пересылке. Если издатели в случает отказа отвечают, то не объясняют причину. Стандартная фраза сохранилась и поныне: «Редакторский портфель переполнен рукописями». Пробиться к издательскому престолу было трудно. Клан московских писателей плотной стеной стоял вокруг этих двух детских, и не только детских, органов печати. Издательств мало, а Союз ССР — большой. Правительство уделяло много внимания писателям, порой несильным, союзных республик, хотя у них были свои издательства. А потому путь от рукописи к печатному станку у писателей нередко пролегал через годы жизни. Сейчас проще: можешь издать за свой счет все что угодно. На издательские средства публикуются книги, которые пользуются спросом и дадут доход, а потому на прилавках магазинов много разного легкотемья. Выбор автора теперь не зависит от профессионализма редакторов. Он больше зависит от рынка, и зачастую диктуется продавцами. Рынок есть рынок! Он формирует спрос. Одним словом: чертов круг. Сейчас печатается много переводческой литературы, так как зарубежье дает большую мзду издательствам, вытесняя с прилавков или отодвигая на время отечественную литературу. Чтобы в этом убедиться, надо побывать на московских книжных ярмарках и взглянуть на издаваемую литературу. Но обратите внимание: на это идут новые издательства. Зарубежная литература отражает не нашу жизнь. Непонятная жизнь неинтересна нашему читателю. Падает общий интерес к чтению. Нечитающие родители — предмет подражания для детей. Родители жалуются: дети не хотят читать. А почему вы уже малышу включаете мультики вместо того, чтобы полистать книгу? А сами читаете при ребенке?


Первые успехи

В 1976 в сборнике «Между летом и зимой» издательством «Детская литература» была опубликована большая подборка моих стихов. В сборник также вошли со своими произведениями В. Лунин, М. Яснов, В. Ланцетти, Г. Остер, К. Сапгир, Р. Фархади и многие известные в будущем детские поэты. А в критическом журнале с таким же названием «Детская литература», в статье «Два лукошка» ленинградской писательницы Майи Борисовой анализировались сборники с именами новых поэтов, изданных в Ленинграде и Москве. Так во всесоюзной критике я впервые была отмечена плюсами.

До издания первой книги было много публикаций стихов в газетах и журналах, естественно, и откликов на мое творчество. Я активно участвовала в самодеятельном движении, становясь в 1970 году победителем по песенному жанру во время фестиваля «Волжская метелица». В «Калининской правде» от 04.03.1971 г. писали: «Лучшим автором текста эстрадной песни признана калининская поэтесса Гайда Лагздынь».

В связи со столетием со дня рождения В.И. Ленина за участие в исполняемых программах получила звание лауреата Всесоюзного фестиваля. К 50-летию образования СССР и 50-летию Всесоюзной пионерской организации совместно с композитором Д.И. Лаптуровым была создана «Песня о дружинах». Позднее, в 1987 году, меня наградили медалью лауреата Второго Всесоюзного фестиваля народного творчества, посвященного 70-летию Великой Октябрьской социалистической революции за песенное творчество. Участвовала я и в комитете по проведению Третьего Всесоюзного фестиваля с мая 1988 по ноябрь 1991 года по вопросу организации творческой работы. Печатают много в тверской прессе. Мое творчество начинают замечать в писательской среде. В тематическом планировании 1971-1972 гг. упоминают Лагздынь (сборник «Литературные встречи», Калинин, 1978 г.).

В статье «Писатель и общество» («Калининская правда», 18.02. 1971 г.) ответственный секретарь областной писательской организации Василий Кириллович Камянский опубликовал такие строчки: «С творческой поддержкой писателей приобрели свой голос поэты А. Скворцов, Г. Лагздынь, А. Пьянов, Е. Борисов, О. Ситнова». А в той же газете от 07.12.1975 г. Александр Гевелинг, уже будучи секретарем организации, сменив на посту В. Камянского, выразил мысль: «Вот-вот выйдет в свет первая книжка стихов для детей, принадлежащая перу Гайды Лагздынь. У поэтессы счастливый дар: смелая фантазия, что так пленяет юных читателей, непринужденная доверительность интонаций и столь милая сердцу веселость. Не случайно ее стихи для малышей очень охотно печатают «Мурзилка», «Веселые картинки» — издания популярные и авторитетные, в которых творческий конкурс весьма высок».


Между прочим...

В 1979 году в «Калининской правде» появилась статья «ТАЛАНТ УМНЫЙ, ВЕСЕЛЫЙ», в которой А. Гевелинг пишет о других книгах и о моем творчестве:

«Наверное, не раз, уважаемые читатели, встречали вы в нашей «Калининской правде» рубрику «Для вас, дети, строки эти», а под нею — короткие, задорные стихи для малышей, которые написала Гайда Лагздынь. А может быть, встречали не в газете, а в «Мурзилке» или «Веселых картинках». Возможно, покупали для своих ребятишек ее книги «Весенняя песенка» или «Во дворец влетел птенец», или недавно вышедшую — «Играю я». Вот об этой последней книжке и хочется сказать несколько слов.

Но прежде маленькая оговорка: все, что будет сказано о стихах, в ней напечатанных, должно отнести и к другим стихам поэтессы. Так что разговор пойдет скорее не об отдельных стихотворениях, а целиком о творческой манере автора.

Известно, что стихи для детей разительно отличаются от поэзии для взрослых, хотя и те и другие прекрасно чувствуют метафору, восприимчивы к тактичной, неназойливой назидательности, безошибочно отличают правду от фальши. Но попробуйте внести в стихи для детей элемент философской созерцательности, что так любят взрослые, и повеет зеленой скукой. Попробуйте всего на пол шажка отступить в сторону абстракции — и неудача обеспечена.

Дети — все в конкретном, в сиюминутном (кто не знает знаменитых «почемучек»: а почему то, а почему это?). Дети — само движение, вечные непоседы. И, наконец, они великие фантазеры: чем необычнее, тем интереснее (поэтому-то в сказках и происходит самое невероятное).

Понять маленького человека, воспользоваться его возрастными наклонностями дано далеко не всем, владеющим пером.

Гайде Лагздынь это дано. Давайте посмотрим, как оно происходит.

Мчится конь удалой,

Мчится быстрой стрелой,

На коне я верхом,

Я кричу на весь дом,

Я кричу, я скачу,

Вихрем, птицей лечу!

Не ругайте меня,

Не снимайте с коня,

Я еще поскачу,

Я еще покричу.

Десять строк — десять глаголов, целый ураган действий! А как восхитительно скакать на удалом коне! Нет, нет, не верхом на стуле или деревянной лошадке — на коне! Это для нас игра — забава, а для ребенка плод его фантазии — полнейшая реальность. Он верит в нее. И Г. Лагздынь верит вместе с ним, а доверие всегда вызывает ответное благодарное чувство. И, конечно же, стихи будут восприняты юным читателем, а чаще слушателем, очень заинтересованно.

Могут сказать: ну, вот, подводят под детское баловство теоретическую базу. А чему такие стихи учат, что воспитывают в ребенке? Воспитывают жизненную активность, учат предприимчивости — незаметно, исподволь, неназойливо.

Кажется, ничего особенного не содержится в простых, незатейливых строчках:

Пять веселых лягушат

По своим делам спешат,

Пока мокро, пока лужно,

До реки допрыгать нужно.

Если встретишь лягушат,

Не мешай:

Они спешат!

Но это только на первый взгляд ничего особенного. Когда скачут лягушата, это и само по себе очень интересно. Но они спешат к тому же по своим лягушачьим делам. Не будем их трогать, уважим их дела. Пусть скачут. Заодно не тронем и кузнечика — у него, конечно, тоже есть важные дела. Уважительно отнесемся и к деревцу: ему нужно подрасти, пока не пришла зима, так что ломать его не будем. Может ли такая логическая цепочка протянуться в добром сознании малыша после вежливой просьбы стихотворения? Вполне может. А ведь с уважительным отношением к окружающему нас миру природы начинается и уважение к человеку — основа основ нашего социалистического мировоззрения.

Нет, все это не так просто — ежи, котята, лягушата, если на них обратил внимание ребенка мастер — ваятель человеческих душ. Книжка «Играю я» — несомненный поэтический успех Гайды Лагздынь. Возможен он стал, пожалуй, потому, что в ней счастливо сочетаются литературное дарование и чутье опытного педагога — в прямом смысле этого слова, педагога по профессии. И еще потому, что работает она увлеченно, радостно, что вовсе не отрицает упорных, усердных поисков нужного слова, верной интонации, своеобразного, незамызганного сюжета. Впрочем, все это как раз и составляет радость труда.

Поэтесса очень активна, пишет много, хотя на суд читателей выносит лишь немногое, что, по ее мнению, получилось в какой-то степени интересно. Оно понятно: писать плохо вообще нельзя, а для детей — и подавно. Сейчас в производстве находится следующая книжка Г. Лагздынь, и надо надеяться, что она станет новым шагом в творчестве поэтессы.

В рецензиях обычно принято делать замечания, говорить о недостатках, но давайте сегодня нарушим традицию. И не потому, что недостатков в книжке нет, а потому, что хотелось обратить внимание читателей на самое существенное в творчестве одаренной поэтессы. Мы же будем рассчитывать на ее взыскательность к собственной строке и пожелаем, чтобы строки эти с каждой новой книжкой становились совершенней.

В заключение несколько слов о художнике В. Гусеве, иллюстраторе книжки «Играю я». Выполненные в мягкой, неброской тональности, не лишенные выдумки, иллюстрации хорошо гармонируют со стихами и щедро дают дополнительную пищу детской неуемной фантазии».


Мне с издательством повезло. Как говорили: «Родилась в рубашке». Но ни о какой сорочке не может быть речи. Просто моя ниша в литературе — стихи для самых маленьких — была свободной. Она и сейчас пустовата.

Не последнюю роль в становлении меня как писателя сыграли редакторы издательства Леокадия Яковлевна Либет и Марина Ивановна Титова.

В 1975 году вышла первая книжка стихов «Весенняя песенка» обычным тиражом в 300 тысяч экземпляров. Моим главным, с перерывом по 2000 год, стало ордена Трудового Красного Знамени и Дружбы Народов издательство «Детская литература», ранее называвшееся: в 1933-1935 — «Детгизом», в 1936-1941 — «Детиздатом», в 1942-1963 — снова «Детгизом», а с 1963 и по сей день именующееся «Детской литературой». Так я начала свой путь в большую российскую литературу. И поплыл мой поэтический кораблик в просторные, но не всегда спокойные, воды океана.


Кстати...

Позднее книги стали издаваться в «Малыше»: «Тепики-тепики», «Всюду лето», «Целый день у нас работа», «У нас живет дразнилка». В издательстве «Московский рабочий» в 1990 году вышла книга «Тайна зеленого золота». В смутные девяностые годы наступило затишье, вследствие чего на тверской земле было издано много книг, но очень малыми тиражами — от двухсот штук до одной тысячи экземпляров. В самом крупном областном книжно-журнальном издательстве появилась повесть «Зона», позднее — книги «День добрый», «От января до января», «Волшебные тропинки». С образованием в Москве малых и больших издательств рождались книжки разноформатные, порой необычные, как «Книжки-подушки», при совместном соавторстве издательства «Дрофа» с «Трехгорной мануфактурой», делались книжки-игрушки, книжки-задвижки, книжки-гармошки, книжки-раскладушки. Вроде книжки, раз можно читать. А вроде и нет, раз можно ими играть. Вот почему на вопрос, сколько книг у меня издано, затрудняюсь отвечать. Вчера подсчитала — 118, без погремушек.


КРИТИКА НА КНИГИ

Книжное эхо с вариациями

После выхода из печати «Весенней песенки» появилась и первая критическая капельная статья.


«ЗАТРЕЗВОНИЛИ КАПЕЛИ...»

Николай Иванович Мазурин, газета «Смена» от 30.12.1975 г.

В апреле на страницах газеты «Смена» были впервые напечатаны стихи для детей, подписанные мало кому известным тогда именем Гайды Лагздынь. Стихи были короткими, как считалки, составленные из живых, очень гибких разговорных фраз. Но не считалки виделись в этих стихотворных миниатюрах, а красочные картинки, озаренные солнечным светом.

Потом стихотворения Лагздынь, адресованные нашей детворе, стали появляться в «Калининской правде», в журнале «Мурзилка», «Веселые картинки», передаваться по радио. И вот отрадный итог — появилась первая книга поэтессы, подготовленная и выпущенная в свет издательством «Детская литература». Называется она «Весенняя песенка».

Мопассан говорил, что истинная поэзия есть лучшие слова в лучшем порядке. Лагздынь избегает глубокомысленной рассудочности в своих стихах. Так строит словесную ткань, чтобы стихи легко запоминались, были яркиt радовали малышей светлым содержанием. Вот пример — стихотворение, давшее название всей книжке:

Утром рано вдруг запели,

Затрезвонили капели,

Солнце яркое печет,

С крыши песенка течет,

Говорит сосульке Юлька:

«Вот подставлю лесенку

И достану песенку».

Книжка красочно иллюстрирована художником Д. Хайкиным, напечатана трехсоттысячным тиражом. Издательство «Детская литература» сделало добрый подарок детворе.


Разговор с малышом

С 1975 года книги для детей издаются в «Детской литературе» и в «Малыше». Других крупных издательств в стране нет. Конкурс колоссальный. В год только семь позиций современных авторов. Мои книги включаются в план работы издательства один раз в два года. Неслыханная победа автора в такой большой стране, как СССР. Критические статьи пишут тверские журналисты. Союзная критика молчит. С одной стороны, считает детскую литературу несерьезной. С другой стороны, принято хвалить своих. Хвалить — значит, рекламировать. А ругать? Не за что. Но однажды на страницах «Калининской правды» от 13.04.1989 г. появилась статья «Разговор с малышом» московского критика. Илья Абель проанализировал мое творчество, подробно остановился на опубликованных книгах «Нам светит солнце ласково», «Всюду лето», «Послушный зайчонок». О последней книге информационно написали в критическом журнале «Детская литература». В журнале «Молодые художники» шел разговор и о книге, и об оформителе Саше Райхштейне. Не заметить книги не могли. «Послушный зайчонок» был отмечен Госкомиздатом и Союзом писателей СССР по результатам Второго Всесоюзного конкурса как лучшая книга, изданная для детей.


«РАЗГОВОР С МАЛЫШОМ»

Илья Абель, «Калининская правда», 13.04.1989 г.

Со стороны может показаться, что творческая биография калининской писательницы Гайды Лагздынь складывалась безоблачно. В центральных и местных издательствах выходили книга за книгой, не оставаясь без внимания читателей и критики. Верность теме — повествование о детях дошкольного возраста, последовательность и серьезность намерений вызывали уважение, а результаты были убедительны. На самом деле все не так уж и идеально. Собственно литературным творчеством, если иметь в виду профессиональность отношения к делу, Гайда Лагздынь занялась в достаточно зрелом возрасте, когда у других уже и имя, и авторитет. Конечно, она писала стихи с детства, но долгое время не решалась связать с литературой свою жизнь. Как у всех, в ее жизни оставили тяжелый след война, житейские неурядицы. Много сил и энергии требовала и работа с трудными подростками, когда она преподавала в спецшколе. С детства приученная относиться к любой работе ответственно и с полной отдачей, она не хотела распыляться, отрывать на литературное творчество время у преподавания. К счастью, произведения Гайды Лагздынь прочитали люди подлинно заинтересованные и профессиональные. Поэтому они не только поддержали поэтессу советами и замечаниями, но и сделали так, что ее стихи пришли к всесоюзному читателю. Конечно, в том, что писалось в ту пору, заметны наивность и неопытность. Однако в тех ранних книгах поэтессы было и многое такое, что сразу привлекло к ней внимание. Например, традиционные для ее книг «кричалки». Часто выступая в детском саду, проверяя на детской аудитории свои новые произведения, Гайда Лагздынь обратила внимание, что дети устают через какое-то время и им надо поиграть, побегать, покричать. Тогда она в качестве своеобразной разминки и предложила детям свои «кричалки», которые всегда пользовались неизменным успехом.

Следует сказать еще об одном достоинстве поэзии Гайды Лагздынь. Она никогда не навязывает ребенку своего мировосприятия, не бывает нравоучительной. Поэтесса пытается понять ребенка, преодолевая дистанцию между ним и миром взрослых, обживая детский мир деловито и основательно. Именно потому в какой-то момент она попробовала написать поэтический алфавит, чтобы представить ребенку каждую из букв. И ей совсем неважно, что попытки, подобные этой, делали и другие поэты, классики детской литературы и наши современники. Гайду Лагздынь это отнюдь не смутило, поскольку волновало ее не первенство, не дух конкуренции, а возможность рассказать своим читателям то, что она считает важным. Просто в какой-то момент она поняла, что это сейчас детям важнее всего.

Так же через несколько лет она почувствовала, что иногда малышам стихи надоедают, вернее, уже не воздействуют так, как в раннем детстве, потому что с возрастом ребенку уже хочется не афоризмов, а подробно описанных ситуаций. Вероятно, это предопределило выход книг «Нам светит солнце ласково» и «Всюду лето», где поэтесса попробовала себя в маленьких прозаических фрагментах.

К сожалению, прозаические новеллы не вошли в итоговый на сегодняшний день сборник «Послушный зайчонок», только что вышедший в Москве в издательстве «Детская литература», но и без них книга получилась очень собранной, емкой и выразительной. В ней поразительнее всего, на первый взгляд, то, что стихотворения, написанные давно и сравнительно недавно, сосуществуют очень естественно и празднично. Здесь много юмора, искренности, теплоты, что всегда свойственно поэзии Гайды Лагздынь. Когда читаешь ее стихи, не покидает впечатление, что они существовали всегда и знакомы давно — так умеет поэтесса ощутить народную традицию, так трогательно то, что она пишет.

Гули-гули-гуленьки,

Гуленьки, девуленьки!

Пляшут бойкие ручонки,

Пляшут ножки у девчонки.

Вы, ножонки, попляшите!

Вы, ручонки, помашите!

Казалось бы, нет здесь ничего эффектного. А вот поражает простотой и ясностью, что так высоко ценится всюду, а особенно в поэзии. Но и метафоричности поэтесса не избегает, потому что ей интересно не только земное, но и возвышенное. Хотя поводом для стихотворений в обоих случаях служат самые обычные наблюдения.

В каплю чистую росы

Опускает жук усы.

— Пробуй, пробуй,

Длинный ус,

Какова роса на вкус!

Для поэзии Гайды Лагздынь характерна разговорная интонация. В ее стихах много монологов и диалогов, написанных так, как будто поэтесса пользовалась магнитофоном. Но не в этом, конечно, секрет. А в памяти детства, которая не стерта взрослым опытом, в способности не забывать милое и наивное, что встречается в жизни сегодняшних дошколят. Этой способностью поэтесса наделена в полной мере и использует ее щедро и доброжелательно. Может быть, поэтому ни одна из ее книг не залеживалась на прилавках книжных магазинов. И не только из-за дефицита детских книг, но и потому еще, что на каждой странице здесь можно было встретить хорошее стихотворение, пронизанное любовью к детям и заботой о них.

Вероятно, это привлекло читателей и в сборнике «Послушный зайчонок», изысканно оформленном художником А. Райхштейном. Он постарался, чтобы книга получилась по-настоящему подарочным изданием, которое интересно и читать, и рассматривать, и получать в подарок. Но при этом не надо забывать, что поводом для искусно выполненных рисунков и заставок стали скромные, внешне неброские и до точки занимательные стихотворения Гайды Лагздынь.


Колыбель моих первых книг

В Москве, напротив «Детского мира», рядом с легендарной Лубянкой и упокоенному ныне памятнику Феликсу Дзержинскому, в Малом Черкасском переулке, в доме под номером один находилось издательство «Детская литература». Сейчас это издательство надо искать где-то возле метро «Аэропорт». Широкая каменная лестница, слева, кажется, созданные на века два лифта с крепкими решетками перед входом в подъемник. Медленно и солидно везет лифт мимо этажей в этом старинном доме. А мне на третий. Длинный коридор.

Справа по коридору путь к «Дошколятам». Если пройти еще чуть подальше, попадешь в младший школьный возраст. А в конце коридора окажешься в гостях у «старших». Но я открываю дверь только в дошкольную редакцию. Могла бы познакомиться, завязать практические деловые взаимоотношения с редакцией младшего школьного возраста, тем более что для них пишу. Но, как и в газете «Калининская правда», срабатывает мой характер — не напрягать других. Этот генный однолюб не пускал меня и в издательство «Малыш». Но «малыши» меня потом нашли. Все повторялось, как и с журналами! Печаталась в «Мурзилке», но не в «Веселых картинках». Журнал «Веселые картинки» меня нашел, и я со стихами оказалась на его страницах. Вот и в прошлый мой приезд художественный редактор O.K. Кондакова сама заходила к Леокадии познакомиться со мной. Это не гордыня и не робость. Это мои противные генетические установки.

В большой угловой комнате с высокими потолками за рабочими столами рядышком, но на расстоянии, столы заведующей редакцией и столы редакторов. Энергетика в помещении чистая и от старинных стен, и от людей, здесь работающих.

Я давно заметила, что редакторы детских издательств очень отличаются от тех, кто работает не с детской литературой. Я не знаю, как это объяснить, но это факт. Они улыбчивы, доброжелательны, по-детски открыты. Может быть, это от чтения детских стихов и прозы, или от писателей, создающих положительную энергию при написании. Когда я появлялась в редакции, все оживлялись, откладывали карандаши и кто-нибудь говорил:

— Гайда приехала! Кто идет на кухню чайник ставить?

На маленьком журнальном столике всегда было что-то для маленького пира. Здесь меня часто с дороги кормили, рассказывали о своих трудностях, зная, что мне можно доверять. Когда уезжала, выговаривали:

— Вы только не пропадайте!

Они, наверное, от назойливых посетителей уставали, а у меня была такая особенность: я не считала литературу главным своим делом.

В издательстве познакомилась, хотя приезжала не часто, с Валентином Дмитриевичем Берестовым — мягким, добрым человеком, с Ириной Петровной Токмаковой — высокомерной важной дамой, с милой, немножечко странной Эммой Мошковской, с Эдуардом Успенским, вечно куда-то спешащим и опаздывающим, с Яковом Акимом, довольно-таки не раскрывающимся при разговоре человеком. Стихи этого поэта близки мне по духу, и однажды я сказала:

— В «Детлите» работает Яков Аким, я тоже хочу быть поэтом таким!

В издательстве произошло знакомство с художником Львом Токмаковым, с «детлитовским» художником Д. Хайкиным, оформлявшим мои книги.

Когда писатели интересовались, кем я работаю, я, смеясь, отвечала:

— В ООНе, но с дробью один.

— И чем вы там занимаетесь, в этом ООНе?

Отвечала:

— Готовлю парашютистов!

Но мои редакторы знали, что шучу, что преподаю химию и биологию в школе учреждения, где находятся люди, лишенные прав по суду. Среди авторов у них не было ни одного работающего, тем более учителя, да еще и не литератора. А потому, как признавались потом, обнаружив во мне «искру божью», выращивали из меня детского поэта. Мое литературное образование закончилось вместе с поступлением сначала в техникум, а затем в институт на естфак. Но оказалось, это было даже замечательно. Не зная литературы, начиненная формулами, уравнениями, химической, медицинской, промышленной терминологией, я часто изобретала велосипед, то есть повторяла известное в литературе, но зато в своем творчестве не была похожа ни на кого из писателей, имела свой почерк и свой голос. И, как отметила в своей дипломной работе «Жанрово-стилевое своеобразие детской поэзии Гайды Лагздынь» (руководитель доцент Бойников Александр Михайлович) выпускница филфака Тверского государственного университета Анна Крылова при защите диплома, «автор освоила все жанры детской литературы и создала несколько новых направлений».

А я и не думала осваивать и создавать что-то новое! Как и быть писателем. Так случайно получилось.

Количество издаваемых книг, как я уже писала, увеличивалось, как и количество статей. Статьи журналистов и писателей разные, но в чем-то схожие. Я думаю, оттого, что они были о книгах одного автора.


«САМЫМ МАЛЕНЬКИМ ЧИТАТЕЛЯМ»

«Калининская правда», 08.03.1977 г.

Имя калининской поэтессы Гайды Лагздынь знают не только в нашей области. Оно известно самым маленьким читателям всей страны. Две книжки Гайды Рейнгольдовны вышли в издательстве «Детская литература». Первая называется «Весенняя песенка», вторая — «Во дворец влетел птенец». Каждая из книжек вышла тиражом по 300 тысяч экземпляров, так что можно предположить, сколько ребятишек познакомятся с этими стихами.


«Я УЧУ АЛЕШКУ...»

Н. Мазурин, 18.03.1977 г.

Известный советский поэт Самуил Маршак неоднократно говорил о необходимости создания добротной литературы для самых маленьких читателей.

Он подчеркивал, что «дети для нас — не предмет утомительных забот и невинных семейных радостей. Это — люди, которым предстоит много сделать и которых надо хорошо подготовить».

Отрадно, что этот принцип лежит в основе творческой деятельности калининской поэтессы Гайды Лагздынь. Весьма наблюдательная и доброжелательная рассказчица, она видит перед собой очень конкретного и очень доверительного слушателя — будущего хозяина жизни — и беседует с ним легко, занимательно и поучительно одновременно. Подтверждение тому — появившаяся в продаже книжка «Во дворец влетел птенец».

Стихи Гайды Лагздынь читаются с интересом, да и запоминаются быстро. Но как бы ни была занятна форма той или иной миниатюры, в каждом стихе заключена поучительная логика, присутствует познавательный материал. Разве не трогает такое:

Раз шажок, два шажок,

Левый, правый сапожок.

Я учу Алешку

Топать понемножку.

Каждую строку шлифует поэтесса. Стихи ее легки, свежи и очень пластичны. В книжке имеются скороговорки, считалки. Они написаны простым и сочным языком.

Книжка «Во дворец влетел птенец» — новый, весьма твердый шаг Гайды Лагздынь к овладению сложным мастерством создания произведений, адресованных самым маленьким и любознательным читателям.

Книжка отлично проиллюстрирована красочными рисунками художника М. Успенской.


«ИГРАЮ Я»

В. Лесной, Н. Мазурин, «Калининская правда», 01.09.1979 г.

Так называется только что вышедшая в издательстве «Детская литература» книга стихов калининской поэтессы Гайды Лагздынь. Как и предыдущие книжки поэтессы, она адресована маленьким читателям. Издание красочно иллюстрировано. Тираж 300 тысяч экземпляров.

Гайда Лагздынь — первая из калининских литераторов, общий тираж книг которой достиг миллиона.


«МАЛЫШАМ В ПОДАРОК»

Н. Мазурин, «Смена», 20.09.1979 г.

Издательство «Детская литература» только что выпустило в свет новую книжку стихов калининской поэтессы Гайды Лагздынь «Играю я». Книжка напечатана трехсоттысячным тиражом и адресована ребятам дошкольного возраста.

При виде этой новинки мне вспомнилась давняя встреча со старейшим русским писателем И.С. Соколовым-Микитовым, в те годы жившим в Карачарове под Конаковом. Однажды Иван Сергеевич пожелал познакомиться с некоторыми начинающими литераторами Верхневолжья. Помню, как он внимательно слушал читаемые авторами их произведения. Его особенно заинтересовали стихи Гайды Лагздынь, тогда еще нигде не печатавшиеся. Писатель за все время чтения не проронил ни слова. И только в конце сказал поэтессе буквально следующее:

— Да, писать для детей трудно, особенно для маленьких. Но у вас получается. Желаю успеха...

С той памятной встречи прошло несколько лет. Ныне стихи Лагздынь периодически появляются в областных газетах, в журнале «Мурзилка», передаются по радио, выходят отдельными изданиями.

В чем же успех поэтических миниатюр Гайды Лагздынь, а именно стихов- потешек, стихов-считалок, прибауток и скороговорок? В том, считаю, что они наполнены светлой радостью, трепетной любовью к окружающему миру. О чем бы ни писала Гайда Рейнгольдовна, она без сюсюканий и примитивных назиданий, а исподволь, как бы попутно, прибегая к живой и гибкой разговорной речи, затрагивает то нужное, что должно быть главным в воспитании детей, которым в будущем предстоит многое делать самим и которых готовить к этому надо сейчас. В ее стихах нет ничего лишнего, неясного. Все кратко, на месте, выражено предельно четко. Любая миниатюра не пустышка, а несущая в себе конкретную мысль, нужную идейную нагрузку. Вот, к примеру, как написаны стихи о жадности, обрекающей людей на одиночество.

Во дворе кричит Егорка:

— Моя книжка! Моя горка!

Мячик мой! Лопатка, лейка!

Не пущу! Моя скамейка!

Ничего не надо брать!

Я хочу один играть!

Во дворе грустит скамейка,

Рядом мяч, лопатка, лейка,

Во дворе скучает горка

И стоит один Егорка.

Книжка «Играю я» — прекрасный подарок нашим малышам. Украшают ее и великолепные рисунки художника В. Гусева.

Хочется сказать еще то, что если когда-то И.С. Соколов-Микитов только предугадывал в поэтессе дар, то вот как говорит о ней сегодня известный московский поэт Валентин Берестов:

«В нашу детскую поэзию пришел новый поэт, пришел без шума, неназойливо, опираясь только на свои веселые, продиктованные сразу и фантазией, и здравым смыслом строки».

И еще. Стихи Гайды Лагздынь для детей приходятся по душе и взрослым. В этом я убеждался неоднократно, присутствуя на творческих встречах поэтессы со своими читателями.


«КАКОВА РОСА НА ВКУС»

Евгений Клюев, «Смена», 22.04.1982 г.

Известно ли вам, почему у солнышка столько ножек? Знаете ли вы, какова роса на вкус? Можете ли ответить, у кого усатая морда полосатая, спинка, словно мостик, за мосточком хвостик?

Если ответов на вопросы вы не знаете, но у вас есть дети, спросите у них. Они подскажут вам и быстро разрешат все ваши сомнения. Для детей это просто — так же просто, как для вас устройство парового двигателя. А вот если у вас нет детей... Но все равно — не отчаивайтесь: есть в нашем городе один взрослый человек, который знает ответы и на более сложные вопросы не хуже, чем дети! Имя этого человека — Гайда Рейнгольдовна Лагздынь. Совсем недавно в издательстве «Детская литература» вышла ее новая книга под названием «Собрались в кружок подружки». Откройте эту книгу, прочтите ее — и тогда... Тогда вы смело сможете состязаться в сообразительности с любым малышом, а вы ведь знаете, как трудно бывает выдержать такое состязание!

Я не буду включаться в популярную теперь дискуссию о том, что такое детская литература и существует ли вообще литература, рассчитанная только на детей. Скажу только то, что кажется мне несомненным: детское суждение о книге — пожалуй, самое принципиальное и строгое, самое точное и объективное, несмотря на то, что начисто лишено аргументации. Хотя... кроме логической аргументации бывает и другая — эмоциональная. У детей безошибочно срабатывает так называемый «бином фантазии», как определяет это свойство детского разума один из наиболее любимых представителей «детского жанра» в литературе Джанни Родари. Известно, что дети не выносят прямой дидактики, но прекрасно чувствуют и всякого рода «заигрывания» с ними. С открытым сердцем они принимают в свой круг лишь тех, кто беседует с ними, так сказать, «на равных».

Гайда Лагздынь беседует с детьми на равных. Она общается с ними настолько свободно и уверенно, как будто и сама она — одна из тех подружек, что «собрались в кружок». Вместе со своими «подружками» она с радостью открывает для себя мир. И в каждом стихотворении — радость узнавания, радость открытия: «Я надел пальто в прихожей. Раз два, три, и я — прохожий!» А кто из детей не мечтал стать «прохожим» — идти себе по улицам совсем самостоятельно, независимо, как взрослый! Впрочем, Гайда Лагздынь сообщает детям столько новых сведений о большом и сложном мире, о предметах, которые подчас кажутся такими непонятными:

Есть рога, но не бодаю.

Сядь в седло, я покатаю.

На ногах моих резина,

Но я вовсе не машина! —

Так звучит одна из загадок окружающего мира — велосипед.

А как выразить, например, категорию времени, чтобы сделать ее понятной ребенку? Задача не из легких!

Пришел денек,

Сел на пенек,

День сидел,

День глядел,

На ель залез,

Ушел за лес.

Вот и все. И сложная философская категория времени становится простой, понятной. А кроме того, и запоминающейся! У Лагздынь есть одно замечательное свойство, которое так высоко ценили корифеи детской литературы К. И. Чуковский, С. Я. Маршак и которое, к сожалению, так редко встречается в современной поэзии, — удивительная фонетика. Именно благодаря этому свойству стихи поэта мгновенно вступают в контакт с детской памятью: «У Марины мандарины», «Чифью-чифью-чифью-чи, эти спички будут чьи?», «Суп варили Тобики, помогали Бобики»...

Интересна книга и в жанровом отношении. Казалось бы, чем можно дополнить жанровый репертуар детской литературы? Известны загадки, считалки... У Гайды Лагздынь появляется еще один жанр — кричалка («Дождик, дождик, лейся пуще!») — стихотворение, специально предназначенное для «кричания», а кому неизвестно, как необходимо бывает ребенку «покричать»! ... Когда человек берется писать рецензию, он обычно перечисляет достоинства и недостатки книги. Я выразил бы сомнение в том, что одну из загадок

Голубые пальчики

облепили зайчики —

сможет разгадать даже ребенок. Во всяком случае, ни один из тех, к кому я обращался с этой загадкой, не смог ответить, что это такое. Приведенная загадка очень красива — и ее избыточная красивость затемняет смысл и препятствует пониманию скрытого в ней значения. А речь идет всего-навсего... о сосульках и солнечных зайчиках! Правда, под текстом изображен настолько симпатичный домик, увешанный сосульками, что, по крайней мере, половина претензий к загадке снимается. Великолепно проиллюстрировал книгу Д. Хайкин. И несомненно, что ребенок не только с удовольствием прочтет стихи Г. Лагздынь, но и рассмотрит «картинки»: густые леса с огромными деревьями, цветами и бабочками, сказочные города с веселыми прохожими, многочисленных котов и собак, нарисованных в предельно условной манере — так, как обычно и рисуют дети...

А какова же все-таки роса на вкус? Наверное, вкус у нее такой же сладкий и нежный, как у новой книги Гайды Рейнгольдовны Лагздынь.


«СОЛНЕЧНЫЕ КАРТИНКИ»

Н. Мазурин, «Калининская правда», 14.05.1982 г.

Стихи Гайды Лагздынь, адресованные детворе, печатаются в газетах и журналах, звучат по радио, выходят отдельными книжками. Их слушают и читают с большим интересом как малыши, так и взрослые.

И вот опять встреча с полюбившимся автором — в издательстве «Детская литература» только что вышла и поступила в продажу новая книга поэтессы «Собрались в кружок подружки». Как и предыдущие издания, она также предназначена малышам. В ней помещены стихи, считалки, кричалки, загадки. Все они сродни маленьким, очень ярким, исполненным акварелью картинкам. Читаются стихи легко, запоминаются быстро.

О пользе труда, стремлении к добру, о проявлении личности говорят сами герои стихов. Один из них в восторге от того, что самостоятельно одевается и также самостоятельно совершает прогулку, но прогулку со смыслом:

Я по улице иду

У прохожих на виду,

Не толкаюсь, не кричу,

Быть я вежливым хочу!

Новая книга свидетельствует о возросшем поэтическом мастерстве автора, все более тонком проникновении в детскую психологию. В стихах Гайды

Лагздынь мир предстает таким, каким его видят еще только входящие в жизнь наши малыши. В живой разговорной манере письма поэтессы много веселости, задора, неиссякаемой солнечной восторженности. Очень примечательно, что в четырех-шести строчках дается поэтически зримый образ:

В каплю чистую росы

Опускает жук усы.

Пробуй, пробуй, длинный ус,

Какова роса на вкус!

Видится и свежесть росного утра, и пробудившийся жук, трогающий своими усами прозрачные капельки росы. При чтении другой миниатюры представляешь, как приходит «солнечный денек и садится на пенек».

Стихам Лагздынь присуще строгое созвучие рифм. Встречается и аллитерация, то есть повторение однородных согласных, придающее стихам особую звуковую выразительность. Думается, что поэтесса делает это неспроста, а для того, чтобы ребята учились произносить слова четко, уверенно и верно. Вот небольшое, но характерное в этом отношении стихотворение:

Мышь как мышь, сама с вершок!

Влезла мышка на мешок,

Позвала к себе мышат:

Пусть крупою пошуршат!

Пошуршать бы пошуршали,

Только кошки помешали!

Книжка красочно оформлена художником Д. Хайкиным.


«КНИЖКА ДЛЯ МАЛЫШЕЙ»

Н. Солдатова, «Калининская правда», 14.04.1984 г.

В издательстве «Детская литература» вышла новая книжка для детей младшего дошкольного возраста. Называется она «Аккуратные зайчата». Имя автора — калининской поэтессы Гайды Лагздынь — многим ребятам известно давно. В этом сборнике они познакомятся с новыми ее стихами: «В гости», «Порядок», «Полосатые мурлышки» и другими. Некоторые из них печатались на страницах «Калининской правды».

Красочное издание, оформленное рисунками художника Вадима Гусева, привлечет внимание маленьких читателей.


«ГОЛОСОМ ДЕТСТВА»

В. Мартов (Валерий Бурилов), «Калининская правда», 31.08.1985 г.

С ее красочными книжками знакомятся сначала родители, хотя книжки эти вовсе для взрослых не предназначены. Адресованы они самым маленьким, которые читать не научились и постигают литературные миры с помощью пап и мам, им принадлежит первоначальное право оценивать труд литератора, пишущего для детей. Оценка слагается из способности писателя окунуться в мир детских образов, говорить о нем звонким голосом, без фальшивых нот. А для этого надо понимать тех, для кого предназначены ярко разрисованные книжки. Наверное, только в постоянном общении с детворой рождаются сюжеты новых забавных и мудрых стихов. Впрочем, почему — наверное? «Наверняка!» — ответит детская поэтесса Гайда Лагздынь.

Очных знакомств со своими героями у нее — тысячи. Еще больше заочных. И количество их только что увеличилось. У Гайды Лагздынь вышла новая книжка «Целый день у нас работа», десятая по счету. Событие для автора вдвойне знаменательное: десять лет назад издательство «Детская литература» выпустило первую книгу калининской поэтессы, последнее же издание впервые отпечатано на Калининском полиграфкомбинате детской литературы.

Гайда Лагздынь одинаково плодотворно работает во всех жанрах детской литературы. Стихи поэтессы с удовольствием печатают самые популярные у детворы издания — «Мурзилка», «Веселые картинки», устойчивы ее связи с «Калининской правдой», «Сменой», редакцией районной газеты «Ленинское знамя».

У Гайды Лагздынь фантазия поистине неистощима. Для писателя это один из ярких признаков литературного дарования. Но фантазия имеет строгую педагогическую основу: сказывается еще одна профессиональная принадлежность автора. Ее стихотворным урокам чужда унылая назидательность, они всегда отмечены блеском импровизации, за которой распознается характер искреннего, радостного отношения к своему труду.

Только что выпущенная книжка «Целый день у нас работа» — о ребячьих увлечениях, привязанностях. И очень хорошо, что в название вынесено «работа». Пожалуй, это слово характеризует главный интерес самого автора. Работать, тщательно отделывая строку, — задача каждого дня для Гайды Лагздынь. Результат усилий — признание поэтессы в детском книжном мире.


«СПЕШИТЕ ДЕЛАТЬ ДОБРО»

Анна Зюзина-Бутузова, «Калининская правда», 20.02.1989 г.

Лев Толстой утверждал, что в детях заложены величайшие возможности. Но чтобы они осуществились, рядом с юными должны быть мудрые и благородные старшие друзья.

Те из юных читателей, кто возьмет в руки книгу Гайды Лагздынь и прочитает ее, приобретут для себя именно такого друга. И чем раньше это произойдет, тем скорее откроется перед маленьким читателем мир прекрасного.

Совсем недавно издательство «Малыш» выпустило книжку Гайды Лагздынь «Аккуратные зайчата» миллионным тиражом. Это далеко не первое издание, но книжки Лагздынь так быстро расходятся, что и миллионный тираж едва ли ли утолит жажду всех желающих приобрести их.

Открываем книжки, читаем наугад:

Ладушки, ладушки,

С мылом моем лапушки!

Чистые ладошки,

Вот вам хлеб да ложки!

Для тех, кто уже сделал по земле первые шаги и выучил первые слова, Гайда Лагздынь приоткрывает мир человеческих отношений, его взаимосвязи:

У меня братишка есть,

Звать его Алешкой,

Не умеет кашу есть,

Но дерется ложкой.

А вот уже писательница задает маленьким читателям вопрос, заставляет думаться:

Полосатые мурлышки

Водят носиком по книжке.

Почему не пахнут мышки,

Нарисованные в книжке?

Книги Гайды Лагздынь переносят нас в мир детства, в мир новизны и каждодневных открытий. И, естественно, возникает вопрос: как же она сохранила свой билет в этот чудесный мир? Почему ее туда пускают и ждут с ней встречи? Почему детство не покинуло ее, как покидает оно с годами каждого взрослого? Или она знает секрет, как в свободную от собственных забот минуту творческого вдохновения отыскать его? Иначе где же еще подслушала она песню гусеницы, чтобы потом включить ее в либретто литературно-музыкального шоу «Супер-купер, прим-грим», написанного ею совместно с композитором Ю. Штуко и поставленного детским музыкальным театром, на создание которого в городе Калинине Гайда Рейнгольдовна тратит много сил и личного времени? Театр в периоде становления. Предстоит еще многое сделать, чтобы он получил собственное здание и постоянную прописку. Но его первые шаги — «Новогодняя сказка-опера», поставленная детским сектором ДК «Химволокно» в содружестве с Гайдой Лагздынь, и игровое шоу «Супер-купер, прим-грим» — получили высокую оценку слушателей и специалистов.

Ее часто спрашивают: любит ли она детей? И каких? Гайду Рейнгольдовну привлекает каждый ребенок, сам по себе, она не придет без веселой и умной книжки, занятной игрушки в семью, где есть малыш или школьник. Среди ее знакомых лучшие друзья — это дети. Интересно видеть Гайду Рейнгольдовну в кругу подростков. Удивительное взаимопонимание: как раскованно чувствуют себя ребята, как интересно и с достоинством излагают свои мысли! Сколько свежести, самостоятельности в их суждениях по поводу завязавшегося разговора! И начинаешь понимать убеждение Гайды Рейнгольдовны, что дети умнее взрослых, потому что их гибкий ум всегда в работе и поисках.

Помнится, как напряженно готовился первый спектакль-шоу «Супер-купер, прим-грим». Написав тексты, Гайда Рейнгольдовна не отстранилась от создания спектакля. Она не пропустила ни одной репетиции, вместе с маленькими артистами придумывала костюмы, декорации. И в этом по-детски стремительном желании сделать все быстрее и непременно сейчас доходило до курьезов... Заказали декораторам лесные пни (по ходу спектакля они служат стульями героям представления), а на мебельном комбинате сказали, что подходящего материала для изготовления декоративных пней пока нет, придется подождать. Как ждать?! Скоро выступление, шумели артисты, без декораций репетиции уже не устраивают! И вот Гайда Рейнгольдовна сообщает, что поедут они с ребятами в лес и настоящие пни привезут для сцены.

К счастью, декорации были готовы раньше намеченного похода, и воскресник отменили. Но каково?! Не жаловаться в инстанции, что задерживают декорации, пошли энтузиасты детского музыкального театра, а деятельно стали искать выход из создавшегося положения. И так во всех делах, за которые берется Гайда Рейнгольдовна.

Первая публикация стихов Гайды Лагздынь состоялась в областной газете «Калининская правда», затем в журналах «Дошкольное воспитание», «Мурзилка», «Веселые картинки». Вслед за этим появилось несколько книг в издательствах «Детская литература», «Малыш».

Первые шаги поэтессы заметил и поддержал известный калининский учитель-краевед А.Д. Баранцев, оставивший нам обширное творческое наследие, среди которого особое место занимают статьи о детском народном творчестве — игровых стихах, считалках и других жанрах детского фольклора. «Наиболее значительны шутки-почемучки, — писал Арсений Дмитриевич о первых публикациях поэтессы. — Они самобытны по содержанию, это жизнерадостные миниатюры. В них много не столько мыслей, сколько умных чувств, догадок об отношении развивающегося ребенка к окружающему... Стихи Лагздынь самобытны, новы, в них использованы традиции народного искусства».

Через несколько лет высокую оценку творчества поэтессы подтвердил известный писатель Сергей Баруздин. «Я давно знаю стихи Гайды Лагздынь для детей и высоко ценю их, — пишет он в одном из отзывов. — Они написаны в лучших традициях народной русской поэзии...»

Лагздынь воспитывает у ребят художественный вкус, прививает любовь к поэзии, к слову, чувствует аудиторию и специфику возраста. Понятен и интерес читателей к личности писателя.

Родилась Г.Р. Лагздынь в Ленинграде. Отец — в прошлом рабочий, балтийский моряк, участник Великой Октябрьской революции — был секретарем парторганизации ленинградского лесного порта «Экспортлес».

Сразу после ареста отца семью выслали из Ленинграда в Калинин. Здесь и прошли детство и юность Гайды Лагздынь и ее брата. Гайда Рейнгольдовна с отличием закончила факультет биохимии Калининского государственного педагогического института и начала свою преподавательскую деятельность. В школах области она проработала более тридцати лет. «Профессию учителя я очень любила и не мыслила себя вне ее», — говорит Гайда Рейнгольдовна. Она не мыслила себя вне школы, вне общения с молодежью и тогда, когда ее направили работать педагогом в спецшколу зоны строгого режима. Здесь к ней приходит убеждение, что поэзия, литература — мощное оружие в борьбе за душу человека, за его духовное становление.

До сих пор нет-нет да и принесет почта такие вот строки: «Здравствуйте, Гайда Рейнгольдовна! Вот уже четыре месяца я на свободе и только начал опускаться на землю, чувствовать себя свободнее. По своему делу был в Москве, но снова все отослали в область, а там очередная отписка. Работаю по специальности, но хочется очиститься полностью, поэтому снова и снова готовлю документы в суд, прокуратуру, газету. Большое спасибо Вам за все хорошее, что Вы сделали для меня. С уважением Володя».

Общественная деятельность Гайды Лагздынь поразительна по широте и многообразию. На протяжении двух лет возглавляла парторганизацию калининских писателей. Но, конечно, основная ее забота направлена на детей. Долгие годы ведут переписку с писательницей школьники шахтерского городка Артемовска — члены литературного клуба «Бригантина». Вот строки одного из писем: «Дорогая наша Гайда Рейнгольдовна! Мы получили от Вас две бандероли с целой библиотекой... Докладываем: среди бригантинцев в этой четверти неуспевающих нет. Будьте здоровы и энергичны».

Есть в почте Г. Лагздынь и такие письма: «Здравствуйте, поэтесса Гайда! После нашей встречи я попробовала сочинить стишок и его сочинила. Я вам его посылаю. У меня есть дома черепаха, и если можете, то сочините хоть один стишок про черепаху. Наташа». А Сережа из Зубцовского детского дома № 1, куда не раз приезжала Гайда Рейнгольдовна, прислал ей рисунки, чтобы она посмотрела и написала, хорошо ли у него получается. И в ответ, конечно, сразу ушло письмо в Зубцов к маленькому корреспонденту: «Я к вам еще приеду, если пригласите. Передай привет всем ребятам. И присылай рисунки».

Идут письма в город Калинин в адрес Гайды Лагздынь от ребят сел и деревень, городов Владимира, Мурманска, Донецка, Архангельска — отовсюду, куда доходят ее книжки. Дети просят своего друга писать больше стихов и рассказов, присылают свои первые опыты в стихосложении, приглашают в гости. На все хватает времени у Г. Лагздынь. Ласка ее не только для собственных двух дочек и внучат, она обогревает ею всех своих маленьких друзей.

В издательстве «Московский рабочий» готовится к выходу в свет первая книга прозы Гайды Рейнгольдовны — «Тайна зеленого золота». Этот сборник рассказов, повестей представляет собой новый этап в творчестве Г.Р. Лагздынь, открывает перед читателями еще одну грань ее таланта. Книга выпускается с эмблемой Советского детского фонда имени В.И. Ленина, а это значит, что каждый, кто купит ее, станет участником доброго дела — внесет свой взнос в помощь сиротам и детям, оставшимся без родительской заботы, маленьким инвалидам, каждому ребенку, который нуждается в помощи общества. «Спешите делать добро» — ненавязчиво, но каждым своим стихотворением, рассказом или сказкой призывает читателей Гайда Лагздынь. Потому что добро на Земле — это самое главное. Оно всегда остается людям.


«ПОДАРОК ДЕТЯМ»

Б. Николаев, «Калининская правда», 11.01.1990 г.

Книги калининской поэтессы Гайды Лагздынь любимы детьми-читателями. Они их ведут по жизни с первых лет, учат добру, коллективизму, трудолюбию. Недавно юные читатели получили новое произведение писательницы — «Тайна зеленого золота». Эта книга необычна для творчества Гайды Рейнгольдовны, она составлена из прозаических произведений. Прочитав их, школьники узнают много интересного и увлекательного: как был открыт каучук, что такое каучук и зачем он нужен, как обыкновенная речная песчинка превратилась с помощью науки химии в красивый наконечник для новогодней елки, и о многом другом. Словом, ребят ожидают на страницах книги забавные приключения.

В этом убеждают разделы книги. «Барбоскин и компания» — так называется первая часть, далее идут «Димкины рассказы», «Обыкновенные и необыкновенные истории», «Тайна «зеленого золота». Внимание читателей обязательно привлекут сказочная повесть «В царстве злой Мурены», рассказы «Один день кота Антона» и другие.

Издание этой книги предусматривает участие каждого, кто приобретет ее, в акте милосердия, так как цена на книгу несколько увеличена. Разница в ее стоимости будет переведена на счет Советского детского фонда имени В.И. Ленина.

Выпустив книгу, Калининское отделение издательства «Московский рабочий» и Калининское книготорговое объединение внесли свой скромный вклад в областное отделение Детского фонда.


«НОВАЯ КНИГА ГАЙДЫ ЛАГЗДЫНЬ»

«Тверская жизнь», 20.10.1988 г.

Стихи калининской поэтессы Г. Лагздынь хорошо известны юным читателям далеко за пределами нашей области: писательница давно и плодотворно работает в жанре детской поэзии.

Несколько лет назад Гайда Рейнгольдовна обратилась в издательство «Малыш» с предложением выпустить книжки, тематика которых была подсказана программой для воспитателей детских садов. Идею поддержали, и в свет вышла книга «Целый день у нас работа». А недавно на прилавках магазинов появилась книга. Называется она «Всюду лето» и состоит только из рассказов.

Книга, выпущенная издательством «Малыш» тиражом 150 тысяч экземпляров, красочно оформлена ленинградской художницей Натальей Трепенок.

Остается добавить, что новая книга Гайды Лагздынь отпечатана на Калининском полиграфкомбинате детской литературы.


«ДЛЯ МИЛОСЕРДИЯ»

Л. Нечаев, «Тверская жизнь», 10.03.1990 г.

Гайда Лагздынь известна нашему читателю (и не только нашему — ее стихи изданы во Франции) прежде всего как детская поэтесса. Писать для маленьких — дар редчайший. Этот особый дар Гайды Рейнгольдовны отмечен в прошлом году специальным дипломом Второго Всесоюзного конкурса на лучшую детскую книгу. Творчество Гайды Лагздынь любят не только маленькие слушатели и грамотные уже читатели-дошколята и школьники, но и дети-зрители, и дети-артисты, исполнители ролей ее сказки «Супер-купер, прим-грим» (точнее, сказки-оперы).

А теперь дар Гайды Лагздынь блеснул еще одной гранью — вышла в свет книга прозы «Тайна зеленого золота», предназначенная для младшего и среднего школьного возраста. В прозе Гайда Лагздынь уже выступала, но столь основательно — впервые. Без малого на трехстах страницах ведется повествование. Тут и приключенческая повесть, и миниатюрные рассказы, и интересные истории, и сказочные повести. «Вам предстоит очень увлекательное путешествие по страницам этой книги, — обращается к читателям автор предисловия Анна Масс, — вы только не торопитесь. Прочтите ее внимательно. И вот увидите, вы будете гораздо бережнее относиться к тому, что нас всех окружает. Будь это создание рук человека или самой природы. Это все равно: ведь природа и человек неделимы. Недаром есть такое выражение: природа-мать...»

Дети, как замечает Гайда Лагздынь, «любознательный народец». К таковым относятся, несомненно, и Барбоскин с друзьями, герои приключенческой повести «Барбоскин и компания», обнаружившие на болоте останки солдата, захороненные затем с почестями. О любознательном народце написаны «Димкины рассказы». Здесь читатель ощутит себя «на теплой земле», посмеется, читая о баране-крутолобе, которому кланяется в воротах баба Мотя: «Заходитя, ваше величество! Кушать давно подано!» — и пожалеет несчастного крота, утонувшего в ямке... Не затоптать утиные яйца, не отнимать ежат у ежихи, не губить живое, а любить и беречь его — и лягушонка, и муравья, ибо они по-своему мудры и прекрасны, — такое убеждение вынесет ребенок, прочитав цикл «Димкины рассказы».

Кем станет главный герой «Обыкновенных и необыкновенных историй» Женька Жуков — спелеологом, нефтяником, энергетиком?.. Пока трудно сказать. Но чудесное путешествие под землей помогает ему раскрыть для себя многие тайны природы, вырабатывает в нем (и в читателе тоже) пытливость и много других хороших качеств. Женька — главное действующее лицо, но не единственное. «Действующими лицами» вполне правомерно становятся и муха-золотуха, и крот, и Шептун-озеро, и нефть, и железо, и солнце... И это очень важно. Далекие наши предки поклонялись Солнцу как богу, наделяли душой дерево, озеро, ветер. В наше время, когда люди пожинают плоды собственного насилия над природой, художественный анимизм вовсе не кажется лишним. Люди, близкие к природе, поэты и дети, лучше других чувствуют живое в «неживом». Поэтому у Дерсу Узала «дерево — тоже люди», а у Гайды Лагздынь озеро шепчет, и ее герои-дети разговаривают с земными недрами. Все мы герои одного великого действа, живая и «неживая» природа пребывают в органичном единстве, и, конечно же, наше благополучие взаимозависимо. Мысль эта звучит отнюдь не назидательно. Художественная реальность, подобно подземной реке из повести, увлекает читателя и волшебно воздействует на него.

Столь же увлекательна и «История каучуковой капельки», которая переносит нас на родину каучука в Бразилию, а затем назад, в Европу, и приводит в конце концов... в родной наш город на комбинат «Искож».

«Как здорово все знать!» — восклицает один из персонажей повествования. Но что может рассказать о себе, о своем происхождении «обыкновенная» спичка, бумага, пластмасса, стекло?.. По мановению писательницы — очень многое. И дело не только в самоценности фактов, а в том, что начинаешь по-новому видеть окружающий мир. Привычное — сосна, самая большая ягода, то есть арбуз, кухонные растения, ряска, солнечная роса — становится удивительным. И вот эта «незатертость» мира, когда он раскрывается перед тобой как впервые, и есть самая большая радость, дарованная нам. Поистине мудр и счастлив тот, кто способен удивляться и радоваться как ребенок!.. Этой способностью Гайда Лагздынь наделена сполна. В рецензии на одну из ее книг И. Мазнин писал, кажется, именно об этом свойстве Гайды Лагздынь, которая «помнит, как это — быть ребенком среди взрослых».

Заключает книгу сказочная повесть «В царстве злой Мурены», где, может быть, наиболее удачно произошел сплав фактической, научной точности, отличающей книгу вообще, и художественной изобретательности, выдумки, фантазии.

Книга о сложном, а написана просто, доступно, образно. Нельзя не отметить такую особенность языка, как веселое словотворчество. «Комарик-вертлявик», «везделаз-лазейкин», «лодочка-самоходочка» — это в сущности характеристики и образы, которые создает детское воображение.

...Эту книгу для детей в яркой обложке, с иллюстрациями выпустило сугубо взрослое издательство «Московский рабочий» (редактор А. Бутузова): Издательство, областное отделение Советского детского фонда и автор замыслили выход книги в свет как акцию помощи сиротам и детям, оставшимся без родительской заботы, маленьким инвалидам, каждому нуждающемуся в особой помощи ребенку. К доброму делу этому остается примкнуть читателю. Новинка ждет вас на прилавках книжных магазинов.


«РАЗГОВОРЧИВОЕ ЭХО»

Н. Мазурин, «Тверская жизнь», 11.07.1991 г.

У тверской поэтессы Гайды Лагздынь в издательстве «Малыш» вышла очередная, пятнадцатая по счету, книжка для детей. Она называется «У нас живет дразнилка» и адресована дошколятам.

Гайда Лагздынь по профессии учительница, призванная сеять «разумное, доброе, вечное». И это назначение она в своих стихах-малютках осуществляет щедро, до изящества тонко. В любой ее считалке, скороговорке, загадке, просто в коротком стихотворении-картинке присутствуют мысль, стремление заинтересовать малыша. Все это в конечном итоге способствует интеллектуальному развитию ребенка, учит его образному мышлению, знакомит с отдельными явлениями в окружающем мире. Вот картинка весеннего пробуждения природы:

От сосули звон, звон!

Просыпайся клен, клен!

Растопился снег, снег!

Ручейки — в бег, в бег!

Гром шагает: топ, топ!

Почки слышно: хлоп, хлоп!

Из другого стихотворения ребята узнают, что в лесу их голоса не просто кто-то передразнивает, а это с ними разговаривает эхо.

Отличному восприятию стихов во многом помогают красочные рисунки, выполненные художницей Ксенией Почтенной.


«НЕИЗВЕСТНАЯ ЖИЗНЬ В ЗОНЕ»

Владимир Неугодов, «Тверская жизнь», 05.09.1992 г.

Неожиданную повесть написала Гайда Лагздынь. В этом убеждаешься, даже не раскрыв книгу. Само сочетание на ее обложке имени автора — детской поэтессы — и названия «Зона» может вызвать некоторое недоумение читателя, поскольку в нашем сознании «зона» — это тюрьма, учреждение особого режима, что никак не стыкуется с птичками, зверюшками, цветочками и другими персонажами стихов Г. Лагздынь, которые так любят не только тверские детишки.

Но закономерность этого сочетания станет понятна, когда читатель узнает, что Гайда Лагздынь двенадцать лет проработала именно в зоне, преподавая химию в школе, учениками которой были люди, отбывавшие наказание за совершенные преступления. Тогда станет понятным и ощущаемое знание ею того, о чем она пишет. Учитывая же легкую узнаваемость в образе Варвары Александровны самого автора, повесть эту можно с полным основанием рассматривать как автобиографическую.

В принципе Г. Лагздынь, взявшись за эту тему, могла пойти по «накатанному» пути, живописуя безусловно очень «смачную» жизнь обитателей тюремных камер, обильно снабдив повествование жаргонными словечками, «жареными» фактами, реальными и вымышленными историями, получив в результате смесь детектива с мелодрамой и «обрекая» тем самым книгу на дешевый успех.

Автор поступила иначе. Жизнь зоны как бы втиснута в стены тюремной школы, где во взаимоотношениях людей с воли — учителей и людей, лишенных ее, — учеников, характеры последних раскрываются более широко, заставляя порою читателя забывать, что перед ним — преступник. И в этом есть глубокий смысл: человек — прежде всего человек, и уже потом — преступник или гордость общества.

Конечно, есть среди этих людей уже неисправимые моральные калеки вроде Громова. О преступной же сущности большинства обитателей зоны порою напоминают только их отдельные фразы, конкретные поступки или их исповеди о том, как они попали на скамью подсудимых. И этот момент кажется узловым в повести, ибо в нем отчетливо звучащее предостережение некоторым, прежде всего юным читателям, о возможных последствиях их образа жизни.

Безусловно, за годы работы в зоне Г. Лагздынь накопила опыт психолога, которым она делится со страниц книги. Например, рассуждения майора Петрова о разных подходах к воспитанию людей с различным темпераментом как будто обращены не к Варваре Александровне, а ко всем педагогическим работникам.

Что заставляет людей добровольно идти работать с заключенными, что движет ими в своей работе и какова специфика этого труда? Личный опыт автора позволяет дать ответы читателю на эти вопросы.

Позволю себе и некоторые субъективные замечания. По-моему, образ директора школы Везувии — человека, который сам является преступником, выписан излишне прямолинейно, отчетливо видимым черным пятном на общем светлом фоне. Да и трагический финал ее жизни воспринимается, я бы сказал, «по-киношному». Вызывает сомнения и эдакая всеобщая прилежность учеников, а скажем, фраза «доминируют признаки отца, мамины находятся в рецессивном состоянии, но моя гетерозиготность проявится через гаметы в будущем поколении», произнесенная пусть даже очень положительным учеником Хлебовым, воспринимается, прямо скажу, с ироническим недоверием.

Впрочем, возможно, это исходит от того, что высокие тюремные стены ограждают не только преступников от воли, но и сознание людей, на ней живущих, от знания и понимания того, что за ними происходит.

В заключение хотел бы привести такой факт. После того, как Г. Лагздынь прочла отрывки из своей повести перед работниками тюрьмы во Владимире, она услышала от них: «Все верно. Это — про нашу зону». Если так говорят люди знающие, то мне добавить нечего.


Сказано по случаю...

А мне добавить есть что! При изучении предмета «Общая биология» узнаем не только о доминировании, но и законах Менделя. Это научный биологический язык. Я его специально насаждала для вытеснения говора «по фене».


«СКОЛЬКО В МИРЕ ЧУДЕСНОГО СВЕТА»

«Вече Твери», 03.04.1998 г.

Детские стихи и сказки тверской поэтессы Гайды Лагздынь известны многим нашим читателям, но не все знают, что у нее есть и сборники «взрослых» стихов. В прошлом году в издательстве «Лилия ЛТД» вышла книжка, где собраны стихи Лагздынь разных лет.


«ТРИ ЦВЕТА ВРЕМЕНИ»

В. Неугодов, «Тверская жизнь», 01.10.1997 г.

Желтый цвет — измены цвет, черный — цвет печали, белый — это света цвет. Именно в начале...

Именно в начале рассказа об этом стихотворном сборнике, только что вышедшем в издательстве «Лилия ЛТД», поймал себя на том, что и сам заговорил стихами. Причем ощущение их звучания где-то в душе возникло еще до того, как была открыта первая страница книги. Когда же была закрыта ее последняя страница, то обнаружилось, насколько точно художница М. Морозова даже цветовым оформлением обложки ввела читателя и в поэзию, и в человеческую судьбу автора сборника.

Желтизна измен друзей и близких, чернота потерь, но при всем этом и белизна надежд и свершений — это то, что присуще, наверное, каждой судьбе, а тем более судьбе женщины.

Автор книги — женщина. Причем хорошо известная многим, прежде всего юным читателям. Это Гайда Рейнгольдовна Лагздынь. 16 поэтических и прозаических книг вышло из-под пера тверской писательницы, и абсолютное большинство их адресовано детям. Поэтому 17-й ее сборник «Сколько в мире чудесного света...» может показаться неожиданным...

В ее далеком детстве та цыганка, которая «тихонечко шепчет и волосы гладит: «Пусть горе минует тебя!» Нет, не обошло горе тогда еще девочку по имени Гайда: в 1937-м она осталась без отца... Тогда, видимо, и почернело солнце в небе, стали черными листья деревьев, как на обложке книги... А тоже пережитая война этого черного цвета может только добавить. Даже если она сегодня — в памяти, в каске, что «у корней жолвакастых... чашей лежит», в тишине Хатыни, которая «как застывший крик», в самой России, что «обелиском встала на откос...»

Желтизна?.. Не она ли звучит, например, в этом: «Знаю, больше не будет встречи. Как ни странно, я, кажется, рада!» или «А солнце жгло что было силы! Но чем могло оно помочь?» и наконец, «Я не плачу теперь от печали. Мои боли давно откричали»? Видимо, и это было в судьбе этой женщины или в иных женских судьбах...

Однако читатели, а тем более лично знающие Г. Лагздынь, отчетливо видят в ней то самое, что олицетворяется белым цветом. Откуда его так много? Ответ опять же в стихотворных строчках: «Я люблю вас, рассветные дали, в голубинках льняные поля», «Любовь — живительная лира...», «Ты послушай! Тонко-тонко сталь косы выводит звонко песню чудного завета, песню света, песню лета...» Видимо, свет обнаруживается, когда хочешь и умеешь видеть его, когда хочешь и умеешь слышать песни, звучащие вокруг. Впрочем, не только слышать, но и петь их другим. И в этом — второе из того, что делает этот сборник для кого-то и неожиданным. Второе, потому что первое, надеюсь, уже обнаружено: в этой книге — стихи, большинство из которых на протяжении многих лет (о чем свидетельствуют их даты) писались и о себе, и для себя. Сегодня же они — рассказ о себе своим современникам. Или, скорее, рассказ о времени и мире, окружающем нас.

А песни — да, они тоже для кого-то неожиданны и тоже писались долгие годы. Некоторые уже звучали со сцен и в эфире, иные еще ждут композиторов и исполнителей. Более сорока песен Г. Лагздынь в этом сборнике — о любви, тверском крае, нашей России... Но есть среди них и немало делающих их автора хорошо знакомой читателям, о чем свидетельствуют сами их названия «Песня и танец Бабы Яги с избушкой», «Ария Кикиморы», «Хор и танец Летучих мышей». Они из спектаклей, поставленных режиссером Г. Лагздынь в детском театре, руководимом ею же. И адресованы они, конечно, детям. Но включены во «взрослый сборник» явно не случайно, а как означающее, по-моему, главное из того, что несет свет в жизнь этой женщины и в жизнь вообще — дети и сохранение детства в себе самом.

Но это все минувшее и сегодняшнее. А что же впереди? Впереди «...Среди огней разлитых горит звезда — то мой маяк земной». Но путь к ней далеко не прям, он — «Вокруг, по окружной» и являет собой не гладкое шоссе, а размытую дорогу с названием «судьба».

Белым — фраза «Сколько в мире чудесного света...» На желтом она, но выше черного...


«ВЕСНУШКИ В ПОДАРОК ОТ ГАЙДЫ ЛАГЗДЫНЬ»

Тамара Алексеева, «Вече Твери», 30.05.1998 г.

Тверское областное книжно-журнальное издательство сделало подарок ребятишкам к Дню защиты детей, выпустив книгу стихов местной детской писательницы Гайды Лагздынь. Называется она «От января до января». Книга издана на хорошей бумаге, в цветном исполнении, на 72 страницах. Проиллюстрировала ее художница Инна Горцевич.

Книжечка получилась очень емкая и, как говорит уже само название, сумела вместить все времена года. Стихи здесь всякие: веселые и деловые, ласковые и задорные — на любой вкус, и понравиться должны как детям, так и их родителям.

Для творчества поэтессы Гайды Лагздынь характерно то, что ее стихи запоминаются с лёта.

Конечно, если подходить к изданной книжке с высокой меркой, можно было бы сравнить ее со столичными изданиями для детей, очень красочными, замечательно оформленными книжками-игрушками. К сожалению, пока наши местные книжки такой конкуренции не выдерживают, да и ошибочки, что прискорбно, проскакивают. Тем не менее это одна из лучших книжек Гайды Лагздынь, изданных в Твери.

А вообще, если говорить о дея