Сезоны (fb2)


Настройки текста:



Юрий Манухин Сезоны Повесть

Несколько слов о Павле Родионовиче Громове


Женя Голиков взял карабин под мышку и ушел.

— Джек прав, — сказал Громов, когда остался одни. — Ноябрь на дворе, а я второй день не топлю. И время-то уже, должно быть, послерабочее. Черт, забыл часы сверить! А на хрена, спрашивается? И без того видно, что темно. Почти ночь… Почти ночь…

Громов толкнул дверь, обитую снаружи списанными спальными мешками, вернее, полосатыми лоскутами, что остаются после топора, порубившего списанное, вышел в коридор-пристройку, где остро пахло сырой корой и где справа у глухой стены лежали жидкие остатки некогда громадной поленницы. Оставались еще уродливые поленья каменной березы, из тех, которые он колол, колол, да не доколол за отсутствием терпенья, еще серые, шероховатые, как старые обглоданные кости, палки кедрача и куча рубленых веток ольхового стланика. В пристройке горела лампочка на сорок ватт. При ее тоскливом свете Громов нарубил дров, воткнул топор в массивную лиственничную, рождающую мимолетное видение лобного места плаху, сдвинул плаху в угол, сидя на корточках, уложил на руку дрова и вернулся в балок.

Прямоточная железная печурка свирепо загудела, унося самый жар через трубу на улицу.

Ох россияне мы, россияне! Сколько раз Громов клялся и жене, и себе, что в следующую-то субботу он займется и сделает нормальную плиту и, вынь из него ребро, в воскресенье плита будет готова. И кирпичи для этого дела были припасены. Но суббота шла за субботой, проходили месяцы за месяцами, миновало почти два года… Вспоминать тошно! Лучше не вспоминать, а дождаться следующей субботы, до которой всего-то два дня осталось. И тогда посмотрим, какой он, Громов, трепач!

Воздух в балке быстро нагревался. И если Громов, одетый лишь в домашней вязки белый свитер с серыми оленями на груди, какими в изобилии торгуют на кабардино-балкарских базарчиках, раньше не ощущал холода, как теленок, выращенный по методу холодного воспитания, то сейчас в тепле он поеживался из-за того, что холод волнами покидал его тело.

— Надо бы чай поставить, — сказал вслух Громов, но продолжал сидеть перед открытой дверцей печки на поваленной табуретке, и тревожные мысли не уходили от него.

Если обо всем, что случилось в этом году, покороче, то, во-первых, стоит начать с него, с позорно заваленного отчета. Уже давно его партия работала в поле, а он сам каждое утро приходил в камералку, слонялся там допоздна, вроде бы дело делал, вроде бы нет, и ни устные выговоры, ни собственная совесть не ускоряли работы. Кто с ехидцей, кто с раздражением поговаривал о том, что начальник партии Громов собирается, мол, диссертацию выдать вместо нормального отчета. Слыша злоязычное из вторых или третьих уст, он, краснея, думал о том времени, когда положит свою сырую работу перед рецензентами. Что работа не удалась, у него и сомнений не было.

В общем, за отчет он получил на НТС управления ординарный «трояк», да еще с натяжкой, и тогда в верхах заговорили о несоответствии начальника партии Громова занимаемой им должности. Оно еще потому так сурово, что срок сдачи отчета был сорван, а отчет был последним плановым, и в результате начальство лишилось премии. Поговорили-поговорили и отложили решение вопроса до окончания полевых работ, поскольку замены все равно не было.

Отчет — это, разумеется, следствие. Причина была в другом. Что-то надломилось в нем нынешней весной. Громов стал ленив, сонлив и даже, скажем, туповат. Апатия стала обычным его состоянием.

Полурастительная жизнь имеет свою полезность хотя бы для сохранения драгоценных нервных клеток. Потому-то многие и стремятся к ней. И Громову могло быть не так уж и худо, живи он вроде как «под балдой». Но нет, не получалось, не вы. ходило, потому что тревога, непонятная, неподотчетная тревога, все чаще одолевала его. Вроде бы со стороны являлась она, вроде не его она была, чужая. Мягко, на цыпочках прокрадывалась она в его душу. И когда такое случалось, становилось страшно. Равновесие в мире исчезало: уходил из-под ног пол, раскачивался рабочий стол, дребезжали стекла в окнах, и рулоны карт, подвешенные на веревочных петлях, шуршали о стены — будто волны землетрясения силой в пять-шесть баллов пробегали взад и вперед по камералке. Обычно это ужасное состояние длилось минуту-две — не больше, но и малости его было достаточно, чтобы отвращение к жизни одолевало его неделю, а то и две.

Самое же главное — пожаловаться, поплакаться оказалось некому. Неизвестно почему, но именно тогда, не раньше и не позже, отношения его с женой окончательно развалились. Он не был в том виноват, может быть, только чуть-чуть. Она сама, Громова Марина, вместо того чтобы понять, что он болен, помочь ему, полечить бабьими средствами его душу или хотя бы просто посочувствовать, вдруг ни с того ни с сего Полкана спустила. Ох и злющ оказался пес! И больно же он кусался, тот лютый «Полкан»!

Прибыл Громов на базу партии месяцем позднее, чем намечал. На базе оставались пятеро: лаборантка, повариха, студент да два рабочих. Остальные девятнадцать его сотрудников в маршрутах разбрелись по горам и тундрам. И он сам через пять дней отправился в двухнедельный, со студентом и молоденьким рабочим. Для вьюков ему оставили лишь одну рыженькую кобылку со светлой, как лен, гривой и таким же льняным хвостом. Через десять дней лошадь повесилась: упала, спутанная, ночью с обрыва, неумело завязанный узел превратился в удавку, и удавка затянулась. Утром Громов уныло разглядывал застывшую в оскале морду лошади, ее желтые длинные зубы и не ругался даже про себя.

Казалось, не перечислить всех неприятностей, какие вдруг навалились на него в нынешний проклятый полевой сезон. Их хватило бы на десяток партий, а для него одного — на десяток лет. И все же самое ужасное все-таки случилось. И когда? Под занавес поля, когда работа-то в основном была уже сделана. В тот ветреный октябрьский вечер при переправе через речку Мутную утонул геолог партии, его товарищ, можно сказать друг, Руслан Плетнев. Он утонул у него на глазах. Утонул в том месте, где много раз, когда запросто, когда с превеликим трудом (смотря по уровню воды), но всегда благополучно переходили и женщины, случалось, даже ночью.

Смерть Руслана была не просто последней каплей. Горе и сознание собственной вины, своей никчемности поглотили минувшие напасти, и все вместе накатило, нахлынуло и унеслось, оставив за собой мертвое пространство, и Громов обреченно подумал, что возвращение в прежнюю жизнь для него заказано.

И как подтверждение тому пришло письмо. Жена писала, что ей надоел, опротивел забытый богом край света, надоело работать не по специальности, что она все понимает, но у нее нет сил смириться с его полугодовыми отлучками и ей осточертели намеки, похожие и на сплетни, и на правду, какие она слышит от его же друзей-приятелей после каждого полевого сезона, что для нее еще есть возможность наладить жизнь («личную» — подписала она выше строки), и поэтому она, не колеблясь, возвращается домой. В письме на шесть страниц было много восклицательных знаков, обидных слов, непонимания, несправедливости, но они не пробудили в нем ни раздражения, ни протеста.

Начальнику экспедиции, прилетевшему во главе комиссии по расследованию несчастного случая со смертельным исходом, он отдал объяснительную, где было ясно сказано, что он, Громов, является виновником всего, и рапорт с просьбой освободить его от занимаемой должности и передать дело в суд.

Лев Петрович объяснительную прочитал, от руководства партией его отстранил, на прощанье буркнул: «Разберемся». И комиссия улетела.

И вот по возвращении из поля он вошел в опустевший балок. Осень. На улице поселка экспедиции без болотных сапог не пройти. И Громов как был в сапогах, так и зашагал по балку, оставляя на полу грязные следы.

Первая половина семейных балков в поселке геологов, а у Громова был балок семейный, отдельный, неважно, что древний, вот-вот развалится, обычно служила кухней, столовой, рабочим кабинетом и приемной. Сюда можно было зайти в отсутствие хозяев и, если ты хороший знакомый, пошарить по полкам и поесть чего-нибудь. Здесь устраивались выпивки под пельмени, после чего всегда непонятно было: водки ли больше выпито или пельменей съедено. Здесь с душевными друзьями и подругами велись ночные разговоры «за жизнь», «за искусство», «за политику» и, разумеется, «за геологию».

Но на второй половине, где помещалась спальня, а если у кого дети были, то и детская одновременно, редко кто бывал. Даже заглядывать из первой половины во вторую без приглашения хозяев считалось вроде бы неприличным, хотя вслух об этом не говорилось. Вот так отвоевывался маленький личный уголок в той открытой нараспашку поселковой жизни, как в деревне — все на виду: что у кого, кто у кого, кто с кем. Не чихнуть без народа.

Что напоминало некоторое время об уехавшей или, точнее сказать, бросившей его жене, так это порядок. Душа-Марина постаралась, чтобы он до конца осознал цену своих утрат. Но Громов за какие-нибудь два-три дня покончил с Марининым порядком. И поэтому вроде бы реже стал мельтешить у него перед глазами, если глаза закрыть, Маринин ярко-синий свитер. Все реже чудился ему раздраженный Маринин голос, и все более глухим становился он.

Все бы ничего, но именно сегодня, в среду, с утра, вернулось к нему предполевое подавленное состояние и загадочный голос то с сочувствием, то с жалостью, то с язвой принялся капать ему на мозги, убеждая его не без успеха в том, что он самый пошлый, самый никчемный, самый ненужный на свете. Целый день, как лунатик, бродил Громов за поселком. Вернулся домой, а там, черт бы его побрал, Джек дожидается, грозит, втык, мол, обещала дать ему Роза, ежели он оружие не сдаст сегодня.

— В гробу я ее видал, — обозлился Громов. — Она, стервь, спит и видит, как бы мой карабин этому хмырю Лапину отдать. От меня оторвать, а ему отдать! Справедливо, да?

— Чего это, Паша, тебя корежит? — удивился Голиков. — Положено ведь. И с чего ты вдруг насочинял, что твоя царских времен мухобойка кому-то там нужна?

— Ладно, Джек, хочешь помочь человеку, сдай за меня карабин. Завтра. Прямо с утра. А?

Ушел Голиков, и снова неладно.

Пожалуй, сейчас уместно дать портрет Павла Родионовича Громова, точнее, те приметы, по которым можно было бы распознать его в толпе. Но это сделать не так-то легко. Помните у Тынянова место, где Фаддей Булгарин, продавая полицмейстеру Кюхлю, описал его облик? Ручаясь за точность информации, он представил его так: «Росту высокого, сухощав, глаза навыкате, волосы коричневые, рот при разговорах кривится, бакенбарды не растут, борода мало зарастает, говорит протяжно, горяч, вспыльчив и нрав имеет необузданный». Булгарин из кожи лез вон — и портрет Кюхли, наверное, был удачным, но тем не менее в одну ночь на основании этого портрета было арестовано пять Кюхельбекеров. То о Кюхле — человеке с достаточно выразительной внешностью. А что делать с Павлом Родионовичем Громовым — человеком без особых примет, человеком как все? Как описать его?

Можно начать, скажем, с голоса, потому как голос у него был несколько примечателен. Говорил он четко и басовито, но неприятно. Пел всегда громко, с шаляпинскими интонациями, но неумело. Были в его голосе назойливые металлические обертоны, которые лишали голос благородства. Поэтому даже если Громов говорил спокойно, это спокойное звучало с излишней страстностью, а точнее, с раздражением. И еще он заикался слегка. Пусть не заикался, а будто спотыкался время от времени о какой-нибудь слог. И тогда, чтобы устоять, ему приходилось чуть-чуть растягивать гласную, скользить по ней. Дальше. Ростом Павел Родионович чуть не достал до ста восьмидесяти. Но это также не имеет особого значения: ныне это средний рост. Мало что дают и такие его признаки, как светлые с сероватым налетом волосы, средних размеров голубые, но уже неясные глаза, длинный и слегка набухший нос, подвижные, то в ниточку, то подошвой губы. Брился он нерегулярно. Часто ходил заросшим, но светлая щетина была заметна на его лице только вблизи. Вот, кажется, и все характерное во внешности Павла Родионовича Громова. Как видно, никаких особых примет. И все же была одна, хотя трудно ее считать приметой внешнего обличья.

Громов всегда имел стопроцентное зрение. Мало того, он всегда замечал гораздо больше, чем другие. Если вокруг нарушался вдруг порядок вещей, положим, возникало ли малейшее какое-то движение, идущее вразрез с общим движением или покоем, или просто в природе появлялось отклонение либо в цвете, либо в форме, он сразу же фиксировал дисгармонию. Вот почему он никогда не принимал камень на далеком снежнике или темный куст на далекой светло-зеленой проплешине за медведя и наоборот. Он не на ощупь, а сразу находил броды, будто мог измерить взглядом глубину стремнины. Он безошибочно определял места, где можно без риска провести вьючную лошадь. Он всегда был нетороплив, точен и осторожен, что приходит к геологу-полевику вместе с опытом и что делает его твердым и мужественным и накладывает на лицо печать профессии.

Но кто часто общался с Павлом Родионовичем Громовым, тот не мог не заметить, что не так уж и редко в его глазах появлялась растерянность, какая бывает у близоруких людей, когда они снимут или, не дай бог, потеряют очки. Можно было бы засечь, как вздрагивает Громов, случись что-нибудь неожиданное, ну, например, если бы лошадь фыркнула за его спиной. Он как будто все время ждал от жизни пакости, справиться с которой был бессилен. Может быть, поэтому он неважно стрелял из карабина.

Но вернемся в громовский балок.

Громов все так же продолжает сидеть на опрокинутой табуретке, иногда подбрасывает машинально желанные для огня сухие поленья, не мигая смотрит на пламя. И ему постепенно начинает казаться, что пламя становится плотным, текучим, что пламени тесно в печи, что еще чуть-чуть — и оно плеснет через распахнутую дверцу, а из раскаленного тонкого железа со свистом, с шипеньем, с ревом брызнут огненные фонтанчики, и все это жидкое пламя мигом затопит и спалит балок с ним самим и со всеми его тревожными мыслями. Громов, испугавшись, быстро захлопнул дверцу, и тут же стыдно ему стало.

— Эх, Павел Родионович, Родионович, некрещеный ты отпрыск, — пробормотал он, поднялся, дернул вверх табуретку — и она вскочила на все четыре ножки. Громов сел на нее, посидел немного, ссутулившись, снова встал и шагнул на вторую половину. Здесь он остановился у входа и принялся внимательно разглядывать свое миниатюрное жилище, переводя взгляд со светильника-тарелки под потолком на веселенькие шторки, по которым прыгал Буратино, со шторок — на радиолу «Эстония», с радиолы — на узенькую диван-кровать у другой стены, с оптимистическим названием «Юность», на шкуру росомахи над диван-кроватью. Бросилась в глаза черно-белая гравюра Ивана Гриценко — подарок приятеля. На ней художник изобразил реку Колыму, если на нее смотреть с водораздела, и две лодки с узкими крылышками весел. Потом взгляд его задержался на полуметровом куске желтого моржового клыка… И вдруг…

Вдруг все пропало. Все исчезло. Все. Он больше ничего не видит вокруг себя, как ни всматривается, ничего, кроме серого качающегося тумана. И мозг его ощерился, озлобился, и где-то в темных глубинах возникло причитание, а затем видение, чуть дорого ему не обошедшееся.

«У… у… у… Этот зыбкий ползучий туман. Он опутывает руки. Он воняет сероводородом. И в Черном море сероводород… Глубоко-глубоко, кажется, глубже двухсот метров. И нет там жизни! Никакой жизни! Хэ, а у нас-то море не Черное. Серое… Вон… Во-он оно идет!!! То самое. Жи-во-ое! Шеве-елится. Мразь какая-то! Фу, глаза слезятся!.. Появится… исчезнет… появится, исчезнет. Еще напрячься! Не упустить! Вытянуть его из тумана. Из этой пакости. Из смрада. Как магнитом. Ага! Ага! Поддается, поддается! Идет, гаденыш! Ишь качается, будто поддал крепко! Поддал, поддается! Поддается, поддал! Ура! Ближе! Ближе!.. Ох какая харя! Какая мерзкая харя! Какая несчастная харя! Ну, подходи. Ну, здравствуй, Паша! Фамилия? Громов? Становись к стенке, Громов!» — «А ты? Тебя как звать? Тоже Громов? Павел Родионович?.. Та-ак, значит, двое нас, Громовых. Который Паша, а который и Павел Родионович… Берн свой карабин, Павел Родионович. У Паши Громова, Павел Родионович (вон он у стенки!), нет прошлого, и ничегошеньки не будет дальше, ни хрена не будет, никогда не будет. И у тебя, Павел Родионович, мрак впереди. Мра-ак! Приказываю! Как злостных несчастных — рас-стрелять! По пуле на брата. Неплохо, а? Куда же ты подевался? Эй, карабин! Куда же ты подевался, подлый?»

Громов поискал карабин под диван-кроватью, сунулся в самодельный шкаф, завешенный зеленой шторой. Ничего не нашел. Выматерился, ушел на кухню. Пошарахался из угла в угол. Обжигая пальцы, зачем-то открыл дверцу печки и, когда почувствовал боль от ожога, сразу вспомнил, что час назад отдал карабин Голикову. И как только он про это вспомнил, туман исчез. И теперь он с ужасом думает о той бессмысленной ненависти к самому себе, которая едва не лишила его рассудка, а может быть, и жизни.

Как после тяжелой болезни, появляется слабость в ногах, в руках. Его лихорадит. Но предметы вновь четко очерчиваются, и он, как бы спасаясь от нового приступа, который вот-вот может повториться, делает шаг к книжным полкам.

Стеллаж рос до потолка. Хотя в балке что за высота — рукой потолок достанешь. А книг все же много, и каждая из них — остров, а вместе они, прижавшиеся друг к другу, — материк, где может найти пристанище не один растерзанный сомнениями человек. И такой вот человек тянется к первой из тринадцати толстых книжек в темно-красных переплетах. Потные его пальцы не раз соскальзывают с ледеринового корешка. Наконец книга в руках, человек подходит к маленькому, почти как в вагонах, столику у окошка, раскрывает ее с самого начала и читает два слова на белом листе:

«Я сам».

Он еще не может знать, что судьба бросила ему спасательный круг, что с этого момента жизнь его обретает новый смысл, что наследство прежней жизни очистится от временного, в долгих мучительных трудах получит стройность, ясность и завершенность, что завтра он будет слышать то, чего раньше не слышал, замечать то, на что раньше не обращал внимания, чувствовать и думать так, как если бы вдруг переродился в способного обнажать душу. Он переворачивает страницу и продолжает:

«Тема

Я — поэт. Этим и интересен. Об этом и пишу. Люблю ли я, или я азартный, о красоте кавказской природы также — только если это отстоялось словом».

Десятки раз читанные до этого строчки вдруг ошарашили его. Он вскакивает и ходит по комнате — четыре шага от стола до стены, четыре к столу. На ходу прикуривает от пятой спички, сломав четыре. Потом будто вспоминает что-то, бросается к раскрытой книге и, уже не отрываясь, прочитывает автобиографию великого человека до конца. Еще раз с начала и еще раз…

В чеканных рубленых фразах поэта пульсировала жизнь — то, что «отстоялось словом». Можно было остановиться на любой фразе, опереться на нее и увидеть невидимое во всех красках, в мельчайших деталях и услышать голос поэта — голос гения в бурлящем многоголосье громадной страны, рождающейся заново. Это потрясало, околдовывало. Захотелось любым, пусть самым невероятным способом, пусть с помощью дьявольщины переместиться из этой жизни в ту жизнь, и вдруг…

Вдруг он вспомнил эпизод из собственной заурядной биографии. Эпизод так себе — пустячок, о том, как в реформу 1947 года вместо полужестких креплений за тридцать два рубля ему продали жестяную судейскую сирену за три рубля двадцать копеек. Вспомнил и улыбнулся… И как только улыбнулся, воспоминания захлестнули его…

Он долго сидит, обхватив голову руками, уставившись в прожженное утюгом на столе черное пятно, напоминающее снаряд, затем встает, плетется к диван-кровати. Внутри ее под матрацем всегда лежала бумага. Громов берет пачку, уже твердым шагом возвращается к столу, выхватывает белый лист и пододвигает его к себе.

Профессия приучила его писать. В науке, которой он служил, было мало формул, а раз их мало, то для того, чтобы отразить сложные явления, а их в геологии хоть отбавляй, нужно затратить много слов. Писать… Писать… Писать…

Он умел писать присев на подвернутую под себя ногу и положив блокнот на колено, стоя, согнувшись дугой и загораживая блокнот от ветра с дождем, лежа в спальнике при свече и за походным жиденьким столом при керосиновой лампе. Он умел набрасывать слова карандашом, елозящим в скрюченных от холода пальцах. Он научился искусству емкого письма, и ему часто удавалось в короткий текст втиснуть довольно много информации. Его дело требовало прежде всего логики, и он старался писать логично. Нужны были факты — и он научился определять настоящую цену тому или иному факту. Все это так. Но то, что он думает писать сейчас, абсолютно непохоже на все его многочисленные главы в отчетах, с трафаретным набором фраз, с узаконенным соподчинением одной мысли другой, со строгим, без эмоций, изложением. Сейчас нужны чувства. Он разучился доверять их бумаге, даже его письма огорчали родных сухостью, и поэтому уже несколько страниц валяются под столом. Где-то в час ночи он понял, что ничего не получится.

Он ложится спать не раздеваясь, не выключая лампу, и только закрывает глаза, как фразы одна лучше другой добровольцами выходят из серой шеренги однообразных слов.

Он вскакивает, начинает записывать фразы, но на бумаге они лишаются самоотверженности, они уже не кажутся ему той блестящей гвардией, которая представилась в мыслях. Ему становится скучно, противно, во рту появляется привкус меди, он бросается в постель и, поворочавшись, забывается в неустойчивом сне.

Около шести утра Громов снова сидит за столом и беспомощно смотрит на чистый лист.

Он в который раз листает первый том Маяковского, как будто именно здесь хочет найти талисман, который выручил бы его, направил бы бесформенный рой фактов (да, только фактов! — того, что было) в единственно верное русло, которое придало бы им законченность, чтобы любой человек, прочитав его записи, смог бы видеть именно то, что знал и чувствовал он, а если и нет, то хотя бы снизошел к его чувствам и не опошлил их.

Как это назвать, что случилось с ним тем утром? Просветлением? Озарением? Он вздрогнул, когда ЭТО пришло к нему. Еще были сомнения, еще он думал, что кощунствует. Но рука уже твердо и крупно выводит печатными буквами в левой половине листа: «Тема», а ниже с красной строки размашистой прописью: «Я — человек. Этим и интересен. Об этом и пишу. Пишу то, что отстоялось в памяти».

Да-да-да-да! Да, он так решил! Так!.. И, подчинившись жесткой конструкции автобиографии родного ему поэта и ее заразительному синкопическому ритму, Громов начинает писать первые свои записки, назвав их: «ТО, ЧТО ОТСТОЯЛОСЬ В ПАМЯТИ».

Тема

Я — человек. Этим и интересен. Об этом и пишу. Пишу то, что отстоялось в памяти. Другое — почему я себя человеком считаю.

Память

Фамилия — Громов: очевидно, когда-то, кого-то из предков моих убило молнией. А думали, что громом. Знаю свою родословную только до дедок и бабок. Громов-дед умер от горячки, когда отцу было полгода. Оба деда пахали землю: один — на Брянщине, другой — в Новгородской губернии.

Вот таким было начало. Не стоило, наверное, так бесхитростно, так открыто подражать. А в «Теме» так почти слово в слово. Только и разницы — один пишет: «Я — поэт», другой — «Я — человек»; один бьет на отстоявшееся словом, другой — на отстоявшееся в памяти. Подражать нехорошо. Подражать предосудительно. Только живопись да скульптура признают копиистов как мастеров своего дела. А в других искусствах подражать — это плагиат. Плагиат! «В духе», «в стиле» — это еще куда ни шло. Даже Пушкин, даже Лермонтов другой раз писали в духе и стиле кого-то.

Но взгляните: одна ли жизненная позиция двух пишущих? «Я — поэт. Этим и интересен. Об этом и пишу», «Я — человек. Этим и интересен. Об этом и пишу».

Слова чуть-чуть отличаются, а разница огромная! Слова только чуть-чуть отличаются, а интонация иная, настроение, смысл другой. Да, это и есть русский язык. Это по-русски! Может быть, повременим уничтожать молодого автора? Не будем выдавать ему «белый билет»? Посмотрим, как дальше дело пойдет?

Громов начал набрасывать свои записки, помнится, в четверг утром. Писал он весь день. В пятницу у него тоже была возможность писать, так как отгулы его за полевой сезон, а их было пять дней, не кончились — на работу он должен был выйти с понедельника. Писал он и в субботу, и в воскресенье. Пачка бумаги на двести пятьдесят листов быстро таяла оттого, что каждую вымаранную страницу он старался переписать начисто и, переписывая, снова превращал ее в трудночитаемый черновик. Но ему такое дело нравилось. Он вошел во вкус этой изматывающей, бесконечной и порочно сладкой работы.

В воскресенье вечером он решил, что завтра подаст рапорт начальнику экспедиции и попросит неделю отпуска в счет очередного, мотивируя его всеми правдами и неправдами. Он чувствовал: нельзя ему прерываться, нельзя упускать найденное, нельзя не окончить начатое. Иначе…

Иначе не могло быть.

Отпуск ему дали. Хотя с видимым неудовольствием, но дали. Лев Петрович решил, наверное, что Громов хочет отгулять «на всю катушку» перед тяжелыми временами. И никому на ум не пришло, даже близким друзьям-приятелям, что Паша Громов тот, да не тот, что и уходит он в глубокое подполье (так он всем объявил, чтобы не трогали) не по причине душевной депрессии (так о нем многие думали), а как раз наоборот.

И вот в следующий четверг, уже во втором часу ночи, он окончил свои записки, поставил жирную точку, но через минуту приписал вот это:

«Самый-самый конец

В отделе кадров Северо-Восточного геологического управления мне дали направление в Восточную комплексную экспедицию. Я не возражал».

— Я не возражал! — громко повторил Громов, вставая. Он широко и блаженно потянулся, сделал глубокий вздох, потом разом выдохнул и, скрючившись завис над последним листом.

Может быть, еще прибавить что-нибудь эдакое, легонькое, с «клюквочкой»? А то больно уж протокольно: «Я не возражал». Да кто ты такой, чтобы возражать? Салага, неудачник, отщепенец, уголовник, жена бросила»… Все это повторял про себя Громов с каким-то внутренним ликованием, необъяснимым, чистым, раскрепощенным, без оглядки на прошлое, без слез о настоящем и с верой, большой и прекрасной, в будущее.

Простим ему, двадцатидевятилетнему мужчине, юношеский порыв, детский восторг перед собственным творением или лучше позавидуем. Он еще долго не успокоится. Он еще будет стоять на улице под ветром в своем белом с серыми оленями свитере и смотреть в небо. И к нему придут такие вот слова: «Ветер и звезды. Звезды большие и голубые, как кристаллы аквамарина. Светят они пронзительно. Смотреть на них больно. Но не смотреть никак нельзя».

И как только они к нему придут, он почувствует, как холодно на улице. Дрожа от озноба, он быстро вбежит в балок. Запишет торопливо и коряво на первом попавшемся листке эти слова о ветре и звездах, пока слова теплые, пока не забылись. И неизвестно, от чего он согреется, разденется до трусов и майки, залезет под одеяло и, пристроившись поудобнее на подушке, спокойно уснет.

Записки Громова

I. То, что отстоялось в памяти

Тема

Я — человек. Этим и интересен. Об этом и пишу. Пишу то, что отстоялось в памяти. Другое — почему я себя человеком считаю.

Память

Фамилия — Громов: очевидно, когда-то, кого-то из древних моих предков убило молнией. А думали, что громом. Знаю свою родословную только до дедок и бабок. Громов-дед умер от горячки, когда отцу было полгода. Оба деда пахали землю: один — на Брянщине, другой — в Новгородской губернии.

Главное

Родился 8 марта, отчего всю сознательную жизнь мучаюсь и день рождения справляю 9-го; год рождения 1937-й, место рождения — город Хабаровск.

Состав семьи

Отец: Родион Николаевич Громов — начальник геологоразведочной партии. Перед войной работал в верховьях Колымы. Последнее письмо получено в конце 1941 года. Весной товарищи сообщили, что умер от крупозного воспаления легких и похоронен в Перекатном.

Мать: Елена Павловна, преподаватель истории в школе.

Брат: Андрей — на два года старше меня. Учительствует в Благовещенске. Литератор.

Отчим: Всеволод Петрович Быков, служащий в морском порту. Ныне на пенсии.

Громовых в Союзе больше чем достаточно. Даже обидно.

1-е воспоминание (понятия политические)

Убитая рыжая лошадь на дороге между Шимском и Медведем (недалеко от Старой Руссы); до бабушки, в Уторгош, не доехали — из Медведя навстречу гонят скот. Едем в Старую Руссу на фронтовой машине.

— Кто убил коня? — спрашивает Андрей (ему шесть лет).

— Его убили фашисты, — отвечает политрук в пилотке и с зеленой флягой на ремне.

— Кто-кто? — вмешиваюсь я.

— Фашисты, — говорит Андрей. — Они немцы.

Конец июля 1941 года.

До сорок шестого года был уверен, что все немцы — фашисты.

2-е воспоминание (понятия практические)

Эвакуируемся — едем домой. На одной из станций мама купила нам сырого молоха. Выпили. В вагоне на полу нашел зеленый огурец и съел. Пронесло с кровью. С тех пор никогда не пью молока в таком страшном сочетании.

3-е воспоминание (понятие о будущем)

Буду горным инженером. Как папа. Буду лазать по горам и искать золото (мамино кольцо на пальце из чистого золота) и «тулмалин» (кристалл турмалина стоял на отцовском столе — наследство). Это будет тогда, когда разобьем всех фашистов, то есть немцев.

Дурные наклонности

Четыре года. (Снова эвакуация.) Наш товарняк остановился на полустанке. Напротив стоит эшелон, идущий на фронт. Солдаты угощали детей сухарями и довоенным печеньем. Мне досталась печенина. Выхватил из рук солдата зубами.

— Ты мне, малыш, чуть палец не откусил.

— Как тебе не стыдно? Как собака! — рассердилась мама. Огорчился. По-моему, плакал. Потом заснул. Первый раз в жизни летал во сне за сухарем. Поймал его на лету зубами и снова взлетел. Как ласточка!

Семь лет. Таскаю из дому папины бритвы «Стандарт» (папы нет — бриться некому) и продаю на барахолке по 30 рублей пачка. Иногда беру пачки китайского чая — тоже по 30 рублей. Деньги складываю в отдушину под домом.

Однажды нашел на чердаке пачку стеклянных фотопластинок «Фотокор». Принес на базар. Содрал черную бумагу, разложил и начал торговать поштучно. Никто не покупал. Очень удивлялся: пластинки-то были совсем новенькие, желтенькие.

Накопленные 147 рублей украли. А я хотел купить два килограмма мороженого и всех накормить. Мороженое стоило 120 рублей килограмм. Пришлось попробовать всего один раз. Мороженое со льдинками — страшно вкусно!

Мама все узнала. Плакала: «В колонию отдам! Не нужен мне такой!» Я ревел. Не отдала.

Восемь с половиной лет. Дома у Юрки Буслаева есть махорка. Мы крутим цигарки, залезаем на чердак и курим, не взатяжку, но до тошноты. Разговариваем о том времени, когда везде будут папиросы.

Девять лет. В институте микробиологии Пастера, что и по сей день стоит на углу улицы Шевченко и бульвара, плохо хранили коробки с ампулами противостолбнячной сыворотки. Если метко их бросать с крыши дома, они разрываются под ногами у прохожих. Прохожие пугаются.

Корни романтизма

Амур. Утес. Бесконечная и свободная даль левого берега. Мутная теплая вода летом. Розовые торосы зимой. Старый рыбак Кириллыч Оловянников с лодкой и переметами. Катание на льдинах по весне. Еще ржавые обрывы от парка к Амуру, где лихо играть в пятнашки. Начиная с третьего класса, рыбалка с ночевкой и без. Мама прозвала меня «карасятником».

Рим стоит на семи холмах, Хабаровск — на трех.

Привезли в Хабаровск трофейные фильмы. Сложили в каменном сарае на берегу. Мы нашли лаз. По вечерам наша улица Шевченко — первая от Амура — плавала в белом дыму. Красиво!

На крючок перемета попался утопленник.

В анатомическом музее мединститута скелет Красноглазова (2 м 45 см!). Был он грузчиком, говорили. И однажды поймал бревно, сорвавшееся со штабеля.

Вокруг ливень слепой, а в нашем дворе его нет.

Купил в магазине «Учебные пособия» коробочку камней «магнитный железняк». Удивился, что ничего не притягивает. А на картинке в учебнике «Неживая природа» магнитный железняк весь был обвешан железными иголками. Мама дала компас отца. Стрелка бегала за купленным черным камушком, а за простым — нет.

Дом двухэтажный, старый, построенный каким-то акционерным обществом. Печати общества на крыше, на оцинкованных листах, сохранились. Дом кирпичный. Стоял на улице Шевченко слева, если вверх к Комсомольской площади идти. К окну на втором этаже, к нашему окну, протягивалась лапа корявой лиственницы. Выше — поликлиника, ниже — яма с затхлой зеленой водой, где ходят наши модели под парусами, еще ниже склады, крытые оцинкованным железом, в самом низу речной вокзал, за ним — нижний базар, дальше вонючая речка Плюснинка.

Между домом и Амуром бараки и речной порт. В четвертом классе купил лодку за двадцать рублей — маленький гробик, который выдерживал лишь двух пацанов. Двадцать ведь рублей! Поставил перемет, три дня рыбу ловил. Снял одного верхоглядика, касаток больших с десяток и пару плетей. И все это рядом с берегом. Старый нанаец спрашивал, видя нас в этой лодке в шторм: «Рыбку кормить бутем?» Но не успели: на пятый день лодку отобрал речной милиционер в черной форме и с шашкой на боку. Удирал от него на «гробике», но не сумел.

Учение

Читать научился в детском саду. Считать тоже. Учебу в первом и во втором — помню смутно. Учительницу звали Александра Павловна. Похвальную грамоту получил только в первом классе.

Первая книга

«Война и мир» Толстого. Поразила толщиной. Читал очень долго. Но, по-моему, осилил несколько страниц после письма на французском. Потрясла «Тимур и его команда». Читала мама. Сразу же решил стать Тимуром, и Женей, и Квакиным. Квакиным — потому что сильно хотелось яблок.

Брэма смотрел каждый день. Особенно зверей и рыб.

Экзамены

Первый был в четвертом классе. Волновался страшно: три пятерки, одна четверка за изложение. С тех пор ненавижу излагать чужое. Все другие экзамены, а их в жизни было около семи десятков, воспринимал равнодушно.

В пятом — мама водила меня в музыкальную школу на экзамен. Сказали, что слух у меня очень хороший. Но не учился — денег не было.

Победа

До нее были сводки Совинформбюро. Были разговоры в детском саду о том, что «Мы фашистских гадов победим, а Гитлеру и Герингу под зад пинка дадим». Были рисунки для наших героев-красноармейцев. Были песни на утренниках: «Вставай, страна огромная», «Мы не дрогнем в бою за столицу свою», «Есть на севере хороший городок», «Ой туманы мои, растуманы». Были страшные геройские фильмы: «Человек № 217», «Секретарь райкома», «Зигмунд Колосовский». Были нестрашные веселые фильмы: «Приключения бравого солдата Швейка», «Антоша Рыбкин» и «В шесть часов вечера после войны».

«У меня папу убили, мой папа герой», — говорила девочка Лена Рюмина из средней группы. Я завидовал ей: мой папа давным-давно ушел куда-то в тайгу и не мог быть героем. Убили кого-то у Полины Ивановны — нашей воспитательницы. Она закричала и выронила из рук тарелку со щами и обварила мне левую руку ниже локтя. Многое еще что было. А потом наступила победа.

Много солнца, радости. Иду по улице Карла Маркса. Прямо по самой середине. Все идут. Люди шумят, кричат, смеются, плачут. Чего плакать? Тепло. Войны нет. Иду, важно смотрю по сторонам.

— Эй, шкет, подержи-ка! — парень с желтой фиксой в кепке-восьмиуголке протягивает мне край длинного лозунга. Я еще больше заважничал. Наверняка все смотрят на меня. Парень полез по водосточной трубе — в зубах другой конец. Теперь все на него смотрят. Долез до второго этажа, привязал к трубе свой край полотнища. Спустился. Взял у меня мой конец и полез на другую водосточную трубу.

Лозунг полощет ветром. Читаю:

«Наше дело правое — мы победили!»

Заметил, что последняя буква новая, а предпоследняя была «М». Ну конечно же я знал, что так и будет. Все знали!

А за войной с Японией не уследил — очень уж быстро кончилась.

Нелегальщина

«Декамерон». Ничего не понимал, но что-то смешило и смутно волновало. В конце 45-го японские открытки с голыми. Смотреть было стыдно, но смотрел. Еще «Сократические сочинения» Ксенофонта Афинского. Читал только потому, что мама сказала: «Это тебе еще рано». Скучнейшая книга! Однако уловил, что глаза навыкате, большой рот, картошкой нос и громадные, как у слона, уши — не так уж и плохо.

1946 год

Зима. Стоим в очереди за жмыхом. Мы — днем, мама — ночью. Нашей Зорьке, которую мама купила козленком два года назад за девять тысяч, нечего есть. Нам тоже нечего есть. Мы с Андреем очень любим жмых.

Социализм и коммунизм

Этими понятиями интересовался давно, когда еще в школу не ходил.

Мама сказала: «Социализм — это когда «кто не работает, тот не ест». Мне было понятно, но не совсем: никто ведь из нас, мальчишек и девчонок, не работал. Но мама объяснила, что мы еще маленькие и за нас работает она, и она нас кормит и одевает, а когда мы вырастем, а она состарится, как бабушка Агаша, то тогда будем работать мы и кормить ее. То, что мама работала в школе за троих (тогда учились в три смены), это правильно: одну смену за себя, вторую — за Андрея, а третью — за меня. Жаль только, что у мамы поэтому совсем не было свободного времени.

Андрей сказал: «Коммунизм — это «от каждого по способности, каждому по потребности». Андрей все знал; он учился уже в четвертом классе и был круглым отличником.

Что такое «способности», я тоже знал, потому что учительницы, каких я помню, говорили моей маме, что я мальчик очень способный, но рассеянный, неусидчивый и невнимательный. Что и Андрей объяснил довольно просто: «Ты, например, хочешь заводную машину? Ну вот…»

И тогда я понял, что в коммунизме мне при моих способностях будет очень хорошо.

Ходят слухи

Витька Жуков, мой сосед по дому, стащил у меня старую волейбольную покрышку. Я его поймал. Он божился и «давал зуб», что обязательно притащит ее мне. Соврал. Попутал — во второй раз: «Смотри. Ноги выдерну, спички вставлю». Опять надул. В третий раз подкараулил его и сразу же дал по шее.

Сильно дал. Он заревел, отбежал в сторону, слезы вытер и как завопит:

— А твой отец золото украл! Он вор! Вор! Вор! И все говорят, да! И правильно, что его расстреляли!

Помню только, что лежал я на Витьке, за уши держал его голову и изо всех сил бил ее о булыжники мостовой. Витька был уже без сознания, а я все долбил и долбил его головой о камни. Наверное, бы убил. Говорят, оттащила какая-то женщина. Говорят, что когда волокли меня домой, я рычал, царапался, кусался, визжал. А потом…

В первый раз в жизни со мной случилась истерика. — Кричал, захлебываясь: «Мама! Мамочка милая! Мой папа вор?! Да?.. Его расстреляли? Да? Ой мамочка, мамочка, мааа…»

Мама моя прижала меня к себе, гладила мою голову, целовала в висок и говорила негромко и быстро-быстро:

— Нет-нет-нет. Нет, Пашенька, не слушай никого, нет-нет…

А сама заливалась слезами. И эти слезы смешивались с моими. И лица у нас обоих были скользкими. Потом я потерял сознание.

Пролежал в постели дней пять. Лежал и думал: «Неужели правда? Не может быть, не может быть, не может быть… Но мама, мама. Почему она так плакала?»

Портрет отца висел на стене. Отец был в лохматой шапке, с бородой в инее. Как Дед-Мороз. Глаза у него были добрые, ласковые. И я опять заплакал безутешными, горькими детскими слезами.

Когда вечером пришла мама, на моем лице не было ни одной слезинки, только холодная пустота в груди.

— Мама, — сказал я, — давай портрет папин не будем снимать. Ладно?

Дорога

«Феликс Дзержинский» — на носу, на корме и на спасательных кругах. Остальные надписи не по-русски. Мама, Андрей и я плывем, или, как сказал бы старый амурский волк Кириллыч, «идем» в Магадан. Приятно качает. Но маме очень плохо. А какая-то женщина с зеленым лицом кричит: «Ой, помираю!» Ей, наверное, совсем худо.

«Магадан — это такая даль», — говорили маме все знакомые. Зачем же мы плывем в «такую даль?»

— Мама, зачем?..

Москва

Хабаровск — это материк.

Москва — тоже материк, но вдобавок еще и «Запад». «Запад» там, где Москва. Москва — это что-то очень далекое, громадное и сказочно прекрасное. Недаром приезжие москвичи называли наш город дырой. А в Хабаровске говорили, что Магадан — дыра.

Магадан показался мне вполне нормальным городом. Но все-таки он был, конечно, хуже Хабаровска. Несравненно! Мама жаловалась, что сопки здесь голые и низкое небо ее угнетает.

Но что же такое Москва, если даже Хабаровск по сравнению с ней дыра?

Ах, ну конечно же! В Москве Кремль. Если бы Кремль был в Хабаровске или, на худой конец, в Магадане, то эти города тоже не уступили бы Москве.

Кремлевские звезды над нами горят.
Повсюду доходит их свет.
Хорошая Родина есть у ребят… —

звонким вдохновенным голосом декламировал я. И хор дружно подхватывал:

И лучше той Родины нет!!!

Мы стояли на сцене во время торжественного заседания, посвященного тридцать первой годовщине Великого Октября, подтянутые, в белых рубашках, с красными галстуками, и нам аплодировал весь зал.

И казалось мне, будто я в Москве.

Приятное

В портфеле нашел записку: «Павлик, давай будем с тобой дружить».

Писала — она. Кто — не знаю. Ходил несколько дней счастливым.

Работа

До пятнадцати вообще не работал.

Бегаем с ребятами на пирс в бухту Марчекан. Ловим навагу. Два часа — штук семьдесят. Себя кормим, соседей. Иногда ходим по чужим домам и продаем по двадцать копеек за штуку. Берут. Выручку делим — и в кино. Если денег много, покупаем спирт и шоколад. Растапливаем шоколад, заливаем спиртом и по очереди сосем через трубочку. Ничего. Только голова потом побаливает.

Школа

В Хабаровске моя школа № 5, в Магадане — № 1. Белая. Четыре этажа. Парадный подъезд с лестницами на два марша. Учусь в 5 «А» классе. Избрали председателем совета отряда. Пытаюсь что-то организовать. Не всегда получается. За что хвалили наш отряд, так это за сбор подписей под обращением Всемирного конгресса сторонников мира.

Чтение

Глотал все без разбора. Любил читать ночью под одеялом, когда только тоненький лучик света пробивается.

Четверть стиха

Влюбился в Аллу Черненко из 7 «Б». В Аллу все влюблялись. Посвятил ей четверостишие. Подбросил — никаких результатов. Привыкла к поклонению. Помню только одну строчку: «Любовь нас сгубит обоих!»

Вскоре читал Лермонтова и наткнулся на стихотворение «К ***». Стало стыдно за свое. Писать стихи бросил.

Партия

Магадан — столица Колымы. Колыма — страна геологов. Все геологи работают в партиях. Мой отец был начальником партии и членом партии. Геолог и партийный — понятия для меня совершенно одинаковые. Как-то даже поспорил об этом «на американку». Проиграл.

Арест

Стянули на базе автопокрышку. Покатили вниз по улице. Поймали только меня. Отвели в отделение. Записали адрес. Проверили — не соврал. Сижу на деревянной лавке. Больно. Стыдно.

— Беги, пацан!

Встал. Двое милиционеров втащили вдребезги пьяного мужика: ватник — лохмотья, лицо в крови. Мужик вырывался и матерился. Стало не по себе — убежал.


Стоп. Детство кончилось внезапно. Началась юность. С этого момента общие узлы двух автобиографий: моей и Владимира Владимировича Маяковского, которым только в детстве можно было давать одинаковые подзаголовки, — распались. Неудивительно! Его путь был выбран. Сомнений для него нет. Для меня все на свете — «так называемая дилемма». Она сосет, томит. Он в пятнадцать уже встает на путь служения революции, затем — революционному искусству. Я в пятнадцать — не знаю, где начало, в чем начало, какое оно. А еще комсомолец! Разные люди? Вероятно. Эпохи? Очень может быть.

Но продолжаю, придерживаясь хронологии. Итак, мне пятнадцать лет.

1952 год

Мама вышла замуж. Это ее дело. Он какая-то «шишка» в Нагаевском морском порту. Он носит черную шинель и фуражку с крабом. Он веселый, добрый. Инстинктивно сторонюсь. Здесь ревность и еще что-то. Он умный: с нами не заигрывает.

Что делаю? Учусь. Играю в волейбол. Хожу на каток. Мечтаю о любви. Весной пришла первая. Был уверен, что настоящая.

Формирование вкуса

Первое, что потрясло, — «Флейта-позвоночник». Потрясло название и строчки:

Это, может быть.
Последняя в мире любовь
выразилась румянцем чахоточного.

Принял без оглядки, без оговорок. Начал читать запоем. Все подряд. В голове сумбур. В мозг врезаются отдельные строчки вроде:

Плакатные —

Я хочу,
чтоб к штыку приравняли перо.

Лирические —

…я стал на четвереньки
и залаял:
Гав! Гав! Гав!
И никто не поймет тоски Петра —
узника,
закованного в собственном городе.

Гражданин заслонял лирика. А хотелось лирики. И не такой, какую я вычитал из альбома Веры Лаптевой, в назидательных строках: «Любовью дорожить умейте…» и т.д.

Хотелось необычного, настоящего. Но полное собрание сочинений мне не попадалось. А «Избранное» — оно и было шибко «избранным».

Братья

— Андрей, зачем ты так говоришь? Неужели ты всему веришь?

Молчание.

— Андрей, но этого не может быть! Чтобы наш отец!.. Молчание. И затем:

— Мне не нужен он.

— Что?! Что ты говоришь, Андрей?

— Мне из-за него столько досталось!

— Ух и сволочь ты! Гад ты, Андрей!.. Маму жалко.

Никто не вечен

2 марта. Начал вычерчивать графики температуры и давления крови. Волновался, но не очень. С НИМ ничего не может случиться! ЕГО болезнь — все равно что у нас грипп; сколько раз мы болели гриппом, а ОН в первый раз. Даже когда в прорубь провалился, не заболел. Железный человек!

5 марта. Толпа перед репродуктором была неподвижна, по засосала как водоворот. Пустота. Тишина. Глухая пустота. Звенящая тишина. Все. ЕГО нет. Умер. Умер? Не может быть! Все ясно — смертен. Даже ОН смертен.

Глаза уткнулись в землю. И на землю закапали горячие капли. Глаза ест. В горле першит. Душно.

Как в приложенных к уху часах, монотонно стучит: «что… теперь… будет… что… теперь… будет… — что же?»

8 марта. Спирт нигде не продавали. У меня припасена бутылка на день рождения. Когда стемнело, втроем (я, Генка Горбунов и Радик Мазур) пошли «праздновать» мои шестнадцать лет.

Распили бутылку из стаканчиков. Запили абрикосовым соком. Про меня забыли. А в разговоре все прежнее: «Что теперь будет?».

С запозданием

Ровно через пять лет узнал, что 5 марта 1953 года скончался любимый мой композитор Сергей Сергеевич Прокофьев.

Заработки

Экзамены сдал. В городе торчать целое лето не хотелось. Пошел в геологоразведочное управление. Не хотели брать — несовершеннолетний. Хлопотал за меня Родыгин Никодим Палыч (когда-то работал с моим отцом). Уехал рабочим в поисковый отряд.

Все лето бродили в районе севернее Сеймчана. Все лето завьючивал и развьючивал лошадей, ставил палатки, рубил кедрач, жег костры, заваривал кашу, ходил в маршруты, таскал рюкзаки, копал шурфы, мыл шлихи, собирал грибы, морошку, голубику, охотился, ловил хариусов, пил, ел, спал, давил комаров, мошку, гнус, пел песни. Кажется, и все… Да, научился курить.

Краем уха услышал однажды о себе: «Хороший парень». Обрадовался. Заработал около трех тысяч. В старых, разумеется.

Призвание

Детское «по горам лазить» в конце лета превратилось в потребность. Хотелось бесконечного лета, таких бесконечных удачливых дней, когда каждый из них — открытие. Нравились простота быта, простота общений и ледяные реки, и ручьи с хариусами, и горы с кедрачом и кедровыми орехами, с медведями, и мокрые тундры с озерами, с болотами, с морошкой, с черникой, и сухие тундры с белыми грибами, и упавшее, почти сомкнувшееся с землей северное небо, и то, что я чувствовал себя здесь здоровым, сильным, все умеющим — счастливым.

Да, пусть другие, пусть другие становятся поэтами, играют в кино, водят воздушные и морские лайнеры, строят высотные дома, садят лесозащитные полосы, роют каналы, учат детей, лечат, играют в футбол. Пусть они делают что хотят. Я же буду ходить по земле, там, где еще никто не ходил, и открывать месторождения. Моя работа, моя участь, моя судьба — геология.

Стало легко, просто и все-все ясно. Будущее — освещенные солнцем склоны гор и долины рек, и среди них я — человек — царь природы в своем доме, на своей земле.

Запоем читаю «Общую геологию» Грюше и геологический словарь. Слова — «магма», «метасомотоз», «тектоника», «лабрадорит», «гипобиссальная разность», «касситерит» волнуют своей загадочностью. От них веет чем-то чистым, великим. Они манят в глубь земли. Я закрываю глаза и в хаосе непонятного плыву в зовущие неведомые дали.

Первая
…а бог такую из пекловых глубин,
Что перед ней гора волнуется и дрогнет,
вывел и велел:
Люби!

Влюбился. 7 ноября. Пропал. Стыдился, краснел. Не спал ночами. Думал, думал. Все про себя — все великая тайна. Первая. Неповторимая. Острая. Кажется, нет ничего на свете сильнее. И чистая-чистая. Без нее жить — не жить.

Я ее любил три года. Может быть, больше; может быть, меньше — неважно.

Если бы это было сейчас! Нет, не нужно! Она была, она вытянула из меня все самое лучшее. Она прошла. Но слава ей!

Снова дорога

До свидания, «столица колымского края»! Высота 2500. Подо мной море. Справа Джугджур. Впереди Хабаровск. Далее — Ленинград.

Храм горной науки

Серые от копоти колонны: раз, два, три, четыре… двенадцать! Высокий портик. Распластанные вдоль Невы крылья здания. Здание приземистое, но легкое. Читаю: «…русским зодчим Воронихиным… охраняется государством». На фронтоне два ордена: Ленина и Трудового Красного Знамени. На левом крыле мрамор мемориальных досок.

Трепещу. Подал документы на ГСПС[1]. Еще на факультете есть три специальности: РМ — разведка месторождений, РГ — гидрогеология и РТ — техника разведки. Проходной балл на ГСПС и РМ — 29 из 30, на РГ — 28, на РТ — 27. Сейчас у меня пока 24.

«Познаются в беде»

Экзамен по физике. Последний. Физик, как коршун, глаз не спускает. Потеть кончил. Кажется, пронесет. Отдыхаю и набираюсь сил. Смотрю по сторонам. У соседней доски лохматый парень. Тоже отдыхает. Скольжу глазами По его задаче. Боже мой, какой он дурак! В квадрат не возвел! Физик как коршун! С безразличным видом поворачиваюсь лицом к доске и пишу: g2… g2… g2… Усиленно кошу глазами в его сторону — нет, не видит. Идиот! Подмигиваю — никакого внимания. Задом, как художник, пячусь от своей доски. Теперь физик не увидит моего лица. Делаю страшные глаза, гримасничаю. Наконец-то! Он заметил мое лицо. Несколько раз перевожу взгляд с его доски на свою. Понял. Увидел. Задумался. Иду к своей доске, стираю тряпкой и пишу какую-то ерунду для маскировки. Он стоит думает. Медленно, как бы нехотя, стирает решение и пишет правильно. Молодец!

И я, и он взяли по четыре балла. Итак, у меня 28.

— А у тебя?

— Двадцать девять.

— Повезло тебе. На РМ проскочишь, а я только на гидрогеологию. Ну да черт с ним! Как тебя зовут?

— Окунев Саша. А тебя?

— Павел Громов. Ты откуда?

— Из Львова. А ты?

— Из Магадана.

— Ого!.. Спасибо тебе.

— Не за что.

— Ты где живешь?

— Пока в «общаге». Скоро выгонят.

— Давай искать комнату на пару.

— Где?

— На Малковом переулке. Там собираются бездомные — «весь Петербург»!

— Пойдем, но чтобы не дороже трехсот на двоих.

— Конечно!

— Ты будешь Окунем. Для меня.

— А ты — Громом.

— Пойдет.

Система

Системы не было. Первую сессию чуть не завалил. Страшным усилием (за четверо суток — 8 часов сна, остальное работа) выцарапался. Стипендию получил.

К концу пятого курса система укрепилась. Если бы был шестой, то она достигла бы совершенства. К сожалению, нужно было кончать. Система — великая вещь!

Практики учебные

1956 год. Саблино. Тосно. Поповка. Красные песчаники, синие кембрийские глины, силурийские известняки. Фауна — коричневые трилобиты. Водопад на Тосно. Родник с запахом сероводорода. Солнце! Солнце! Солнце!

Светить всегда, светить везде
До дней последних донца…

Ст. Солнечное. Ребристые дюны. Сосны, сосны, сосны… Под соснами на песке — шишки. Пасмурно. Серое море и ветер.

В голове Блок:

Я не люблю пустого словаря
Любовных слов и жалких возражении:
«Ты мой», «Твоя», «Люблю», «Навеки твой».
Я рабства не люблю.

Вышегород. Псковская область. «Скобаристан». Зеленые холмы. Озеро Локно. Озеро Петровское. Помешался на озерах. Красная церковь на горке. Не работает. Старик в церкви расписывает алтарь. Белая церковь — камералка. Теодолиты, нивелиры, кипрегели, рейки. День работы — и до пяти утра черный чай у костра. Я и Окунь. Окунь и я. Грезы — стихи, стихи — грезы. Песня: «Бьется в тесной печурке огонь». А где-то рядом, в пятидесяти километрах, Пушкинские горы.

1957 год. Крым!!!

1
Нам Крым казался райским чудом.
В туманах северной столицы
Мечтали мы налиться югом
И солнцем Крыма насладиться.
И все вздыхали: «Ох и ах!» —
О море, солнце и садах.
2
«Москва — Симферополь»
Степью по рельсам стучит.
Настроение —
Нельзя сказать, чтоб отличное.
Уж ночь давно.
Но никто не спит:
После столицы
Деньги считаем наличные.
3
Вот и Симферополь!
Пыль и духотища.
Солнца — море! —
Моря не видать.
Вас, курортников-пижонов, тыщи.
Нас же только девяносто пять.
Да за нами три души отставших катят. Кстати,
Собираетесь вы к морю ехать? —
Путь счастливый
(Не разбить в дороге лбы)!
Мы ж без грусти,
С сатанинским смехом
Уезжаем с Робертом в Саблы…
4
Брезента палатка.
Двенадцать душ в ней.
Кровать, одеяло —
Отрада ночей.
Место голое,
Как пуп земли.
Горок головы
Синеют вдали.
Рядом ребра
Белых куэст…
И печка есть
Сготовить поесть.
Постелишь одеяло —
В колючках лежи.
И нет комаров.
Ну чем не жизнь?
5
Здесь жили мы, и жили здорово.
На грушах, воздухе и щах
Не только мы, но наши бороды
Росли почти как на дрожжах.
6
Двести метров от печки до колодца —
Двести метров от колодца
До печки.
В сутки сто ведер —
Не шутки.
Сто ведер. Сто ведер!
Пот, пот, пот
По морде.
7
Но хватит!
Время описать вам
Всю тяжесть полевых работ.
Как по сестрицам и по братьям
Тек трудовой ручьями пот.
8
Таврика! Таврика! Таврика!
9
— Где ты, миленький Пашенька, был?
— В маршрут я, конечно, ходил.
— Где ты ноги свои замочил?
— По Альме по колено бродил.
— Где рубашку свою изодрал?
— По кустам от змеи я бежал.
— Где мозоли такие набил?
— По камням молотком колотил.
— Сколько точек ты смог описать?
— Ну вас к черту! Дайте поспать!
10
Мы живем на Ай-Петри весело!
Пьем чай снежный, едим шашлыки.
Не беда, что туманом завесило
В небо вздернутые клыки.
По спине закарстованной ползаем.
Счастлив тот, кто не ухнул в понору!
Счастлив тот, кто с восходом розовым
Любоваться выходит на гору!
А несчастный (знаете сами)
Тот, кто ночью стучит зубами.
11
Море, прощай!
Алупка, прощай!
Прощай, хаос и верхний и нижний!
Да, ЮБК — действительно рай!
Дай бог ему здоровья и жизни!

Это «Крымское ассорти» написал после практики Лешка Рутилов. Стихи напечатали в факультетской стенгазете «Геолог». Добавить мне нечего.

1958, 1959 годы. Кавголово. Буровая практика. Разглядываем буровые станки. Иногда за рычаги держимся.

— КАМ-500 — буровой агрегат довоенной конструкции.

— Какое старье!

— Это лучший станок в мире: прост, надежен и гениален, как лопата.

— Разве что как лопата.

Практики производственные

1958 год. Карелия. Сег-озеро, третье по величине после Ладожского и Онежского. В озере архипелаг островов. Остров Чопансари. Протерозойские кварциты ступенями спускаются в озеро. Нас трое: Глебова Галина Остаповна — старший научный сотрудник лаборатории докембрия, начальник отряда, Лена — старший лаборант, я — рабочий. Мы пытаемся найти базальный слой, кажется отделяющий нижний протерозой от верхнего. Я один мужчина. Вкалываю как вол. За это меня любят. И я всех люблю. Люблю Лену.

Карелия — слабость моя! Карелия — единственное место на земном шаре, где даже к обыкновенному человеку приходит Муза, спокойная, ясная, умиротворенная:

От грусти тихие,
от счастья светлые,
от гнева темные
Глаза Карелии.
Ночами летними совсем бездонные
Глаза Карелии.
Слезой кристальною вода наполнила
Глаза Карелии,
Как будто вспомнили
житье печальное
Глаза Карелии.
Древнее древности,
старее старости
Глаза Карелии,
Но нет тоски и нет усталости
В глазах Карелии.
И что-то кажется,
и что-то чудится,
и что-то снится им.
И шепчут тихо:
будет…
сбудется…
Леса ресницами.

Сам написал!

Этот размер приходит только здесь. В Карелии не могут родиться такие строки:

Дней
Бык
Пег.
Медленна лет арба.
Наш
Бог
Бег.
Сердце наш барабан.

Живи Маяковский здесь, он рубил бы и сплавлял лес, ловил щук и окуней, стрелял глухарей, писал акварелью картинки и стихи в ритме Калевалы. Короче, Маяковский перестал бы быть Маяковским.

Лена была замужем.

1959 год. Кольский. Нот — озеро шириной три километра, длиной шестьдесят. Сальные тундры высотой тысяча метров. Полумиллионная комплексная съемка. Окунь работает на соседнем листе. Это совсем рядом — километрах в ста пятидесяти.

Особенно запомнился маршрут под номером 13. Это не для суеверия, оно так и было.

Что было — долго рассказывать. По-моему, было все и все сразу.

Когда через три недели мы вышли из этой переделки, без лошадей, без продуктов, с лицами, на которых были видны только глаза и носы, начальница расплакалась. А вискозную майку на моем теле съел пот, и при желании от нее можно было отщипывать кусочки ткани.

В этот сезон я сделал свой первый самостоятельный маршрут. Обошлось без приключений, если не считать, что ружье потерял да раз заблудился.

Малый, 40

Этот шестиэтажный с угловой башней дом — символ студенческой вольницы. Для меня.

Облицовка — кафельный кирпич. Стены крепостные — только для бронебойных снарядов. Потолки три с половиной метра. Комнаты разные: узкие и широкие, но все неправильной формы — для того, чтобы за уступом могла спрятаться кровать. Поговаривали: раньше это был публичный дом. Выяснил — меблированные комнаты. Объяснили, что это одно и то же. Четыре долгих года я жил здесь. Вернее, четыре осени, четыре зимы, четыре весны.

В память врезались: две моих любви, четыре чужих свадьбы, одни крестины, три Новых года, два майских праздника, два диспута, пять вечеров, две драки, одно самоубийство.

Это то, что выбивало из привычной колеи. Остальные будни — средние и мелкие радости, огорчения, бессонные ночи, неустроенность быта, сабантуи, работа и люди. Все вместе — это неповторимое ощущение свободы, силы, уверенности, надежд. Грезы о будущем. Размышления о прошлом и настоящем. Музыка! Много музыки! Хорошей музыки.

Славный Малый, 40, — моя юность!

Когда-нибудь я постараюсь встретиться с тобой. Все, наверное, останется прежним. Я увижу тебя, и обязательно дрогнет сердце. Но что такое? Вхожу — вместо вахтера тети Поли другая стоит: «Ваш пропуск, молодой человек?» На почте девчонка сидит. Тоже чужая, не говорит: «Пляши, Паша!» Постучусь в комнату 141.

— Можно!

Войду, Сидит на моей кровати чужой парень, дергает струны гитары.

— ?

— Извините, я на одну минутку.

— ??

Осматриваюсь — чужое. Все чужое. Даже стены не зеленые, а не поймешь какие.

— ???

— Не удивляйтесь, я просто прожил здесь четыре года. Много лет назад.

Я прикрою дверь, и символ студенческой вольницы покачнется, а может быть, и рухнет. Потому что здесь теперь все не так. Все не так, как было! Потому что люди не те. Хорошие, наверное, люди. Но не те. Меня здесь нет, и моих людей тоже нет. Кончилось здесь мое время!

И выйду я на Малый проспект с тяжестью в сердце, сяду в 47-й автобус, доеду до «Лондона» — столовой, что стоит на углу Восьмой линии и Среднего проспекта, поднимусь на второй этаж, гляну на себя в громадное, во всю стену, зеркало и увижу, что я тоже уже не совсем тот, сяду за столик, закажу коньяк и выпью за процветание Малого, 40, за его нынешних обитателей, за то, чтобы им было так же хорошо, как и мне много лет назад.

«Лучше поздно»

«Павлик, пришли документы. Наш бедный папа действительно умер от пневмонии в Перекатном. Он ни в чем не виноват. Его оклеветали. Господи! А сейчас он оправдан. Это значит, что он такой же честный человек, каким и был всегда. Ты слышишь, сынок? Я не плачу. Мне давно уже нечем плакать. Не плачь и ты. Я так ждала этого дня! И я рада, да, это дико, но сегодня я чувствую какое-то облегчение. Должно же это было когда-то кончиться.

Я ездила в Перекатное, но могилы не нашла.

Спокойной ночи, мой сын. Спокойной ночи.

Мама».

Примирение

«…Я тебя прощаю. Ты, может быть, и не виноват. Но, Андрей, я, младший твой брат, тебя прошу, думай впредь больше собственной головой. Тебе писала мама? Она закончила, наверное, письмо в том же духе, что и мне: «Спите спокойно, люди Мадрида, и пусть несчастье никогда не становится на вашем пути». Так? Этот образ ночного сторожа с колотушкой меня действительно усыпляет. А что мы во сне? Случись беда, то спросонья мы в лучшем случае будем колотить пустоту кулаками.

Держи хвост пистолетом.

Целую. Павел».

Распределение

В двух группах гидрогеологов сорок пять человек. Больше половины — ленинградцы. А мест ленинградских около двадцати. Но драк из-за мест почти не было. Одно место — Магадан. Мое: сам бог велел. Да никто и не претендовал. Теперь только защититься — и лечу!

Диплом

Сдав за четыре года и девять месяцев обучения в горном сорок один экзамен и энное количество зачетов, написав дипломный проект на тему «Геологическое строение, гидрогеологические условия района Верхне-Туломской ГЭС и проект детальных инженерно-геологических исследований под основание плотины», я предстал перед Государственной экзаменационной комиссией и защитился. Была ли у меня радость — не помню.

Посвящение в горные инженеры состоялось через два дня после того, как все защитились. Балкон на четвертом этаже Малого, 40. Стою по пояс голый лицом к проспекту, спиной — к раскрытой двери и смотрю на деловито снующих внизу людей. Пах! Пробка от шампанского ударила в спину. По спине потекли ледяные шипящие струйки. Что-то сжалось внутри. Торжество и грусть — еще один этап моей жизни пройден.

Итак, я — горный инженер.

Извечное
…Где сыщешь любовь при такой неперке?
Все равно что в автомобильном Нью-Йорке
на счастье искать подкову.

Что верно, то верно.

Ладно. Оставим. Об этом после как-нибудь.

Конец начала

В отделе кадров Северо-Восточного геологического управления мне дали направление в Восточную комплексную экспедицию. Я не возражал.

II. То, что случалось потом

Отношение к Пуссену

Я не знаю, где больше всего на свете дураков. Слышал, что вроде бы есть даже остров Дураков. Или был. Или люди его придумали. Во всяком случае, уверен, что я смог бы стать хорошим губернатором этого острова.

Началось с того, что, обернувшись ко мне, она сказала:

— …Бёлль мне нравится, а к Хемингуэю я отношусь не более чем с почтением… И знаете почему?

А лодка выскочила из-за поворота, и мы с Саней увидели, что метрах в тридцати ниже поперек реки лежит дерево. Тридцать метров — это секунд десять-пятнадцать, не больше.

Мы «воткнули» шесты с левого борта в валунное дно. Нашу НЛ-5 сразу развернуло боком. Как лодка не перевернулась — загадка. Но мы крикнули: «Раз!», навалились на шесты, да так, что чуть грыжу не нажили, — черная, сверх всякой меры груженная резинка скользнула к берегу, и в тот же момент Саня, как хоккеист после двух минут штрафного, пулей выскочил за борт.

Лодка пошла кормой вперед — к дереву… Но дудки! Саня упирался изо всех сил, намертво вцепившись в звенящий носовой конец.

Вода вокруг точно взбесилась! Лодку ворочало то вправо, то влево, будто собака извивалась, протискиваясь сквозь прутья узкой решетки. Вот-вот опрокинет Саню, и тогда… Но Саня оказался надежным якорем. Мало того, он даже умудрился подтащить лодку к берегу, и она замерла на спокойной воде всего в каких-то пяти метрах от страшного ствола, за которым грохотал водопад.

На берегу у меня противно задрожали ноги, руки, спина. Саня молча сел на борт лодки и задумчиво принялся стягивать сапог. А она…

Она сняла очки, достала платок, протерла стекла, забрызганные во время Саниного прыжка, снова надела очки и произнесла следующее:

— А вот Шоу!.. Не Бернард, а Ирвин, — уточнила она. — Шоу всегда создает настроение чего-то необычного, особенно в новеллах. Какое-то, знаете, тревожное чувство… Это мне нравится, — добавила она и выжидательно посмотрела на меня: что отвечу.

И вот как раз в тот момент я, здоровый парень, с трезвой головой, открывший за свою недолгую жизнь рудопроявление и минеральный источник и прошедший, как сам считал, огонь, воду и медные трубы, именно тогда я почувствовал себя абсолютным дураком.

А может быть, действительно полминуты назад ничего не случилось? Может быть, не было поворота, не было рухнувшего поперек потока дерева? Не было отчаянных усилий ради того, чтобы избежать катастрофы? Может быть, вообще мы не здесь, а где-то далеко-далеко, в теплой, уютной комнате, где светит бра, а все сидят в креслах вокруг журнального столика и, потягивая кофеек и покуривая сигареты, наговорившись «за геологию», начали говорить «за искусство»?

Мне хотелось протереть глаза и потеребить нос. Кажется, я это и сделал. Огляделся. Нет, все вроде бы на месте: и тот же гул реки, и тот же ствол тополя, через который перекатывается вода, и серые тучи над горизонтом, созревшие до такой степени, что могут в любую секунду заморосить на неделю… Э, да вон и Саня сидит на упругом борту черной резинки и выливает воду из сапога. Все как надо. Все как и должно быть.

И после того как мы разгрузили лодку, перенесли ее по ту сторону ствола, перетащили вьючный ящик, палатку, спальники и другое свое барахло, снова уложили его по местам, уселись и, оттолкнувшись, поплыли дальше, ко мне снова пришло ощущение театральности всего происходящего. И причиной тому была она.

Мы сплавлялись вниз по Правой Быстрой маршрутом. День или два сплавляемся, а затем два-три дня отрабатываем кусок нашей площади по долине какого-нибудь притока, но уже пешком.

До того памятного дня, о котором я только что рассказал, погода стояла отличная, что твое бабье лето на материке. Шла первая половина сентября.

А в тот день погода испортилась. Да и пора бы уж ей: побаловала — и хватит.

Вверх по долине подул холодный ветер. «Зазусманило», — прокомментировал Саня. «Благо, дождя пока нет», — сказал я.

Было бы благо, если бы не она. Я по натуре своей не женоненавистник, но в маршрутах не перевариваю я женские штучки. А тут черт попутал: согласился в свой последний маршрут взять для стажировки этого молодого специалиста с законченным университетским, которого угораздило появиться у нас в конце самого сезона.

Нет, не сразу так. Я долго отнекивался, отказывался. Но «железных» доводов не хватило, и начальник партии (о нем расскажу позже) все же распорядился. В конце концов я и сам подумал: «Пусть прокатится на лодочке по реченьке. Жалко, что ли?»

А эта реченька с первого же дня пути показала нам свои зубки. После того как мы выгрузились из вертолета, надули лодку, завьючились и отчалили, прошло не больше получаса, и вот первая остановка — здоровенный перекат. А там пошло-поехало: завалы — перекаты, перекаты — завалы… В отдельные дни удавалось проплыть километра три — не больше. И это-то при сумасшедшем течении! А пота сколько?! Сколько нервов?!

После того самого раза, когда мы чуть не залетели под завал, плыть стало и легче и труднее. Легче — потому что русло углубилось, и всяких пакостей встречалось значительно меньше, труднее — потому что река стала петлять.

А тут она! Как с ума сошла. Будто ее ничто не волновало, будто все ей нипочем. Саня не даст соврать: буквально перед каждым поворотом она начинала излагать свои доморощенные взгляды на литературу и искусство. И когда после очередных треволнений, потому что поворот он и есть поворот — пока не проскочишь, шиш дальше увидишь, слышал я очередную ее эффектную концовку, то чуть в воду не лез от злости. Мне до спазм в глотке хотелось крикнуть ей в лицо: «Ну, кого ты из себя корчишь?» Хотелось, а молчал. Воспитали меня так. И все-таки не выдержал и после очередного ее выступления как-то раз не без яда заметил:

— Почему, чуть что, тебя просто-таки разбирает? Ты, случайно, не собираешься менять профессию? Ну, на худой конец, стать музыкальным критиком, что ли? — вспомнил я Паниковского.

Она усмехнулась и промолчала.

Вопрос повис в воздухе крючком, и к крючку можно было бы привязать удавочку. Для себя.

Я бы, наверное, по сей день так и ходил в дураках, если бы не случай.

Однажды, после дежурного поворота, мы с Саней зазевались, не успели вытолкнуть лодку на тихую воду и попали в стремнину, которая, описав дугу, почти вплотную прижала нашу лодку к левому берегу. Положение не из приятных: берег обрывистый, высотой около трех метров. Нечего было и думать о том, чтобы пристать к нему на такой скорости. Единственный выход в подобной ситуации — держаться подальше. Мы с Саней дружно, в два шеста отталкивались от обрыва. Она рассказывала нам о своем отношении к Пуссену.

Оставалось только обогнуть затонувшую корягу под левым берегом, громадную, с обломанными острыми сучьями, похожую на растасканную кучу металлолома. И тут беда — Санин шест угодил в расщелину, и его как рванет из рук Сани!

Нос лодки мигом завернуло к берегу, и ее, несчастную, беспомощную, боком понесло на корягу. «Пропорет», — только и успел подумать, как моя мучительница, оказавшись лицом по течению, привстала, как будто собиралась убежать, и вдруг выпрямилась пружиной и прыгнула на коряжину.

Толчок был настолько сильным, что лодка сантиметров на тридцать вильнула в сторону, и этого оказалось достаточно, чтобы мы впритирку, но проскочили мимо страшного крайнего сука, который обязан был нас продырявить.

Дальше, метрах в двадцати, река, заканчивая свой бег по параболе, выходила напрямую, обрыв кончался, начиналась коса, и лодку, теперь уже не без моей помощи, выкинуло на гальку.

Еще из лодки я видел, как спасительница наша ушла под воду, потом всплыла и осталась на месте. Видимо, зацепилась или ухватилась за какой-нибудь сук, иначе бы ее прибило к берегу вслед за нами, а может быть, и пронесло мимо. А сейчас голова ее, как поплавок, когда на крючке замученная рыбина, то исчезала под водой, то снова появлялась. Видно, сук был слабоват.

Мы вскочили на ноги.

— Вот это ба-а-ба-а! — с восторгом протянул Саня. — Вот это да-а! — И заорал: — Бросай ветку! Слышишь?! Бросай ее! Плыви!.. Мы тебя выловим!

— Да не слышит она тебя! Лови ее здесь! — крикнул я и бросился по террасе к коряге. Секунд через десять я уже стоял напротив нее всего в каких-то трех метрах и кричал ей примерно то же самое, что и Саня.

А она, казалось, ничего не соображала. Когда голова ее всплывала, она хватала воздух и, я клянусь, шевелила губами. Взгляд перед собой, будто шла через пропасть по тонкому бревну. Надо было действовать.

Как спринтер на финише, я бросился назад к лодке. Суетясь и чертыхаясь, отыскал капроновый фал. Сломя голову мы вдвоем помчались к ней, и, обвязавшись фалом, я прыгнул в шестиградусную воду. Саня страховал.

Когда он нас обоих выволок на косу и мы совсем не по-человечьи, на четвереньках, проползли по скрипящей гальке, а потом с трудом поднялись на ноги, меня всего чуть судорогой не свело. А каково ей?

Она стояла бледная, посиневшая, со спутанными, слипшимися волосами и, еле разжимая рот, говорила:

— А Микеланджело действует на меня просто… — не докончила, упала на лодку и разрыдалась горько-горько, как трехлетняя девчонка, у которой отняли только что подаренную игрушку.

А после мы сидели у костра, во всем сухом, отогревались, беспричинно веселились, и меня несло по волнам славословия.

— Нет, — говорил я ей, — твой прыжок должен войти в историю геологии. Как выдающееся достижение! Да-да, только так! Ну, сама скажи, кто с тобой сравнится?.. Молчишь? Так вот, я тебе говорю, что ты переплюнула самого…

— Ребята, — перебила она мою болтовню, — вы не обращайте на меня внимания. Ладно?.. Когда я говорю… Мне всегда просто очень страшно… особенно перед поворотами. Просто мне ужасно страшно. — Она вздохнула. — И говорю я просто так, чтобы отвлечься… Просто для себя… Не обращайте внимания. Ладно?

Я оцепенел, словно она открыла мне истину, без которой жизнь моя теряла смысл. Что-то теплое шевельнулось у меня под сердцем, и все начало вставать на свои места. Оставалось только соединить некогда разрушенную цепь понятий одним недостающим звеном. Но сам это сделать я уже был не в силах.

— Как же ты рискнула? — пришлось спросить мне ее с натянутой улыбкой.

— Что — «как»? — растерялась она. — А что оставалось делать? — И вдруг славно улыбнулась и торжественно произнесла: — Мы, женщины, вступаем в борьбу только тогда, когда настоящие мужчины бессильны что-либо сделать. Это — закон природы.

Все! Я умолк. А Саня сидел, сидел, что-то прикидывал в уме и сделал последний заброс:

— А ты чего не отцеплялась, когда мы тебе орали?.

— Ну что ты, Санечка, я же совсем плавать не умею… Как топор, — добавила она и рассмеялась.

Потребность в хвосте

Кедрач горит жарко. Трещит, будто в костер соли сыпанули. Темнеет в семь. В восемь — ночь.

Ветер и звезды. Звезды чистые, голубые, как кристаллы аквамарина. Светят они пронзительно. Смотреть на них больно — глаза слезятся.

Отчего слезятся глаза? Может быть, от раскаленных добела углей внутри костра? А может быть, от дыма? А может быть, все же от звезд?

Пламя мечется под чайником. Ветер жар сносит. Вода закипает нехотя.

— Вы думаете, завтра дождь будет? — спрашиваю я Ковалева, то и дело поглядывающего на небо.

— Не думаю.

— Так почему же мы завтра стоять будем?

— Так надо, Паша.

— Двигать бы дальше. Скоро снегом дунет… Я говорю, снегом сыпанет.

— Возможно, возможно.

— Нам бы до снега перевал проскочить.

— А там, Паша, его уже по пояс.

— Да я-то знаю. Тем более…

— Слушай, Паша, ты завтра не хотел бы порыбачить? А? Если вверх по этой речке пойти, ямок должно быть там полно. А по ямкам могут быть гольчики. Можешь хоть на целый день.

— Это можно, но…

— Что «но»?

— Не понять мне: то подметки на ходу рвем, аж лошади в запарке, то как пароходы на рельсах.

— А ты, Паша, и не понимай. Зачем тебе так уж все понимать?

— Ну да. Я же стажируюсь или нет? Вы же меня на сей раз стажируете или нет? А все тайны, все мрак.

— Ладно, Паша, заваривай чаек и неси в палатку. Портянки свои не забудь.

В чайник, где клокочет невидимая черная вода, я бросаю с ладони чуть не полпачки грузинского, первый сорт, а другой рукой быстро, но плавно увожу в сторону поперечину, на которой чайник висит. Некоторые делают это на счет семь после того, как сыпанули чаю. Но я такой чай не пью — за семь секунд он успевает приобрести запах распаренного веника. «Веники», одним словом. Нужно чайник снимать с огня в мгновение, тогда чай как чай получается.

Я уношу чайник в палатку, где под моим спальным мешком доходит греча, заправленная тушенкой.

Зажег я свечку, возвращаюсь к костру за сапогами и портянками и вижу: обнял Ковалев шею Пегой, старой кобылы, поглаживает, похлопывает, треплет ее и лбом трется о лошадиную морду. Буяна где-то не видно. Палатка фонариком светится.

— Антон Иваныч, — зову я, — чай стынет.

Ковалев оборачивается, что-то бурчит непонятное, но идет следом за мной.

Утробу палатки освещает пламя свечи, беспокойное, как чем-то взволнованная мамаша. Пахнет лошадиным потом: седла здесь, чтобы не отсырели. На брезентовом полу кошма, на кошме мешковина, на мешковине чайник паром исходит. Достаю из-под спальника и ставлю рядом кастрюлю с кашей.

Ковалев основательно усаживается на войлок, кряхтя потихоньку, стягивает сапоги и облокачивается на свой еще скатанный спальник.

Начинаем есть жадно и поэтому молча. Но заварил я целую эмалированную кружку крупы и банку тушенки замешал. Это хорошая заправка для двух едоков, и хоть сухариков к еде не много — по одному на нос, донышко кастрюли мы обрабатываем без особого рвения. Да, кстати, и донышко-то суховато, не дошло до него мясо.

Отвалившись на спину, мы полежали немного молча, потом лежа обсудили вопрос, какая тяжесть приятнее: которая в голове или когда она в желудке, не споря решили, что лучше та, что в желудке, и после этого приступили к чаю.

Первый глоток чая, густого чая, заваренного на костре, чудодействен. Он как свежая кровь, как для тяжелых больных плазма. О, где ты могила того неизвестного купца, который первым через Внутреннюю Монголию, через Сибирь доставил славянам пахучие листья? Поклониться бы ей. Учредить бы там святое место для русских чаевников, потому как русский человек знает, что второй глоток чая ослабшего духом, головой, членами, продрогшего, промокшего, плюнувшего на все возвращает в то равновесие, в то блаженное состояние, с каким только и стоит жить.

Ковалев пьет медленно. Я часто отхлебываю. Я жмурю глаза от удовольствия. А глаза Ковалева, наоборот, раскрытые, тревожные, и я даже в полутьме чувствую, как зрачки его расширяются, пожирают серую радужную оболочку, и, если захочешь, можно свободно, как в распахнутые двери, войти через эти зрачки в его душу.

Но у меня не то состояние. Мне лень сопереживать. Поэтому я только фиксирую впрок, что вижу или угадываю. Приятнее же прокатывать или проигрывать в голове разную белиберду.

В тот раз, помню, я развивал такую вот идею: у нас в партии есть восемь лошадей, две собаки, кошка, обещали курицу подбросить, нынче вот поздно, а на будущий год добавим к этому козу, телка, поросенка, и сразу же телеграмму: «Есть еще один колхоз на Северо-Востоке»!

Я рассмеялся и начал было проигрывать другой вариант этой идеи, но Ковалев не дал.

— Сон мне, Паша, сегодня приснился, — начинает он, не глядя в мою сторону. — Стою я на шоссе, а с двух сторон на меня со страшной скоростью два гоночных автомобиля несутся. Прямо на меня! Я подпрыгиваю, подо мной — трах-бах! — приземляюсь на обломки. И не смейся, Паша. Кончай. Я же тебе не Райкин. Не для смеха говорю. Сон для меня такой дурной: встал — будто не удалось мне увернуться от тех машин.

— Чем же он дурной? Не мечтали же вы во сне, подпрыгнув, улететь. Падать-то обязательно надо было. Все имеет свойство падать. По-моему, это так просто.

— Просто так, Паша, ничего на свете не бывает! Ворона летает — и то говорят, что снег будет! Э, Паша, жизнь вообще сложная штука, и я, кажется, как бы точнее выразиться, попал под ее передние колеса.

Он замолчал удрученно и надолго. А я не стал спрашивать, «в чем же дело», ждал, пока сам растрясется. Молчание затянулось. Я приоткрыл вход, вышвырнул за палатку кастрюлю с остатками каши и в кружку плеснул еще чая.

— У меня фамилия хорошая, — заговорил Ковалев, несколько оживившись, — от слова «ковать». Слышал песню, Русланова пела? «Во ку… во кузнице, во ку… во кузнице, во кузнице молодые кузнецы, во кузнице молодые кузнецы». У меня дед на самом деле кузнецом был. А мать рассказывала, что вышла замуж за моего отца только потому, что фамилия его Ковалев: захотелось ей быть Ковалевой. Девичья блажь. Мать моя сама, как говорили раньше, из благородных… Но я думаю, не только из-за фамилии ее к деревенскому потянуло. У меня батя еще до войны такую хохму отмачивал: видит, что шофер уселся за руль, подойдет сзади к «эмке» и оторвет колеса от земли, колеса в воздухе крутятся, машина ни с места — всем смешно, а батя до десяти червонцев таким вот способом выспаривал. Жилистый был у меня батя. Сейчас ему чуть за семьдесят, а в чем душа. Так вот, мать однажды сочинение писала в гимназии на тему: «Верно ли, что всяк своего счастья кузнец?» Забыл уж, на счет чего она там распространялась, хотя, помню, несколько раз рассказывала. Но вот мораль помню: «Верно», — так моя матушка тогда написала. Оптимистка — я-то весь в нее… Был.

Ковалев заерзал, перевернулся с боку на бок, из кармана куртки достал смятую пачку «Севера», разорвал ее до конца, предложил мне и закурил сам, густо выпуская дым.

— Ну и молодец ваша мамочка. Другие написали, наверное, что от господа бога счастье. Такая вроде бы тогда установка была? — поддержал я разговор.

— М-да-а, — протянул Ковалев и снова умолк, но ненадолго. — У тебя, Паша, тоже фамилия оптимистическая: «Гром победы раздавайся, веселися храбрый росс». Помнишь? Нам повезло, Паша, на этот счет. А то бы заставили нас предки носить фамилию вроде Фердыщенко.

— А фамилию сменить можно в любой момент. Например, жениться, чтоб у нее хорошая была фамилия. Я знаю случай. Он был Музыка с ударением на «ы», а она Белоусова. Потом все стали Белоусовыми.

— А если, Паша, даже свою фамилию не можешь оставить никому?

— Не понял. Когда детей нет, что ли?

— Нет, Паша, есть. И дочка есть у меня, и сын есть, да не про мою честь. Ты молодой, не поймешь. Ну да, бросил я их, Паша! С мамками они мыкаются. У пацана-то хорошо, другой отец сыскался, под чьей фамилией он сейчас ходит. А Леночка так и осталась без бати. И все она, сволочь, — геология.

— Ну, вы даете, Антон Иванович! Так можно и на мать родную наклепать, наговорить: «Ах зачем нас мама родила?»

— Нет, Паша, ты молодой еще. У тебя еще романтика в голове, а приключения в заднице играют. А я уже двадцать лет, если не больше, пашу в этой самой геологии! И все по полям! Двадцать сезонов, Паша, если не больше! И почти все по Колыме. А знаешь, что это такое? Я с покойным академиком Билибиным, как с тобой сейчас, в палатке жил. Спирт вместе пили! На брудершафт! Не веришь? Но мне вообще всегда было плевать, кто он там: генерал или адъютант генерала. Я им всегда говорил, что думаю. И может, оттого, Паша, я и хожу до сих пор вольным по белу свету. Приучил их, что, мол, Ковалев — шут малохольный, от него всего можно ждать. А я давно понял истину: им надо хлебушек кусать, и мне надо хлебушек кусать. А без таких, как я, немного укусишь. Они ведь понимают, что не всякий человек, который ест глазами начальство, уважает его. Вот Ковалев, к примеру, в угоду начальству никогда не смеялся, хоть щекочи. И в рот не заглядывал, не считал, сколько коронок. Но Ковалев, если поглубже копнуть, — свой: не осудит, не продаст. И потом, кого одиночкой на зиму в маршрут послать можно? Ковалева. Кто шурфы до посинения будет бить для плана? Ковалев. Кто положительную рецензию на хреновый отчет намарает, если деньги списать нужно? Ковалев. Кто возьмет на себя приписки и не утопит начальство? Тоже Ковалев. И шофера начальника экспедиции могу у себя в партии передержать. Если надо. А «мертвые души»! Знаешь, что это такое?

— Антон Иванович, — перебил я его, — опять не пойму, зачем это вы мне рассказываете?

— А затем, Паша… Мне сорок пять, тебе двадцать с небольшим. Ты институт кончал, я — техникум, и то заочно, и то к тридцати пяти. Видишь, как раз половину моего ты вообще прожил, а в геологии, считай, ты только-только ковыряться начал. Я живой пример. А живой пример, он, Паша, во все времена был страсть как поучителен. И раз ты птенцом попал ко мне, к Ковалеву, в отряд, будешь ты у меня работать — не будешь, но моя обязанность, мой долг, Паша, показать тебе все как есть на самом деле и пояснить то, чему вас в горном не обучали. Так сказать, Паша, я должен завершить твое высшее образование. Ты думаешь, я исповеди перед тобой развожу, чтобы совесть свою очистить, а тебя совратить, сбить с пути истинного? Нет, Паша, у меня только одна цель — польза делу. Лучше ты от меня все узнай, чем потом сам будешь эмпирический материал собирать, своим умом анализировать, да еще, чего доброго, неправильные выводы сделаешь. Ты не хмыкай, не хмыкай. Я тебя не учу, чтобы ты вообще сидел и рта не раскрывал. Я тебе не это хочу втолковать. Наоборот: высказывайся, предлагай, борись. Каждый человек должен выступать против начальства время от времени, дабы не потерять уважения к самому себе и заставить себя уважать.

Ковалев замолчал, посмотрел на меня и снова уставился вверх.

— Спасибо, Антон Иванович, за откровения, за предупреждения. Действительно, в горном этому нас не обучали, но я одного не понимаю, что делать в этом случае с убеждениями, с моралью, со своими принципами?

Ковалев усмехнулся и посмотрел на меня сочувственно.

…Утром Ковалев отменил свое вечернее решение устроить выходной день, мы завьючили лошадей и маршрутом пошли к перевалу, где было по пояс снега. Мы ни словом не вспоминали вчерашний разговор. Но, мелко и тяжело шагая по насыщенной водой предгорной тундре, я без конца приговаривал про себя одно и то же, одно и то же: «Когда кусают слепни, человек ощущает потребность в хвосте».

Прилив — отлив — прилив

1
А ты красавица, не знаешь, где потеряешь…
А ты, красавица, не знаешь, где потеряешь…

С весны тысяча девятьсот шестьдесят первого года начал я напевать про легкомысленную красавицу, которая сама того не знает, где потеряет. Самодельный куплетик на самодельный мотивчик не имел продолжения, был назойлив, но зарождался он, к счастью, где-то в глухих дебрях моей вегетативной нервной системы и не трогал загруженной в ту минуту коры больших полушарий. Песенка утруждала лишь голосовые связки — тем и была хороша. Поэтому довольно громко, но не для публики, я напевал не лишенные скабрезного подтекста двустишья и одновременно, в который раз, разглядывал геологическую карту миллионного масштаба, составленную двадцать с лишним лет назад таким корифеем геологии Северо-Востока, как Полунин Витольд Яковлевич.

Время от времени я умолкал, поднимал цепенеющие глаза на спрятавшиеся за дымкой зеленые берега Камчатки, но не для того, чтобы увидеть их, что было сейчас невозможно, и не для того, чтобы мысленно воскресить громадину Маметчинского полуострова, против которого я сидел в ту минуту и призрачные сиреневые контуры которого различил лишь однажды в ультраясную погоду. Нет, не затем я напряженным взором гения пытался прорваться сквозь дымчатую даль Охотского моря… Если можно, то в двух словах.

Я, выражаясь высоким газетным стилем, давно уже «стоял на пороге открытия». Но через «порог» переступить не мог. А сегодня почувствовал, что смогу и перепрыгнуть. Прыг-скок — и в дамках.

Корифей считал, что разобщенные массивы изверженных пород, так называемые малые интрузии, на востоке нашей площади прорывают осадочно-вулканогенную толщу и потому не могут быть старше ее. Все это можно было без труда прочесть на полунинской карте. А я, составляя весной предполевую карту по аэрофотоснимкам (больше некому было ее составлять, так как в то время «горел» отчет, и опытные кадры день и ночь корпели над ним), увидел другое. Я увидел, что под пачками вулканогенных и осадочно-вулканогенных пород, как под простынкой, залегает и единый интрузивный массив, более древний, чем перекрывающие породы. Что из этого следовало для перспективы поисков металлов, я еще не знал и не мог знать. Да и не так уж это интересовало меня. Но там вдали перед глазами маячила прекрасная карта, напрочь меняющая представление о геологическом строении района. Эта новая карта была составлена при непосредственном участии и значительном влиянии идей Павла Родионовича Громова, то есть моих. Я слышал там вдали возникающий на разных уровнях восторженный и пленительный для моего слуха гул: «Надо же — гидрогеолог, а какую карту выдал! — Громов — голова! — Гидрогеолог, говорите? А как в геологии тянет!» Я уже ловил спиной восхищенные взгляды, посылаемые мне вслед, в то время как я скромно и с достоинством шествую по коридорам экспедиции, а может быть, и самого управления.

Вот все это и грезилось мне где-то там, за Охотским морем… А когда опускал я глаза на карту, то видения исчезали и мозг сразу же обособлял ту часть карты, куда мне завтра предстояло забрасываться вертолетом. То была долина реки Тальновеем и морское побережье к северу и к югу от ее устья.

На карте предшественников долина была закрашена красным, хотя в долине НИКТО НИКОГДА не был. Но даже без стереоскопа на крупномасштабном аэрофотоснимке, где умещалась долина, было видно: пахнет здесь не одной интрузией. Глядя на снимок, я насчитал по меньшей мере пять мест, разбросанных по склонам долины, где для пользы дела неплохо было бы постучать молотком.

Сама долина фиговая — каких-нибудь двадцать квадратных километров. При нашем масштабе съемки на такую площадь и трех дней жалко. Но Тальновеемом мой маршрут не кончался.

Примерно от центра долины реки Тальновеем нужно было сделать пятнадцатикилометровую петлю через водораздел в соседнюю долину с выходом на побережье. На этот бросок можно было отпустить день — с возвратом, разумеется. Затем предстояло свалиться до устья Тальновеема, повернуть на юг и сделать маршрут вдоль побережья до устья реки Кычувэвеем. Это километров тридцать пять — сорок, если не срезать мысы в основании, а огибать каждый.

Там, на Кычувэвееме, требовалось встать лагерем, ждать вертолет и в ожидании его отработать кусок долины — чем больше, тем лучше.

Я сам выклянчил этот маршрут «по интрузиям». Робертино (он же начальник партии Роберт Иванович Костюк) с подозрением отнесся к моей просьбе. Он второй год натаскивал меня на вулканогенно-осадочном комплексе, а вблизи побережья, судя по карте, в этом смысле было глухо. О моем же «пороге открытия» он, разумеется, не знал. Чтобы не спугнуть удачу, я держал вариант новой карты подальше от чужих глаз.

Вы не думайте, что я был какой-то уж очень умный! Витольд Яковлевич Полунин поступил правильно, составляя свою миллионную карту на ничтожном фактическом материале. Я бы, может быть, тоже так сделал. Но в полевых дневниках «стариков» не встречалось ни одного описания контакта интрузии с вмещающими породами. Контактов никто не видел! Их никто не описал! Если контакты были задернованы в долинах рек, то где же их искать, как не на побережье? Будь у корифея аэрофотоснимки, он бы тоже додумался до новой карты. И проверил бы это дело. Не сомневаюсь. Но увы! Это предстояло совершить мне. Мне были уготованы судьбой миссия ниспровергателя и миссия первооткрывателя истины. Видите — сразу две миссии на одного!

Когда Робертино (какой остряк придумал ему итальянское прозвище, ничего общего не имеющее ни с обликом Роберта Ивановича, ни с его голосом — скрипучим баритоном) выдавал мне задание на маршрут, он пользовался геологической картой, на которой никаких топографических сюрпризов нельзя было видеть. И по его оптимистической прикидке получалось, что «при всех накладках», как он выразился, я обязан буду уложиться с работой максимум в десять дней. Мало того, он решил, что «штат отряда раздувать не стоит», а поэтому за рабочего и за техника со мной пойдет Феликс Соколков — студент-дипломник из МГРИ[2]. И в лошадях Робертино нам отказал.

— Парни вы спортивные, — пояснил он свое драконово решение. — Вам налегке этот маршрут пробежать что два пальца обмочить. Сплошное удовольствие.

Так-так-так. Я не возражал. Но в душе что-то заподозрил.

Пусть в сравнении с матерым съемщиком Робертино, или Сан Санычем Платовым, старшим геологом партии, или Эдиком Шпулькиным, начальником поискового отряда, я был одно-, двух-, трехгодовалым телком, смотря как считать, но, во-первых, у меня, у телка, тоже к этому времени поднакопился хотя маленький, но опыт, развивший мой кругозор и научивший меня презирать нестандартные положения, а во-вторых, я родился на Амуре.

Кто был на левом берегу Амура, у Хабаровска, тот не мог не повосхищаться вслух вольными амурскими травами — и я одна из тех самых травинок. Дыхание вольности на Амуре во всем: и в исчезающей у горизонта пойме реки, и в теплом ветре из заамурья летом, и в ледяном ветре зимой, и в головоломном орнаменте проток и стариц на пойме, если смотреть вниз с самолета, и в могучем изгибе русла реки против Хабаровска, и в умопомрачающих осенних разливах, и в богатырском хаосе ледяных торосов.

Очень помогает человеку, если он жил на берегу моря или на берегах великой реки: ему большинство житейских проблем представляется в виде пустячков. А если ко всему добавить прекрасную идею?

Потому-то, получив задание, я, ничтоже сумняшеся, составил список продуктов, снаряжения и поручил все это отобрать Феликсу Соколкову. Сам же, как того жестко требовало от нас, рядовых исполнителей, начальство, стал не спеша готовить свой интеллект к предстоящему маршруту, то есть мысленно проходить его от начала до конца.

Ну, так вот. Напевая все про ту же красавицу, я добрался по топокарте до побережья, уверенно повернул на юг — и заволновался. Затем выбрал из пачки снимки побережья, долго рассматривал их и ахал. Вид побережья, где мне предстояло идти, поразил меня. Я вдруг, как на цветных слайдах, увидел светло-серые и розовые обрывы с выдолбленными морем нишами в основании уступов. Узкие пляжные полоски коротенькими подковками подчеркивали излучины бухт и сразу же выклинивались, уступая место волноприбойной полосе. Ну не гадство ли? Почему этого я раньше не видел?

Я уединился для работы не в палатке, а сидел в сторонке от базы на галечниковой косе, положив под себя скатанный спальник. Пока обмозговывалась непредвиденная ситуация, прикидывались варианты — то да сё, охотоморский ветерок, свежесть которого гарантирована по самой высокой международной шкале стандартов, сменил направление на сто восемьдесят градусов и тихой сапой за каких-нибудь пять — десять минут выстудил мне спину до озноба. К счастью, решение уже пришло. Я встал, содрогнулся, подумал про свои еще крепкие почки и пока еще не воспаленный седалищный нерв, прихватил спальный мешок и пошел к палатке начальника.

— Роберт Иванович, я не забыл, что сам выпросил у вас этот маршрут. Но без резиновой лодки его не сделать. Верхами эти сорок километров будешь колупаться до второго пришествия. Вот, — и подсунул ему снимки.

— Проверка, — прозрачно посмотрел на меня Робертино, не взглянув на них. — В начале сезона, — добавил он и довольно усмехнулся. — Молодец, что не попался, а то бы…

У Робертино было допотопное по нынешним понятиям лицо. Он это знал, был доволен такой внешностью и носил не роговые очки, как того требует стереотип современного интеллектуала, а очки в тонюсенькой оправе с продолговатыми стеклышками и с изящными дужками. Ходила молва, что женщины, особенно те, что помоложе, попавшись на удочку благообразной и достойной внешности Робертино, ах, слишком поздно раскусывали его плотоядное нутро. Но вернемся к деловому разговору.

— На моей памяти, — нежно улыбнулся он мне, — ни один идиот в Охотском море, да еще неподалеку от Пенжинской горловины, на резинке не болтался.

— Кому-то надо начинать.

— Ты и начнешь. Зачем новые идеи кому-то уступать? И кончишь свою короткую и яркую жизнь в пучинах Мирового океана. Но не при мне. При другом начальнике. Или когда сам себе голова будешь. А у меня, дорогой мой Паша, детки еще школу не кончили. Из двух ни один, чтоб им… И еще могу с тобой поделиться, раз на то пошло: Наталья Сергеевна Костюк, супруга моя, если ты по молодости лет еще того не узрел, третьим дохаживает. Что скажешь на это, Павел Родионович?

Я молча полез в полевую сумку. И так же молча выложил перед ним карту предполевого дешифрирования, ту, которая была всем известна. Он некоторое время разглядывал ее, потом поднял на меня свои голубые глаза.

— Нам нельзя отказываться от этого маршрута, — забубнил я настырно. — Здесь что ни бухточка — загадка.

— Перебьется твоя загадка, — ответил Робертино и снова уставился на карту.

— Вы же сами пугали: «За белые пятна управление с нас голову снимет!» А тут даже не пятно — Гренландия.

Он косо стрельнул в меня глазом.

— Снимать мою-ю голову будут. Ты свою-ю должен сохранить для будущих экзекуций. Время идет, и будущие твои проступки, скрытые от всех глаз, потихоньку множатся и растут в питательном растворе нашей упорядоченной жизни.

«Ах, какой краснобай!» подумал я, раздражаясь. Сообщение начальника о том, что на его памяти «ни один идиот в Охотском море не плавал» (а память у Робертино была ой-ой-ой, как у Бонапарта), еще больше разожгло мое желание сделать именно лодочный маршрут.

Я прекрасно понимал, что по всем правилам техники безопасности мне даже по Тальновеему нельзя сплавляться. Но за недолгую свою жизнь и работу в геологии я уже успел прилично усвоить: нет на свете такого правила, которое не нарушалось хотя бы раз. Была бы только в наличии суровая и всемогущая производственная необходимость, а уж там как-нибудь…

— А ведь я однажды сплавлялся по Правой Быстрой. И с вашего благословения, Роберт Иванович!

— Сравнил!

— Сравнил не сравнил, а ведь тоже не положено было. Да еще с таким перегрузом.

— Лучше не напоминай. Я уже каялся, когда тебя выпустил.

— Но все же вышло путем. А сейчас-то и не сравнить с тем, что было. Я уже почти ас! Запросто могу даже в соревнованиях участвовать по водному слалому. И об этом тоже забывать нельзя.

Робертино как-то заинтересовался этой всем известной информацией. По крайней мере, начал обмозговывать ситуацию. По крайней мере, молчит — и то хорошо. Не упускать момент. Добивать! Хорошие идеи — не женские чулки, которые не жаль выбросить, если петля спустилась и капрон «поехал», а я сам не дамочка. Идею нужно защищать. Впрочем, хорошая идея сама себя защитит. Вперед!

— И у меня есть еще веские основания, Роберт Иванович, для того чтобы именно в нынешнем сезоне раздолбать этот кусочек побережья, — голос мой дрогнул, я решил идти напропалую. — У меня, Роберт Иванович, кое-какие соображения появились насчет интрузии… Вот, взгляните.

Непослушными руками я снова полез в сумку, вытащил оттуда затрепанную синьку — рабочий вариант своей новой карты, еще никем не виданной, на которой моя идея была запечатлена в грубой, утрированной схеме. Чтобы суть была ясна и младенцу, к карте я прикрепил скрепкой три листика объяснительной записки.

Но имел я дело с матерым профессионалом. На записку Робертино не взглянул. Для него идея читалась на карте, словно была набрана курсивом, да еще подчеркнута красным. Так, наверное, я все понятно изобразил. Может быть, последнее и не так, но об этом я подумал.

Робертино не задавал вопросов. Лучше бы спрашивал. А то стой, замирая не от гордости — от страха, делай невозмутимый вид и любуйся, как сидит он, завалив свою допотопную голову на левое плечо, правит карандашом какие-то мелочи и молчит.

Наконец он встал, походил туда-сюда, сделал несколько взмахов руками, словно собирался улететь, затем снова уселся на свой вьючный ящик, посопел над моей картинкой, потом приподнял голову и не без любопытства посмотрел на меня.

Я интуитивно почувствовал: еще усилие — и начальник «сломается». И мы с Феликсом Соколковым уже завтра, если погода не переменится и вертолет прилетит, будем стремительно проскакивать на лодке ямины и плесы, покачиваться на острой волне перекатов, считая километры по руслу реки Тальновеем. Ах, как это заманчиво — тряхнуть стариной! А море? «Оно большое», — сказал когда-то маленький мальчик. О большом море думать не хотелось. А если море и возникало в подсознании, то только без тревог. Тихим и добрым казалось оно. Каким же, спрашивается, еще, если я собирался на резинке отправиться по синю морю в неведомое?

— Это ты сам сочинил? — спросил Робертино безразличным голосом, словно спрашивал на базаре «почем семечки».

Я кивнул. Робертино снова умолк.

— Ладно, — минуту спустя тряхнул он головой. — Ладно… Попробуем… Ты слышишь, Громов, что я тебе говорю?

— Слышу, конечно. Так добро, что ли? Даете добро? Или как?

— Сказал: попробуем. А добра все же, наверное, от этой авантюры не больше, чем кот начхал. Повторяю, пока для меня все это авантюра: и твоя рисовка, — Робертино небрежно протянул мне мою карту, — и твоя постолимпийская идея насчет лодки. Но… можно попробовать. Придется взять грех на душу. Только уговор, Громов: никому, что собираемся на резинке по морю. Слышишь? Даже твоему студенту. И не зарывайся. Очень тебя прошу. Увидишь, что хода нет, бросай лодку на берегу. И — пёхом. После вертолетом ее заберем. Посерьезнее будь, прошу тебя. Это тебе не слалом, не спорт, а Охотское море. Если с вами случится что, то мне… — и Робертино разыграл пантомиму: якобы намотал вокруг шеи веревку, дернул ее за конец вверх, его голова подсеклась и язык вывалился.

«Голый натурализм. И бездарное исполнение. Почему он так ловко женщин охмуряет?» — недовольно подумал я, но сказал следующее:

— Все будет путём, Роберт Иванович. Не родись я на Амуре!

— Ладно. Кончили, — сказал Робертино и прибавил: — Вот тебе мой планшет. Будь любезен, подумай и расставь на нем по ходу маршрута свои ночевки… Да, сейчас… Здесь посиди и подумай. Не отходя от кассы.

2

Красиво Ищенко посадил свою машину! С первого захода. Подлетел, на вираже выстрелил второй пилот ракетой в подходящую косу, тень от вертолета промчалась по пойменным зарослям, и, развернувшись, Ищенко с ходу приземлился, ориентируясь, как я понял, по дыму от ракеты. Сел он точно. Точно там, где я нарисовал крест карандашом на их штурманской карте.

Не больше чем через минуту наш нехитрый скарб (зеленый вьючный ящик, вьючная сума, палатка и спальные мешки в скатке, кастрюля и чайник) лежал в сухой ложбинке рядом с вертолетом. Я пожал руку доброму Мефодию Степановичу — бортмеханику, который, к общему нашему огорчению, летал последнее лето, потому что собирался на пенсию. Дверца захлопнулась. Ищенко сразу же набрал обороты, вертолет без усилий вспорхнул и умчался. Ивнячок, ходивший серебряными волнами под ветром от винта, выпрямился, застыл и потерял свой поэтический облик.

Времени было около часа. Не сговариваясь, что уже является надежным признаком работоспособного коллектива, развернули лодку и быстро накачали ее. Я предложил почаевать, чтобы потом уже работать «до упора», а упор нашей работы — темнота.

Лодка у нас была новенькая, и неотмытый тальк инеем покрывал ее оранжевые борта. Называлась она ЛАС-5, что значило «лодка аварийная спасательная пятиместная». Я хорошо знал ее достоинства. Пятиотсечная, с крутыми высокими бортами, с надувным простеганным полом и с задранным, как у пироги, носом — это была хорошая, надежная посудина. Правда, все же пяти человекам в ней делать нечего — разве что в штиль по пруду кататься. Нам же двоим со снаряжением — только-только.

В комплекте с лодкой имелось три сборных дюралевых весла, надувные жилеты и парус. Парус я без колебаний оставил на базе, дабы соблазн пройти по морю под парусом с ветерком не лишил рассудка. А жилеты забрал все. Мало ли, пригодятся. Их и подстелить под спальник можно, ежели сыро, и вместо подушки. Восхищало меня, что в специальных карманах жилетов находились брикеты краски типа флуоресцина. Вот мы не справились с ветром и течениями, и нашу лодчонку понесло в открытое море. Что мы? Что лодка наша? Пылинка на корявой физиономии Охотского моря. Вот нас ищут. Слышим мы стрекотание вертолета. Орем, руками машем — все без толку. И тогда достаю я брикет, мигом сдираю полиэтиленовую упаковку и бросаю его в воду. Да, теперь мы уже не пылинка, мы будто прижгли бриллиантовой зеленью морщинистую щечку Охотского моря. Нас уже видно издалека невооруженным глазом. А изумрудное пятно расползается все шире. И в нем наше спасение.

Неплохо, да? Полезная штука краска? Не любил я ЛАС-5 лишь за тонкую резину. Шваркнешься где-нибудь о камень или сук какой — суши весла. И хорошо, если дырка будет как дырка, которую заклеить можно. И чтобы не искушать судьбу, мы тут же подвели под дно лодки брезент, прихваченный мной лишь для этой и никакой другой цели.

Пока закипал чай, я «привязался» по карте, поставил точку № 1001 и решил, что следующей точкой будет обнажение, которое виднелось среди зарослей кедрача в верхней части левого склона долины на отметке порядка трехсот метров. А пока я начал новенькую пикетажку, то есть полевой дневник, записями геоморфологических наблюдений: «Долина р. Тальновеем трапециевидная. Ширина по дну 0,5 км. Имеется пойма шириной 100 м и двусторонняя надпойменная терраса…»

Писалось трудно, как и в начале всякого сезона. Потом, я знал, распишусь, придут стереотипные обороты, жесткая последовательность. А пока я буквально марал первую страницу, страдая от собственной немощи. И вырвать-то ее было нельзя — листы в дневнике были пронумерованы, прошиты и скреплены печатью.

Феликс сидел рядом, нервно перечитывал толстенное письмо, которое буквально перед посадкой в вертолет вручил ему Робертино. Краем глаза я видел, как ему хочется сообщить мне нечто важное: он время от времени отставлял письмо, выжидательно смотрел на меня, уже открывал было рот, но так и не рискнул оторвать меня от работы. Он уже и чай заварил, когда я наконец кончил писать.

— Плесни-ка, Феликс, в кружечку за успех нашего предприятия, — сказал я, пряча планшет и пикетажку в полевую сумку, и пододвинулся поближе к прогоревшему костру.

Феликс налил мне чаю, подвинул мешочек с рафинадом, пару сухарей, банку с печеночным паштетом и сказал с горечью, глядя на серый дымок, парящий над серой золой:

— Папа Хэм застрелился.

— Чей? Чей папа? — не сообразил я.

— Папа Хэм. Хемингуэй.

— Не может быть, — уверенно сказал я, не переставая жевать.

— Правда. Мать мне написала. В газетах напечатано. И по радио говорили.

— Н-да… Он же на Кубе жил? — спросил я, хотя и знал, что жил он на Кубе.

— На Кубе.

— А из-за чего? Не пишет?

— Нет. Вот только это: «Сегодня услышала по Центральному радио, что американского писателя Хемингуэя не стало. Я пошла к Афанасию Яковлевичу («Это журналист, мамин знакомый», — пояснил Феликс). И он сказал мне, что Хемингуэй застрелился». Вот все, что написано.

— Да, жаль старика.

— Какого старика?! Ему чуть за шестьдесят перевалило. Не знаю точно: или шестьдесят два, или шестьдесят три.

— Это он сказал, что мужчина не должен умереть в постели? «Или смерть в бою, или пулю в лоб», — так, кажется.

— Похоже на него. А вообще не помню.

— Может быть, болел он?

— Вроде бы нет. Я статью недавно в «Огоньке» читал о встрече с ним. Не помню, кого статья. Про болезнь там ни слова.

— Ты говоришь: ему чуть за шестьдесят было? А выглядел он на все восемьдесят.

— Наверное, такая жизнь была. Не жалел себя мужик.

— Жалеть себя станешь, о чем писать?

— Да, о чем писать. Это вы правильно сказали. Но ему еще везло: столько ранений! А авиационные катастрофы? С нас бы и по одной хватило. Силен мужик! — Феликс сказал это с таким восторгом, словно собирался посвятить прославлению имени писателя всю свою жизнь.

И мне захотелось сбить его пыл. Я не совсем точно сказал «сбить пыл». Я уже думал о жизни и смерти таких людей, как Хемингуэй: они с Маяковским одного порядка, одной величины люди, правда, Маяковский мне роднее. И я шкурой собственной чувствовал, что гигантизм этих людей опирается на слишком хрупкое сооружение — страдающую душу. В этом их дисгармония, и ее они как художники должны были страшиться.

— Как ты думаешь, Феликс, — начал я, растягивая слова, чтобы точнее сформулировать вопрос, — жил ли страх в нем?

— Страх? Какой страх? Что вы говорите, Павел Родионович? Какой страх?

— А что? Неясно спрашиваю? Страх… Обыкновенный. Неужели не знаешь, что это такое? Никогда не чувствовал?

— Да при чем здесь страх? При чем здесь Хемингуэй?!

— Несовместимо, да? Вот что мне знающие люди говорили, Феликс… Они говорили, да я и сам это знаю, что люди старятся до времени от страха. От примитивного страха… Или когда совесть мучает.

— И от болезней тоже. И от курения. И от наркотиков! И от водки! Сколько причин! И не все ли равно, отчего они старятся. Жил великий писатель, творил гениально, плевал на бытовуху, все познал, все постиг. Коллизии всякие там житейские — семечки. Люди и все их штучки-дрючки как под микроскопом. Деньги! Слава на весь мир!.. А он — трах-бах! Вот в чем дело! Что человеку надо было?.. И ведь немолодой, да? Не пацан ведь?

— Не пацан, — сказал я и умолк: не хотелось поддерживать разговор, что толку трепать имена людей, которые останутся в памяти не одного поколения. Их пример нам, смертным, не для подражания. Нам их не понять. Во всяком случае, упрекать их у нас тоже нет права: дай бог каждому сделать за полную отпущенную природой жизнь сотую часть того, что они осуществили на отмеренном ими самими отрезке.

Феликс тоже замолчал. То ли настроение мое почувствовал, то ли сам пришел к тому же. Он плеснул себе в кружку уже подостывшего чая, не сластя, залпом выпил его и сосредоточенно начал укладывать во вьючный ящик и в суму съестное. Лицо у него было грустное и обиженное, глаза стали близорукими, затягивал ремешки он на вьючной суме долго.

3

Последние полтора километра до морского берега помотали же нервы! Ручей, которого мы держались, неглубоко, но узко распилил морскую террасу. Долина-щель густо заросла ольховым стлаником. Все было закрыто четвертинкой, но я подумал, что, может быть, где-нибудь в самом русле обнажатся коренные породы, и шел по воде.

Я торопился. Маршрут получился неоправданно затяжным. И удивляться нечему. Это был второй в сезоне маршрутный день: я только-только начал вживаться в рабочий ритм. К тому же Феликс Соколков оказался дотошным студентом, а это, как известно, тоже не экономит маршрутного времени. На точках мы задерживались раза в полтора дольше положенного. Ведь как мы с Робертино распланировали: петля — день. А на самом деле? Уже почти нет сомнений в неизбежности сегодняшней ночевки там, где бок приткнешь.

Уже шестой час, а мы все еще продираемся сквозь поганый ольхач.

«Только бы поскорее выскочить на берег! Там можно развить темп: интрузии до северного мыса при входе в бухточку, куда впадал Тальновеем, не предвидится. Поставлю на этом отрезке пару точек — и делу конец, — думал я. — А вот дальше должен быть контакт туфов с интрузией, обнажающийся в береговом уступе. Это уже поинтереснее. Если, конечно, он действительно есть. Должен ведь быть. На снимках он вроде бы отчетливо проявлялся».

Мне так захотелось засветло добраться до того места! Всего-то четыре километра по берегу! Там бы и заночевать, хотя, повторяю: на ночевку всю первую половину дня я никак не рассчитывал, и потому у нас даже поесть ничего не осталось, не говоря о том, что теплых вещей мы, естественно, с собой не захватили.

Да, забываются за долгую камеральную зиму основные заповеди поля, теряется спасительная предусмотрительность, исчезает хранительница-предосторожность. Лишь за первую маршрутную неделю ты приходишь в форму и уже не оставишь, как было в первый день, свой молоток на обнажении, и компас-отец всегда с тобой, и в рюкзаке всегда лишний сухарь, лишняя пачка чая, лишняя банка тушенки. Да и легче, не сравнить: одышки нет, и зимние шлаки только так выносятся из твоего тела вместе с потом. Ты становишься поджарым и сосредоточенным. Ты вошел в форму, ты работаешь в поле. Ты в маршруте. Ты хозяин поля, и нет таких ситуаций, которые могли бы застать тебя врасплох. Все это скоро вернется. Все будет так, как я только что сказал. А пока положение мое несколько иное.

Итак, путь наш к морю. Но морем не пахло до тех пор, пока мы не ступили на пляж. А как только зашагали с трудом по рыхлому мелкому гравию, в котором сапоги вязли, что в дюнных песках, носы наши заложило чем-то липучим, йодистым. Вот так пахло Охотское море.

— Штиль, — сказал я. — Полный штиль.

— Кр-р-р-а-сота! — долгим «р» выразил свое восхищение Феликс за моей спиной.

Было чему восхищаться. Мы стояли у настоящего пушкинского лукоморья. Слева, километрах в пятнадцати, гигантская лука упиралась в далекий гористый полуостров. Справа же до обрывистого берега рукой подать. А вдоль луки берег тянулся плоский, низинный, с прекрасным пляжем.

— Пугали Охотским, а оно вон какое нежное, — заметил Феликс.

Я бы этого не сказал. Море, на мой взгляд, было не нежным, а льстивым, маслянистым и оттого, без сомнения, коварным. Прибой не был похож на прибой. Волны так полого и лениво набегали на берег, что казалось: еще вот одна волна… другая… а на третьей море замрет, и ему нужно будет сказать: «Отомри», чтобы волны у берега вновь принялись ворошить и таскать взад-вперед гравий, гальку и песок, шурша ритмично.

Да, это было наваждением ожидать от Охотского моря покоя. На таких вот дураках оно со временем и отыгрывается.

— Застоялись. Двинули дальше.

И мы свернули направо.

Ни до, ни после я не видел такого удручающего побережья. Береговой обрыв ступал почти в самое море. Да какой это был обрыв! Полтораста метров отвесного уступа, сложенного зеленовато-серыми туфами с прослоями темно-серых лав. Стихия! Мечта скалолазов!

Сплошной дерн, выше которого зацепились кусты ольшаника, был ох как высоко! Лишь редко-редко — один раз на километр, не чаще, каким-то чудом уцелевшие в старых ложбинах слежавшиеся осыпи, поросшие жесткой травкой, тощими языками, с уклоном градусов под шестьдесят спускались к пляжу. Через два километра нашего пути по берегу эти языки — пути наверх начали интересовать меня больше, чем однообразные вулканиты, которые мне надлежало описывать. Почему? А потому что слева по ходу маршрута, чуть ниже нас, колыхалось коварное Охотское море, а справа над нами нависал береговой уступ — две гибельные стихии, между которыми тянулась узенькая пяти-десятиметровая тропиночка, сплошь заваленная валунами и остроугольными, совсем свежими глыбами.

Нет, не камень, скатившийся сверху и ударившийся о пляж в полсотне метров впереди нас с такой силой, что подобие пыльного смерча взметнулось, заставил меня все тревожнее и тревожнее смотреть вперед. А вот что. Я увидел в обрыве в восьми-десяти метрах выше нас что-то похожее на прибойные ниши. Да, это были они: из редких расщелин высоко над головой то тут, то там торчали палки, до белого блеска обсосанные морем.

Мы шли сейчас по побережью, где регистрируются самые высокие в Советском Союзе приливы. Так, по крайней мере, написано в географических пособиях и в лоции Охотского моря.

Мы шли сейчас с Феликсом Соколковым не по пляжу, как я выше написал, а по осушке. Не сразу это грозное обстоятельство дошло до меня. Очевидное тоже надо увидеть. А раз все так, раз мы находились на осушке, то, начнись прилив, нам крышка. По нишам и плавнику это видно. Пойдет прилив, и замечемся мы, как тараканы, и бросимся бежать обратно туда, где кончается обрыв. А до него так далеко. Успеешь ли? А когда прилив, я не знал. Слопушил. И Робертино не подсказал. Что ему стоило предупредить? Мол, так и так, Громов, обрати внимание на график приливов-отливов. А собственно говоря, где у нас график? Не маршрут, а путь в подводное царство. Только по крутой слежавшейся осыпи можно было бы рискнуть подняться до первых зарослей ольхача. Только в них было спасение. И то как сказать.

Я не делился своими унылыми прогнозами со студентом. Чего горячку пороть, если мы еще идем посуху. И светло еще. Судя по морю, прилив начнется не раньше ночи. Значит, до темноты мы должны проскочить опасное место. Дай бог.

Я развил такой быстрый темп, что сзади послышалось с придыханием:

— Вы… Павел Родионович… как Суворов… Александр Васильевич…

— Тяжко, служивый? — остановился я. — Иди вперед… а не назад… Победа… впереди… Глядишь… и новый город… взят… И орден… на груди, — шумно перехватывая воздух, продекламировал я детский стишок, напечатанный в «Мурзилке» после войны.

Темнело. Но не сразу — не побережье Черного моря. И все же достаточно быстро, чтобы почувствовать тоску и свое бессилие. Конечно, всего стоит ожидать, когда ты наедине с природой. Но в этот раз подлость ее страшила: почти перед самыми воротами в ту самую бухточку, куда впадала наша родная речка Тальновеем, всего в восьмидесяти километрах от палатки наш путь прервался.

Обрыв шагнул-таки в море! Будь он!.. Никакой надежды обогнуть мысок берегом! Ну ни-ни-ни!.. А прилив даже еще не начался.

И сам обрыв здесь был жутковатый — он наваливался на море, падал в него всей своей махиной, он, как говорят у нас, имел отрицательный, или обратный, уклон.

С этого момента я начал делать глупости. Одну за другой. На глазах у практиканта.

Мне померещилось тогда: войди я в воду, обопрись о скалу и вытяни шею, то загляну за мысок — и увижу за ним пляж. Поэтому я раскатал высокие голенища резиновых сапог, попытался осуществить свою бредовую и никому не нужную идею и… оказался по пояс в воде.

— Эх, зачем же вы так? — услышал я за спиной.

И действительно, зачем? На ночь — мокрым по пояс.

Я повторяю: «Темнело». Отжимать мокрое было некогда. Я представил, какие беды двинутся на нас, задержись мы здесь. Представил ярко, до галлюцинации, и сложные эмоции, возникшие у меня при этом, заставили меня сделать следующий шаг, безответственнее прежнего.

Если обернуться, то слева от пути, уже нами пройденного, увидишь, как обрыв с обратным уклоном прерывается клинообразным выступом градусов под пятьдесят, сбегающим к морю. Если подбежать к нему и особенно не раздумывать, то может показаться, что именно здесь есть реальный шанс вскарабкаться на береговой уступ. Да, да, да, нужно провести ночь наверху, под звездным небом, среди кедрача, в сухой одежде, в сухих сапогах, высушенных жарким пламенем смолистых веток, и кимарить себе на ягеле, не опасаясь, что прилив черной кошкой прокрадывается к твоим ногам, нужно, чтобы прилив не поднялся до пояса, не подполз к груди, к горлу, не залил рот, чтобы не кричал ты «Мама!», как в кошмарном сне.

И я одержимо полез вверх, а за мной, не спрашивая ни о чем, — Феликс Соколков.

— Темень египетская!

Ко мне вернулись силы, чтобы трафаретно острить. Но дрожь не унять. Это не ознобная дрожь, она не ходит крупными волнами, не сотрясает тело, а будто исподволь прокрадывается в душу — и замирает сердце, а потом трясется оно мелко и душа вместе с ним часто бьет крылышками, но не может вспорхнуть, и потому тошнотворный комок стоит у горла.

— Спасибо тебе, — говорю я Феликсу уныло.

Видели бы вы меня минуту назад!

Градусов тридцать был склон, и за мной, всего в двух метрах ниже пяток, а может быть и меньше, начинался тот самый обрыв высотой семьдесят метров и с отрицательным уклоном.


Я лежал на гладкой отполированной ветром каменной плите, застигнутый и подкошенный страхом. Мышцы мои размякли и студенисто облекали малейшую шероховатость склона. Мне казалось: стоит чуть-чуть напрячься, как я мгновенно превращусь в санки, а склон — в ледяную горку, и начну я скользить к краю обрыва, обламывая ногти, а потом с душераздирающим воплем пойду вниз. Я лежал не шевелясь, в полнейшей прострации. Вот позорище-то! Вот состояние-то скотское! Как же так? И опять — поспешность, опять — просчет!

В азарте выскочил на злополучный склон, думая обогнуть вертикальную стенку, вдруг неожиданно появившуюся на нашем пути. Выскочил без подготовки, без прикидки, без страховки, а когда удалился метров на пять-шесть от безопасного места, где остался Феликс, стало жутко.

Безвольно и как-то сразу опустился я на колени, тщательно шаря рукой по стенке в надежде ухватиться за любой выступ, но его не оказалось. А мою вдруг задрожавшую правую ногу потянуло вниз, и я, уже ничего не соображая, распластался на плите, прижавшись щекой к холодному камню. Меня тошнило. Я закрыл глаза.

— Что случилось, Павел Родионович? Что с вами? — услышал я сбоку.

Мне казалось, что и глаза я не должен теперь открывать. Но все же с болезненной осторожностью, от которой останавливалось сердце, я приподнял веки и увидел совсем близко лицо студента. Почти рядом. Метрах в пяти. Его глаза были на одном уровне с моими и были полны недоумения. Я тоскливо смотрел в эти недоуменные глаза, тихо и жалко говорил:

— Двинуть ничем не могу… Вот так, Феликс… Ничем… Это судорога… Да? С непривычки, наверное. Да?

Не знаю, поверил ли Феликс Соколков моей версии, но он быстро выбрался на склон и захотел приблизиться ко мне.

— Не надо, Феликс! Не надо! Тут паршиво! — взмолился я.

Он и сам это почувствовал и присел на корточки. А времени раздумывать не было; еще чуть-чуть — и придет ночь, такие плотные гиблые сумерки.

Феликс нагнулся, взял лопату и попробовал дотянуться до меня. Но руки с лопатой не хватало.

— Вы не можете, Павел Родионович, руку протянуть? Попробуйте, пожалуйста.

Тошнота постепенно проходила. Я попробовал изменить положение тела, но снова замер и беспомощно посмотрел на него. Боже мой, что за скотское состояние! Что за дерьмо человек!

— Ладно, — сказал Феликс. — Мы сейчас чего-нибудь сообразим.

Он достал из кармана складной нож, обнажил лезвие, отрезал карабинчик на вязке рюкзака, вытянул шнур, отрезал одну лямку, срастил со шнуром, привязал шнур к лопате выше штыка, закрепился понадежнее, вытянул руку с лопатой как мог дальше и бросил мне конец.

Лямка упала рядом с моей рукой.

— Хватайтесь покрепче и держитесь. Не торопитесь… Потихоньку. Потихоньку… Вот так, — приговаривал Феликс.

И я не упустил своего шанса.


Палки, обглоданные морем до белого блеска, что торчали из расщелин в восьми — десяти метрах над осушкой, оказались там, видно, не без помощи штормов. В эту же ночь даже свежий ветерок не подул. Прилив достиг высшей отметки около часа ночи, а в нашем распоряжении оставалась площадка три на два. Площадка была ровная, наклонная, но сползти с нее в море можно было бы разве что случайно. Если бы море хоть чуть-чуть разгулялось, такого комфортабельного местечка нам не найти.

Итак, около часа ночи я засек на ощупь по самодельной водомерной рейке, то есть по палке, заколоченной у нижнего края площадки, окончание прилива.

— Все, Феликс, сдох прилив. Радуйся, — с облегчением сказал я после того, как в третий раз с промежутками в десять минут отмерил пальцами все те же два вершка от конца палки до уровня моря.

Странное сегодня было море. Такое спокойное, такое гладкое, такое сытое.

— Феликс, Феликс! Отключился ты, что ли?

— Так… есть немного, — вяло сказал студент.

— Ну, спи, продолжай. Я тебе только хотел сказать, что если нас не смоет к утру, я соглашусь с тобой насчет нежности Охотского. Помнишь, ты вчера говорил? А скорее всего, оно сегодня не хочет пробовать нас. Мы ему поперек глотки… Д-д-д-д-д… — челюсти мои заплясали, зубы застучали.

А всему виной были мокрые штаны и портянки, отжатые, но сырые.

Пока мы наблюдали за приливом и готовились в любую минуту отчалить повыше, мне вроде бы было и не так зябко. А вот сейчас, когда ясно, что кантоваться нам здесь до утра, не двигаясь с места, сырая одежда безжалостно напоминала о себе.

Еще с вечера успели мы поднять на площадку такие вот дрова: толстую корягу, три метровых бревнышка с обкусанными, как детские карандаши, концами и с десяток двухдюймовых палок. Но что это были за дрова? Пропитанные морской водой, насыщенные солью, они только сверху обветрились и казались сушняком. Но по весу можно было понять, что это не те дрова, которые могут гореть в костре. И действительно, костра не получалось. Шел едкий дым. Жалко тлела подсушенная на груди стружка. Иногда синие язычки затравленно бродили между веточек: побродят, побродят и исчезнут.

Хотелось есть. Хотелось пить.

Я занимался упражнениями почти час: приседал, размахивал руками, прыгал на месте, но никак не мог согреться. А времени было всего половина третьего.

4

— Хорошенькое начало! Славненькое! — сквозь отчаянную зевоту выдавил я, проснувшись в половине пятого под вечер.

После приключений на берегу в палатке мы очутились только к двенадцати дня. И как вползли в палатку, оставив сапоги с портянками на улице, так и уснули поверх спальных мешков.

День был жаркий. В палатке духота. Спали, обливаясь, потом, жрали нас комары, но никакая духота, никакая жара и все комары мира не способны были потревожить наш мертвецкий сон, вызванный ночными и утренними мытарствами.

Ведь утром нам тоже досталось. Хотели как лучше, как быстрее. Чуть светать начало, вернулись назад километра на полтора, рискуя, все-таки вскарабкались на уступ по желобковой осыпи. Тут бы и кричать «Ура!», да увязли в высокорослом кедраче и до ближайшего распадка добирались с муками часа три. Ручеек, который вытекал из-под снежника, оказался тем допингом, который помог нам сделать половину оставшегося пути до палатки. А там уже и вода реки Тальновеем, берегом которой мы шли, охлаждала наши лица и не давала вздремнуть на ходу.

А спать хотелось. Пожалуй, я первый раз в поле, среди бела дня испытывал такую непреодолимую сонливость. Кажется, я все-таки видел в пути пару снов, по крайней мере раз прилег на косогоре. И вот пробуждение в родной палатке.

— Павел Родионович, мы не будем больше возвращаться туда, где были? — Феликс зевал, отчаянно растирая кулаками глаза и размазывая по лицу слезы.

— Упаси бог.

— Может быть, на лодке к тому месту подойти?

— Зачем?

— Так, интересно.

Идея мне понравилась: контакта интрузии с осадочными, который должен был бы встретиться, я ведь так и не видел.

Можно попробовать засветло. Тогда давай в темпе собираться. Чаевать не будем.

— Боже мой! Что наделали деникинские банды? — закричал Феликс, когда наша лодка, прошмыгнув по глубокой приустьевой части реки Тальновеем, осохла в самом ее устье.

— Ой, ой, ой! Что же они натворили?! — подыграл я, но изумился не меньше.

Да-а-а! Такого я в жизни не видел! Бухты, куда должна была вбежать река, не существовало. Ласкали глаз подковообразные гостеприимные контуры бухты. Отлично выделялись сторожевые южный и северный мысы. То есть бухта как характерная и спасительная часть морского побережья не исчезла, но воды в ней не было. Не было! Море темнело далеко-далеко впереди, на уровне входных мысов. В самой же подкове, куда ни посмотри, только влажный серый ил. Лишь редкие камушки торчали на его лоснящейся поверхности, нарушая монотонность.

А что же Тальновеем? Куда девалась река? Исчезла — разбежалась тысячами мелких ручьев по пологому илистому дну — и как будто ее и не было.

— Кто бы раньше мне рассказал, что бухты здесь осыхают, послал бы… — все еще во власти непривычного зрелища проговорил я.

Я вылез из лодки и прошелся метров тридцать — сорок по дну бухты в сторону моря. Оказалось, что ил нетопкий — сапоги вязли в нем лишь по щиколотку. У нас в поселке, когда мерзлота оттаивала, бывают места, где по колено грязь, а здесь под илом была галька. Вернулся я к лодке и решил:

— Ночевать здесь не будем. Лодку подготовим и оставим на иле. Дождемся ночного прилива. Прилив снимет ее, и мы попытаемся обойти южный мыс и уж там где-нибудь пристанем.

Я уже даже про себя не думал о поисках контакта на севере. Ночью? В море?! На резинке?! А почему бы и нет? Авантюра? Без сомнения. Но успех у нас в кармане. Только бы не задуло. А впрочем, почему же авантюра? Высокий уровень держался всего-то пару часов, как я в этом убедился прошедшей ночью. А утром, кто его знает, будет в бухте вода или нет. Что же нам тогда — сидеть здесь и куковать?

— Что скажешь, студент? Прорвемся? Прорвемся. И разговор короткий.

Стоял прекрасный по нашим местам вечер. Долина Тальновеема уже затенилась. А в верховьях ее на западе, над перевалом с кромкой, острой, как садовый нож, не на жизнь — на смерть бились Свет и Тьма. Почему, когда наступает темнота, небо обретает цвет военных пожарищ? Почему утренняя заря не бывает зловещей?

Однако эти вопросы пришлось оставить на потом: пришло время собирать дрова, разжигать костер и готовить макароны с тушенкой. А пока мы усердно занимались всем этим, закат. погас, и дилемма о Свете и Тьме потеряла свою актуальность.

Как тихо, как незаметно подкрался прилив! Мы ощутили его лишь в тот момент, когда подготовленная к ночному путешествию лодка оторвалась от илистого грунта и мягко закачалась на плаву. Феликс взялся за весла, а я, отвалившись на корму, начал править тяжелой длинной жердью, найденной среди плавника. Время от времени включал фонарик и сверял по компасу азимут. Он был выбран с таким расчетом, чтобы вывести лодку по прямой к южному мысу.

Феликс Соколков греб безобразно. И хоть бы перегребал какой-нибудь одной рукой, «косил», что называется. Так нет же! Он рвал веслами как бог на душу положит. И если бы не жердина-руль да не покрикивания мои: «Ровнее! Греби! Ровнее… Не рви, я тебе говорю!.. На себя, а не под себя! И-и-и-и раз!» — вертеться бы нам на одном месте. Как пить дать!

Я не нервничал, не метал икру. Оптимизм мой питался безветренной погодой, редчайшей по тем местам, и гордостью за себя, за то, что рискнул.

Когда лодка отошла, по моим расчетам, от берега метров на пятьсот и до мыса оставалось, как я думал, чуть более двух километров, я скомандовал:

— Суши весла!

Ох-хо-хо! Вода пожурчала немного под лодкой, потом еще какое-то время, исчезая, падали капли с весел, потом стало совсем тихо.

— Прислушайся, студент, — сказал я шепотом. — Послушай тишину. С гарантией, — и замер, смотря в густую пустоту черного неба, на котором не видно было ни проблеска, ни отблеска.

У тишины есть своя песня. Она складывается из стука твоего сердца, из пульсирующего шума крови в ушах, из неслышимых инфра-, ультразвуков и обычных звуков, пронизывающих мир. Где-то тяжело вздыхало море, рождались и взрывались звезды, тонко кричали люди, появляющиеся на свет и корчащиеся в предсмертных судорогах, где-то стонали женщины, замученные сладострастием, где-то ухали пушки и взрывались бомбы, где-то свербили воздух турбины самолетов и ракет, где-то шумели леса, скрипели стволы деревьев и завывали сирены кораблей, потерявшихся в тумане. И еще миллиарды звуков на нашей земле, ослабленные до неслышимых расстоянием, смешивались и сопровождали стук моего сердца и шум крови в ушах. Песня тишины! Она не была бальзамом. Весь ты цепенел от этой песни, и на душе становилось тоскливо и больно.

Жидкого стекла черная вода, густой черный непроглядный воздух и тишина. И тишина!!! Душа болела. А четкие, кремневые мысли размягчались, сравнивались по вязкости с черной водой, с непроглядным воздухом и растворялись в этих двух стихиях и в поющем безмолвии.

Сколько такое продолжалось, не знаю. Но только вдруг послышался скрип резины о резину — это студент заерзал и сапоги его заелозили.

— Поплыли дальше, а то зад затекает. Прямо как будто на иголках сижу, — сказал Феликс Соколков и добавил. — Тишина как тишина. Удручает меня что-то она. Чувствуешь себя дезертиром с кладбища.

Я хотел было промолчать, игнорировать его заявление, похожее на плевок в душу, но вспомнилось бытовавшее на Малом, 40 изречение по поводу женской ножки, и не удержался.

— Ножка как ножка — кость да мясо. Облекают же ее в какую-то божественную форму. Так ведь? — сказал я.

— Понял, — помолчав недолго, ответил Феликс. — Но что поделаешь, если тишина действительно страшная вещь. Не для меня она. Мне бы даб-дуб-даб-дуб-даб-дуб-да!.. Да на полную катушку. Чтоб динамики подпрыгивали. Как?!

— Ладно, студент, замнем. Хватай весла.

И снова заюлила наша лодка. И снова изо "всех сил без послаблений держал я курс при помощи компаса, фонарика и трехметровой жерди.

В море вышли неожиданно и вышли вблизи мыса (за что и боролись), хотя подспудно сосало: «Вдруг промахнулись?» И вот теперь все-таки мы шли по морю. И все-таки шли мы недалеко от берега, о чем доложили ленивые шлепки прибоя. Я завернул лодку на звук его, и очень скоро мы услышали другой шум, похожий на громыхание скачущей по камням речушки. Это показалось странным. Ведь, судя по карте, никаких водотоков сразу за мысом не предвиделось. Но тут же я вспомнил, что на снимке вроде бы намечался какой-то врез метрах в трехстах от мыса. Подошли ближе, и я посветил фонариком. Из небольшого V-образного распадка метровым водопадом обрывался вниз и сбегал по крутому галечниковому пляжу навстречу прибою бурный пенный ручей. На терраске виднелась трава. Вскоре должен был начаться отлив. Лучшего места для кратковременного лагеря трудно было придумать. Пологий накат понес лодку к берегу носом вперед.

— Не зевай, студент! — крикнул я. — Прыгай! И лодку держи, чтобы назад не уволокло!

5

Этот участок побережья в смысле геологии представился нам, первым его исследователям, во всем своем поразительном однообразии — сплошные диориты. О гидрогеологии и говорить нечего — весь морской обрыв был сух, как язык с похмелья.

За день мы довольно сносно приспособились к работе в необычных условиях. Сложные поначалу проблемы причаливания-отчаливания, высадки-посадки постепенно решились оптимальным образом. Теперь высаживался я один, с кормы, и сразу же отталкивал лодку за прибойную полосу. От кормы к берегу тянулся длинный конец, который позволял Феликсу, пока я трудился, крутиться на чистой воде без риска быть унесенным в открытое море. Отработав на точке, я выбирал кормовой конец, быстро вскакивал в лодку, и мы уходили от наката, усиленно орудуя веслами и шестом. Конечно, при такой системе студент не мог мне помочь в работе. А я ему в практике. Время работы на точке неизбежно затягивалось. Но я благодарил бога за трехдневный штиль на Охотском море. Будь хоть крохотное волнение — маршруту конец. А так, быстро ли, медленно, но мы продвигались вдоль побережья от точки к точке, и я все больше верил в свою счастливую звезду.

К вечеру, а точнее, в четверть восьмого, лодка начала огибать северный мыс следующей на нашем пути бухты. Как можно было предположить, в этой бухте не оказалось ни капли воды. Теперь мы созерцали высохшую бухту со стороны моря, и вид бухты был менее странным, чем если бы смотреть на нее от устья реки. Просто казалось, что громадная дельта реки раскинулась перед нами, а граница моря вечно располагалась там, где видели мы ее сейчас.

Сначала план мой был прост; подождать прилива, который сегодня должен был бы начаться пораньше, чем вчера, на его «плечах» добраться до устья безымянной реки и там заночевать. Но после беглого обзора бухты план пришлось изменить: в створе между входными мысами в бухту мы увидели островок. Граница моря как раз и проходила за ним со стороны берега. Подходили мы к островку пешком, а лодку вели за собой, как козу, потому что метров за двести до него стало мельче, чем по колено.

Островок представлял собою горбатый останец тех же диоритов. Он возвышался над морем метров на шесть-семь и имел размеры где-то пятнадцать на пять метров. Крохотуля! Можно было бы пренебречь им и оставить прежний план в силе. Но я еще издали увидел траву на его верхушке, а это, как теперь уже с ходу можно понять, давало нам такие вот возможности: первая — переночевать на островке, будучи уверенным, что прилив ночью не смоет нас, и вторая — продолжать путь в любое удобное для нас время.

Мы без труда вскарабкались на вершину островка, походили туда-сюда. Ровного места здесь не было. Но палатка кое-как вставала над ложбинкой, пересекающей островок по длинной оси.

Плавник, валявшийся то тут, то там, с виду был сухим, и его, пожалуй, хватало, чтобы сварить ужин и завтрак. Сидеть же, как пионеры у костра, в эту ночь не было желания. Честно говоря, за три прошедших маршрутных дня я уже подустал. Как-то слишком много случайного появлялось на моем пути. И потом, постоянное ожидание перемены погоды тоже где-то отлагалось и подспудно тревожило, несмотря на неиссякающий еще здоровый оптимизм.

Чего не хватало на островке, так это пресной воды. Вернее, ее совсем не было. Ни капли. Это обстоятельство осложняло жизнь, но не настолько, чтобы впадать в панику. Островок стоял всего в двух километрах от устья ручья, впадающего в бухту. Если поднапрячься, то за час-полтора можно и обернуться. К тому же я заметил справа от долинки странное по цвету обнажение. Издалека, да еще в тени, оно казалось почти черным. Но по крайней мере уже в полукилометре к югу обрыв выглядел гораздо более светлым. Граница между темными и светлыми породами была прикрыта осыпью. Но если темные породы были туфы, а светлые — диориты!..

Феликс достал из вьючной сумы чайник и кастрюлю. Я сунул их в пустой рюкзак, взял молоток, лопату, повесил на шею радиометр, не торопясь спустился вниз, некоторое время брел по воде, но вода кончилась, и сапоги зачавкали по илу.


Дела! Я шел к берегу, ничуть не сомневаясь, что в течение часа получу первые веские факты в защиту выпестованной мною гипотезы, а возвращался весь в сомнениях. И даже больше скажу: моя любовь к ней, к моей гипотезе, моя убежденность в своей правоте, моя вера в единственность моего изумительного варианта — все закачалось. Но устояло.

Интрузия — это не чайник с кипятком! И надо было видеть то множество черных чужеродных включений, благодаря которым правая часть обнажения и смотрелась темно-серой. Вывод напрашивался один — интрузия рвет вулканиты. Я вспомнил ехидное лицо Робертино, и мне стало не по себе. Правда, оставалась надежда, что породы, прихваченные интрузией, не молодежь, что они — остатки древних толщ. И тогда мы еще посмотрим!

Я тщательнейшим образом описал это обнажение. Отобрал достаточно образцов, сколков на шлифы. Все это, естественно, заняло много времени, и двинул я на остров, когда солнце окончательно село за горы и наступили прозрачные сумерки.

Я торопился, но чайник и кастрюля, полные воды, не ускоряли движения, хотя думал я не о том, чтобы не расплескать воду, а все о той же идее. Прикидка различных вариантов увлекла меня. Забыл я, где иду, зачем иду, куда, что несу. Только ноги сами держат курс на островок.

Вдруг я почувствовал, что бреду по. воде. Остановился, оглянулся. Тонюсенькие разрозненные ручейки за спиной быстро бежали к берегу, а на моем пути к острову уже была сплошная вода. Но остров еще высоко возвышался над морем. Воды же в том месте, где я остановился, было только по щиколотку. Не беспокоясь пока ни о чем, я двинул дальше, но уже метров через двести вода поднялась почти до колена, а до островка было еще не меньше чем полкилометра.

Я шел навстречу приливу, я шел в море, и я наконец сообразил: на островок без лодки мне не попасть. Я стал кричать. Мне казалось, кричал я долго. По крайней мере, воды за это время еще прибавилось. Наконец-то на вершине островка распрямилась фигура студента. Я орал, махал руками, давая ему понять, чтобы прыгал он в лодку и плыл ко мне, и наконец с облегчением увидел, как он стаскивает лодку вниз к воде. Я продолжал шагать к нему навстречу, а уже через минуту остро ощутил, что помощи мне не дождаться. Резинка без руля виляла самым непристойным образом. Я выругался, проорал ему зло: «Греби прямее! Не под себя греби!» — а сам повернул к берегу.

Когда воды по колено, не разбежишься. Когда вода прибывает быстрее, чем ты от нее уходишь, появляется отчаяние. Где-то сзади Феликс Соколков неуклюже греб, пытаясь догнать меня, где-то впереди еще так далеко был спасительный берег. А сам я с трудом передвигал ноги в воде, увязая в иле. Еще рюкзак! Весил он не меньше пятнадцати килограммов. Жалко было своих трудов, но пришлось расставаться с каменным материалом, когда вода дошла до паха. Я спешил, задыхался, притормаживал, снова рвался вперед…

Силы оставили меня совсем недалеко от берега. Упал я, обессилев, погрузился в ледяную ванну, и сердце зашлось. Еще какое-то время передвигался вперед. Еще какое-то время была у меня надежда выкарабкаться на берег. Еще малость, еще чуть-чуть… Нет… Не вышло… Поганое состояние беспомощности, похожее на то, что застигло меня позавчера над обрывом, вдруг обрушилось на меня всей своей давящей мощью. И я остановился и, стоя по грудь в воде, жалко озирался вокруг. До берега было уже рукой подать, и лодка хотя медленно, а приближалась, но ни сил, ни желания шевелиться не было. А потом голова закружилась…

Качнуло меня вперед. Рухнул я на колени. Хлебнул соли. Закашлялся до посинения. Заматерился во все горло. Кричал, словно одурел.

Откуда силы взялись — рванулся к берегу. «Поплыл», отталкиваясь ото дна попеременке то одной, то другой ногой. И вот мне уже кажется: я глиссер. Я рассекаю солонющую и холоднющую воду и стремительно мчусь к берегу. Осталось мне, глиссеру, только красиво развернуться на отмели, подняв прозрачную стенку воды, как вдруг я вспомнил, что совсем я не глиссер, а просто играю на Амуре в пятнашки. Подныриваю я под понтон «купалки» и оказываюсь в отсеке, где нет пустых железных бочек, смотрю в щель, а ко мне «кролем» идет Венька Штырь. Я заглядываю в соседний отсек и вижу, что он тоже пуст — без бочек. И когда Венька Штырь готов поднырнуть ко мне и запятнать, я хватаюсь за низ поперечины понтона и ныряю. О, я хитер! Венька Штырь сейчас покажется в моем отсеке, а меня уже и след простыл… Но что это? Мамочка, что это? Я всплываю, но голова моя под водой упирается во что-то твердое, и ходу вверх нет. Я упрямо стучусь в твердое и непреодолимое головой. А воздуху все меньше и меньше. И вот я уже рыба-касатка, скользкая, юркая, с тремя грозными перьями, которыми я могу пропороть даже красную лодку ЛАС-5. А красная лодка все надвигается, надвигается, надвигается. Потом кто-то в черном нависает надо мной и хватает меня за штормовку своими щупальцами и кричит, чтобы я цеплялся за борт. Так и кричит: «Павел Родионович! Павел Родионович!!! Цепляйтесь за борт!!!»

Пришел я в себя на берегу. Сначала прилег на бревно, потом посидел на нем. А студент стоял передо мною, молчал и как-то странно смотрел на меня.

— Что, испугался? — кривясь, улыбнулся я, и Феликс Соколков рассмеялся. Он хохотал долго и надсадно. Его хохот утомлял. Я прикрыл глаза.

Когда Феликс успокоился, я открыл глаза и увидел, что стемнело. Я поднялся, и мы молча побрели к устью ручья, я — по пляжу, Феликс — по воде. Лодка, как послушная собака, бежала за нами на привязи.

Возвращаться на остров было бессмыслицей. Не нашли бы мы его во тьме, проскочили бы. Конечно, там была еда, там был чай, а здесь у нас осталась кастрюля, которую я успел приторочить к рюкзаку, после того как высыпал в море образцы. Чайник я потерял.

— У тебя есть спички? — спросил я студента.

— Есть, — сказал он. — Только вымокли, заразы.

Я промолчал. Мои тоже годились разве что для устного счета в первом классе послевоенной школы. Но в нагрудном кармане «энцефалитки» всегда носил латунную гильзу тридцать второго калибра, а в ней хранились спички и чиркалка. Аварийный запас был запарафинирован в гильзе, и я точно знал, что без костра мы не останемся. «Ну, так чего же ныть? Сейчас запалим костерок. Обсушимся как люди. Закипятим чайку. Заварим его брусничным листиком, что должен расти у верхней бровки терраски. Покимарим у костерка. Перекантуемся до утра, а утречком высушим на солнышке радиометр, нахлебавшийся воды. Наберем заново камней с обнажения. Спустим лодчонку, а можно и не спускать ее, а на двух головах посуху понесем ее, толстенькую, на остров. Перекусим там, почаюем и… «Отдать концы! Чего же, спрашивается, падать духом?» — так думал я, и впереди снова забрезжили розовые и солнечные краски жизни.

Костер полыхал огромным и жарким пламенем. Мы прополаскивали кишочки приятной на вкус горячей водицей. Одежда быстро сохла. Я был доволен жизнью. Всем.

Но студента, видимо, что-то точило, что-то вяловат он был, что-то подмывало его спросить меня, но, видимо, не решался.

Потом, когда я уже досушивал второй сапог, он спросил как бы невзначай, вроде бы даже как бы самого себя спросил:

— Почему вы такой невезучий?

6

Вот уж действительно: «Почему?» Почему ночью, примерно часа в три, подул с моря ветер? Почему он через час нагнал дождь? Почему к утру он рассвирепел до такой степени, что на пляж накатились волны и прижали нас к террасе? Ну почему?! Пришлось уйти вверх по ручью. От дождя удалось загородиться лодкой. Лежала она, бедная, на кустах днищем вверх, мы сидели съежившись под ней, и только редкие капли дождя падали на наши штаны.

Рассвело. Я натянул на голову капюшон куртки и пошел к берегу. Островок не исчез за ночь. Не совсем, значит, она, фортуна, подлая и коварная тварь. Пока что не совсем. Вода уже далеко ушла от берега, но вокруг островка все еще бесновалось море. Над илистым дном бухты носилась водяная пыль — то ветер рассеивал мелкие лужи.

— Стоит наш остров Буян, — сказал я, залезая под лодку. — И правда — нет худа без добра. Что бы мы ночью на этом пупке делали?

— Земля надежнее, чем море, — ответил студент.

— Сам придумал?

— А что?

— На стих похоже.

— А это и есть из песни Окуджавы.

— Кого-кого?

— Окуджавы. Булата Окуджавы. Поэт есть такой. Сам стихи пишет, сам музыку сочиняет, и сам песни поет. Вот такие! — Феликс Соколков поднял вверх большой палец.

— Оригинальное у него имя. Словно оракул какой-то.

— Похоже.

— А ты его где слышал?

— Да на пленках он записан. Пленки по Москве ходят. А однажды выступал он в Доме работников искусств. Я пошел, хотя безнадежно было. А там толпища! И милиция конная.

— Жаль, не знаю его… Но все впереди… Мне кажется, Феликс, пора двигать на остров. Во-первых, есть хочется. Во-вторых, ветер стих. А на дождик мы положим… Накроемся лодкой — и вперед, и с песней.

Вдруг студент изменился в лице, будто вспомнил, что оставил электрочайник включенным, а там вода едва спираль прикрывает.

— Ты что, Феликс?

— Да так, ничего. Идемте.

— Нет, все-таки?

— Да ладно! Идемте!

Мы подняли лодку на вытянутых руках и вышли из Кустов. Так прошагали с ней до пляжа, после чего лодку поставили на головы и двинулись к обнажению.

Все было мной описано вчера. Пикетажка была цела, суха, точки опробования привязаны на разрезы. Оставалось только повторить опробование да разложить по порядку образцы и шлифы. Я откалывал образцы, заглядывая в дневник. Говорил номера, породу. Феликс надписывал маленькие этикетки и рассовывал их вместе с камнями по карманам рюкзака, по собственным карманам, по моим. В полевой сумке тоже очутились камни, а последний громыхнул в кастрюлю.

Лодка «плыла» к островку на наших головах. Руками мы придерживали ее за борта. Руки быстро затекали. Приходилось часто останавливаться. И во время одной из таких остановок Феликс Соколков, глядя в сторону, глухо сказал:

— Я, Павел Родионович, все продукты открытыми оставил. Гречу вчера искал. Забыл, где она лежит. И ящик открыл, когда искал, и суму.

Гречку можно было еще как-то спасти, если сразу просушить малыми порциями в кастрюле на огне. Она оказалась между рисом и макаронами. Рис разбух — впору сырым есть. Макароны раскисли и превратились в тесто. Сухари противно расползлись в мешке, превратившись в насыщенную водой безвкусную крупитчатую массу. Лишились мы и половины сахара (песок, так он весь пропал), но что самое безотрадное — у нас мало осталось соли. Спички лежали в непромокаемом мешочке из черной прорезиненной ткани. Я развязал его. Спички были целы. Папиросы (брал я двадцать пачек «Севера»), конечно же, сильно подмокли, а в брезентовом мешке почти сухой оказалась махорка.

— Можно сказать, повезло, — удовлетворенно подвел я черту ревизии пришедших в негодность продуктов. — Ежели б хоть одной волне вздумалось перекатиться через островок, и этого бы не собрать. А так, худо-бедно, если не обжираться, то дотянем.

Я был великодушен. Таким сделали меня собственные несчастья, вернее, те неслучившиеся ЧП, на которые я так упорно нарывался все эти четыре дня. К тому же дождь перестал. И еще к тому же мой ватник оказался сухим (он завернут был в палатку). С превеликим удовольствием натянул я его и почувствовал себя совершенно неуязвимым.

После вчерашнего барахтанья в море часы мои «Зим» остановились, хотя с задней стороны крышки по кругу вырезаны слова: «пыле- и влагонепроницаемые…» Вначале стекло изнутри затуманилось, потом появились капельки воды. Часы походили-потикали еще какое-то время и успокоились. Я подцепил ножом ободок, снял стекло, протер его, поставил на место, но уже через десять минут стеклышко снова отпотело.

— Так который час? — спросил я.

— Уже девять, семь минут десятого.

— Нам нельзя двигаться, пока не просушим то, что осталось.

— Нельзя, — поддакнул Феликс, садясь на корточки и принимаясь строгать сушину, предусмотрительно захваченную нами с берега. — А куда торопиться? — продолжал он. — Сейчас мы баланду заварганим и пошамаем, а то пуп присосало к спине.

— Интересно ты заговорил.

— А что?

— Знакомые интонации слышу.

— Это вы насчет баланды?

— И насчет пупа. С детства мне знакомы такие вот обороты.

— И мне с детства.

— Ты же ведь не довоенный ребенок и не магаданский.

— Ну и что? Какая разница? Я ведь вас всего лет на пять-шесть младше. Я же с сорок второго.

— С сорок второго?! Пять лет. Редкий у тебя год рождения — тысяча девятьсот сорок второй. Говорят, вашего года и следующих двух лет недоборы и в школах, и в вузах, и в армии… Так ты считаешь, что разницы в пять лет мало?.. Ты заблуждаешься, Феликс. Пять лет — это ого-го-го! Ты ведь и карточную систему не помнишь!

Костер-шалашик, который редко задувает ветер и заливает дождь, если суха его основа, нутро его, Феликс сложил по всем правилам, и, растянувшись рядом во весь свой рост — сто восемьдесят два, он чиркнул спичку. Огонек лизнул ближайший лепесток стружки, она вспыхнула мотыльком, но не погасла, сгорая, она отдала свое пламя заусенице на сухой палочке, та разом засветилась, послышалось потрескивание, и уже через полминуты костерок начал набирать силу. При непогоде и сырых дровах я обычно устанавливал в основании костерка огарок свечи, который создавал температурку, подсушивал веточки и служил как бы запалом. Температурку создать — это главное.

Феликс же в тот раз разжег костер классически, с одной спички без вспомогательных горючих материалов. Правда, повторяю, у нас была сушина, которая ломалась со звоном.

Пока пламя крепло, Феликс молчал. Он замер, лежа на боку, и завороженно, но без восторга, смотрел на огонь, и даже дым, который иногда шел не по ветру, а поворачивал вспять, к его груди, туда, где было тихо и уютно, не заставил Феликса изменить положение и протереть истерзанные дымом и набрякшие слезами глаза.

— Если бы ты знал, Павел Родионович, где мое золотое детство прошло! Я ведь тоже многого насмотрелся! Такого, что тебе и не…

— Слушай, Феликс, — разозлился я. — Не хочешь говорить — не говори. Я тебя ни за язык, ни за какое другое место не тяну.

— Подумаешь, на два пера больше — и уже птицей себя считает, — пробубнил Феликс Соколков, не рассчитывая, что я услышу. Но ветер как раз дунул на меня.

— Что ты сказал? Ну-ка, ну-ка, повтори, — мне стало смешно.

— Ничего я не сказал. Сказал, что вы оптимист, каких мало.

— Это другое дело, Феликс. Кстати, тебя не в честь Дзержинского назвали? Больно редкое имя… Раз молчишь, значит, так оно и есть. Так вот, Феликс, ты, наверное, помнишь, что твой тезка носил еще и эпитет — «железный». «Железный Феликс» его звали. А теперь не суетись, — добавил я, видя, что тот резко сел и оперся руками позади себя, будто собирался вскочить.

Слово оказалось вовремя сказанным. Феликс Соколков впервые за это время поднял на меня глаза, в которых уже перегорели непонятые мной эмоции, и сказал:

— Уже жару хватит. Можно сушить. С чего начнем?

7

«Хватит! Хватит! Хватит! Довольно, я вам говорю! Надоели приключения! Сейчас бы соляночку — кокс, сто пятьдесят — клюк. И куда-нибудь на Васильевский, на Восемнадцатую линию, а еще лучше — в Мраморный зал. Можно, конечно, и в Магадане место подходящее найти, но это близко. Это рядом. Это каких-нибудь три часа вертолетом. А мне-то, мне-то подальше надо от нынешних гиблых мест» — эти и другие прожектёрские мысли проскакивали в моей голове, когда под вечер, а можно сказать почти ночью, завязая в иле, тащили мы лодку по мелководью бухты Кычувэвеем. Сюда прилив только-только подбирался. Еще немного — и, можно сказать, конец нашему маршруту, первому в полевой сезон тысяча девятьсот шестьдесят первого года. Можно было бы, конечно, обождать прилива и не уродоваться. Но кому охота в кромешной тьме при мелькающем тусклом свете фонарика развьючивать лодку, искать место для стоянки, тем более что место надо бы выбрать получше — не день ночевать. Но природу не обманешь, против природы не попрешь. Лодка застряла метрах в трехстах от берега, и мы присели на ее тугой и холодный борт. Я курил подмоченную горьковатую папиросу. Оба мы молчали.

Слева от входа в бухту по сиреневым небесам плавала желтая луна. Ветер дул с северо-востока. Подкрашенные розовым барашки облаков вытянулись по ветру, но двигались они в обратном направлении, и, скажу, довольно быстро. Справа, на юго-западе, где было посветлее, громоздилась, словно залитая фиолетовыми чернилами, сопка. Прилив быстро набирал силу. Вскоре лодка оказалась на плаву, пододвинулись мы немного, снова постояли, снова пододвинулись И так, буквально на горбу прилива через какие-то полчаса добрались до берега.

Где-то совсем рядом слева была речка Кычувэвеем. Я сказал Феликсу, чтобы он в темпе бежал к реке и зачерпнул воды, пока прилив не добавил туда соли. Он исчез, а я вышел на терраску и оглянулся. Терраска была песчанистая, сухая, островками поросшая жесткой травой. Прямо передо мной, в сумерках похожий на одинокую могилу без звездочки, возвышался триангуляционный знак, а за ним смутно виднелись остатки какой-то стоянки: деревянный остов, поддерживавший когда-то многоместную палатку.


Утром проснулся я поздно, часов в девять-десять. Потянулся вольно, зевнул сладко. Студента не будил, а потихонечку выбрался из палатки. Ночью снова было на редкость тихо, и в долину Кычувэвеема вполз молочный язык тумана. Ночевали мы в облаке. И сейчас туман все еще оставался плотным и однотонным, но уже оторвался от земли и приоткрыл даль. Самые близкие сопки проступали гребешками сквозь его завесу — у края гребешков светлая серая краска тумана сгущалась, становилась темно-серой и такой вот полосой оконтуривала сопку.

Внимание мое привлек крик чаек со стороны бухты. Я подошел к бровке терраски и увидел в полукилометре скопище белых точек. А к ним отовсюду слетались известные своей неутомимостью птицы, которых я назвал «утюгами морских просторов». Чайки сгрудились у кромки воды, по расписанию покидавшей в это время бухту.

Я вернулся в палатку, достал карабин, толкнул Феликса и сказал, чтобы тот не пугался при выстреле, потому как я пошел на рыбалку. Сам же вернулся к краю терраски, сдвинул прицельную планку на «пятьсот», прилег за бревно плавника, прицелился хорошо и выстрелил по белому пятну. Гвалт усилился, и одновременно чайки поднялись в воздух. Некоторые подались в сторону, другие принялись кружить. Я поднялся и по берегу бухточки заспешил к месту, где сидели чайки.

Как я и ожидал, собрание чаек не было случайным. На берегу, на гальке, а не в иле, лежали два серебристых крупных, больше чем по полметра, гольца. Чайки только-только успели выклевать им глаза, жабры, растерзать брюхо у головы и вытащить внутренности. А так гольцы были совершенно свеженькие. Чайки орали, проклиная меня на своем языке. Некоторые проносились так низко, будто хотели вырвать у меня из рук гольцов. Но рыбины крепко сидели на согнутых пальцах, как на крючках, и я, довольный, пошел назад. Угрызения совести не мучили меня, лишившего птиц их законной добычи.

Пересекая бухту рядом с устьем реки, я вдруг увидел на иле, а потом уже и на мокром песке совершенно четкий медвежий след. Сам по себе след медведя, хоть и свежий, не стоит особого внимания. Но этот поразил меня своими размерами: полтора моих сапога сорок третьего размера поместились по длине его следа. Когти, глубоко прорезавшие ил, были длиной не меньше чем две спички. Честно говоря, ни до, ни после я не видел подобного следа. Если реставрировать по нему размеры медведя, то получался «Москвич».

Я поохал, поудивлялся, потоптался в одном следе, оставив другой в качестве наглядного пособия для студента и для более точных параметрических измерений. Потом я проводил взглядом следы и тут заволновался так, что один голец сорвался с пальца в грязь. Я его поднял, он опять упал — нижняя челюсть у него оторвалась. Я оставил гольца, быстро пошел по следу. Дело в том, что след уходил на терраску, в травяные заросли, где мы вчера оставили неспущенную лодку.

Лучше бы не видели всего этого мои глаза! Закрыть бы их и обратным ходом, как в кино, вернуться к гольцу, поднять его и другим ходом уйти от всего этого разбоя. Наше многострадальное и надежное судно, благополучно доставившее нас в устье реки Кычувэвеем, было растерзано. Мы не стали лодку спускать вчера, думая посмотреть утром, не появился ли где прокол за последний день пути. «Растерзана» — сказать не все: лодка была буквально распущена на ленты. Все отсеки, даже пол, были аккуратно вскрыты, полосами, будто злоумышленник орудовал сразу четырьмя лезвиями.

Бывалые люди говорили, что здешние медведи не опасны. Случившееся существенно меняло мои представления относительно агрессивных возможностей хозяина местных гор и тундры. ВИДНО; погостивший у нас экземпляр уже имел дело с человеком. Ни красный цвет, ни запах резины, который медведи, по общему мнению, не переносят, не остановили бурого бандюгу.

Я поднял карабин, погрозил склонам, заросшим стлаником, где, может быть, сидел он, и пошел к палатке, удивляясь лишь тому, отчего же не проснулись мы, когда медведь с превеликим шумом выпускал воздух, раздирая лодку. Потом мне в голову пришла мысль, что лодка ЛАС-5 (аварийная спасательная), может быть, и на этот раз спасла нас. Может быть, отпугнула она его шипящими взрывами, отвлекла его внимание от палатки, где посапывали беззаботно двое искателей приключений. А то пришел бы, гад, и, не спрашивая: «Кто в тереме живет?» — сел бы на нас своим задом. Что бы от нас осталось?

Самое простое — взвалить вину на себя. Вали не вали, а уж Робертино отыграется на мне. Шутка ли — такая лодка! Как он клянчил ее весной в экспедиции! Как он был доволен, когда ему удалось заполучить «воздушный корабль», как он звал краснобортую красавицу! И цена ее по накладной тоже приличная. Но вали не вали, отыгрывайся не отыгрывайся, а лодки нет. Мы ее, конечно, отмоем от грязи, просушим, сложим как надо, свернем и привезем на базу. То-то будет оханий и аханий!

Я постоял немного у палатки, потом решительно раздвинул вход и принялся трясти и дергать студента за ноги. Он сел, спальный мешок сполз с его плеч, показались его бледные жилистые руки. Он свесил голову, все еще плохо соображая, покрутил головой и уставился на меня.

— Что на свете всех милее? — спросил я с насмешкой.

— Баба, — не задумываясь ответил Феликс.

— Дурак ты дурак. Сон милее всех на свете, а он: «Баба», — вспомнил я старушку-повариху из Карелии. — Ты хоть слышал, как я палил?

— Как будто.

— Сколько раз?

— Два, — подумав, сказал Феликс.

— Да, тебя разбудишь.

— Я же сказал, что девочка мне снилась. Молодец такая девка, как сибирский валенок.

— Пока ты слюни во сне глотал, а я пузыри во сне пускал, медведь нашу посудину изувечил. Ремонту не подлежит.

— Вот это да! Где он? — Феликс мигом выскочил из мешка.

— Сидит там. Тебя дожидается в устье. Пойдешь приветствовать, не забудь банку сгущенки прихватить в качестве презента. И рулетку не забудь, и фотоаппарат, дабы запечатлеть его для истории. А если нет самого, то ищи его след, который еще не простыл. И там рядом голец лежит — его подарок.

8

Шел десятый день — вертолет не прилетал. За четыре дня, прожитых в устье реки Кычувэвеем, мы прекрасно отдохнули. Я не скажу, что праздность стала нашим образом жизни. Наоборот, мы вкалывали как карлы, да еще по погоде с моросью и ветром (наконец-то погода установилась та, какая и должна была господствовать здесь).

Душой мы отдыхали. «Земля надежнее, чем море». А если в море да на резинке? Тогда земля не то чтобы надежнее, тогда земля — оплот, твердыня, спасение. Это прочувствовали мы всеми своими клетками, всеми центрами, всеми нервными окончаниями. Земля! На ней, родимой, тоже всякого натерпишься. Но тут уж, как говорится, все от тебя зависит. Две ноги — прекрасная опора в жизни. Литосфера — надежный фундамент для наших опор.

За три дня мы немало сделали: отработали кусок побережья до южной рамки планшета, поднялись по долине километров на семь и побывали на обоих водоразделах. А последний маршрут по северному побережью бухты от начала до конца выполнил Феликс Соколков. И я остался доволен его работой.

Возвращались под вечер промокшие, подуставшие и умиротворенные. Нас ждала двухместная палатка с тугими скатами. Это так приятно, когда возвращаешься, а дом стоит, а рядом изобилие сухих дров. Мгновение — и горит костер. Еще мгновение — и кипит вода. Третье мгновение — берись за ложки. Мы не голодали, но и не наедались досыта. Знаете, такое посасывающее, довольно приятное ощущение — еще бы съел столько же.

Как вы помните, наверное, сухарей мы лишились, а те остатки, которые можно было собрать, проплесневели на второй же день. Проникла плесень и в крупу. Видно, плохо была просушена. Крупу перед варкой приходилось тщательно промывать. Но все это мелочи. Был чай. Тушенки еще оставалось четыре банки, сгущенки — две, было еще на две заварки гороха, и если поэкономить, то и гречу можно было растянуть на три заварки. Нам так понравилась уха из гольца и голец, жаренный в кастрюле, что я частенько прислушивался и приглядывался: не собираются ли чайки снова на пир.

На десятый день мы никуда не пошли. Нужно было привести в порядок образцы, пробы воды, записи (я еще не переписал в пикетажку с черновиков предпоследний свой и последний Феликса маршрут). Черновые записи в принципе осуждаются правилами ведения геологической документации. Правил я придерживаюсь и студенту почтение к ним внушал. Но ведь моросило же напропалую целые дни! Во что бы превратилась пикетажка?

День нам понадобился — ликвидировать долги по работе и спрятать грешки, чтобы не очень в глаза бросались. А на другой день уже с утра делать было нечего, и я наконец-то соорудил две удочки, мечтая половить гольчиков в яме, которую заприметил в километре выше по течению. Для Феликса ожидалась первая рыбалка на Востоке. Правда, какой он рыбак? Сам говорил, что рыбачил всего раз десять в жизни, и то бреднем. Но бреднем какая рыбалка — так, чтобы трусы замочить, зубами постучать да процеженную бедную рыбешку в ведро побросать. А рыбак все же, наверное, жил в нем; чуть рассветать стало, Феликс уже будил меня. Верный признак рыбацкой души — неспокойное ее состояние перед рыбалкой. «Скорее, скорее, не упустить время!» — зовет душа, предвкушая мгновения, от которых одна сладость на сердце.

Туман стоял плотный. Ветра не было. Вся одежда покрылась мельчайшими жемчужинками — это водяная пыль набросилась на нас. Вскоре я почувствовал, как знобящая сырость проникает под энцефалитку, под свитер. Я вернулся в палатку и надел ватник.

Река Кычувэвеем многорукавная, такая же, как и Тальновеем, и бродится она в длинных сапогах почти везде, А там, где яму я засек, река шла одним руслом по кривой; вдоль левого берега тянулся плес, и как раз в конце его яма. В общем, по нашим северо-восточным меркам место было самое что ни на есть рыбацкое. Когда подошли к нему, стало уже совсем светло. Но и при самом ярком свете в этих краях не найти ровного удилища. Пришлось довольствоваться кривыми тяжелыми ольшинами. Да уж чего привередничать — не стрелять же из них! Была бы рыба! А рыба была.

Я первым настроил снасть, первым наживил крючок белым кусочком мяса от ракушки, первым зашел в реку по колено и первым забросил удочку на течение, ближе к отбойному месту. Поплавок пронесло метра три, и он утонул.

— Приз мой! — закричал я во все горло, выхватив сковородника, так называют гольчиков размером не больше двадцати сантиметров.

— Тише! Тише! Распугаешь! — зашипел на меня Феликс.

— Не боись, студент! Это тебе не в Вологде удить! Речка-то хоть у вас там есть? — приговаривал я, снимая с крючка гольчика и бросая его в брезентовый мешочек.

И пошло-поехало! Ловили на глаз, на кусочки рыбы — и все одинаково он хватал. Мешки быстро наполнялись. И уже часа через два мне скучновато стало. И я направился вдоль ямы, всматриваясь в глубину.

— Вот кого! Вот кого ловить надо! — крикнул я. — А мы с тобой время теряем.

В самом глубоком месте ямы голубели большие гольцы. Они стояли неподвижно хвостом по течению, головами — вверх, и даже мое появление не заставило их сойти с места. Отделенные от меня четырехметровым расстоянием и двух-трехметровой толщей воды, они чувствовали себя в полной безопасности. Гольцов было восемь штук.

— Ну, держитесь!

Я поднял поплавок метра на два, нацепил большой кусок желтоватого гольцового мяса, зашел как можно дальше (правда, не получилось далеко — дно ямы круто уходило вниз) и забросил удочку выше ямки. Вода была прозрачная. Я видел, как мясо пошло ко дну и, зависнув над ним, медленно поплыло к гольцам. Как поплыло, так и проплыло. Никакой реакции! Я подтянул поплавок повыше и снова забросил. Теперь мясо с грузильцем волочилось по дну. Оно прошло рядом со стаей, но гольцы даже не пошевелились.

— Нет, вы у меня хапните! — сказал я и начал как одержимый бросать удочку: заброшу, подожду, пока наживка окажется за последним гольцом, снова заброшу… Видя тщетность такой рыбалки, Феликс не подошел ко мне, продолжая выдергивать из речки сковородников. А меня уже обуял азарт.

Нажива наплывала на стаю, прокатывалась по головам гольцов, а они хоть бы что. Уже и рука онемела, потому как приходилось держать тяжелое удилище на вытянутой руке. Я уже и за мясом перестал следить, только за поплавком, как вдруг поплавок утонул. «Зацеп», — подумал я и спокойно потянул удилище. Ах, как он упрямился! Как мощно, как упруго тянул на течение! Леска у меня была тонковата — ноль две, а я уже давно не выуживал крупных гольцов, потерял навык, поэтому сердце у меня заходило от волнения — вдруг оборвется. И все же я победно заорал: «Тяну!»

Феликс бросил свою рыбалку и заспешил ко мне. А я медленно шел ему навстречу, выбирая отлогий берег.

Голец был в силе! Но силу сила ломит, и, как он, бедняга, ни упирался, пришлось ему все же запрыгать на гальке, сворачиваясь в серебристое полукольцо. Я поймал его за голову, вытащил крючок (зацепился он за верхнюю губу намертво — только леску оборвав, мог уйти), хряснул его голышом по носу, и голец затих.

— Красавец! — подойдя, восхитился Феликс. — Килограмма на полтора потянет, — добавил он, взвешивая гольца на руке. — Однако долго ты, Павел Родионович, с ним возился. Как старик со своей рыбой, — продолжал он.

— Зато рыба какая! Бо-ольшая! Теперь можно и до дому.

— Может быть, еще одного поймаем?

— Хочешь, лови, — сказал я. — Но думаю, что сегодня дураков там больше нет. Лучше подождем другого раза.

Я смотал удочку на картонку, а удилище оставил на косе. Феликс последовал моему примеру. Мы уложили добычу в рюкзак и пошли домой.

9

— Тише! Слышишь? Тише же, твою мать! Слышишь? Летит!!!

И так два последних дня — то я, то студент. А вертолета все не было. Вертолетные галлюцинации рождались от постоянного напряжения слуха (состоялся спор на ящик пива, кто первым услышит вертолет). Да и не только в споре дело. Ожидающий — оптимист! Он фантазер! Он творец! Он способен и журчание ручья превратить в вертолетное стрекотание. Начиная с одиннадцати утра «тише — летит» до сумерек раздавалось раз по десять с той и другой стороны. Но вертолета не было.

В тот вечер, о котором я хочу рассказать, мы рано поужинали и рано залезли в палатку. Сахар у нас пять дней как кончился. Чаевали со сгущенкой, вываренной в банках в течение пяти-шести часов. Сгущенка после термообработки становится цвета какао, твердеет до консистенции плотного желе, теряет приторность, а вкусом напоминает любимые моим братом конфеты «Старт».

При свече пили чай. Я, вытянувшись на мешке, листал покоробившиеся и затекшие от воды страницы журнала «Вокруг света», который в поле дает информацию для размышлений и повод для разговоров. Феликс даже с кружкой чая все никак не мог пристроиться: то сядет, то. приляжет, то на одну сторону повернется, то на другую. А когда допил чай и кружку бросил за палатку, лег на спину, сцепив пальцы на затылке и широко разбросав локти. Он лежал так долго и молчал. А потом длинно и шумно выдохнул воздух, снова вобрал его и заговорил:

— Помнишь, Павел Родионович, ты все пытал меня, откуда я родом. Так вот, я колымский. И в метрике моей записано, что родился я в Перекатном.

Я вздрогнул, как только Феликс произнес слово «Перекатное». Эта точка на карте стала местом смерти моего отца. Для меня географические названия становятся конкретными лишь после того, как побываю в тех местах. Раньше, давным-давно, я думал, что место, которое жило в моем воображении, и есть реальное, все как на самом деле, так и в голове моей. А обжегся вот на чем. Сколько ни рассказывала мне мама о родине своей, о деревне Дубровке на Брянщине, вернее, на стыке Брянской и Калужской губерний, отчего после революции ее деревня не раз меняла свою административную принадлежность, но представления мои, яркие, цветные, появившиеся в результате ее нежных воспоминаний, в корне разошлись с тем, что я увидел на самом деле, приехав в зимние каникулы на родину мамы. Все было не так, все не то, все не на нужном месте. Розовые и солнечные краски, переданные мне матерью, потускнели, исчезло детское очарование от воображаемых картин ее детства. Может быть, это случилось и оттого, что ту, старую, деревню немец сжег, сады вырубил, а новая Дубровка… она и была еще новой, сады, они еще и были молоденькими тогда, в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году.

Марфа Павловна Черская мужа своего, Ивана Дементьевича, первопроходца, искавшего смысл жизни и истину и вспыхнувшего пожаром скоротечной чахотки, похоронила на низкой левобережной террасе против места, где принимает река Колыма в свое русло воды могучего Омолона, набравшего силу среди Юкагирского плоскогорья.

Мой отец окончил свою жизнь в верховьях Колымы. Для могилы его я мысленно выбрал сухую, прогреваемую солнцем террасу, на поверхности которой распластался веселый ягодничек, а дальше поднимались лиственницы, и не какой-то там разреженной ущербной порослью, а частоколом, живой высокой оградой. Они полукольцом охватывали могилу моего отца, выходили к бровке террасы, откуда было видно, как идет перекатами река, неудержимая и вечная. Это место прижилось в моем воображении, стало нужным МНС, и когда я думал о судьбе своего отца, то даже намека не допускал, что все может быть иначе. А может быть, и допускал, но боялся этого, и потому ни разу не был в Перекатном, да и не стремился туда, хотя временами так хотелось.

И я уже совсем другими глазами смотрел на человека, который лежал сейчас рядом со мной, сцепив пальцы на затылке. Этот человек орал в своей кроватке, суча ножками, в то самое время, когда за стеной, не за стеной, так чуть подальше, но, главное, здесь же, в Перекатном, жил отец — веселый бородатый человек, которого я никогда в сознательной своей жизни так и не встретил и которого мне всегда так не хватало.

Не знаю, какое поле возмутил я вокруг себя, но только Феликс, не меняя позы, негромко начал говорить:

— Дома у меня, ну, дома в Вологде, у мамы, висит картина. Вот такая, довольно большая, — показал он руками примерно на метр. — Она что из себя представляет? Такой как бы выхваченный прожектором кусок палубы, даже палуба только угадывается. Мачта. Видно, что это южное море. Южная ночь, абсолютно черная. Крупные звезды…

— Так она что, маслом написана или… — перебил я его.

— Наверное, чем же еще? Так вот, мачта какого-то мощного парусника. И за канат… или не знаю, как они называются…

— Ванты.

— Пусть ванты. Так вот, за эти ванты держится девчонка лет так под двадцать. И она хохочет. Девчонка в белых брюках, в красивых туфлях. С рыжими волосами. В белой капитанской фуражке набекрень. Очень славная девчоночка. Может быть, с той поры я и неравнодушен к рыжим. Ну ладно, это к делу не относится… А она, понимаешь, хочет, видно, забраться по вантам. А я еще, когда маленьким был, думал: «Как же она залезет, такие туфли у нее!.. Интересно. Они же свалятся с ее ног и упадут в море. Будет жалко!» И эту картину я всегда помню: и это темное небо, и синее море, и яркие звезды, красивую такую девушку. И как она хохочет… Я никогда не спрашивал, откуда у нас эта картина. Знал только, что с Колымы. И в Перекатном она у нас висела. И эта жизнерадостная особа всегда встречала и приветствовала меня своим смехом, как только я, проснувшись, открывал глаза. А относился я к ней в разное время по-разному. И вот в прошлом году после крымской практики был я на каникулах, приехал домой поздно. Утром просыпаюсь — смеется. Я уже смотрю на нее по-другому. Уже вижу, что она, конечно, перерисована с чего-то, а сначала-то все время думал: «Ну где это художник на Колыме мог увидеть вот такое?» А моя мать и говорит: «Да нет, это… Да это, — говорит, — с открытки скопировано». Конечно, они сейчас увяли, эти краски. Сегодня это уже не такое черное небо, не такие яркие звезды, не такие рыжие волосы… Висела всегда она в простенке, чтобы солнце на нее не падало и краски не выгорали.

Мать рассказывает историю картины так. Перекатное в то время было маленькой деревушкой. Такая глухомань! Но ведь прииски вокруг. Вообще мать моя кончала восточный факультет МГУ. Но судьба ее сложилась не ахти как. Такая трагедия в семейной жизни у нее случилась перед войной, что готова была она сбежать хоть на край света. Этот край и отыскался в Перекатном. Приехала она туда, познакомилась с батей, а он уже там служил, замуж за него вышла… И в этой деревеньке дома, конечно, никогда не запирались. Хоть и шла война, а с питанием там было неплохо. Тут пайки приисковые, сам понимаешь. Да и дома всегда были припасы: ягоды собирали, грибы, рыба водилась. Все это обрабатывали, солили, жарили, пироги пекли, хлеба — и лежала жратва в кладовых. И вот мать отлучилась куда-то, возвращается — и видит, что какой-то мужик выскочил из дома, почти столкнув ее с крыльца. А у него в руке кусок или хлеба, или пирога, ну, чего-то съестного. Мать моя сначала, конечно, обмерла от страха. Но то, что перед ней был вор, а ведь никто же не воровал у нас никогда, да и вообще в Перекатном не воровали, заставило ее наплевать на страх, схватить мужика за полу и закричать. И вдруг этот человек начал у нее просить прощения. Он целовал ей руку, которой она его крепко держала, и говорил: «Умоляю вас, дорогая, простите меня. Умоляю, простите меня». И она увидела, что перед ней в сером ватничке, в серой ушанке, которая странным образом сидела на голове, вернее, голова была столь большой для ушанки, что она держалась на ней только благодаря опущенным ушам, туго схваченным под подбородком тесемками, стоит человек, такой располагающий к себе. Мать отпустила его и пригласила в дом.

И когда он уже отогрелся, мать накормила его, он успокоился, пришел в себя и говорит: «Хотите я вам что-нибудь нарисую?» Мать отвечает: «Ну, я не знаю, что мне можно нарисовать?» А тут как раз я родился, и он предложил: «Я нарисую книжку для вашего сына». Я помню эти книжки, но они не сохранились. Он рисовал мне книжки. Текста не было. Все первые сказки я увидел в картинках; Мне кажется, что я цветные сны вижу с детства (и сейчас их вижу!) из-за того, что я все видел в ярких красках, в ярком цвете… И он начал приходить к нам. Короче говоря, он стал хорошим знакомым нашей семьи. Будем так считать, хотя это и не совсем, конечно, так.

Тот человек оказался рабочим с прииска, его уволили по болезни, и он продвигался к дому. А деньги-то были пропиты. Он матери как-то предложил: «Давайте я вам что-нибудь буду по дому делать. Я не могу найти здесь работу. А на фронт меня не берут. Мне бы до весны только перетерпеть. Правда, я мало что умею. Ну давайте я вам лампочку вверну!» Мать говорит: «Ну, мне нечего…»

Действительно — никакого особого хозяйства нет. Похлопотала она за него. С трудом превеликим нашлась ему работа санитара в больничке местной.

И однажды он говорит моей матери: «Вот если бы вы мне достали масляные краски, я бы смог нарисовать вам, вернее, снять копию с картинок, какие понравятся вам». Когда приходили американские консервы, в ящиках между банками лежали картинки, открытки. Развлечь американцы хотели нас, что ли? И одна открытка моей матери чем-то понравилась… — Феликс сел, затем снова прилег и умолк.

Я потянулся к газете, спасенной в свое время, тщательно высушенной мной, оторвал длинную клинообразную полоску, намотал ее кольцом на мизинец и начал старательно вытягивать козью ножку.

— У нас вот какая история случилась…

— Ну, — сказал я, старательно прокручивая во рту и обильно слюнявя кончик мундштука козьей ножки.

Феликс молчал. Я чуть повернул голову и увидел его лицо, неспокойное, напряженное, профиль обострился, хоть на медали чекань, губы шевелятся. Чувствуется — весь в себе.

Я еще подождал. Молчание.

— Ты что-то еще обещал вспомнить?.. А, Феликс?

— Спать пора, — смутившись, ответил он и торопливо задул свечу.

10

На следующий день ожидали вертолета. Все было скатано, сложено, упаковано, подготовлено. Только палатка стояла. Прилети винтокрылый «кузнечик», и в мгновение ока побросали бы мы в его тесное брюхо шмотье и… прощай, Кычувэвеем, Тальновеем, прощайте, безымянные бухточки!.. Никогда больше не придется нам пройти по своим следам!.. Но после двенадцати стало очевидным: сегодня предстоит еще одна ночевка на том же самом месте, которое, честно говоря, мне уже надоело.

А тут еще что-то накатило.

На душе было скверно, тревожно, неопределенно. Может, разговор вчерашний что-то всколыхнул? Может быть, хотел от него чего-то большего, может быть, самому хотелось излиться, а вместо этого — «так хохочет, так хохочет… жили неплохо». Нет, не мог я сегодня спокойно смотреть на физиономию студента, который исправно, но вяловато исполнял свои обязанности и, похоже, думать не думал возвращаться к своим мемуарам о жизни в Перекатном. А ведь точно чего-то недоговорил. Заикнулся — и проглотил. Нет, надо сбежать куда-нибудь!

В три часа ясное с утра небо плотно затянуло тучами, низкими, неряшливыми, которые надежно закрыли с воздуха нашу бухту, и теперь только какие-то особые обстоятельства или прихоть пилота могли посадить вертолет на нашей ровной морской террасе. Неизбежность предстоящей ночевки получила стопроцентную гарантию, и я сказал студенту, дескать, мне нужно еще поработать на тысяча восемьдесят второй точке, и, взяв с собой лишь полевую сумку и молоток, отправился не торопясь по берегу.

Обнажение тысяча восемьдесят два было описано на южном берегу бухты в двух километрах трехстах метрах от устья реки Кычувэвеем. Я назвал первый пришедший мне на память номер, а в мыслях у меня и не было, чтобы работать на точке. Мне нужно было остаться одному. Уединиться! Уйти в подполье! Сгинуть на время! Чтобы ни одна человечья рожа не нарушала моего одиночества! И такое место было. Недалеко. В километре линия бухты довольно резко сворачивала на юго-восток, и за этим изгибом не видно было ни устья реки, ни нашей палатки, ни даже трехметровой мачты с красным флажком, которую мы от нечего делать поставили на высокой террасе и которая была видна издалека. Галька, слагающая пляж, была здесь замешена не на песке, а на иле, и оттого узенькая пляжная полоска под ногами ощущалась плотной, как бы утоптанной.

Я медленно брел вдоль берега по этой естественной дорожке, рассматривая попадающие под ноги невзрачные ракушки, останавливаясь время от времени, чтобы проследить полет чайки или нагнуться, чтобы поднять красивенькую гальку. Уже давно я обогнул выступ, чтобы не видеть, как сидит на бревне студент Соколков и в сотый раз мусолит страницы «Вокруг света» или швыряет финку в двухдюймовую доску, врытую в песок на попа.

Раздражение мое не проходило. Казалось бы, отчего оно? Такая блестящая по левую руку бухта, такой отличный твердый грунт под ногами, такие привычные, почти домашние обрывы по правую руку. Можно присесть на первый попавшийся валун, подложив под себя собственную ногу в резиновом сапоге, и, глядя вдаль, отрешиться от суетного, просеять мелкое через сито умиротворения и, имея дело только с крупными, значительными вещами, самому стать сильным, уверенным и снисходительным.

Но что же это такое? Отчего так неприютно на этом побережье? Отчего небо навалилось на плечи и давит вниз — в пору лечь на спину и вытянуться с развернутыми носками? Отчего предприливная бухта так пугает своей грядущей метаморфозой — судьбой Атлантиды? Подумать только, уже через два часа на том месте, где я стою сейчас, будет по горло воды. А может быть, и с ручками! Отчего пляж, вернее, какой же это пляж — осушка… отчего она стала скользкой и зыбкой и такой бесконечной, если идти по ней на юго-восток? Отчего так одиноко? Где все? Где отец? Где мама? Брат мой, наконец, Андрей где? Один? Оди-ин!!!

Я шел назад быстро. Если бы не было так тяжело на сердце, я бы побежал. А я шел быстро и неуверенно, потому что в глазах темнело, но я не останавливался из-за убежденности в том, что остановись я хоть на мгновение, подкосятся мои ноги, и рухну я на твердую, слежавшуюся гальку, замытую серым илом, и меня никто никогда не найдет.

— Фу, какая ерунда! — сказал я вслух и выругался, как только обогнул поворот и увидел палатку, и дым, невысоко оторвавшийся от земли, уходящий вверх по долине, и мачту, и флажок. — Вот напасть!

Сердце еще дробилось в неравномерных толчках, но лагерь был вот он, рядом, там находился сейчас студент Феликс Соколков. Пропади пропадом одиночество! Феликс, привет!

11

— Что это ты мигом обернулся, Павел Родионович? — встретил меня Феликс, поднимая с земли финку, которая на этот раз у него не воткнулась в доску. «Верно я определил, чем занимался он в мое отсутствие», — отметил я про себя.

Кстати, об упражнениях студента. Доска торчала из земли на метр восемьдесят и была размечена им красными поперечными линиями. Он почти все свободное время метал нож, и как свидетель могу подтвердить, что с десяти шагов процентов на шестьдесят нож вонзался по заказу: «в голову» — так «в голову», «в грудь» — так «в грудь». Студент нож бросал с ладони от головы. Начинал нож полет вперед рукояткой, затем переворачивался только один раз на сто восемьдесят градусов и втыкался в дерево. Я же, как в детстве, брал нож за лезвие, и он у меня, вращаясь со страшным «фр… р…», летел к доске, ударялся в нее то плашмя, то ручкой и только иногда глубоко-глубоко залезал в древесину. «Что у тебя за удар, — говорил я Феликсу. — Вот если на мой наткнешься, сразу навылет. Как пулей».

— Я спросил, что так быстро вернулся, Павел Родионович? — повторил студент.

— Да передумал. Обойдется обнажение номер тысяча восемьдесят два.

Я бросил на землю молоток, снял сумку, зашвырнул ее в палатку, для чего-то попробовал ладонью упругость ската палатки и услышал из-за спины:

— Я, Павел Родионович, вчера розовой водицы плеснул на жизнь в Перекатном. А время-то было тяжелое. По крайней мере, так потом мне рассказывали.

— Было дело, — ответил я, оборачиваясь.

— Но я ведь что хотел сказать, — продолжал студент. — Вот проходит какая-нибудь большая беда, а ты если издали на все смотришь, то ничего страшного, все вроде бы как и надо, порядок, одним словом. А если начнешь приближаться и в конце концов доберешься до судьбы какого-нибудь одного человека — туши свет! Мой вот отец рассказывал. Это когда он после Перекатного на Камчатке служил. Занимался он эвакуацией людей после цунами на Курилах. Подходят они к Северо-Курильску, все с напряжением и даже с каким-то страхом вглядываются в то место, где поселок был расположен (а уже известно, что он смыт). И вдруг кто-то из матросов говорит:

— И чего панику подняли? Дома же стоят!

Подходят ближе, а это не дома, а крыши на земле стоят, а самих домов нет. Смотрят: по проливу дом плывет. А наверху двое стоят рядышком спокойно. Спустили шлюпку, сняли женщину и девочку. Так у женщины глаза красные, сосуды полопались, а девочка все время смеялась.

Нет, не на розовой водице было замещено детство Феликса Соколкова. И ему известны какие-то неведомые мне пока осложнения в жизни, которые, увы, никак не зависят от нас. И, как бы стремясь укрепить меня в этом мнении, Феликс продолжал:

— Нет, не то… У нас в доме как скандал, так мать ему:

«Помнишь Перекатное?» А скандалы были частые и дикие. Идешь из школы и думаешь: «Да что ж они, паразиты, сегодня выкинут?» Так и думаешь, честное слово. Хотя порознь люди как люди. И ведь разошлись они в конце концов. Я спросил как-то мать: «За что так ты отца ненавидела?» А она отвечает: «Если бы не было Перекатного, все было бы по-другому». — «А при чем тут Перекатное?» — спрашиваю. И мать моя сказала так: «Есть вещи, дорогой мой сын, которым нет оправдания. Например, что ты на это скажешь? Однажды у нас весной, когда лед шел, мост грозило снести. Река бурлит, лед лыбится. А без моста трасса что порванная артерия. Твой отец принял решение утяжелить мост. Машины камнем загрузили — на мост.

Мало показалось. Людей, кто был в поселке, — на мост. И сам встал».

— Слушай, Феликс, — я заволновался. — Ты спроси: может быть, твой отец знал геолога, начальника партии Громова Родиона Николаевича. Напиши ему. Дело в том, Феликс, что когда ты родился, мой отец жил в Перекатном. Такое вот перепутье. Ты спроси его. Не может быть, чтобы он не запомнил моего отца! Говорят, когда он шел, кустарник вокруг ходуном ходил. Очень приметный был человек. Бородища — во! Голос как…

— Павел Родионович, не надо. Не могу я это уже сделать. Умер мой батя в прошлом году. Какой он ни был, а отец, старый и несчастный человек. И в конце жизни у него ни жены, ни сына. Я его и похоронил.

Феликс Соколков замолчал, отвернулся и сделал несколько шагов к еще тлевшему костру. Он стоял вполоборота ко мне, высокий, сутулый, похожий на обгоревшую спичку, обросший клочковатой бородой, и чего-то не хватало в его лице.

Но что-то прибавилось во мне, как будто разделил он в чем-то мою участь, а пустота, что образовалась при этом, наполнилась сочувствием к человеку, судьба которого оказалась так похожей и так непохожей на мою.

Я побрел к морю, оставив за спиной палатку, погасший костер и Феликса Соколкова. А в голове вертелись строки: «Черный страх бежит, как тень от лучей, несущих день. Свет, тепло и аромат разгоняют тьму и хлад… черный страх бежит, как тень…»

Через какое-то время я услышал крик чаек. Чайки тревожно сновали туда-сюда, а на гладкой поверхности бухты сидела огромная стая диких уток. Эти были спокойны. Шел прилив.

12

Пора, мне кажется, читающему эти записки сказать: «Постой, Павел Родионович, что-то ты, брат, все тянешь в сторону, на глубину, на подводные течения тебя забирает, коих ты счастливо избежал в первом маршруте тысяча девятьсот шестьдесят первого года. А где же то, с чего ты начал? Где твое открытие?»

Ну да, открытие… Кажется, с него все началось. Видите ли… Нет, я лучше приведу выдержку из книги, разумеется, не моей, а выпущенной издательством «Наука» много лет спустя, точнее, пятнадцать лет. После нас в том районе поработали отряды геологического института Академии наук СССР и Всесоюзного геологического института. Автор книги достаточно толково обобщил и свои, и наши, и все другие геологические материалы и написал следующее:

«Южный антиклинорий длиной 150 км и шириной 20–25 км протягивается вдоль побережья полуострова. Он сложен интенсивно дислоцированными и глубоко метаморфизованными породами нижнего карбона, пермо-триаса(?) и юры, прорванными гранитоидами Восточного массива».

Понятно, да? Если не совсем, то обратите внимание на слова «прорванными гранитоидами», вернитесь к началу моего рассказа, вспомните, что пытался я доказать противоположное, и посмейтесь надо мной. А можете и посочувствовать.

Вот такие они, приливы-отливы.

Вот такая она, геология.

Рецензия

Ее строили долго, как Вавилонскую башню. Но построили. И на века! Двухэтажная, шлакоблочная, цвета утренней зари, она вспыхнула ярким пятном и осветила светом надежды и перспективы наш неустроенный, напрочь лишенный архитектурных достоинств геологический поселок. Мы радовались ей. Мы гордились ею. Еще бы — теперь каждая полевая партия могла рассчитывать на собственную комнату в этой чудесной камералке. И не ошиблись в расчетах — вселились после поля и повесили на дверях своей комнаты эмблему: голова быка в фас на геральдическом щите и перекрещенные молоточки и девиз внизу по контуру щита славянской вязью «Быка за рога!» А выше красовалась табличка с затейливой надписью: «Туманская гидрогеологическая партия».

Я первый год, первый полевой сезон, отработал начальником партии. В феврале защитил проект на производство гидрогеологической съемки, организовал партию. Ребята подобрались хорошие, и наш дружный коллектив на редкость удачно справился с геологическим заданием. Полевые материалы комиссия приняла у нас с хорошей оценкой, партию хвалили за высокие производственные и экономические показатели. Выплатили приличную премию и, как я уже сказал, выделили целую комнату на втором этаже в новом камеральном помещении. Все мы были молоды и абсолютно всем довольны. А я впервые почувствовал, что вхожу в силу. Весной мне исполнилось двадцать семь лет.

Этой же весной ко мне приехала Марина. Долой общаги! Прощай свобода одинокого молодца! Да здравствует семейная жизнь!

А дело было так. В прошлом году, в ноябре, «горела» путевка в санаторий «Уссури», что под Хабаровском. Как увидел я объявление о путевке, так защемило внутри. «Хорошо бы, — думаю, — в Хабаровске какое-то время пожить, подышать амурским воздухом, наполнить легкие ветром родины, погулять по Карла Маркса, посетить дом на Шевченко, поговорить со старыми соседями, если те еще живы, или вдруг встретить кого-нибудь из пацанов, с которыми прыгал когда-то по обрывам над А. муром». Чем черт не шутит! Ведь ностальгия — она тем нас и берет, что растворяет в прошлом, раскрепощая фантазию. Короче, постучался я сразу в местком за путевкой.

Там, естественно, с радостью, но спрашивают: «Болеешь чем-нибудь?» — «Я? Вроде бы нет. Это уже после сорока, если ничего не болит, думаешь, не умер ли ты». — «А если серьезно? Не нервный? Сходил бы к врачу. Без курортной карты-то нельзя. Может быть, отыщется какая-нибудь болячка?»

Я сходил. К удивлению своему, узнал, что мне даже очень полезно было бы подлечить нервную систему. Нашли у меня какой-то синдром, с тем я и улетел в родные края.

В старом доме на берегу Амура, где мы жили до отъезда в Магадан, осталось только две семьи, где еще помнили меня. Тетя Катя долго рассказывала, кто куда уехал, кто умер. Пришел ее муж, старый румын, который когда-то преподавал скрипку в музыкальной школе, и мы поговорили с ним о проблемах народонаселения и движения материков, о войне и мире, о том, как быстро деградирует молодежь, увлекаясь пустой музыкой, которую «нужно слушать только ногами».

— Вот раньше… — дядя Вася (его так звали, потому что фамилия его была Василиу) засуетился, достал из облезлого черного футляра «прекрасную и очень старую», по его словам, скрипку и выдал бравурную увертюру к «Кармен». Я слушал на въездах скрипучие звуки, и мне было жаль дядю Васю, Жоржа Бизе и чуть-чуть себя.

И на улице не стало веселее. Ноябрьская земля, даже еще не припорошенная снегом, звенела под ногами. Голые остриженные тополя колюче топорщились и наводили уныние. А ко всему — я не встретил ни одного знакомого лица. Вот дома… они почти все остались знакомыми. Так же знакомо сбегали вниз от Карла Маркса улицы. И названия их остались прежними: Тургенева, Комсомольская, Истомина, Калинина, Фрунзе… А людей из моего детства не оказалось. Правда, два раза все же почудилось. Вроде бы «учился я с этим плосколицым парнем», и пока думал, кто бы это мог быть, парень прошел, и я пожалел, что не остановил его. А когда ехал в автобусе, готов был поклясться, что рыженькая женщина, выковыривающая из кошелька застывшими пальцами медь, не кто иная, как Лиза Ломакина из моего четвертого класса. Я даже спросил ее: «Извините, вас не Лизой зовут? Вы, случайно, не учились в пятой школе?» Она ответила: «Нет». А я до сих пор сомневаюсь. Ну, нет так нет…

И вот, не нашедший прошлого, а следовательно, не до конца заглушивший ностальгию, среди праздного, вялого санаторного существования встретил я хабаровчанку Марину, яркую, эффектную, уверенную в себе. Моя землячка недавно окончила фармфакультет мединститута и, как и я, почти случайно попала в санаторий. Не знаю, как это у меня получилось, какие слова нашел, но охмурил я Марину настолько, что, расставаясь, она обещала приехать в наш далекий северный поселок, и не туристкой или знакомой — женой. А я по возвращении всю зиму предвкушал, как здорово будет, когда приедет Марина, как прекрасно заживем мы вместе, когда поженимся, какие веселые и счастливые дни нас ждут впереди.

И ожидания мои сбылись, и теперь я не без тайной гордости шел каждый день в новую камералку под руку со своей Мариной Громовой. Марина работала в лаборатории экспедиции и, кажется, была довольна жизнью. Как раз в эту мою розовую пору произошел случай, который лишний раз напомнил мне истину очевидную, но способную к девальвации и к забвению, с таким вот примерно смыслом: если ты прав, стой в своей правоте до конца, иначе постепенно перестанешь себя уважать.

Сижу я как-то за своим рабочим столом, крепкий чай прихлебываю и просматриваю свежий номер «Реферативного журнала» по специальности. Пролистаешь его, отметишь нужные публикации, о которых вскоре и забудешь, но остается ощущение, что ты идешь в ногу с наукой, по крайней мере стараешься дышать ей в затылок.

Открывается дверь, заходит к нам Арнольд Беленький — старший гидрогеолог из тематической партии. Прозвище у него было — Нолик.

— Как дела, старик? — бодрым голосом обращается он ко мне.

— Скрипим.

— Неплохо скрипите. Премию, говорят, отхватили. Больше всех, говорят.

— Стараемся, Нолик.

— Так я зачем пришел к тебе, Паша, догадываешься?

— Ей-богу нет.

— Ну как же! — сделал он обиженный вид. — Не в курсе, что ли, что тему мы кончили по искусственным запасам?

— Это-то я слыхал! Поздравляю!

— Спасибо, но пока не с чем, потому как, Павел Родионович, без тебя она не может получить официального завершения.

— Понимаю, Арнольд, ты мне хочешь предложить написать рецензию. И чем скорее, тем лучше. Правильно?

— Ну, старик, с тобой страшно общаться! Читаешь мои мысли, вроде как у меня череп прозрачный!

— Да нет, с черепом у тебя все в порядке. Я лишь скромный приверженец дедуктивного метода, а ты пришел и неосторожно положил передо мной «Разведку и охрану недр», где карандашом — видишь? — написано; «Громов — отзыв». — «Проще простого», — сказал бы мой учитель Холмс. Но, мой дорогой товарищ Беленький, помочь тебе в этом деле, наверное, ничем не смогу, поскольку, во-первых, до конца осталось чуть-чуть, а я совершенно не знаю твоей работы. Во-вторых…

— Да чего тут знать! — загорячился Арнольд. — Есть методичка на десяток страниц. Познакомишься — и вперед! За неделю управишься — делать нечего!

— Погоди, я еще не кончил! И во-вторых, на мне висит одна весьма срочная работенка. Главный ее мне поручил.

— Второе тоже несущественно! Я уже договорился с главным. Он освободит тебя от текущих обязанностей…

— Я же не такой наивный, Арнольд! Зачем же ты мне пробуешь всучить сказку о легкой жизни, которую, дескать, ты мне устроил? И еще за моей спиной. Ты же сам знаешь, что как только рецензия будет готова, тот же главный с меня семь шкур сдерет, чтобы заполучить работу, которую он притормозил. И потом, — я усмехнулся, — где ты видел, чтобы кого-то могли освободить от текущих обязанностей? Текущие не утекают — они накапливаются.

— Ты извини, Павел Родионович! Не бери в голову. Я же думал, как лучше. Но прошу тебя: сделай одолжение — возьми отчет!

— Отчего же на мне-то свет клином сошелся?

— Ну а кому же еще? — с такой искренностью воскликнул Беленький, что я, подкупленный ею, согласился, хотя, честно говоря, ни к чему мне сейчас была эта трудоемкая работа.

Беленький был старше меня лет на пять, но уже весь поседел и по этому признаку соответствовал своей фамилии. Седина облагораживала его несколько затрапезный облик, придавала солидность и делала его похожим на замминистра из кино. Был он не прост и не без «штучек», хотя внешне старался поддерживать хорошие отношения буквально со всеми, активно выступал на хозяйственных активах и научно-технических советах, если присутствовало управленческое или другое высокое начальство, в других случаях чаще всего даже вопросов не задавал.

Проработав почти пять лет в Восточной комплексной экспедиции, я с удивлением обнаружил, что в фондах нет ни одного отчета, на титульном листе которого стояла бы фамилия Беленького, а ведь он работал здесь в два раза дольше моего. Однако отсутствие отчетов не мешало считаться ему высококвалифицированным специалистом. Я интересовался — почему так. Мне ответили, что Беленький специализировался на проектах и рецензиях. Меня это мало убеждало, потому что к тому времени я уже понял: венец нашей работы — хороший отчет.

И вот наконец отчет Беленького, первый и сразу же тематический, то есть по статусу считающийся классом выше, чем обычный производственный. Интересно!

Наутро Арнольд принес мне «Методические указания по составлению специальных карт районирования территории с целью создания искусственных запасов подземных вод». Так называлась методичка. Кроме нее он выложил передо мной третий экземпляр отчета («Первый и второй я готовлю для фондов», — пояснил он) и три карты («Две в раскраске, я принесу их завтра», — пообещал он).

Чтобы не затягивать рецензирование, пришлось сразу же оставить все другие дела и приступить к изучению методички. Вечером я забрал материалы домой и смотрел их до полуночи, чем заслужил неудовольствие Марины.

То, что довелось обнаружить при тщательном изучении записки и карт, поразило и расстроило меня. Утром я пришел на работу на час раньше и до обеда сличал данные, приведенные в отчете Беленького, с теми, какими располагал я, вновь и вновь анализировал его работу и не переставал удивляться. К полудню все сомнения рассеялись: на этот раз мне пришлось иметь дело с необычайно слабой работой, местами попахивающей даже халтурой.

Беленький во второй половине дня принес мне остатки отчета, спросил: «Ну как?» Я, не встречаясь с ним взглядом, ответил: «Потом». И он ушел.

Снова пришлось сидеть с отчетом до ночи. Одних только неувязок между текстом, каталогами опорных точек и картами нашел больше сотни. Встречались совсем анекдотичные ошибки: известные скважины, например, были нанесены на карту совершенно в других местах. Я уже молчу о кавалерийском стиле Беленького — «галопом по Европам», не распространяюсь особенно ни о безграмотных вещах, спрятавшихся в пухлой словесной шелухе, ни о том, что автор не потрудился хоть чуть-чуть, хотя бы походя, рассмотреть специфику Северо-Востока применительно к своей теме. Как никогда мне было совершенно ясно, что отчет требует серьезной доработки, а некоторые его главы, на мой взгляд, нуждались в переделке, карты также нужно было еще доводить и доводить до ума. Сдать отчет в заканчивающемся году невозможно. Нет сомнений.

«Ну ничего, — думал я, засыпая, — у Нолика просто нет опыта. Завтра мы вместе разберемся что к чему… Помогу ему кое в чем… идею насчет районирования мерзлой зоны подкину… Ничего, как-нибудь выкрутимся…»

Утром я позвал Беленького и, волнуясь, начал показывать, что, где и почему у него не так. Терпеть не могу разжевывать людям очевидные их недостатки, вот уж где лишен я педагогических способностей. Оттого и волновался.

Арнольд слушал и молчал. А я, весь потный, переходил от одного замечания к другому, сбивчиво развивал самые важные мысли и светился участием и дружелюбием.

Но с какого-то момента я заметил, что молчание Беленького — это не молчаливое согласие с рецензентом, не готовность, сгорая от стыда, исправлять все ошибки и неувязки, которые и обсуждению-то не подлежат, совсем нет, я вдруг понял, что Арнольду скучно слушать меня. Даже какая-то снисходительность сквозила в том, как он, свободно развалясь на стуле, косил глазами в свой отчет; в мои замечания и, уверен, ничего не видел.

— Ну, хорошо хорошо, — несколько усталым тоном перебил меня Беленький, мол, поболтал — и хватит, теперь дай мне сказать. — В отзыве, я надеюсь, всего этого не будет. Ну а в общем как? Четвертак, надеюсь, мне поставишь?

Я растерянно посмотрел на него: «Издевается, что ли?» Но Арнольд был серьезен и даже чуточку грустен.

— Понимаешь, Паша, экономия большая. Премия приличная наклевывается. Понимаешь? А без хорошей оценки накроется премия.

Теперь я заерзал на стуле от удивления. Вот это да! Ну, дает!

— Ты, Арнольд, наверное, не понял меня. Речь-то идет о до-ра-ботке отчета, то есть о том, чтобы не просто запятые расставить по моим замечаниям, а о том, что отчета в этом году тебе не сдать. Просто ты не успеешь исправить все как надо. И даже если ты плотно посидишь, конфетка из этого отчета, боюсь, уже не получится, сколько ни дорабатывай. Неужели тебе это самому не ясно? Извини, но я не верю, что ты не понял меня… Но если так, то, чтобы до конца было ясно, я тебе смогу с легким сердцем поставить три балла. Но не сейчас. Сейчас не могу. Потом. Когда ты все исправишь. Но никак, Арнольд, не больше. Просто никак.

Беленький покраснел и, глотая слова, проговорил:

— Как это? Не понял… Не понял… Что же, ты сейчас отрицательный отзыв напишешь?

— Нет, я же тебе говорю: исправишь все — и отдавай отчет в фонды.

Вот когда сдали нервы у Беленького. Лицо его пошло пятнами, рот ощерился, и Арнольд стал похож на воинственного вожака павианов. Он сразу сорвался на крик, слюна проскочила сквозь щербину в его зубах и угодила мне на щеку:

— А больше ты ничего не хочешь?! Ты хоть соображаешь, что ты предлагаешь?! Мало того, что ты мне такую свинью подложишь! Этого тебе мало? Нет, ты еще план экспедиции по отчетам намерен сорвать!

— Послушай, Арнольд, — я через силу старался говорить спокойней. — Не брызган на меня слюной — это во-первых. А во-вторых, неужели тебе на самом деле хочется спихнуть халтурный отчет? Ведь ты сам мечешь икру на техсоветах по поводу плохих отчетов.

Беленький не ответил, люто глянул на меня, развернулся и хлопнул дверью.

— Побежал подмогу искать. Держись, Павел Родионович! — заметил Женя Голиков.

— Ну почему люди не могут мирно жить? — послышался вздох чертежницы Риммы.

Никто не ответил ей — почему.

Примерно через час меня вызвал главный. Геннадий Андреевич родился «главным». Я так думаю, где бы он ни работал, он обязательно был бы «главным». Доказательство тому, что его за глаза все звали не по фамилии, не по имени-отчеству, а только главный, и никак иначе.

Все в нем соответствовало этой должности, все было значительным: и высокая осанистая фигура, и выразительный профиль с прямым, будто выточенным носом, и темные влажные глаза, внимательно выглядывающие из глубоких глазниц, и черные крылатые брови, сросшиеся на переносице, и усики, ниточкой прижатые к губе, и прямые, четкие височки с проседью, и голубоватой белизны рубашка в дорогой темно-зеленой оправе бельгийского костюма, и галстук, в тон костюму.

Главный, как и положено главному геологу, был требовательным, знающим и инициативным специалистом, отличался корректностью, вежливостью, однако к откровенности не располагал и, увы, в последние годы, как отметил ехидный Робертино, «стал стареть и перестал мышей ловить». Это означало, что былая принципиальность главного начинала попахивать конформизмом и интересы дела стали терять для него не то что перспективу, но и злободневность, уступив место заботам о внешнем облике экспедиции, короче, о доске показателей.

Когда я вошел, главный поднял на меня глаза и спросил спокойно:

— Что у вас там с Беленьким стряслось?

— С Беленьким? Ничего. А что?

— Ничего? А почему же он жалуется, что вы предвзято относитесь к его работе и к нему лично, что вы, дескать, давно камень за пазухой держали и вот нашли момент, что вы…

Дальше я его почти не слышал. Я, честно говоря, растерялся. Мне всегда кажется ненужным и глупым доказывать очевидное. Ну за что я буду оправдываться, бубнить главному: «Нет, я не такой. Я хорошо отношусь к Арнольду Михайловичу Беленькому. Я всегда уважал его и никакого камня против него не прятал и не прячу. Я просто от всей души хотел помочь товарищу, который по неизвестным мне причинам сделал плохую работу…»

Надо же, как подло по отношению ко мне поступил Беленький, вот так — хлоп — и готово, и теперь распинайся. Ведь это она, подлость, только того и ждет, чтобы невиновный начал оправдываться, это ее изощренная политика — сместить акценты, замутить воду, а если получится, то вообще все поставить с ног на голову. «И тогда, — рассуждает она, — в этой мутной водице наговоров, клеветы можно будет порезвиться во славу несправедливости».

— Так что же вы молчите, Громов? — вдруг ясно и близко услышал я.

«Чего молчу — чего молчу! Обидно до слез, оттого и молчу. И злость разбирает! Плюнуть бы на все! Послать подальше этого Беленького! Ну а, собственно, что ты паникуешь, Павел Родионович? Ты же прав?.. Прав. А отчим что говорил? «Кто прав, тот прав даже в преисподней».

Вняв голосу далекого отчима, я собрался и ответил, но унять дрожь в голосе мне так и не удалось:

— Вот моя рецензия, Геннадий Андреевич. Она написана до того, как вы открыли мне глаза. Вот вывод. Я зачитаю: «Таким образом, представленный на отзыв отчет по теме… — дальше название отчета… — может быть рекомендован для рассмотрения на НТС экспедиции и управления только после безусловного устранения многочисленных ошибок, неувязок и небрежностей, а также после доработки отдельных глав и специальных карт».

Главный, казалось, даже оживился:

— Ну и ну! Что-то не помню рецензий с таким заключением. Да… придется, видимо, принимать серьезные меры. И как вы думаете, Павел Родионович, сколько времени понадобится Беленькому, чтобы привести все в соответствие?

— Месяца полтора, если на совесть сидеть.

— Как? — насторожился главный. — Это что же выходит?.. Выходит, что этим годом мы тему не списываем?

Главный помрачнел, оживление его улетучилось так же быстро, как набежало.

— Та-ак, — протянул он после минутной паузы. — И вы считаете, Громов, что другого пути нет?

Я пожал плечами.

— Ох и задали же вы мне задачу, Павел Родионович! Нет-нет, я вас понимаю, — закрыл он мне рот, из которого собрались вырваться возмущенные слова, — работа, вероятно, действительно слабая… Но такая ли она никудышная, что за нее…

— Такая, Геннадий Андреевич, такая. Может быть, даже еще хуже, — перебил я главного, догадавшись, куда он гнет.

— Н-да… А если мы обяжем его убрать все бесспорные ошибки, исправить бесспорные замечания, чтобы не было существенной переработки?..

— На это у него уйдет не меньше недели, но оценка моя останется прежней. Геннадий Андреевич, это не тот случай, когда можно марафетом спасти работу.

— Так… так… так… — медленно произнес главный, и я отчетливо уловил раздраженные обертончики, в которых плавали ничего не значащие слова. — Но вы, я надеюсь, понимаете, Павел Родионович, что означает для экспедиции несдача в срок тематического отчета? Ведь эта тема всесоюзная, ее ждут в Москве, о ней уже запрашивал головной институт, кому предстоит свести все в единый отчет.

— Ну, скажем, за полтора месяца москвичи, еще не доберутся до наших окраин, — усмехнулся я, услышав за последней фразой главного другую: «Ведь мы не выполним план по отчетам. И втыки сделают нам на всех уровнях. А кому это нужно?»

— Согласен, не доберутся. Но сроки есть сроки, Павел Родионович. Государственный план есть государственный план. — Главный вздохнул и снова выжидательно замолчал.

— Я совсем не понимаю вас, Геннадий Андреевич. Я-то тут при чем? Ну, сорвал Беленький отчет, ну и разбирайтесь с ним, наказывайте его, если хотите! Не устраивает вас моя рецензия, ну и отдайте отчет еще кому-нибудь на отзыв! А я не могу написать то, что считаю неверным! И не надо меня уговаривать! — поднял я забрало.

— Уже поздно. Вы держали у себя отчет неделю.

— Четыре дня, — уточнил я.

— Другому рецензенту потребуется тоже не меньше недели, — пропустил главный мои слова.

— Могу помочь ему сократить время на экспертизу, — потряс я листками с замечаниями.

— Нет, никак не получается, — с досадой прикинул в уме главный. — И следовательно, остается один выход. — Он встал из-за стола, подошел к шкафу, за стеклами которого блестели, сверкали, искрились, радуя глаз, прекрасные друзы и жеоды кристаллов и пришлифованные образцы пород, постоял, сутулясь, спиной ко мне, глядя на это великолепие, и наконец развернулся в мою сторону: — И следовательно… мы будем защищать отчет в том виде, в каком он есть. А вы… Вы, Громов, выступите оппонентом.

«Мы будем защищать отчет» было сильно сказано, но неосторожно.

— Выходит, — встрепенулся я, — вы предлагаете мне защищать на техсовете свою рецензию. Я правильно вас понял?

Главный выпрямился.

— Я этого не сказал. А вы вольны понимать то, чего я не говорил, как вам заблагорассудится. Можете идти.


Слух о том, что Громов «зарубил на корню» отчет Беленького и теперь ему будут «промывать мозги» на техсовете, прокатился по экспедиции, кажется, быстрее, чем я вернулся к своему столу после аудиенции у главного. Совру, если скажу, что я равнодушно воспринял идею главного. Нетрудно было представить, какая экзекуция будет мне уготована, создай главный «определенное» мнение против моей рецензии, а еще хуже — против меня самого. Ведь тогда придется чуть ли не каждым словом доказывать, что ты не дурак и к тому же порядочный человек. Тяжко, что и говорить. Посоветоваться бы с кем-нибудь из старых «зубров» и, если бог даст, заручиться их поддержкой. Даже такая мысль промелькнула — что значит опыт.

Уже перед концом работы заглянул к нам в камералку Робертино:

— Зайди ко мне.

С прошлого года Робертино возглавлял геологический отдел экспедиции. Вот кому я должен выложиться до конца. Как я сразу не скумекал? Кто из начальства знал меня лучше, чем он?

В отделе, кроме нас, никого не было.

— Что у тебя там с Нолем стряслось?

Я расхохотался.

— Ох люди-люди! Ему искать новую работу пора, а его смех разбирает. Ну чего скалишься?

— Вы бюрократом становитесь, Роберт Иванович, если, как вы говорите, главный — бюрократ. Он ведь меня, когда вызывал, перво-наперво спросил: «Что у вас там с Беленьким стряслось?» Похоже?

— Не обижай, Паша. Он тебя как спросил? Без эмоций. А я тебя как?.. С участием, Павел Родионович.

Я не коротко, но и не длинно рассказал суть конфликта. Робертино слушал внимательно. Меня всегда поражала мертвая хватка Робертино. Он ведь не был гидрогеологом, но суть темы почти в мгновение ока понял.

— Так это же форменный бандитизм на геологических тропах Крайнего Севера! И он отказывается исправлять? Вот наглец!

А я, воодушевленный такой искренней поддержкой Робертино, готов был развивать свои идеи хоть до ночи, но тут позвонила Наташа — жена Робертино, и он виновато сказал в трубку:

— Иду-иду. Тут мы, понимаешь, с Пашей толкуем о проблемах современной гидрогеологии.

Она, видно, что-то такое ответила ему, что он часто заморгал, без звука опустил трубку и стал поспешно одеваться.

— Молодец, что познакомил меня с этим делом подробно. — И добавил на прощанье: — А теперь стой насмерть, Паша!


Техсовет экспедиции начался в среду сразу же после обеденного перерыва в кабинете начальника экспедиции. Нездоровый ажиотаж вокруг защиты отчета Беленького собрал необычно много народа. Чтобы рассадить приглашенных, принесли все стулья из приемной да еще из камералок прихватили.

— Хватит! — басом сказал Романов Лев Петрович, начальник экспедиции. — Люба, закройте дверь и никого больше не впускать! Успокаивайтесь, товарищи, успокаивайтесь. Не будем тянуть время. У нас сегодня много работы. Два вопроса, — заглянул он в повестку дня, — две защиты отчетов. Первый вопрос — рассмотрим отчет Глушковского поискового отряда. Пожалуйста, Алексей Прокофьевич.

Просто отлично защищался Леша Кобзев. Как песню пел! Правда, и защищать ему особенно нечего было — отчет защитил сам себя, работа его партии защитила. Из пяти рудопроявлений, открытых его партией за два года, два шли под детальные поиски, к тому же вокруг них вырисовывались довольно приличные площади, «зараженные» металлом. В рецензии на отчет Кобзева прилагалась отличная оценка, и техсовет, не долго обсуждая, принял отчет с той же оценкой и рекомендовал его к защите на НТС управления.

Я слушал Кобзева и всю его защиту и внутренне весь сжался, как перед прыжком. Следом предвиделось нечто совсем иное.

И вот оно началось.

Беленькому дали слово для доклада, и он начал. Честное слово, слушал я его и удивлялся тому, как можно блестяще излагать хреновую работу. Беленький говорил солидно, выразительно, подчеркивая важность проблемы, оперируя фразами, которых в отчете не было, выпячивая все положительные моменты, нажимая на объективные трудности. Не избегал он и отрицательных сторон, по которым я в рецензии прошелся, как теперь стало мне ясно, излишне бегло, не утруждая себя доказательствами. Его выступление как бы предвосхищало то, о чем собирался говорить я, но в его интерпретации все выглядело куда как безобидно. Был момент, когда мне даже подумалось: «А действительно ли все так плохо и неприемлемо в отчете, как об этом написано в отзыве?»

Главный всем своим присутствием, всем своим видом показывал свое полное расположение и к отчету, и к его автору. Он не спускал с докладчика глаз, благодушно улыбался, а в самых удачных местах согласно кивал головой, не нарочито, а вроде бы как между прочим, вроде бессознательно. Так меломаны слушают любимые вещи.

Наконец Беленький кончил.

— Спасибо, Арнольд Михайлович, вы уложились точно во время, — похвалил Романов Беленького и спросил: — У кого будут вопросы?

Лев Петрович, целесообразно заслушать отзыв, а потом уже вопросы и к докладчику, и к рецензенту.

Беленький улыбнулся и сел.

Я встал и, волнуясь (наверное, это было всем заметно), сделал следующее вступление:

— Прежде всего я хочу сделать некоторые пояснения членам техсовета.

Главный недоуменно пожал плечами, но я не дал ему вставить слово и быстро продолжил:

— Я хотел бы прежде всего сказать, что обычно рецензент перед тем, как зачитать отзыв, заявляет, что многочисленные замечания в ходе рецензирования автором исправлены и не упоминаются в отзыве. В данном случае этого нельзя сказать, и поэтому прошу научно-технический совет считать сто тридцать четыре не исправленных автором замечания в качестве приложения к рецензии, — я перевел дух и при полном молчании начал читать сакраментальное: на отзыв представлен отчет по теме такой-то, такого-то автора, в стольких-то томах, такой-то объем. Перечисление выходных данных отчета успокоило меня, и, главное, я почувствовал, что своим экспромтом мне сразу же удалось хоть в какой-то мере стереть впечатление от доклада Беленького, мол, забудьте все, что с таким вдохновением излагал вам автор, и слушайте дело. Рецензия была, на мой взгляд, достаточно корректной, но в то же время тон ее мог показаться несколько задиристым, потому что вещи в ней я называл своими именами: слабость — слабостью, неряшливость — неряшливостью, безграмотность — безграмотностью, подтасовку фактов — подтасовкой фактов, незнание материалов — незнанием материалов и т. д.


По тому, как оживлялись лица присутствующих, как Романов отложил свои бумаги и, наставив на меня ухо-локатор, замер, глядя в окно, и как возмущенно главный что-то шептал своему соседу, я почувствовал, что отзыв бьет в цель. И когда я зачитал последнюю фразу рецензии, что работу нельзя считать завершенной, и замолчал, председатель развернулся к главному и не без раздражения спросил:

— Геннадий Андреевич, как это все понять?

Главный помедлил немного, а потом внушительно сказал:

— Я беседовал с Громовым, Лев Петрович, предлагал ему изменить вывод рецензии, но он не захотел этого сделать.

— А с автором вы беседовали? — невинным голосом задал вопрос Робертино.

— И с автором я разговаривал, Роберт Иванович. Он считает, как, впрочем, и я, что те сто тридцать четыре замечания, которые представил техсовету рецензент, в своей основной массе являются несущественными. Несомненно, что часть их, наиболее легко устранимых…

Романов перебил его:

— Это уже похоже на выступление, Геннадий Андреевич. Я вас только спросил, как получилось, что отчет с отрицательной рецензией был вынесен на техсовет. Что же мы, с таким вот отзывом и на управление его представим?

— Я же объясняю вам, Лев Петрович, что до совета я сделал все возможное, все, что было в моих силах, чтобы рецензия была иной, но… Поэтому нам предстоит принять решение коллегиально.

— Геннадий Андреевич, я что-то не совсем понимаю, а вы что-нибудь сделали, чтобы отчет был иным, лучше, конечно? — спросил Ваня Коркия — начальник Перевальной разведочной партии. Из-за грузинского акцента вопрос прозвучал забавно, и все засмеялись.

Романов постучал карандашом по стакану и сказал:

— Хорошо, раз главный геолог не может сразу удовлетворительно объяснить нам, почему же не было достигнуто согласие между автором и рецензентом до начала заседания техсовета, будем выяснять здесь. Задавайте, пожалуйста, вопросы автору и рецензенту.

— Разрешите? — сразу же поднялся Ваня Коркия. — Я не гидрогеолог, к сожалению. Но меня интересует, люден моих интересует, как можно сделать так, чтобы зимой на нашей базе была вода. Летом есть вода, зимой нет воды. Это я у Арнольда спрашиваю. У тебя написано это в отчете?

Беленький встал, подошел к карте и, обращаясь к председателю, а не к Ване, ответил:

— Район, где расположена база Перевальной партии, отнесен к бесперспективным для магазинирования подземных вод.

— Почему так говоришь, Арнольд? — загорячился Коркия. — Ты же сам только что нам говорил: чтобы был хороший магазин, нужна трещиноватая таликовая линза в мерзлоте. Я тебе таких магазинов десять штук покажу. Ты читал наш отчет? Да, промежуточный, два года назад писали. Так чего же ты тогда?

Коркия сел. Беленький молчал.

Браво, Ванечка! Вот это подсобил!

Надо же! У меня, конечно, в рецензии говорилось о недостаточной проработке автором фондовых материалов, но тут ведь факт — вот он, любуйтесь!

— Скажите, пожалуйста, Арнольд Михайлович, ведь ваша работа, являясь составной частью общесоюзной темы, будет использована лишь частично и то после соответствующей переработки, я правильно понимаю? — бросил главный спасательный круг.

— Совершенно верно, — ухватился за него Беленький. — Наш отчет послужит лишь основой для составления сводной работы, и нам даже неизвестно, каким доработкам и переработкам он подвергнется…

— Тогда что? Гони халтуру? Все равно никто не проверит? — подал кто-то голос с места.

Снова раздался шумок, и снова Романов постучал карандашом по стакану. Беленький замялся.

— Конечно, не хотелось бы посылать незавершенную работу. Я бы не стал этого делать. Но я ее, при всех замечаниях оппонента, не считаю таковой. Вопрос стоит, на мой взгляд, только об оценке. Да, конечно, многие вопросы не «проработаны», как говорит рецензент. Но поверьте, товарищи, все это издержки наших совершенно специфических гидрогеологических условий, связанных с многолетней мерзлотой и со слабой изученностью территории.

Коркия вскочил.

— Но наш район хорошо изучен! Я же сказал! Зачем делать вид, что все плохо изучено?

— Сядьте, товарищ Коркия. Я вам предоставлю слово. У кого есть еще вопросы, товарищи? — остановил Ваню председатель.

— У меня вопрос к рецензенту, — отвалившись на спинку стула, произнес старший гидрогеолог Рубашкин Зиновий Кузьмич. — Я, конечно, понимаю, что из плохих работ бывают работы, которые нужно начинать заново, и работы, которые можно, так сказать, дотянуть до кондиций. Судя по вашей рецензии, Павел Родионович, вы относите отчет Беленького ко второму разряду. Я вижу, что вы хорошо разобрались в деталях темы. Я вижу.

— Раньше нужно было вам смотреть, — буркнул председатель еле слышно.

Но Рубашкин все же услышал и, как на шарнирах, повернулся к нему.

— Я бы смог принять вашу претензию, Лев Петрович, на свой счет, если бы не вернулся из отпуска всего лишь на прошлой неделе, — ничуть не смутившись, парировал он. — Конечно, будь я здесь, то, уверяю вас, сейчас бы мы не находились в столь затруднительном положении, словно зачавшая: рожать или не рожать. — Он поправил очки и хмуро огляделся по сторонам.

— Вы собирались задать рецензенту вопрос, — сухо напомнил Романов.

— Я не забыл. Я хотел спросить рецензента: сколько времени, по его мнению, нужно, чтобы довести отчет до ума.

— Раньше я заявлял главному геологу, что месяца полтора достаточно. Теперь утверждаю: двух месяцев будет мало.

— Почему такая, так сказать, надбавка?

— Так, появились соображения.

— Тогда к автору вопрос. Арнольд Михайлович, вы знаете, как мы все уважаем вас. Для меня, например, полная неожиданность, что отрицательный отзыв вдруг появился именно на ваш отчет.

— И для меня, Зиновий Кузьмич, — проникновенно согласился Беленький.

— Но вы же не станете возражать, что ваш отчет не лишен серьезных или даже, судя по отзыву, недопустимых недостатков?

— Почему же не стану? — Беленький резво поднялся, оперся на спинку стула и продолжал отвечать, скособочившись: — Мы в своей работе следовали именно утвержденным методическим указаниям и, простите, велосипеда не изобретали. Это главное, в чем мы расходимся с оппонентом Громовым. Да, если на его точку зрения встать, то отчет требует доработки. Но как? Как его дорабатывать? На что опираться? На идеи рецензента, никем не опробированные, на несуществующую легенду к картам? А что касается ста тридцати четырех замечаний, то большая часть их несущественна. Это можно исправить за неделю…

— Простите, Арнольд Михайлович, — перебил его Романов, — почему же вы не потрудились их учесть раньше?

— Вы знаете, Лев Петрович, меня настолько ошарашила рецензия, ее тон, что, право, я как-то упустил мелочи. Но это нетрудно подкорректировать. Время еще есть.

«Ага, понятно, куда ты гнешь, товарищ Беленький. Теперь, наверное, премия вас не так уж и интересует, только бы спихнуть отчет», — подумал я.

— Задавайте вопросы, товарищи. Что, уже и вопросов нет? Всем все ясно!

— У меня вопрос к Геннадию Андреевичу, — подал голос Костюк.

— Что это сегодня меня наравне с автором и оппонентом пытают, — улыбнулся главный.

— С ними все ясно, как говорил один мой знакомый. Я только хотел спросить у вас, Геннадий Андреевич, насколько вы познакомились с отчетом Беленького?

— Только в общих чертах, только в самых общих. Впрочем, наверное, как и все члены техсовета. Я не ошибаюсь? — Главный обвел глазами собравшихся.

Молодец, Робертино! Пусть теперь попробует защищать отчет в деталях.

— Еще есть вопросы? Напомню, что в сегодняшней необычной защите есть серьезный вопрос со всеми вытекающими последствиями; сдадим или не сдадим мы в этом году единственный в нашей экспедиции тематический отчет… Нет желающих спрашивать?.. Тогда прошу высказываться членов техсовета.

— Только члены техсовета могут выступать? — спросил Руслан Плетнев, молодой геолог, недавно появившийся в нашей экспедиции.

— Да нет, отчего же? Хотите, вы можете начать.

— Спасибо, я потом.

— Разрешите мне, Лев Петрович, — медленно поднялся главный.

В этом было что-то новое. Обычно главный говорил в конце, давал оценку как работе, так и выступлениям. На этот раз он, видимо, задумал сделать «ход конем».

— Давно я не помню, чтобы мы у себя в экспедиции рассматривали отчет с отрицательным отзывом…

— Да такого и не было, — не удержался кто-то.

— Именно так: «Такого и не было». А почему? Если разобраться, разве мало заведомо слабых работ проходило через наши руки? И мы все же принимали их. Почему? Да потому, что все мы прекрасно себе представляем, что к любой работе, особенно к тематической, можно, мягко сказать, подкопаться. Я не хочу сказать, что в данном случае это произошло умышленно, нет. Но рецензенту, при всей его добросовестности, на мой взгляд, не хватило… объективности, что ли… Поясню, — сказал главный, увидев недоуменные лица. — Недостаток объективности, я думаю, заключается в том, что Павел Родионович подошел к отчету без учета объективных возможностей реализации его неоправданно высоких требований. Я согласен: в отчете есть, конечно, и существенные упущения, но, я убежден, не настолько они существенные, чтобы одним махом закрыть всю проделанную большую работу. Арнольд Михайлович, конечно же, делал эту работу не в совсем благоприятных условиях. На работу было отпущено чуть больше года. Методические указания поступили с опозданием чуть ли не на три месяца. Я правильно сказал, Арнольд Михайлович?

— На два с половиной, — ответил тот.

— На два с половиной месяца, — эхом повторил главный, — в то время как другие управления, по моим сведениям, занимались этой темой не менее двух лет. Это первое. Второе… Арнольд Михайлович довольно часто отвлекался руководством экспедиции, в частности мной для выполнения срочных заданий. Так, он был в двух командировках, участвовал в совещании по методам разведки подземных вод, которое, как вы знаете, состоялось в Магадане, и, кроме того, на его счету две рецензии. Я согласен: это не может служить оправданием неудовлетворительной работы, но еще раз повторяю: отчет Арнольда Михайловича я таковым не считаю, и, кроме того, определенные недоработки, которые имеют место, можно понять, учитывая сказанное мною выше.

«Вот закручивает, — со злостью подумал я. — Так, глядишь, еще четыре балла поставят».

А главный продолжал:

— Я не могу не обратить внимание технического совета на то упорство, я бы сказал настырность, рецензента, на предвзятость, с какой написана рецензия. Обратите внимание, ведь почти ни одного положительного момента не отметил Громов. А они же очевидны! Поэтому я предлагаю дать недельный срок обоим — и автору, и рецензенту: чтобы первый сделал исправления, существенно не перерабатывая ни записки, ни карт, а второй… — он сделал паузу. — Я надеюсь, что при более тщательном анализе у Павла Родионовича возникнет желание пересмотреть отзыв. Этим, как вы все понимаете, он окажет добрую услугу экспедиции. Я кончил, товарищи. — Главный, словно боясь, что его остановят, быстро опустился на свое место.

И тут, обронив председателю «разрешите» и не дожидаясь приглашения, вырос Робертино. Роберт Иванович выглядел собранным, сосредоточенным, как будто собирался произнести торжественную речь. Он даже подошел к председательскому столу и повернулся лицом к собравшимся.

— Смею заверить членов техсовета и приглашенных, я достаточно хорошо разобрался в целях этой тематической работы, мне ясны результаты, полученные автором отчета, основные достижения его и просчеты, а также те явные и тайные помыслы, которые он обнаружил в процессе защиты, — так начал Робертино, затем остановил на мне свой взгляд. — Я также понял, что же хочет рецензент увидеть в этой работе, и постарался вникнуть в его претензии. Громов убедил меня: в нашей экспедиции допущен явный брак. Нужно было не мудрствуя лукаво признать это, поблагодарить рецензента, как полагается в таких случаях, за проделанную большую и несладкую работу, то есть признать отчет несостоявшимся, назначить срок для доработки отчета. В том, какой срок назначить — месяц, два, три, — по-моему разумению, и состоит задача нашего техсовета. Но… — Роберт Иванович передохнул, переступил с ноги на ногу и продолжал: — До этого я говорил, что мне ясно, а теперь я буду говорить о том, что мне не совсем ясно и что я отказываюсь понимать. Мне, например, совершенно непонятны попытки члена нашего техсовета, я имею в виду вас, Геннадий Андреевич, черное выдать за белое и наоборот.

Главный подскочил:

— Я бы просил вас не забываться!

— А я и не забываюсь, Геннадий Андреевич. Ни в коем случае! Поскольку вы, главный геолог, выступили главным защитником бракованной работы, поэтому закрыть глаза на это — значит, согласиться с положительной оценкой отчета, предложенной вами. Вот, — Костюк показал рукой на собравшихся, — здесь девяносто процентов молодежи — я имею в виду тех, кому до сорока лет, — усмехнулся он. — Здесь и руководители партий, и молодые специалисты, и пришедшие из других экспедиций. Давайте примем этот злополучный отчет, учитывая недоработки в методических указаниях, занятость автора по другим делам и еще какие-нибудь объективные причины, которые приводил здесь Геннадий Андреевич. Давайте учтем это все и отчет примем. Но… с этого момента вместо титула «комплексная геологическая экспедиция» мы должны будем именоваться другим названием, ничего общего с геологией не имеющим, ну хотя бы артелью имени товарища Бендера. — В кабинете заулыбались. — Но поскольку нам никто нового титула не даст и печать нашу не изменит, то нам остается одно — халтуру за пределы экспедиции не выпускать и, мало того, дать обязательство, чтобы впредь незавершенные работы на техсоветы не выносить. Иначе мы перестанем сами себя уважать.

Все сразу оживились, кто-то даже захлопал в ладоши, и, кажется, не один. А я сидел неподвижно, в горле застрял ком, который никак не проглатывался. Благодарность к Робертино распирала меня, и в то же время я чувствовал себя триумфатором.

Роберт Иванович вернулся на свое место, а Романов, нетерпеливо дождавшись, когда люди угомонятся, спросил:

— У кого будут еще выступления, замечания, предложения?

Молчание.

— Вы, кажется, просили слова? — отыскал Лев Петрович глазами Руслана Плетнева.

Тот смутился и отрицательно замотал головой.

— Выступающих не будет?.. Так… Есть что сказать автору? Рецензенту?.. Прекрасно. — Лев Петрович грузно поднялся. — В первую очередь, я хотел бы поблагодарить Роберта Ивановича за то, что он так четко расставил точки над «i» и тем самым сэкономил нам время. Итак, поступило два предложения: дать автору неделю на доработку отчета, затем рассмотреть его снова на техсовете, предварительно уговорив рецензента изменить свое отношение к работе, а если это не удастся, объявить его рецензию несостоятельной, принять отчет с оценкой «удовлетворительно»… А может быть, «хорошо»? Нет?.. Принять с оценкой «удовлетворительно» и в срочном порядке отправить на рассмотрение НТС управления. Реализация первого предложения позволит нам выполнить годовой план, а следовательно, успешно завершить год. Второе предложение более короткое: отчет в этом году не принимать, вернуть его на доработку автору и через два месяца собраться еще раз… Всем все ясно? Кто за первое предложение, прошу членов техсовета голосовать.

Вот оно. Я опустил глаза. Но страх увидеть слишком много назидательно торчащих рук сменился любопытством, и я взглянул исподлобья. Только две руки увидел я: — «за» голосовали главный и начальник планово-экономического отдела.

— Кто за второе предложение, прошу голосовать, — сказал Лев Петрович, выждал немного и сам поднял руку. — Явным большинством голосов отчет возвращается автору на доработку. Техсовет окончен, все могут быть свободны. Вас, Геннадий Андреевич, я прошу остаться.


Я стоял в коридоре и, затягиваясь до ям на щеках, курил в плотном окружении своих собратьев по делу. Все были возбуждены, о чем-то говорили, кто-то жал мне руку, кто-то хлопал по плечу. А я стоял растроганный и, может быть, впервые за долгое время испытывал счастье.

Ко мне протиснулся Руслан Плетнев.

— Павел Родионович, дело есть.

— Говори, Руслан, говори!

— Да неудобно здесь.

— Ничего, Руслан, говори!

— В кадрах узнал, что у вас вакансия.

— Ну?

— Поработать у вас хочу.

— Ты же старший, а у меня место геолога.

— Это не суть важно.

— Тогда в чем же дело? По рукам?

— По рукам.

Пирамида в его рост

Мне тяжело вспоминать шестьдесят седьмой год. У меня в партии в тот сезон, в конце его, утонул Руслан Всеволодович Плетнев. В поле все бывает. Наша профессия по степени риска не на последнем месте, и «единые правила техники безопасности на геолого-разведочных работах» тогда насчитывали двести восемьдесят шесть страниц, а новые и того больше.

Но спросите любого старого геолога, соблюдавшего неукоснительно те правила, сколько раз он имел реальную возможность пополнить списки жертв несчастных случаев со смертельным исходом. Думаю, что пальцами на двух руках не обойдется, подсчитывая. И даже молодые могут рассказать о ЧП, не учтенных никакой отчетностью, никакой статистикой. Было? Было. Выкрутился? Выкрутился. Живи и радуйся. И благодари, не знаю кого там. А кто не выкрутился? Помянем тех с уважением. Забудем о том, что некоторые из них расстались с жизнью из-за собственной непредусмотрительности, бравады, азарта, упрямства, нерасторопности, безволия, самодурства, наконец, просто по глупости. Все это вместе принято называть неосторожностью. Не нужно осуждать без меры тех, кто погиб по неосторожности.

Можно, конечно, быть и осторожным, если предвидеть, что именно вот тот камень свалится на твою голову, именно этот брод окажется не по твоим силам, именно эта осыпь оживет у тебя под ногами, и именно в тот момент выскочить из каменного конвейера не будет возможности.

Но посудите. Идет геолог по речке, шагает прямо по руслу, потому что по стланику не пройти. Осторожно идет. Идет километр, другой, третий — все в порядке. А ведь геологу надо не просто передвигать ногами, думая лишь о том, как бы не поскользнуться, ему же работать надо. Ему надо замечать обнажения по берегам реки, ему надо отбраковывать обнажения, похожие на те, которые уже описаны, и искать новизну во вновь встреченных, ему надо отмечать характер изменения морфологии долины, чтобы не упустить момента, когда эти изменения станут достойны описания, ему нужно, если это гидрогеолог, фиксировать проявления подземных вод, стараясь по ходу маршрута дать характеристику их выхода на поверхность земли, определить параметры, ему надо в каждый данный момент точно знать, где он находится, и поэтому зачастую он должен попутно вести счет шагов — и многое-многое другое надо ему видеть, анализировать, запоминать. А дно-то ведь скользкое: в июле — августе валуны и галька покрыты бурой слизью. И течение реки — метра полтора в секунду — не помогает устойчивости. Когда по колено и выше, когда напор воды валит с ног, человек — весь осторожность, он напряжен, он внимателен, но вот, слава богу, воды по щиколотку. Можно для пользы дела и расслабиться. А «тот самый гнусный камень» ждет. Резиновый каблук — надо же! — резко соскальзывает с него — человек падает навзничь. А другой валун, выступающий из воды, принимает на себя его затылок. Все — конец. Маршрут окончен. Жизнь окончена. Человека не стало. И идущие позади не могут помочь ему.

Поле не любит слабых,
собакой готово лаять.
Слава нам, сильным! Слава!
Вечная память.
Природа — дура двуликая,
щедра, жестока, упряма.
Маленький ты, великий ли —
в яму тебя, в яму!

Да, Природа — она не пейзаж в Русском музее. Она жи-ва-я! Она самолюбивая, она противится, когда ее изучают. Она щедрая и скупая, покладистая и упрямая, наивная и хитрая, прекрасная и ужасающая. Она живет и умирает, манит и отталкивает, исцеляет и губит. Боготворить одно лицо природы и бороться с другим. Вечная память человеку, погибшему на пути познания!

А мы не в последних рядах среди армии познающих. И тем, которые погибли, давно надо поставить памятник.

Вижу скалу с водопадом — метров двадцать высотой, черная базальтовая скала. На вершине ее трехметровая фигура человека. Человек сидит на коряжине и пишет, положив на колено пикетажку. А рядом брошен рюкзак.

Руслан Плетнев был хорошим геологом. У нас немногим дают этот скромный эпитет, потому что смысл закладывают в него гораздо больший, чем он воспринимается в сочетании с другими словами: «хороший лес», «хорошая дорога», «хорошие грибы», «хорошая вещь», «хороший пес» и даже «хороший человек». Хороший геолог — это не тот геолог, который в любых случаях пишет и защищает отчеты не ниже чем на «хорошо». Хороший геолог может и завалить отчет, и в срок его не сдать, хотя, впрочем, такие случаи, скорее, исключение. Но что отличает хорошего геолога от просто геолога? Это трудно как-то однозначно определить. Главное, пожалуй, это понимание хорошим геологом сути геологического объекта, его души, сути того или иного явления в геологии. И это понимание, граничащее с озарением, подводит его к истине настолько близко, что в прогнозе его почти исключаются заблуждения. В конце концов хороший геолог оказывается более прав, чем те, кто сомневался. И геология много теряет, я считаю, со смертью любого хорошего геолога. А Руслану было тогда всего лишь двадцать шесть лет.

Руслан Плетнев родился удивительным парнем. С ним можно было бы работать долгие годы, не испытывая конфликтов по коммуникабельности. Таких вот, наверное, ребят подбирают для длительных групповых полетов в космосе. А что до товарищей, то чувство товарищества было развито у него непостижимо высоко. Вот кто бы не подвел! Вот кто бы всегда заступился, рискуя чем угодно. Вот для кого не было дилеммы «для себя или для других». Всегда для других! Мне порой казалось, что судьба свела меня с каким-то высшим существом, человеком будущего — альтруистом до последней извилины мозга. И вот он погиб.

Наша партия в полевой сезон шестьдесят седьмого базировалась на правом берегу реки Мутной в ее среднем течении. Речка сравнительно неширокая — метров двадцать–двадцать пять, но скверная своим нравом.

Я в тот год последним уехал на полевые работы (с отчетом произошла задержка). И когда появился на базе, мне рабочий Григорий Федосеев рассказал, что, когда шел паводок в начале лета, по реке прокатился вал.

— Что твой сель, — добавил он.

Гриша Федосеев был старым кадром. Уже третий год подряд, как только мартовское солнышко расправляло свои колючие лучи, он появлялся на пороге отдела кадров экспедиции в засаленном и проеденном угольной пылью ватничке, в огромных, такого же оформления валенках на резиновом ходу, то есть в галошах, и в офицерской шапке-ушанке, на которой остался невыгоревший след от звездочки. Он всегда говорил одно и то же нашей кадровичке Лидочке Прохоренко:

— Григорий Захарович Федосеев. Прибыл в распоряжение начальника партии товарища Громова Павла Родионовича для выполнения героической работы по быстрейшему открытию несметных богатств нашей Родины.

Лидочка зажимала нос рукой, отворачивалась, морщилась: такой сильный дух исходил от истопника Федосеева. Лидочка отличала его от других бичей и не посылала «проспаться», а оформляла сразу же, в каком бы виде Федосеев ни появился. Это она делала, разумеется, по моей просьбе, а я первым же вертолетом выбрасывал Григория на весновку и за три года ни разу не пожалел, что приобретаю нетрезвого, бичеватого кадра. В условиях «сухого закона» надо бы лучшего работягу, да не найти.

— А знаешь ли ты, что такое сель? — спросил я Федосеева, усомнившись в том, что не ради красного словца лепит Григорий в описании паводка страшное слово «сель».

— Ты, Павел Родионыч, толковый мужик, но недоверчивый. И правильно делаешь. Ты скажи-ка мне, где больше острое любят: на севере или на юге?

— На юге, — ответил я, пожимая плечами.

— Правильно сказал, на юге. А почему?.. Правильно, не знаешь… Да потому, что там кругом пропасть сладкого. Море сладкого. А почему я так твердо говорю? Потому что видал. И про сель я также твердо сказал, потому что видал его. Как тебя… Где? На Памире. Да глянь, начальник, на берега — еще с весны не отмылись.

Что верно, то верно. Берега у Мутной, в отличие от сотен других рек, казались неряшливыми, с грязными подтеками, местами неожиданно скользкими или, наоборот, топкими.

Я был в самых верховьях Мутной и, кажется, понял причину формирования селеобразного потока. Река Мутная вытекала из озера, расположенного в ледниковом цирке на высоте 720 м. Озеро образовалось оттого, что талые весенние воды подпруживались мореной. Сквозь нагромождение глыб, сквозь дресву профильтровывалась вода, выходили у края морены мощные родники, и, собственно говоря, из них-то и начиналась светлая речка Мутная. Но не в любое время все происходило именно так, не всегда была она светлой. В восточной части моренной плотины, у крутого склона с осыпью, я обнаружил довольно глубокий врез, который в момент моего маршрута был наполовину засыпан сползающей массой щебня, супеси, глыб. Уровень воды в озере стоял ниже отметки дна ложбины. Ложбина была суха. Мне стал, кажется, ясен механизм формирования небольших селевых потоков в русле реки Мутной, благодаря которым она, наверное, и получила название.

Молодая осыпь с некоторых пор стала периодически закупоривать на большую или меньшую высоту ложбину, по которой происходил обычно сброс паводковых вод из озера. Ну и получалась такая картина: вода в озере поднималась при таянии снега или при затяжных дождях до тех пор, пока не прорывала плотину. С ревом устремлялась она вниз по склону (а склон здесь был градусов под тридцать) и жидким грязным валом прокатывалась по всей реке. Крупные глыбы вода не уносила далеко (пороху, как-никак, было маловато), а вот дресву и мелкий щебень сбрасывала она и ниже нашей базы.

Вернувшись из маршрута, я написал распоряжение, запрещающее день-два после сильных или во время продолжительных дождей переправляться через реку Мутную. А переправляться вообще было совершенно необходимо, потому что Мутная делила площадь, картируемую в том году, чуть ли не на равные половины.

Выше от базы партии метрах в пятистах мы оборудовали постоянный брод. Между берегами был протянут капроновый фал, место около брода расчистили от кустов, сделали удобные сходы, и я распорядился вешать по темноте на тополь фонарь «летучая мышь», если ожидали чей-нибудь отряд «с той стороны». Эти и некоторые другие мероприятия, а особенно мое распоряжение, о котором я упомянул, в конце концов и спасли меня от суровой кары, которая ожидала меня после шестого октября, когда утонул Руслан. Если бы все, что случилось тогда, можно было бы проиграть по-иному!

Отряд Руслана выходил последним из маршрутов. У Руслана был большой отряд — четыре человека, но лошади всего две, поэтому людям приходилось иметь дело с довольно тяжелыми рюкзаками. Отряд выходил из маршрута. Но двадцать пятого сентября зарядил дождь, плотный и неиссякаемый, а они находились еще у самой дальней рамки нашего планшета, километрах в пятидесяти от базы. Посидели они четыре дня в ожидании погоды, но продукты кончились и, плюнув на дождь, они рванулись на базу, делая в день около двадцати километров.

Тундра насытилась водой, как губка. И двигался отряд по ней как по губке — усилий много, пота много, а скорости никакой. И еще одна беда: перед последней ночевкой техник Слава Зашихин сушил сапоги и сжег правый. Дыра образовалась на заднике вдоль литого шва до каблука. Портянка хотя сквозь дыру и не вылезала, но немного было от этого радости. И еще меньше ее стало, когда увидели, что у всех сапоги были сорок второго, сорок третьего размера (по ноге), а Слава, или Славик, как его называли наши женщины, имел фирменные сапоги размера сорок. Так бы с подменкой, глядишь, и ничего, дотопали бы и в одном дырявом сапоге, если он один на всех. При такой же ситуации отдающий на время сапог Славе брал на себя смелость шагать по тундре босой ногой. А в пяти-семиградусной воде босиком много не намаршируешь.

Ох и рвали же ребята злополучного шестого октября! Оставшиеся двенадцать километров они проскочили за пять часов, и то потому, что часто переобувались. У каждого из них правая нога была похожа на ногу утопленника, отмокшая, бледная с синим. Не говорю я только о Руслане. Не видел его ног.

Я сильно волновался из-за задержки отряда Руслана. Вообще в этот год жизнь у меня не клеилась. ЧП следовало за ЧП, и я не мог отделаться от маниакальной мысли, что не то еще будет. В ожидании Руслана я поставил палатку на переправе, и в ней постоянно дежурили Григорий Федосеев и еще один сезонный рабочий, не помню сейчас имени. Дежурные целые дни пили чай, играли в «буру» или «очко» и время от времени посматривали на левый берег. Я сказал, что как только появится Руслан, пусть кто-нибудь мигом прибежит на базу и скажет мне. Я сам хотел встретить отряд Руслана на переправе. Как-никак последний маршрут сезона!

Ровно в десять минут второго слышу: «Начальник! Начальник! Пришли!» Кричал не Федосеев, другой.

«Ну, слава богу!» — подумал я, натянул плащ и зашагал к переправе. Крик рабочего слышали все, поэтому за мной потянулся хвост. Все же понимают, что такое возвращение последнего отряда из последнего маршрута.

Мы немного не успели дойти до переправы и услышали шум и крики. Они до сих пор стоят у меня в ушах! Я не разбирал, что кричат, не понял даже, что шумит, кто кричит. Но главное — крики! Мне кажется, и человеческого-то не было в них. Они, казалось, разорвали воздух, а вместе с воздухом разорвали и наши души. Мне почудилось, что мир превратился в ужасную рваную рану — так много страха и боли было в этих криках. Сначала мы оцепенели на какое-то мгновение, потом побежали, тяжело топоча.

Переправа открылась нам сразу вся. Капроновый фал тонкой белой струной прочертил реку от берега до берега, а под ним с невероятной скоростью, клубясь, проскакивала вода. Вид взбесившейся темно-серой реки притягивал настолько, что я даже не сразу увидел Гришу Федосеева, оказавшегося почти под ногами. Он сидел на земле скрючившись, обхватив голову руками, раскачивался с боку на бок и стонал. Застыла в глазах моих его грязная правая ступня голой ноги. А вторая нога была обута в сапог.

Я перевел взгляд на левый берег и увидел группу из трех человек в зеленых вылинявших костюмах, с капюшонами на головах. Двое замерли в странных, будто прислушивались, позах, а один, маленького роста, бегал по берегу взад и вперед, как собака, которая только что вылезла из воды. Кто-то из них кричал однообразно и так пронзительно, что голос его не могло заглушить грохотанье реки:

— …тонул!!! у…тонул!!! у..у..тону…ул!!!

И только тут я все понял. И слабость судорогой пробежала по ногам. И я покачнулся, но не сел, устоял. Мне не нужно было объяснять, кто утонул. Раз в отряде осталось только трое, то утонуть мог только Руслан Плетнев — начальник отряда, который всегда шел первым и который не мог допустить, чтобы несчастье стряслось с кем-то другим. А я вот допустил!


Отряд Руслана подошел к реке в час дня. Увидев палатку, Руслан крикнул:

— Эй, сторожа! Встречай, родимые! — И когда из палатки высунулись лохматые головы с радостными улыбками на лицах, Руслан обратил внимание на реку.

— Что-то Мутная мне не нравится, — сказал он. — Вроде бы вода сильно прибыла. Ничего, прорвемся. Стоять на месте! — приказал он отряду, поднял высокие голенища болотных сапог и быстро вошел в воду, держась за веревку.

Да, воды явно было больше, чем обычно, и скорость реки заметно увеличилась. Но Руслан благополучно добрался до противоположного берега, ни разу не зачерпнув воды в сапоги. Там он пожал руку Федосееву, хлопнул на радостях его по спине и попросил:

— Сними-ка ты, брат Гришенька, правый сапог. А то у нас авария с одним молодым человеком. Остался без сапога вчера. И портяночку сухенькую, если не жалко. Вот спасибо.

— Погоди, Руслан Вселадыч, гляди, как река вздымается. Как на дрожжах прет вверх. Пересидел бы.

— Ничего. Минутное дело. Перебьемся, — ответил Руслан и, держа сапог под мышкой, спустился к реке. И это погубило его.

Он отошел всего лишь метров на семь-восемь, и все поняли, что реку ему не перейти. И он сам это понял. Вода наваливалась на него жуткой массой. Она перехлестывала теперь уже за голенища. Ему надо было бы, не мешкая ни секунды, пятиться задом, а он стоял, держась левой рукой изо всех сил за оттянувшуюся, как тетива, веревку, а другая была занята сапогом. И тут случилось то самое ужасное.

Вот как рассказал об этом Федосеев:

«Смотрю: бежит что-то сверху, пузырится как будто, пенится. Я кричу ему: «Осторожно! Давай к берегу греби!» А ему уже, видать, невмоготу одной рукой держаться. Я ему ору: «Кидай сапог вшивый! Двумя! — кричу. — Двумя руками хватайся!!!» И он, это, сапог-то опустил и только хотел перехватиться, а ему, видать, что-то по ногам дало под водой — и как подсекло сразу. Он схватился-то руками двумя за веревку, успел-таки, а она вместе с ним под воду ушла… А потом, когда пена-то проходила, веревка-то из-под воды выпрямилась… Пустая…»

Тела его мы так и не нашли, хотя прочесали Мутную от переправы до устья, до того места, где она в реку Широкую впала. Под каждый завал заглядывали. Неделю искали. И по мутной воде, и когда вода упала и посветлела. Ничего. Никаких остатков. Как будто растворился Руслан.

Сложили мы на правом берегу, где палатка на переправе стояла, пирамиду из валунов и глыб кварцевых диоритов высотой метр семьдесят шесть (это был его рост). Нашлось у нас цемента два мешка, мы замешали на нем щебенку и гравий, залили все каверны в пирамиде и вделали в бетон латунную пластинку, на которой я тщательно выбил гвоздем:

Руслан В.

ПЛЕТНЕВ

геолог

погиб 6.Х.67

Долго ли стоять будет наш памятник?

Последнее слово, которое слышали от Руслана, — «перебьемся». Это вообще было его любимое слово. И кажется, оно перешло ко мне, как по завещанию.

III. Смена сезонов

1

Мужики, просто знакомые, не обнимаются, прощаясь, разве что сильно поддавшие. Мы были трезвы, как новорожденные, но обнялись и расцеловались. От усов Саши Окунева пахнуло махоркой и тройным одеколоном.

— Ну, будь здоров.

— Пока.

— Дай бог удачи вам.

— Куда же денемся?

Окунев взгромоздился на пегого Мальца, Сорокин с трудом взобрался на высокорослого серого Ханыгу. Поерзали наездники на вьючных седлах, всунули ноги в веревочные стремена. Устраивались основательно, будто собирались, не слезая с седел, обогнуть земной шар.

— Но-о!.. Но! Мать вашу за ногу! — И шесть лошадей, хвост к морде, медленно зашагали вверх по ручью, покачивая крупами, такими тощими, хоть джинсы на них натягивай. Верховые не оглядывались. Перед поворотом Саша Окунев остановился и развернулся в седле:

— Рубите ле-ес! Продавайте его англича-анам!

— Пишите письма-а-а! Отсылайте авиапочто-ой! — прокричал в ответ Жора Македонский.

Когда вихляющий зад Ханыги скрылся за уступом, поросшим бурой и желтой травой, Генриетта Освальдовна вздохнула и сказала:

— Снег бы их только не прихватил. Достанется тогда Окуневу.

Ох достанется! И без снега достанется. И ребятам, и бедным животным достанется. Их ожидали почти двести пятьдесят километров пути по раскисшей от дождей предзимней тундре, по гнусным пойменным зарослям ольхи и ивняка реки Эпповеем, по щебенистым ползучим осыпям двух перевалов. А дальше нужно пройти по верховьям глубокой, как ущелье, долины реки Авекова с глыбовыми развалами в русле, где нужно осторожно обходить каждый камень, где лошади расплющивают свои копыта в лепешки и могут сломать ноги. А ниже их снова встретит пойма большой реки, выматывающая почище любых подъемов своей вопиющей непроходимостью. И так до самого западного побережья полуострова. Но ничего не поделаешь, надо. Надо отвести лошадей к теплым стойлам, к сытному овсу, к сладкому сену. Надо.

Весной партия арендовала семь лошадей у рыбокомбината. В начале лета их сюда пригнали мы с Петром.

Тогда еще было много солнца и достаточно тепла, хотя снег в горах еще не полностью сошел, а теперь… Я поежился. Вот уже несколько дней мы ждали, что «вечный» дождь превратится в снег. Температура воздуха болталась где-то между двумя и пятью градусами выше нуля, чаще к двум.

Только бы снег их не прихватил!


Окунева с Сорокиным проводили позавчера. А вчера, среди серого, унылого дня, в дождь, из последнего пешего маршрута вернулись на базу Геннадий Федорович, Жека Васильев и Петро, злые, как росомахи. Жалкий вид у них; плащи — насквозь, ватники — насквозь. Они как вошли в десятиместку, посбрасывали с себя прелое, остались в одних трусах и чуть не сели на раскаленную докрасна плиту.

Эта плита, сделанная из железной двухсотлитровой бочки, которую нашли на морском берегу, была любимым творением Жеки. Он просто задохнулся от гордости, когда ему при помощи зубила удалось соорудить ее месяца два назад. Сейчас Жека, голый, вертелся около этой плиты и освобождался от накопленных отрицательных эмоций:

— Сволечо, а не погода! Как Садко на дне морском! В гробу я видал такие маршруты!

А Геннадий Федорович, обсушивая и грея почему-то только свой живот, даже можно сказать «животик», тонким голосом быстро говорил:

— И сказал Каин Господу: «Наказание мое большее, нежели снесть можно». Граждане судьи, пусть я убийца, пусть я растратчик, пусть я валютчик, но я человек! А вы посмотрите, что вы сделали из меня, из цивилизованного человека?

Геннадий Федорович в свое время участвовал в одном крупном процессе в качестве народного заседателя. По этой причине к месту или не к месту он сдабривал свою речь терминами, которые встречаются в газетной рубрике «Из зала суда». А Петро молчал. Редкое это качество — молчать.

Два голых оратора митингуют на площади при громадном стечении народа — цирк!

Но мы с Жорой не улыбались, сочувствуя.

Через десять — пятнадцать минут бедняги переоделись во все сухое, наелись масла с макаронами (масла у нас оставался еще целый ящик, а макароны и крупы были на исходе), напились чаю, подобрели, посветлели, заулыбались.

И уже вечером Жена, забыв невзгоды, разморенный и счастливый, бренчал на гитаре и пел, подражая Высоцкому, с надрывом, но потихоньку:

А царевну мне и даром не надо,
Чудо-юдо я и так победю.

Жора Македонский вторил ему невпопад. В палатке было жарко, «как в Рио», говоря словами Жоры Македонского. Жека и Жора сидели в одних трусах и майках. Геннадий Федорович в теплой нижней рубашке спал на боку поверх Жекиного мешка, отвернувшись к стенке и чуть посапывая. Уснул он только что и не успел еще захрапеть. А храпел он отменно, виртуозно. Генриетта Освальдовна писала письмо. Оля читала Эренбурга. Женщины сбились около единственной керосиновой лампы, которая висела на гвозде, вбитом в центральный кол. Я лежал на спине, закинув руки за голову, не отрываясь смотрел в то место на скате палатки, где сквозь шов просачивалась вода. Шов был набрякшим, черным. Примерно посередине ската вода становилась видимой, собиралась в каплю, капля созревала, тяжелела и в какой-то неуловимый момент отрывалась от брезента и падала на землю, за ней секунд через десять падала другая капля — и так до бесконечности. Еще я слушал, как сеет по брезенту дождь, и, кажется, больше ничего не делал.

2

Все следующее утро я сводил свои точки на карту фактического материала — на «карту фактов», как мы ее называем. В других партиях эту работу выполняли техники, а здесь начальство требовало, чтобы каждый съемщик отвечал за свои точки сам. «Ответственный съемщик поэтому и называется ответственным, что должен за все отвечать», — не стеснялось внушать оно менторским тоном — это нам-то, специалистам со стажем и опытом. Впрочем, излишнее наставничество и опекунство были не единственными слабостями нашего начальства.

Окунев молодец — ушел с лошадьми, не успев вынести свои точки, и душа у него не болела, а начальство — пора сообщить, что нм и была Генриетта Освальдовна, или Железная Генри, или просто Генри, — разворчалось, мол, «кто будет за Окунева работать». Я, ни слова не говоря, взял Сашины планшеты и спокойно принялся переносить его точки на «карту фактов».

Работа, которой я занимался в то утро, не по мне: слишком она кропотлива, скучна и беспощадно однообразна. Вытираешь тряпочкой перо, перо — в тушь, смотришь на рабочий планшет — находишь очередную точку, с напряжением ищешь это место на карте фактического материала — ставишь кружочек, когда кружочек подсохнет, закрашиваешь его, вытираешь тряпочкой перо, ищешь следующую точку… И вот так — около трехсот раз. Одуреешь! Свои точки выносить приятнее: во-первых, их легче находить, во-вторых, за каждой точкой что-то да стоит, что-то да было, что-то да вспоминается. Но я их закончил вчера.

Вот, например, была такая точка под номером 531. Это шурф. Мы начали копать его, когда до темноты оставалось каких-нибудь полчаса. Шурф я задал в нижней части склона, надеясь вскрыть воду. А до ближайшего ручья, отмеченного на карте, было километра полтора. Я думал, что вода близко, но Петро выкопал на метр двадцать, а воды все не было. И кругом воды нет. Выругал я себя потихоньку и решил все-таки остановиться. Темно уже. Разожгли костер (благо, кедрача было вокруг полно), поставили палатку. «Ну, а теперь, — сказал я Петру, — давай дальше копать». Он заартачился было, но все же взял лопату и полез в шурф. Когда он взмок, в шурф залез я. Так попеременке часам к одиннадцати вырыли мы три метра сорок сантиметров и только на трех двадцати подсекли воду. Доволен я был! Мало кому на съемке удается такой шурф пробить да еще и воду вскрыть. Все некогда. А здесь, как говорится, жизнь заставила. Вода имела глинистый привкус, но зато мы сварили кашу и попили чаю. Мерина поили из кастрюли.

А вот точка 620 на тундре, самая что ни на есть скучная (поставил ее, потому что уж больно долго шли просто так). Зато вокруг морошки пропасть!

Но выносить точки — это еще не самое страшное. Я вспоминаю, что когда-то в Карелии на практике мне пришлось толочь в стальной ступе стальным пестиком по пятнадцать килограммов крепчайших гранитогнейсов до фракции 0,25 сантиметра. Вот это было да! За первые два часа я отупевал до безобразия. В голове одно: тук-тук-тук… Еще через час я начинал злиться на ступу, на пестик, на деревянную колоду, на которой сидел и на которой ступа стояла, на проклятые куски гранитогнейсов, на последнее сито 0,25, на себя, на всех людей, на весь мир. К концу четвертого часа я просто свирепел, и окликающий меня в этот момент и особенно сочувствующий мне рисковал многим. А затем наступало истощение нервной системы — депрессия. Силикозная пыль не давала дышать. И к концу работы во мне оставалось четверть человека, и поэтому очень хотелось напиться. На почве этой работы и конфликты были, особенно после того как я узнал, что протолочки обычно сдают на камнедробильные мельницы.

Отвлекся я и, может быть, долго просидел так, вспоминая, но вдруг уколол меня металлический голос Генриетты Освальдовны:

— Безобразие!

Я слегка вздрогнул, внимательно посмотрел на карту, но никакого безобразия не увидел. Наоборот, мне казалось, что работаю как примерный студент. Даже кончик языка от усердия протискивал сквозь зубы. Недоуменно пожав плечами, я повернулся к ней. Лицо начальницы в красных пятнах — быть беде.

— Чьи это восьмисотые точки?

— Окунева. А в чем дело? — спрашиваю, непонимающе глядя в ее черные зрачки, откуда дул пронзительный ледяной ветер, предвестник бури.

— Да разве вы не видите, что у него «дыра»?! — почти закричала она.

Я снова посмотрел на карту и увидел «дыру» на Сашиной площади.

«Дыра» — это нехорошо. «Дыра» — это нарушение кондиции. Это длинные неприятные разговоры у экспедиционного начальства, «почему да отчего», а возможно, и у начальства управления, смотря по тому, какую кампанию они захотят организовать против человека, допустившего брак. И еще, чего доброго, комиссия по приемке полевых материалов возьмет да и исключит из выполнения площадь этой «дыры». И тогда горела премия за весь сезон ясным огнем.

«Паразит Окунь, — подумал я, — не мог дыру заделать. Всего-то на день работы».

— Работнички, — с великолепным презрением швырнула Генриетта Освальдовна в пространство — и каждый получил свою долю. — Нет, вы только подумайте! — постепенно, как винт вертолета, расходилась она, — Геннадий Федорович, взгляните! Нет, вы только посмотрите, какой кусок остался незакрытым!

Геннадий Федорович оторвался от стереоскопа, подошел ко мне и заглянул через плечо.

— А-а-а, вот это пятнышко? — протянул он. — Я думаю, Генриетта Освальдовна, что ничего страшного нет.

— А чем вы собираетесь закрашивать это пятнышко? — ядовито спросила начальница.

— Гм… по-видимому, здесь все закрасится триасом.

Не стоило ему говорить так. Он сразу это понял. Почувствовав неуверенность в его ответе, Генриетта Освальдовна завелась не на шутку.

— Как вам не стыдно! Вы же старший геолог! Вы больше, чем кто бы то ни был, обязаны думать о качестве работы! А вас, как я вижу, вполне устраивают недоделки! Я не хочу краснеть в управлении из-за безответственной работы некоторых исполнителей!

Она явно увлеклась. Нужно было прекращать этот базар.

— Генриетта Освальдовна! — зло перебил я ее. — Ерунду говорите! Окунев сделал самую трудную часть площади. И вы это прекрасно знаете!

Она осеклась, как споткнулась, и сразу же успокоилась. Но пятна медленно сходили с ее темной кожи.

— На Окунева я все равно рапорт напишу Роберту Ивановичу, — сурово сказала она и пошла к своему походному столику.

Жора Македонский весело подмигнул мне, что означало «молодчина», затем состроил презрительную физиономию и оттопырил губу. Это означало: «Баба есть баба». Он всегда веселился и строил рожи, когда кто-нибудь выходил из себя.

Я сидел, минуты две глядя на эту проклятую «дыру», изучил подходы к ней, прикинул количество дней туда — обратно и, повернувшись к Генриетте Освальдовне, позвал ее. Она нехотя оторвалась от своей писанины.

— Что вам еще, Громов?

— Не «что вам еще», а «я вас слушаю», — начал не на шутку свирепеть уже я, — если вы соизволите выслушать меня спокойно, то я у вас прошу разрешения завтра же уйти в маршрут и заделать эту «дыру»…

Удивительно, как изменилось ее лицо. Она даже заулыбалась!

— А вы подсчитали, Павел Родионович, сколько вам потребуется на это времени?

— День туда, день работы, день назад, две ночевки. По любой погоде вернусь.

— Это же почти невозможно!

— Постараюсь сделать «почти невозможное».

— Но послезавтра мы ожидаем вертолет.

— Сомневаюсь, что он прилетит. А если и прилетит, заберете меня из маршрута. Личные вещи я соберу и оставлю вам… под сохранную расписку, — мстил я.

— Как? Вы хотите один идти? Нет-нет, одного я вас не отпущу!

— Да, но идти-то больше некому. Македонский на связи, Васильев занят упаковкой — дай бог успеть все подготовить к вертолету. Геннадий Федорович? — я хмыкнул. — Он еще никак не отогрелся и не обсох после вчерашнего, к тому же…

— Генриетта Освальдовна, можно я пойду с прибором? — вдруг перебила меня Оля, обращаясь к начальнице.

— Не с прибором, а с Павлом Родионовичем, — плоско сострила та. — Но, Оля, по такой погоде…

— Я уже две недели на базе! Отогрелась и обсохла, — Оля усмехнулась. — И делать здесь мне ну почти нечего.

— Но, Оля, у тебя же еще не до конца составлен каталог проб…

— Да, Генриетта Освальдовна, не убежит он от меня! Пока в Гижиге самолет будем ждать, я и каталог составлю и еще кучу дел смогу переделать.

— Я, собственно говоря, и не думаю возражать. Но как Павел Родионович?

— Павел Родионович, возьмите меня с собой, пожалуйста! — пионерской скороговоркой проговорила Оля и в первый раз за все это время взглянула на меня. Глаза ее, продолговатые, глубокие, как два торфяных озерка, просили. Отказывать таким глазам бесполезно. Да я и вовсе не собирался этого делать. Только в самом начале, услышав: «Генриетта Освальдовна, можно я пойду с прибором?», я испугался. Испугался, что она все-таки пойдет со мной, испугался, что ее все-таки не отпустят, испугался, что ей будет очень трудно, испугался, что мне будет еще труднее. Непонятно мне было само ее желание уйти куда-то к черту на кулички, когда весь сезон и все плохое позади. А там, у черта на куличках, ничего хорошего. Это я точно знал. И все знали. И если бы там была не Окуневская «дыра», а кого-нибудь другого, то, честное слово, я бы еще подумал, идти или нет, потому что в преддверии зимы все обитатели севера стараются без надобности не отлучаться далеко от дома. А ей-то зачем?

Еще в Магадане, перед отлетом в Гижигу, я услышал от Окунева, что у нас будет работать «вот такая девочка!».

— Она дипломница из Томского политеха, — пояснил он.

— Ну что же, будь удачлив, — пожелал я ему и улетел, так и не увидев «вот такую девочку».

Когда мы пригнали лошадей, вся партия была в сборе (они забрасывались морем), и даже кое-кто ушел уже в короткий маршрут. Не было на базе и «вот такой девочки».

— Ну как? — спросил я Окуня. — Охмурил?

Саша махнул рукой и начал рассказывать мне, что когда они шли по Охотскому на спасательном буксире «Невельской», все трое суток хулиганил шестибалльный шторм. И как Оля (это ее звали Олей), он и Жека, в то время как все лежали пластом, выбирались на верхнюю палубу и, усевшись под трубой, изо всей мочи под гитару горланили песни. Кораблик качало, соленые брызги, как из пульверизатора, с силой били их по лицам, Охотское море пенилось и кипело возле кораблика, а им все было «бара-бир».

— Ближе к делу, Окунь, — сказал я ему.

— К делу? К какому делу? Ты знаешь, Гром, когда мужик бывает особенно глуп? Любой мужик. Даже академик, даже маршал, даже премьер-министр… Когда он один на один с зеркалом. Если со стороны посмотреть — вид, глупее не придумаешь. Но особенно глуп тот мужик, который до тридцати с лишним лет лелеял один идеал женщины и ничуть в нем не сомневался, а настоящий идеал оказался абсолютно другим.

— Так это ты о себе, что ли?

— А о ком же? А ты спрашиваешь о делах… Какие, Гром, могут быть дела между старым поганым хрычом, циником и выпивохой Окуневым и Ольгой Макаровной Ким — женщиной из будущего?

— Увлекаешься, Окунь, как всегда. Но, честно говоря, слышу какие-то новые сентиментальные нотки. Стареем, что ли, Окушок?

— Не тот случай, Павел Родионович, совсем не тот случай. Лучше, Паша, замнем. Что-то мне на эту тему совсем не хочется распространяться. Ей-богу.

«Н-да! Видно, разбит был Александр Окунев — знаменитый флиртмейстер Ленинградского горного, и разбит наголову», — так подумал я, но уточнять не стал и почему-то представил смазливую смугленькую цацу, которая ходит семеня ножками и не желает улыбаться, дабы не законсервировались морщинки под глазами и у рта, и ресницами медленно хлопает, и глаза-то у нее прояпонского разреза с восточной поволокой.

Я, наверное, на всю жизнь запомню возвращение отряда Геннадия Федоровича из маршрута в начале сезона. Сначала из-за поворота показался толстенький и низенький старший геолог, за ним вывалила больших габаритов фигура Жеки Васильева, и почти сразу же вслед за Жекой явилась она.

«Явилась» — это точное слово. Это слово открыл Пушкин для того, чтобы передать предчувствие больших перемен в душе человека от встречи с другим, с женщиной. Ты еще не знаешь и не можешь знать, какие превращения ожидают тебя, ты еще даже в глаза ее не посмотрел, даже лица ее еще толком не различил, а уже потянулась твоя душа навстречу, и отделилась душа от тебя, и почувствовал ты, что нет теперь у тебя той прежней души, прежнего сердца, прежних мыслей, вернее, все уже в тебе не только твое, но и той, которая явилась. Но эмоции эмоциями, а отряд-то подошел.

— Здравствуйте, Геннадий Федорович! — приветствовал я старшего геолога, поклонился церемонно и пожал его пухлую руку.

— Привет-привет красным конникам! Много ли подков потеряли? Лошадки-то нынче не доходяги?

— Все в порядке, Геннадий Федорович. И кони сыты, и копыта целы. — Хотел еще чего-нибудь добавить остроумное, а на меня уже навалился Жека Васильев:

— Гром гремит — земля трясется! Чувствую на рассвете — трах-бах! Ну, думаю, Паша собственной персоной. Здорово, друг, здорово, брат, здорово! Что-то быстро вы прискакали. Поди на рысях?

— Галопом, Джек, галопом! Только иногда рысью. Сотню коней лихих загнали. Только семерых для вашего полного счастья доставили. А то смотреть на вас, вьючных, жалко. Вон они, посмотри, какие красавцы! — Четыре захудалые, еще не отъевшиеся после трудного перехода лошади понуро ходили вдоль бровки склона долины и щипали траву. Остальных не было видно. Жека шагнул в сторону, чтобы лучше разглядеть лошадей, а за ним стояла Оля. Мы смотрели друг на друга. Я молчал.

— Здравствуйте, Павел Родионович, — улыбнулась она и протянула руку.

— Здравствуйте… Здравствуйте, Оля, — смешавшись, ответил я, пожал ее пальцы и быстро опустил их, словно дотронулся до запретной вещи.

— Как добрались? У нас здесь только и разговоров: «Вот когда придет Громов с лошадьми… Вот когда придет Павел Родионович»… Наконец-то пришли, — странно так, не то спросила, не то воскликнула она.

— А кого же больше ждали, Громова или лошадей? — пытался я обрести непринужденность.

— Громова с лошадьми, — рассмеялась она негромко. — Я так и представляла: идете вы, а на поводу ведете много-много лошадей. Почему-то рыжие все, яркие, как пожар.

Вот и весь разговор. Оля прошла рядом, едва не задев меня, и навстречу ей приближалась Генриетта Освальдовна и приговаривала:

— С крещением тебя, Оленька. С боевым крещением. Что тебе наш северо-восток? Какие впечатления?

Вот и весь разговор, вот и вся встреча. Но почему нахлынуло вдруг такое восторженное состояние, будто мне не тридцать четыре, а в два раза меньше? Почему легка, точнее, невесома стала каждая клеточка моя и почему одновременно так отчетливо запульсировала кровь в висках? Отчего голос ее мягко и звонко повторяется в ушах: «Здравствуйте, Павел Родионович! Здравствуйте… Вот когда придет Громов с лошадьми…»

«Да полно задавать наивные вопросы, Павел Родионович. Все, по-моему, Паша, предельно ясно», — думал я в этот день, и на следующий день, и еще много дней подряд. Дело ясное. И еще яснее оно оттого, что прав на сто пятьдесят процентов Окунь, который утверждал как-то в разговоре со мной, что, мол, «с ней нужно по корешам».

— По корешам, — добавил он убежденно. — Иначе — хана!

— Кому? — спросил я.

— Тому, кто покусится. Усек?

Раз он так говорил, значит, так оно и было на самом деле. Я верил своему мудрому другу.

3

— Да, Оля, пожалуйста, когда собираться будешь, не забудь пачки четыре чая. И сахар не забудь.

Я развернулся и пошел к выходу из десятиместки. Клянусь, я чувствовал, что она провожает меня глазами. Мне до судороги в шее захотелось остановиться, резко обернуться и поймать ее взгляд. Но я лишь съежился и вынырнул из палатки.

Очутившись на улице, я первым же делом посмотрел на небо и увидел, что небо стало выше. И тучи, которые уже несколько дней подряд темно-серой медузой висели над землей, заполняя все небо до горизонта, вроде бы начали редеть. А в светло-серых прорехах вроде бы проступила палевая краска. Ветер тоже заметно ослабел и стал порывистым.

Сейчас база партии казалась пустынной и неуютной, почти заброшенной, как какой-нибудь рыбокомбинат на побережье во времена безрыбья. Вымоченный, выцветший, чуть розоватый флажок на радиомачте то лениво полоскался в плотном сыром воздухе, то, вздрогнув и щелкнув, напряженно трепетал.

Я вдруг разбежался и, оттолкнувшись левой, прыгнул тройным. Пролетел метров восемь, оглянулся и увидел свои следы на раскисшей почве, и мне показалось, что мой результат не так уж и далек от мирового рекорда. Я удовлетворенно крякнул и пошел к палатке, где жил Геннадий Федорович.

Старший геолог занимал четырехместную палатку. Железная Генри поначалу сильно воспротивилась такому излишеству: ведь больших палаток в партии не хватало, и под жилье на базе многим приходилось разбивать маршрутные палатки. А это было связано с излишней тратой времени при сборах в маршруты: палатки нужно было брать с собой и куда-то перетаскивать личные вещи и раскладушки. Пыталась она давить и на его совесть, но Геннадий Федорович был стоек.

— Генриетта Освальдовна, — искусно защищался он, — разве я не могу в свои пятьдесят лет хотя бы в поле позволить себе такую роскошь, как иметь минимум жилплощади, установленный для одного человека правительством? Вы же знаете, что в цивилизованных местах на мою долю приходится четыре целых, тридцать семь сотых квадратных метра, и от этого я испытываю постоянные неудобства. А доказано, что творческому человеку необходимо иметь площадь, достаточную, чтобы он мог сделать хотя бы шесть шагов без остановки. В палатке же, даже живя один, я могу сделать только четыре. И потом, нужно же учитывать то обстоятельство, что я храплю. И по этой причине мои коллеги вынуждены будут просыпаться с головной болью.

В таком духе он мог продолжать до бесконечности. И Генриетта Освальдовна сдалась. Она чувствовала: не уступи она, то по приезде в Магадан ей пришлось бы выслушивать гораздо более высокую аргументацию от людей, с которыми ей не хотелось бы связываться. Геннадий Федорович работал на северо-востоке почти двадцать лет, и его знало все управление. Правда, мнения людей, знавших его, зачастую не сходились, но это не мешало ему слыть очень толковым специалистом, к голосу которого прислушивались даже в верхах. Почему он не пошел выше, оставаясь в свои пятьдесят лет старшим геологом партии (с этой должностью, кстати, сейчас справляются и молодые ребята, а у Федоровича за плечами был богатейший опыт)? Просто он слишком много пил. Не пил он только в поле, потому что в поле пить просто нечего. Может быть, в силу вынужденных постов он оставался довольно крепким мужиком, хотя и нажил гипертонию. А может быть, из-за того, что организм был не из слабых. Но как ни гоношился Геннадий Федорович, а в последнее время он все чаще ночевал у нас в десятиместке. Видно, все-таки одному в холодной, мгновенно выстывающей палатке ночью было не так-то уютно, а может быть, даже и боязно.

Из трубы, торчащей на два метра над палаткой старшего геолога и укрепленной растяжками, шел дым. Воздух вокруг трубы подрагивал. Я просунул голову в палатку.

— Проходи скорей! — сразу же возник потрескивающий тенорок Геннадия Федоровича. — Тепло выпустишь!

Я вошел, захлопнул вход и чуть не задохнулся. Вверху, на уровне человеческого роста, как в парной — аж лицо обожгло. Быстро опустился на стоящий у входа старенький, с облупившейся краской, вьючный ящик. Стало легче. Внизу воздух был только теплый.

— Геннадий Федорович, — обратился я к нему, — мне нужно поговорить с вами по поводу завтрашнего маршрута.

4

С июня до октября в партии работало восемнадцать человек. Сейчас нас осталось шестеро. Когда съемка была уже в основном закончена. Железная Генри, экономя фонд зарплаты, с первой же оказией отправила в Магадан трех практикантов из техникума, восьмерых рабочих и повариху Шуру.

Шуру она бы ни за что не отпустила. Но за день до вертолета у нее случился сильнейший приступ стенокардии. Думали, что уже все. Но в аптечке оказался нитроглицерин. Шуру спасли.

В партиях собираются прожорливые люди. В партиях нередко собираются капризные люди. В маршрутах, правда, эти люди едят что угодно и как угодно — лишь бы побольше да пожирнее, но на базе они же начинают привередничать. Не дай бог подать им переваренную кашу или хотя бы чуть пересоленную рыбу — сожрут. Повариху сожрут. Плохо быть в партии поварихой. Скверно. Но Шура!

Шурик-Шурик — кормилица наша. Она кормила нас так, что Жора Македонский в конце обеда остекленевшими глазами смотрел в кружку, где оставалась еще добрая половина голубичного компота, и лепетал жалобно:

— Нет, не могу… Нет, ты будешь виновата… если я сейчас… коньки отброшу… Ты будешь виновата… но я не могу… Это лучший компот сезона… — И, зажмурившись, он несколькими глотками опоражнивал кружку, со стоном отваливался от стола, держась за живот, сгорбленный, плелся к своей палатке и целый час отлеживался там. Его примеру не следовали разве что только сама Шура, Генриетта Освальдовна, Оля, да рабочий Мехин, у которого была язва желудка. А мертвый час после обеда стал такой потребностью, что даже Железная Генри ничего не могла поделать с нами. Короче говоря, если Троекуров у себя в поместье только раз в месяц страдал от обжорства, то в этот сезон мы страдали от того же каждый день, пока были на базе.

За ужином, когда Шурик с пламенным, как помидор, лицом металась от плиты к столу и выставляла на стол не миски — тазы пирожков с рисом и олениной или горы горячих блинов, уплетаемых не иначе как с кижучевой икрой, либо со сгущенкой, либо с вареньем, или же миски, полные зарумяненных кусков нежнейшего осеннего гольца под фирменным соусом «Забудь печаль», начальница усмехалась:

— Придется тебя уволить, Шура: ты мне всю партию разложила. Посмотри на Сорокина — он же сейчас абсолютно невменяем.

И действительно, было что-то патологическое и трагико-комическое в том, с каким наслаждением, с какими лицами и в каких количествах мы пожирали трудом Шуры созданные шедевры.

Но лучше так. По крайней мере за столом не видно было недовольных гримас и кислых рож. Не было уныния. Не было скуки. Воздух в палатке гудел от восторгов, шуточек, баек. Мы были похожи на веселых ненасытных фламандцев времен Тиля Уленшпигеля и братьев Остаде.

А грибов на возвышенной тундре километрах в двух от базы — хоть косой коси! Красными и белыми мы набивали мешки. Тундра в том месте в конце августа была довольно суха. Грибы даже самых гигантских размеров имели непорочное нутро и целиком шли на сушку или жарку, подливы и под маринад. Может быть, мерзлота губила грибного червя?

Окрестности базы в радиусе пяти-шести километров Шура знала как никто. Отряды расходились по своим маршрутам, Шура оставалась на базе одна. В хорошую погоду она с утра уходила собирать грибы, морошку, жимолость. Из собранного делала шедевры. И все для нас, все нам! Себе — ничего.

Для Сорокина она была идеалом женщины.

— Шурочка, бросай своего мужика! — говорил он ей. — Знаешь, лапушка, как бы мы с тобой зажили! Я бы тебе всю получку до копеечки приносил. Даже пиво пить бы бросил!

А она смеялась:

— Да знаю я вас, мужиков. Насулят, наобещают, наплетут вологодских кружев. А потом… Знаю… Не первый год замужем.

И никто до самого последнего времени не подозревал о ее опасной болезни. Даже Оля, которой Шура рассказывала так много.

Забегу вперед. Шура умерла в рейсовом самолете Ли-2 по пути на Магадан. Ее больное сердце не выдержало трех тысяч метров высоты.

Для Сорокина она останется идеалом женщины.

Для меня, для Оли и всех других — славным, хорошим человеком, одним из тех людей, благодаря которым все настоящее незыблемо, как незыблемы диоритовые сооружения мыса Спасения, что на западном побережье Охотского моря.

Правда, незыблемость — она относительна: отделяются от вертикальных уступов мыса огромные глыбы, срываются, падают в море, а вслед им сыплется щебень. Мыс тает, исчезает. Но пройдут сотни тысяч лет, а ядро мыса по-прежнему останется монолитным. Правда, и оно когда-нибудь станет пищей моря. Но сотни тысяч лет вполне достаточно.

Ей был всего сорок один год.

5

А во второй половине дня, ближе к вечеру, погода снова подурнела.

Я зашел к Жоре Македонскому покурить. Он жил один в двухместной палатке. Там же стояла и старенькая рация «Север». Жора сидел спиной ко мне, лицом к своему «Северу». Из наушников, висящих на колу, плыли тихие, чуть дребезжащие звуки блюза. В них было много грусти, монотонной и томительной, как ожидание, и сквозь нее проступало светлое и приятное. Жора что-то паял. Я в душе поблагодарил Жору за то, что он нашел в эфире такую хорошую музыку, и за то, что он меня ни о чем не спрашивал.

Но музыка скоро кончилась, и нежный голос японки объявил следующую вещь.

— Это ты? — спросил Жора не оборачиваясь.

— Я.

— Повезло тебе, Громов.

— Ты о чем?

— Оленька — ягодка, цветочек, конфетка, куколка. Хотел бы я убежать вместе с ней в горы. Денька на три.

— Сволочь ты, — негромко сказал я.

Жора пожал плечами.

Обозвав Жору Македонского сволочью, я захлопнул за собой вход и чуть не растянулся в грязи, споткнувшись о растяжку. Выругался — легче стало.

— Осторожнее, а то ты мне дом разрушишь, — услышал я сзади миролюбивый Жорин голос. Я не ответил ему.

Вот ведь паскудная человеческая природа! Ведь знал же, лохматый потрох, как я прореагирую. Знал, что бьет прямо под печень. И ударил. Не пожалел. А за что бил, спрашивается? Боже ты мой, сколько же в нас всякой всячины, замешенной на пакости, на зависти, на хамстве, на себялюбии… Чуть не сказал: «на подлости», но спохватился, потому как подлость — это не про то, подлость — это уже самая предпоследняя инстанция в выяснении отношений, после нее могу назвать лишь убийство. Хотя убийство — это просто низшее проявление подлости: говорят же всегда про убийство с прилагательным «подлое». А может быть, все-таки Жора Македонский поступил подло? Додумаю как-нибудь потом.

Я бы сейчас пошел на берег моря смотреть закат и додумывать. Но в природе опять такая мозглятина, что, не приведи господь, — не только тебе заката — клочка неба не увидишь. Все вокруг затянуло густыми и темными, как гречневая каша, тучами, и сам воздух, кажется, раскис от водяной пыли.

Море отпало. Но видеть никого не хотелось, и я не без удовольствия вспомнил, что у плиты не осталось нарубленных дров.

Лапы кедрача были уложены в кучу, еще не так давно огромную, как стог сена. Ныне она походила лишь на копну. Куча лежала под брезентовым навесом, но это не спасало ее от бокового дождя. Кедрач был мокрым. Я стащил с самого верха сразу несколько лап, положил одну лапу на плаху и, придерживая ее левой рукой, с наслаждением принялся рубить правой, издавая нечленораздельные звуки при каждом ударе.

Будь моя власть, я бы всех пацанов в больших городах заставлял колоть и рубить дрова хотя бы раз в неделю. Даже предмет такой в школах ввел бы. В наш век это одно из немногих чисто мужских полезных занятий, где нужна сила, резкость, точность, подъем. Рубить и оставаться вялым невозможно — не получится. Мужиков, не любящих или не умеющих колоть и рубить дрова, я презираю. Считающие эту счастливую необходимость за великий труд — меня раздражают. Вот Жора Македонский не любит этого дела.

— Оп!.. хоп!.. хоп!.. — от лапы отскочило полешко.

— Оп! — еще одно взлетело, завертелось и шмякнулось рядом, обрызгав меня грязью.

«Жора Македонский (Александрович)…

— Хоп!

радист и техник…

— Оп! Ап!

учился в ЛГУ…

выгнали…

за драку…

— Хоп!.. Оп!

Могучий парень:

бокс…

футбол…

шея как у сивуча…

— А! Ап!

Служил в десантниках…

научился ключом стучать…»

Я стащил еще несколько лап и продолжал махать топором, попутно размышляя о Жоре.

«…Литературу любит

современную…

западную…

— Хоп!.. Хо… оп!

Музыку легкую…

джазовую…

— Оп!

Еще Первый концерт…

Чайковского»

Я вытер пот со лба. Никто не подгоняет. Сел на плаху. Раскурил окурок.

В Магадане Жора очутился случайно. Хотел после армии податься на Сахалин, прилетел в Хабаровск, да пересидел в «Аквариуме» и перепутал рейс. По пьянке залез в магаданский самолет. Прилетает, вылезает из самолета. Брр! Погода такая же, как и сейчас. Сопки давят.

— Ну и дыра этот Южно-Сахалинск!

— Это Магадан.

Очень Жора удивился.

Я снова взял в правую руку топор. Левой схватил кедрачину:

— Хоп… э… эх!., оп!

«Было все равно…

лишь бы…

денежно…

— Хо… оп!

Любит женщин…

Они его…

Тоже…

— Оп!.. оп!

Мой папаша…

Александр…

Македонский…

был великим полководцем…

но зачем же…

— Ооо… хоп!

дрова рубить?..

рюкзаки таскать?..

кашу варить?

Хочу…

говорит…

в космос…

и обратно…»

— О… ах!

Все!

Топор в колоду. Это третья колода за сезон. Две ее предшественницы уже искрошены в мелкие кусочки. Нет, я не в восторге от Жоры! Но добряк. Себе на уме, а добряк. И со мной считается. Резюме: он не подлый, работать с ним в поле можно.

6

С огромной охапкой кедрача ввалился я в десятиместку и сбросил дрова к плите.

— До утра хватит! Блины печь будем! И балдеть! — весело объявил я, похлопал себя по животу, схватил две палки и отбил барабанную дробь на печке, но получил в ответ:

— Завтра вам в маршрут. Это во-первых. А во-вторых, я давно хотела вам сказать, Павел Родионович: то вы мне кажетесь серьезным человеком, то будто подменяют вас, и вы напоминаете мне школьника младших классов на перемене. А ведь вам уже за тридцать. И вы уже даже были женаты.

Это было амплуа Железной Генри; вот именно так, ни с того ни с сего выдавать свое мнение по поводу поступков, проступков, достоинств и недостатков любого человека, правда, добавлю, ей подчиненного. Нравится не нравится, извольте проглотить! Можно было бы простить ей и на этот раз, тем более что у меня выработался иммунитет к ее морализмам, но Оля слышала.

— Ваше счастье, Генриетта Освальдовна, — помедлив, сказал я, — что вы сразу же родились такой, какая вы есть, я хочу сказать — умной, серьезной, без юмора и без положительных эмоций. А мне-то простительно шалить. Я ведь в школе по всем предметам слабый был и без тормозов к тому же.

Железная Генри замерла за своим столиком, опустила голову так, что скрылось лицо, и подперла голову руками. Оля просыпала гречу, которой наполняла мешочек, взглянула на меня удивленно. А я присел на корточки, со скрежетом открыл дверцу плиты и принялся запихивать в нее дрова. Молчание затягивалось.

«Пусть считает, что нахамил я ей, — думал я, — но, по крайней мере, в другой раз будет поосторожнее. А то: «Вы мне напоминаете школьника младших классов на перемене!» Еще бы добавила: «Который в штанишки писает». Правда, она так не сказала, но близко к тому. Близко. И добро бы одни были, без свидетелей, с глазу на глаз. Ничего, переживет. А то уже надоело: «Почему вы, Павел Родионович, не женитесь вторично? Вам еще не поздно обзавестись новой семьей». И это при всех. Какое ее, извините, дело, в конце концов? Сама дважды замужем, и уже стройте, товарищи, жизнь свою по ее подобию. Нет, пусть тоже проглотит. Не подавится».

А тем временем Железная Генри встала, вышла из палатки, и следом за ней ушла Оля. Я не взглянул на них, я смотрел на огонь.

Повторяю: не мучили меня угрызения совести. Генри получила то, что заслужила, и теперь, надеюсь, надолго отстанет.

Прошло минут десять. В палатке стало заметно темнеть. Но не хотелось мне зажигать лампу. «Ведь надо что-то делать», — подумал я, закрыл дверцу, встал. И тут вернулась Оля. Она подошла ко мне близко и сказала:

— Павел Родионович, зачем вы обидели ее? Она же вам не со зла. И вообще, что она вам такого сказала?

Я молчал. Действительно, что это она мне такого уж сказала. А я ее… И мне стало не совсем по себе. Уж кто-кто, а я-то могу представить себе, что ощущает человек, если его бьют хлестко и жестко по чему-то больному, невидимому другим людям. Да я ведь сам только что удар такой испытал.

Оля ждала.

— Пожалуй, Оля… Я ведь тоже не на Олимпе родился. Но я схожу к ней.

И я пошел.

Честно говоря, я первый раз в жизни с такой легкостью шел просить прощения. Я сказал Железной Генри, которая оказалась не такой уж и «железной»:

— Генриетта Освальдовна, не принимайте близко к сердцу мои слова. Конечно, я превысил необходимую самооборону. Нахамил. Но будьте снисходительны и простите меня за это.

Я не видел ее лица — в палатке было темно, так как сверху был еще натянут тент, чтобы дождь не пробивал скаты. Но я видел, что она лежала на раскладушке и полотенце белело у нее на голове.

Я довольно долго стоял у входа, пока не заговорила она, приглушенно и дружелюбно.

— Не думала, Павел Родионович, что вы так быстро спасуете. Ведь начала же я. Точно вы меня поддели. И ответить не нашла что. Так мне и надо.

«О чем это она говорит?» — я даже чуть-чуть растерялся.

— Я ведь знаю, Павел Родионович, что меня иногда заносит, но ничего с собой не могу поделать. И знаете почему?.. Да вы проходите… Я уже отошла почти что. Вы присаживайтесь вот на Олину раскладушку. Может быть, случая больше не представится, а я давно поговорить хотела с вами. Нет, не на производственную тему. Просто я кое-что о вас знаю сама, кое-что слышала от других, и мне не хотелось бы, чтобы именно у вас сложилось превратное представление о Железной Генри. Вы не возражаете?

Я кивнул, обогнул железную печурку и уселся на раскладушку напротив. Она чуть повернула голову в мою сторону.

— Кажется, все, — сказала Генриетта Освальдовна, опустила ноги на земляной пол и легко поднялась. — Вот так-то лучше. С глазу на глаз, — чуть усмехнулась она. — Но если серьезно. Вам, Павел Родионович, никогда не казалась странной моя двойная фамилия Попова-Вольф? Несуразица вроде бы, да? А ведь она лишь слабое отражение мировых помесей. Моя мать — помесь шведа и англичанки, а отец родился от немца и француженки. Четыре европейских народа перемешались во мне, а в Игоре — сыне моем — уже пять, потому что мой первый муж Попов Владимир Иванович, умерший в блокаду в сорок втором, был псковским. Что-то хорошее, может быть, и получается от такой гибридизации, какие-нибудь там сильные личности, но не я тому пример. И все-таки в моей судьбе это сыграло чуть ли не главную роль.

Вы знаете, Павел Родионович, после того как умер мой муж, я очутилась на Урале в эвакуации. Одна, без сына, без матери, без мужа… Игорек мой, ему было два года, вместе с бабушкой, с мамой моей, в самом начале войны, в июле, отдыхали в деревне и оказались в немецком лагере беженцев в Литве в Шауляе. И там случилось чудо — их буквально вырвал оттуда Шведский Красный Крест, искавший соотечественников. Случилось самое лучшее из того, что судьба могла нм ниспослать в то кошмарное время. Вместо смерти на дороге или, еще ужаснее, в газовой камере — спокойная жизнь, без выстрелов, без голода, без пожарищ. Но я-то этого не знала. Мужа нет, матери нет, сына нет, отец еще до войны в шахте погиб в Донбассе. Он был бергмейстером — горным мастером.

И вот, кажется, именно тогда я и надломилась, Павел Родионович. Знали бы вы меня до войны! Семнадцать лет девчонке, муж аспирант, цели ясные, задачи огромные, сын родился. Энергии, оптимизма хоть отбавляй. Меня тогда все светлячком звали. Так и звали: Гетта-светлячок. И вдруг сразу никого. Одна… Предлагала свои услуги и как переводчица, и на фронт просилась, а оказалась в Уральском, политехническом на геолого-разведочном факультете. Окончила его в сорок восьмом. И все искала сына и мать. Все искала, искала. Запросы, запросы, запросы. Война кончилась уже пять лет назад, а я все ищу, ищу, а мне в ответ: «Нет сведений». Вот уже и восемь лет прошло после войны, и девять… И вы знаете, Павел Родионович, ведь нашлись! Оба.

Живые и здоровые. А на дворе пятьдесят шестой. Игорю уже восемнадцать. Без меня вырос сын, — Генриетта Освальдовна помолчала и, как бы оправдываясь, закончила. — Я ведь работала очень много эти годы. Аспирантуру закончила. Но недотянула до диссертации.

Стало совсем темно. У меня на душе было легко. И я сказал еще раз;

— Так вы уж простите меня, бога ради, Генриетта Освальдовна.

— Ради Оли прощу. Это она заставила вас прийти ко мне. Сами бы не догадались.

— Наверное, нет.

— Оля добрая девочка. Хотела бы я иметь такую дочку. Она так похожа на стрелку компаса. Север ее — Доверие к людям, а юг ее — Доброта. Она же еще молодая и в жизни меньше нас с вами разбирается, а вот попадешь в ее невидимые магнитные поля Доверия и Доброты, и какое-то, знаете, внутреннее спокойствие приходит к тебе, даже самоуважение. Просто удивительно!

Я промолчал. Железная Генри была близка к правде. Но о каком внутреннем спокойствии она говорит? Откуда оно спокойствие? У нее может быть, а у меня все наоборот. И в этом я убедился через пять минут, когда возвратился в большую палатку.

Там уже все были в сборе: и Геннадий Федорович, и Жека, и Жора, и, конечно, Оля, которая при свете двух ламп продолжала хлопотать около продуктов.

— А где Генриетта Освальдовна? — встретила она меня.

— Да, Паша, почему нет с тобой Железной Генри, — ввязался Жора, давая понять, что между нами ничего не случилось.

— Генриетта Освальдовна придет, как только позовут на ужин, — ответил я и подошел к Оле.

— Тебе помочь? — И потихоньку сказал: — Я, кажется, освободился от лишних эмоций. Она тоже. И оба мы благодарим тебя.

— Вот и хорошо. Я всегда, когда в переделки какие-нибудь попадаю, как заклинание произношу: «Свобода — разум — воля, свобода — разум — воля». И здорово мне это помогает. Вот, Павел Родионович, — перескочила она на другое, — отобрала все, как вы и говорили, на пять дней. Вот рис, греча, макароны я не брала, вот масло, соль, сахар, сгущенка, четыре пачки чая, как вы просили, и пять банок тушенки.

— Почему пять? Надо десять.

— Тяжело же. А со мной можно и пять: я же малоежка, как и все мои предки.

— Это еще мы посмотрим, какие вы малоежки. Ну, так вроде бы и все… Давай-ка сначала мой рюкзак уложим, а что останется — понесешь ты.

Для дальних пеших маршрутов у нас были сравнительно легкие мешки из коротко остриженной овчины. Если тепло и мягко, то в таком мешке, спать неплохо. Но если на гальке и в холодное, как сейчас, время, сладко не выспишься. Я подумал: не взять ли для Оли ватный мешок — тяжелую отраду. И сказал ей об этом. Она воспротивилась.

— Я люблю на равных.

— Но не понесешь же ты рюкзак, по весу равный моему.

— Это другое. Нести столько, сколько вы, я, конечно, не смогу. А в остальном на равных. Вы знаете, что погубило аристократию в конце восемнадцатого века? Привилегии ее погубили. Это сказал сам Марат. А я не хочу привилегий, потому что не хочу своей погибели.

— Это что-то новое для меня, — сказал я и, аккуратно сложив меховой мешок, примерно по ширине рюкзака, присел на корточки и начал потихоньку натягивать рюкзак на мешок. Что-то не очень складно получалось: то ли мешок был влажный, то ли рюкзак заскорузлый.

— Павел Родионович, давайте я с одной стороны, вы — с другой, — предложила Оля и присела рядом.

Наши головы почти что встретились. Ее волосы на какое-то мгновение коснулись моего лица. И как жаром пахнуло. Я не видел ее лица, но рядом, совсем рядом, были ее волосы, в которые можно было упасть лицом, зарыться и дышать, дышать их дразнящим и ни с чем не сравнимым запахом. Я видел ее руки с тонкими сильными пальцами, которые проворно помогали мне. Я же не мог пошевелить ни одним суставом. Да и не пытался. Я ждал. Чего? Не понимаю. Но это напряжение ожидания парализовало меня.

Моя половина мешка и не думала прятаться в рюкзаке; Оля приподняла голову и как-то сбоку посмотрела на меня, спрашивая глазами: «В чем дело?»

Могло быть разоблачение, и я встрепенулся, засуетился, пытаясь избежать его. Мое лицо, к счастью, скрывала глубокая тень.

— Извини, Оля. Задумался, — неуверенно пробормотал я. Оцепенение медленно проходило. Но рядом же, совсем рядом, были ее глаза.

— О чем может думать человек, укладывая рюкзак? — улыбнувшись глазами, спросила она.

Нужно было с ходу придумать что-нибудь этакое легкое, игривое, вроде: «Человек может думать только о вас, синьорина». И все встало бы на свои места. Но не всем это дано. Я нагнулся пониже, засопел и с остервенением принялся запихивать в чехол свою половину мешка.

Оля, не дождавшись ответа, выпрямилась и сказала громко, обращаясь к Жеке Васильеву:

— Женя, чуть было не забыла, ты упакуй мои пробы отдельно. Договорились?

— Для тебя, Оленька, — Жека сделал виртуозный финт рукой, а в руке у него была ложка с кашей, — всегда пожалуйста! Только скажи!

Вот у кого поучиться!

— Ну спасибо, Женечка. — И повернулась ко мне: — Павел Родионович, про свечки-то забыли. Сколько их взять?

— А во сколько темнеет? В семь? Светает тоже в семь. Возьмем семь. Счастливое же число, — с облегчением сказал я и взялся за Олин мешок.

— А зачем вам свечи, разве что с голодухи съесть? — произнес Жора.

Все захохотали. Жизнь снова обрела жесткие контуры.

7

«Нет, что бы там ни говорили пессимисты, а «всемирного закона подлости» не существует. Об этом я подумал сразу, как только открыл глаза.

Факты налицо — дождь не барабанит по палатке, ветер не рвет ее.

Я сладко потянулся в мешке — раскладушка нежно заскрипела. Высунул из мешка руку, взглянул на часы — восемь, три минуты девятого.

Наша база стояла в довольно глубокой долине, и солнышко, когда оно всходило, посылало к нам свой первый луч только часам к девяти.

Я развязал внутренние вязки, расстегнул железные пуговицы, потом внешние деревянные пуговицы чехла и выбрался наружу. Голое тело так и пробрало.

«Ого-го! Какой колотун! Поди что-то около минус двух. Точно, что ночью были заморозки. Это точно. Это так же точно, как нет «всемирного закона подлости».

Я в темноте натягивал на себя майку, шерстяную нижнюю рубашку, которую мне мама как-то прислала в день рождения. Они были теплыми, потому что на ночь я их брал с собой в мешок. Потом с трудом натянул на себя севший после сушки свитер, энцефалитку, холщовые брюки, которые считались почему-то непромокаемыми, и достал из-под мешка сухие суконные портянки, уже изрядно изношенные и даже с дырами.

Навернув их и натянув резиновые сапоги, я какое-то время возился с печкой, а когда кедрачина потолще схватилась пламенем, снял с веревки полотенце, исподголовья достал полиэтиленовый мешочек с мыльницей, щеткой и пастой и выскочил из палатки.

Я же говорил! Я же знал, что ночь была ясная и, может быть, безветренная. А может быть, даже со звездами. А может быть, и луна блуждала по небу в поисках счастья?

Какой роскошный иней облепил и бурую, полумертвую траву, и две огромные серые каменные глыбы! Иней пытался уцепиться за кедрач, но дудки, брат: ледяным иголкам пока не место среди густозеленой хвои. Не время.

От ручья поднимался реденький, как сеточка, туман. Два юрких гольчика метнулись по мелкой луже, соединявшейся с ручьем.

Ого! Новый лед! Я его первым сегодня увидел! Здравствуй, ледок! Какой ты тоненький, прозрачный да хрупкий! Из тебя сейчас и не сложишь слово «ВЕЧНОСТЬ».

Ух! Ледяной водой, да на морозце, да по теплому заспанному лицу! Как кипятком! Руки разом онемели. Ох и лютая вода — даже зубы заломило! Подогревать надо, Паша! В кружечке. А то напрочь лишишься зубов.

Махровое полотенце в момент высушило кожу. Лицо горит. Из трубы десятиместки столбом валит голубоватый дым, поднимается метров на десять и, как бы натолкнувшись на что-то непроницаемое, разворачивается над долиной пушистым одеялом.

В женской палатке кто-то заворочался.

— Оля! Подъем! — загремел я. Представляю, если Жора и Геннадий Федорович уже проснулись, какие они гримасы корчат: один завистливую, другой с ухмылочкой. А… плевать!

— А я уже давно не сплю. И все думаю: вставать или не вставать?

Это она говорит негромко, другие не слышат. А я слышу. Я-то стою почти рядом с их палаткой.

— А я все думаю: быть или не быть, — это уже мои слова, если они мои.

— Холодно уж очень! — это Оля жалобно.

— Послушай, Оля. На кого ты равняешься? Ведь все вокруг, кроме нас с тобой, бичи и тунеядцы. Они зарплату-то свою не оправдывают, — это я, чтобы Железная Генри прореагировала, и она быстро нашлась.

— Павел Родионович, что за оскорбление? Возьмите немедленно свои слова обратно! Иначе мы с вами будем стреляться.

Ничего себе! Если Освальдовна с утра начинает острить, то это совсем неплохо. Что за дивное утро!

— С женщинами и с начальниками я стреляюсь только на ракетницах. Для горячо любимых заряжаю красные. А вы какие предпочитаете? — поддержал я ее.

— Для всех только белые, — смеется.

Удивительное утро!

— Короче, Оля, считаю до трех, доедаю кашу — и на запад. А ты, если хочешь, догоняй. Раз!..

— Павел Родионович, я же не солдат! — взмолился Олин голос.

— Даю две минуты. Я пока поставлю на печку еду, вернусь и скажу: «Два!»

Я нарочно медленно очистил артельную чугунную сковороду от вчерашних засохших остатков еды, растопил жир, бросил щепоть сушеного лука и, когда вокруг него забегали кипящие пузырьки, вывалил остатки недоеденной перловой каши на сковороду. Ее мы называли «шрапнель» — сколько ни вари, все твердая.

— Оля, уже «два»! — сказал я, выйдя из палатки.

— И три! — через секунду крикнула Оля, бесенком выпрыгивая на свет божий.

У меня сердце замерло от восторга, как если бы я карабкался, карабкался вверх в туман, в дождь и вдруг… за перевалом передо мной распахнулась бы солнечная долина — и не как видение, мираж, а реальная, круто убегающая вниз сухими приветливыми склонами, очень уютная, домашняя и одновременно вся загадочная, сказочная с далеким голубым озером — прекрасная удивительная долина на нелегком пути.

И все она. Всему виной она. Смеющаяся, высокая, тоненькая, она легко заскользила по гальке, и ни один камушек, казалось, не сдвинулся с места. Голова откинута, на голове чалма из полотенца. Не знаю, если и было у меня в жизни утро, которое суждено мне. запомнить на всю жизнь во всех мелочах и, главное, во всей его гармонии и символичности, так это было то самое утро. И другого такого, наверное, уже не будет больше никогда.

Поели мы плотно. К нам присоединился Жека. Остальные еще не очухались от сна. У Жеки был виноватый вид. Он, видно, стыдился того, что вот, мол, он, здоровый мужик, будет сидеть на базе, а Оля куда-то уйдет и будет выполнять его же работу. Совестливый парень Жека. Хороший парень Жека.

Наливая себе вторую кружку кофе, я вдруг вспомнил Лиговку и старую-старую рекламу на глухой кирпичной стене, вспомнил и продекламировал:

— Тот, кто утром кофе пьет, тот весь день не устает.

— А я в Магадане видела: «Молоко кто утром пьет, тот весь день не устает».

— Молока нет. Хочешь еще кофе?

8

Мы двигались уже три часа, а отошли километров семь — не больше. Шли молча — под вьюками трудно болтать — дыхание беречь нужно.

Я уже упомянул раскисшую позднеосеннюю тундру. Тундра на самом деле раскисла. Воды сверху много. Но разбухший торф покоился на твердой основе: совсем неглубоко была многолетняя, или, как еще ее красиво называют «вечная мерзлота», а проще — тот же самый торф, но только мерзлый. И проваливаться не случалось.

Оля шла очень хорошо. Раз десять я оборачивался, хотел спросить: не тяжело ли ей, но все десять раз, встретившись с Олиным взглядом, наполненным таким спокойствием, удовлетворением и упорством, проникался тем же спокойствием, той же удовлетворенностью и даже радостью, да, радостью, что мне не хотелось уж ни о чем спрашивать. Мы продолжали идти молча.

«Хлюп-хлюп-чвак, — без умолку разговаривала с нами тундра, — чвак-хлюп-чвак».

Я слушал тундру и, уверен, Оля тоже.

Видимость была отличной. Слева чуть сзади от нас возвышались скалистые горы полуострова Елина. Справа и впереди за мелководным заливом распластался невысокий полуостровок Лахтак. Он на самом деле походил на выползшего на сушу морского зайца — большого серого тюленя. А дальше, уже в самом море, ни к селу ни к городу, торчала громадина острова Крайнего, похожего на плохо натянутую палатку, берега которого (я это знал) обрывались в море двухсотметровыми уступами. Справа километрах в пяти от нас эта слегка волнистая и бурая, как осеннее футбольное поле, тундра смыкалась с правобережными террасами долины реки Островной, прямо по ходу она упиралась в большую горную страну, над которой в тихие вечера разыгрывали свои цветовые симфонии удивительные, уникальные закаты. Мы шли в эту горную страну, в долину безымянной речки.

«Чвак-чвак», — выговаривают сапоги.

Мы бы смогли идти по берегу моря. Там была песчаная осушка, утрамбованная волнами, как асфальт, но для этого нужно было сделать приличный крюк, а времени нет. Поэтому я от верховьев нашего базового ручья прочертил на карте по линейке прямую (подобным образом, говорят, поступил Николай I с железной дорогой Петербург — Москва) и, выйдя на тундру, взял азимут. А теперь мы шли по этой прямой, и можно было себя не проверять, так как далеко-далеко на горизонте впереди прямо по ходу был великолепный ориентир — остренькая горка.

Если сегодня мы пересечем тундру и хотя бы километра на три поднимемся по нашей речке, то будет здорово. А мы, конечно, пересечем ее и по речке поднимемся.

Самое красивое на тундре — маленькие торфяные озерки. Они часто овальные, наполненные водой до краев. Когда вглядываешься в них, то видишь голубовато-коричневое небо и беловато-коричневые облака и свое отражение, абсолютно не искаженное. В эти озера могут заглядывать только живые создания: утки, гуси, олени, медведи и очень редко — люди. Ни один кустик не растет на их берегах. И кажутся они бездонными, недоступными, таинственными. В Европе бы их сравнили с омутами. Я же сравниваю их с Олиными глазами. Это Олины глаза и по игре света. У нее странный цвет глаз. Глаза ее кажутся то голубыми, то карими, то вдруг чернеют до угля, то светлеют и становятся прозрачными. Никогда не встречал я таких глаз!

Говорят про хорошие аквамарины, что они голубой воды, про бриллианты, что они чистой воды, а Олины глаза были серой воды, нет, не водянистые, а как будто тяжелая серая капля утонула в глазах и высвечивает изнутри свинцовым блеском. И может быть, игра цветов в Олиных глазах и объясняется способностью преломлять краски мира. Ведь может же быть такое?

«Хлюп-чвак-хлюп-хлюп» — под сапогами.

Кому интересно, например, слышать про эти полуострова, острова, реки, тундры, озера? Кто хочет узнать о них? Относительно немного тех людей, кто сможет встретиться с подобными, а именно с этими, о которых я рассказываю, — десятки, а может быть, и единицы. И наверное, совсем ни к чему рассказывать о них, восторгаться ими, сравнивать с чем-то, хотеть, чтобы другие увидели то, что увидел ты, узнали то, что ты узнал, и полюбили все это так, как полюбил ты?

Боже мой, какая у меня толстая кожа! Я ведь ни разу не почувствовал на спине Олин взгляд. А она же все время смотрит в мою спину. А куда же ей еще смотреть? Это рюкзак виноват: он, как экран, отражает волны ее взгляда. Вон он какой громадный — и пулей не пробить, не то что взглядом. А интересно, какой у меня вид со спины под вьюком? Жалкий, наверное.

— Павел Родионович, смотрите, олень! Вон направо!

«Вот куда ты, оказывается, смотришь», — усмехнулся я и остановился.

— А я, Оля, иду и думаю, какой у меня вид со спины.

— Ничего вид. Да вы смотрите — не один, а раз, два, три, четыре, пять… шесть!

Со стороны Островной действительно выходило стадо оленей. Но далеко-далеко. Можно только догадаться, что это олени. И то, если глаза острые.

— Это не дикие, наверное. Это, может быть, колхозные. Километрах в двухстах есть колхоз «Путь Ильича». Я летом встречал одно стадо. Они часто сюда пригоняют оленей.

— А я вблизи никогда не видела стада! Может быть, подождем? Ой, что я за ерунду говорю!

— Нет, если ты хочешь…

— Да нет же, нет же! Идемте лучше.

— Ну, смотри!

И мы снова зашагали, время от времени поворачивая головы направо. А оленей становилось все больше и больше, и вот уже видна какая-то масса с отдельными островками.

— Хоть бы к нашей базе они подошли. Правда?

— Да, мясо сейчас не помешало бы. А то надоело одно и то же. Хотя осталось-то им на базе жить всего ничего. Перебьются. Перебьются? И мы тоже перебьемся. Перебьемся? Но мясо — это хорошо! — добавил я, проглотив слюну.

Олени исчезли через какое-то время, скрылись в складках тундры. Тундра ведь не биллиардный стол, а волнистая равнина, и тем более начали попадаться мелкие речушки — воробью по колено, но у каждой такой мелюзги была своя собственная, ею выработанная долина, и мы то шли под уклон, то топали вверх.

Горы начались не сразу. Сначала возникали на пути отдельные холмики морены, затем они сгруппировались, образовав типично моренный ландшафт. Холмы были пологими и поросли довольно густым ольховым стлаником. Идти стало и легче, и труднее. Легче — потому что под ногами теперь была не чавкающая тундра, а твердая, хотя и сырая земля. Труднее — потому что кусты и холмы никогда не увеличивали скорости путника.

Я торопился. За шесть часов пути только один раз перекуривал — это когда мы оленей увидели. Отдыхали же мы минуты по две через каждые полчаса. Присядем — и дальше. Нужно обязательно засветло добраться до нашей речки и как можно выше подняться вверх по долине. Тогда завтра холостой ход будет меньше. Но уже три часа, а мы с утра ничего не ели. Пора перекусить.

— Оля, пора, однако, подзаправиться. Не возражаешь? Чай, наверное, не будем варить.

— Конечно не будем — все равно ведь здесь нигде нет сухой веточки.

— Стой! Давай здесь.

Мы сбросили рюкзаки, с наслаждением расправили слегка ноющие плечи и, усевшись вдвоем на один ватник, откинули на рюкзаки свои потные горячие спины, блаженно вытянули ноги. Оба молчали. Посидев с полминуты, я встал, порылся в кармане рюкзака, вынул банку сгущенки и сухари, потом направился к речке, зачерпнул две кружки воды, вернулся и протянул одну кружку Оле. Сам пристроился рядом, вскрыл банку, и мы начали грызть сухари. Все-таки можно считать, что детство мое прошло на севере, и зубы у меня были не из тех, которыми можно запросто срывать железные пробки с пивных бутылок, поэтому каждый сухарь я хорошо размачивал, а Оля же хрустела ими только так. Еще мы по очереди прикладывались к сгущенке и запивали все это холодной водой.

Так близко и так долго мы еще ни разу не были вместе. Площадь расстеленного ватника была явно мала для двоих, и мне пришлось как будто бы волей-неволей, а на самом деле не без тайного желания, усесться почти вплотную к ней. Но миллиметр все-таки разделял нас. И вдруг наши плечи коснулись, и я вздрогнул оттого, что так светло все стало вокруг и оранжево, как будто глянул на мир через светофильтр.

Оля грызла сухари, поглядывала по сторонам, на небо. И ей, конечно, было наплевать на мои эмоции.

Чтобы справиться с волнением, я достал карту, разложил на коленях и сделал вид, что внимательно ее изучаю. А вообще я сидел притаившись и молил судьбу, чтобы Оля сделала еще какое-нибудь движение и хоть еще раз коснулась моего плеча своим плечом.

Это была пытка. Но что за пытка! Я мог бы часами вот так молча сидеть! Наверное, у меня вороватые глаза. Только бы она их не увидела. Не отрывать глаза от карты. Не отрывать.

Дурак, Павел Родионович, зачем? Стоило только отодвинуться на десять сантиметров, и между нами легла бы пропасть шириной в десятки и сотни метров. Но я сам выбрал эту пытку, и мне было хорошо.

— Павел Родионович, что-то небо затягивает.

Это будничное замечание вернуло меня из мира томительных ощущений на берег ручья, который петлял среди моренных холмов под северным небом. Действительно, если утром небо было приветливым, в полдень — равнодушным, то сейчас вид его тревожил своей неопределенностью. Из такого неба с равной долей вероятности мог пойти и дождь, и снег, оно могло и остаться таким, как сейчас, а могло и снова вдруг на короткое время засветиться теплыми праздничными красками.

Я глянул на часы.

— Двадцать минут просидели вместо десяти. Нужно двигаться, дорогой коллега.

Стало холодно внутри то ли от пятиградусной воды, то ли от двадцатиминутной неподвижности. Мы поднялись, разминая застывшие ноги. Я помог Оле натянуть рюкзак, сам, сидя, залез в лямки своего, перевернулся на четвереньки, медленно встал, и мы снова двинули на запад.

9

— Я что-то тебе должен сказать, Оля, но пока еще рано.

— Рано? Рано почему: потому что четверть десятого или потому что мне только двадцать один год?

Я усмехнулся:

— Благоприятные обстоятельства, Оля, не созрели.

— Как серьезно, Павел Родионович, и как скучно. Мой отец работает председателем совхоза «Победитель» — есть такой совхоз на Алтае. Он часто повторяет такие слова: «Обстоятельства люди делают. Живешь, трудишься хорошо — это обстоятельства. Смеешься, в кино ходишь, в праздник гуляешь — тоже обстоятельства». Все это он называет хорошими обстоятельствами. «А плохих обстоятельств, — говорит он, — я не признаю. Плохой урожай — значит, сам плохо работал. Град? Заморозки? Засуха? Оттого плохой урожай? Плохо работали. Нужно было много больше работать». И меня он воспитывал под девизом «Все, дочка, от тебя зависит». А вы мне, Павел Родионович, пытаетесь внушить, что есть какие-то обстоятельства, которые должны как-то расположиться благоприятно, как звезды на небе, лишь только тогда вы мне что-то сможете сказать. Рационализмом попахивает, Павел Родионович. Скажите просто: «Нечего мне пока сказать. Не придумал еще. Слова во мне еще не созрели». Слова, Павел Родионович, а не обстоятельства.

Хорошо, когда есть крыша над головой, когда от гречневой каши с тушенкой тяжел желудок, когда копотное пламя свечи не нервничает, а спокойно тянется вверх, вырывая из темноты желтым своим светом черный бок чайника, раскатанные черные спальники и тонкую Олину руку, на которой пристроилась ее голова! Хорошо! Вот последнее — оно и есть самое хорошее. И еще неплохо, что засветло мы сумели разбить лагерь, хотя и не дошли до намеченной точки. Но малость не дошли — всего километра полтора. Мне показалось: выше мы вообще не найдем места для стоянки. Невысокая терраска, что прыгала с одного берега речки на другой, вдруг стала совсем узенькой. И мы остановились.

Честно говоря, места пониже были лучше, но не возвращаться же. А когда выросла палатка и неподалеку заполыхал костер, мне показалось, что лучшего места и не найти.

Склон долины прижимался почти к самой палатке лысой проплешиной. Кончалась проплешина зарослями кедрача, а выше раскинулось море ольхового стланика. Кедрач есть — с дровами не пропадем. Вода в десятке метров отсюда. Оле тоже понравилось место.

Вы бы посмотрели, как я в тот вечер все быстро и четко делал! Мгновение — и вот я уже внизу с охапкой сухих кедрачовых лап, еще мгновение — и горит костер, красивый, добротный, жаркий, на котором можно и поросенка зажарить, если б он был, еще мгновение — и стоит палатка с тугими, как барабан, скатами. И все у нас кипит, бурлит, варится, и все-то я с полуслова понимаю. Пока каша преет — портянки сохнут, сапоги на пар исходят. Все путем! Все ладом! Что бы я делал без этого маршрута, где бы запасся этакой лихостью и легкостью? Вот молодец Окунь, настоящий, забодай его комар, друг. Как он, родной, догадался «дыру» оставить?

В нашей одноместной палатке до умиления уютно. И тепло. Олин спальник, если смотреть от входа, слева, мой — справа. Все дела переделаны, сапоги, просушенные, лежат в головах, портяночки сухонькие — в мешке, в ногах. Недопитая кружка чая стоит передо мной, на душе умиротворение — это в смысле, что нигде душа не болит, ни в каком месте, наоборот, она, душа, праздничная у меня сегодня, молодая, все тянет меня куда-то вверх, вверх, и кажется, напряги я волю каким-то особым образом — и смогу приподняться от земли, даже полететь в свое удовольствие.

У Оли на ногах очень толстые и, должно быть, очень теплые серые носки с коричневым орнаментом, и я, не вступая в полемику об обстоятельствах, добродушно меняю тему разговора.

— Хорошие у тебя носки, — говорю я ей.

— «Хорошие» — сказать мало. «Лечебные», говорит моя бабушка. В какой сырости ни была, ни разу не чихнула. У нас на Алтае говорят: «Держи ноги в тепле, голову в холоде».

— Желудок в голоде, — продолжаю я. — Это, Оля, так вся Россия говорит от Балтики до Тихого океана, то есть до нас с тобой.

— Надо же, а я думала, что это наша алтайская поговорочка.

— Да нет… Оля, не только алтайская. Расскажи мне что-нибудь о себе.

— Что же вам, Павел Родионович, рассказать? Я думаю: родословная моя гас прежде всего интересует. Верно?

— Не обязательно. Просто решил почерпнуть более достоверные сведения из первоисточника. Вообще терпеть не могу за глаза о ком-то что-то выяснять. Даже вот когда был начальником партии и приходилось кадры набирать, то только сам подбирал, без протекций, без рекомендаций. Поговорю, понравится человек — беру, нет — простите.

— И неужели не ошибались?

— Редко. У меня, Оля, есть индикатор неплохой; если глаза у человека прямо и спокойно смотрят, нет, даже пусть в сторону (не все же люди могут смотреть другому в глаза), но обязательно спокойно, Оля, без дрыганий, беганий и подергиваний, то брал таких.

— Ну а если у человека от застенчивости беспокойные глаза?

— Не-ет, Оля, застенчивых я сразу же узнаю: у них чаще руки в работе, а не глаза.

— А у меня спокойные глаза, Павел Родионович?

— Как лесные озера в Карелии.

— О! Спасибо. Всю жизнь мечтаю в Карелии побывать, чтобы, как в песне, долго снилась она. — Оля перевернулась на живот, опустила подбородок в чашу из ладоней и подняла глаза к пламени свечи.

— Карелия — это хорошо, — вздохнул я. — Для меня она в прошлом, для тебя — она в грезах, поэтому расскажи о том, о чем я тебя просил.

Не меняя позы, хотя ей так было, по-видимому, не совсем удобно вести разговор, она начала говорить медленно, растягивая гласные:

— Вам интересно, в каких пропорциях и какие крови помешаны во мне? Нет ничего проще. Мой дед — красный партизан, чоновец, лихой разведчик. Служил в частях особого назначения Приморского ОГПУ по борьбе с бандитизмом. ЧОН и есть сокращенно части особого назначения. Так вот, звали деда Ким Ю Гон. Был он кореец. И женился на Маше Онищенко, когда их отряд стоял в Спасске. Деду было двадцать с небольшим, а Марии Остаповне, моей бабушке, семнадцать. Бабушка рассказывала мне много о нем. Дед, как говорила бабушка, был маленький, но красивенький, стройный, проворный, гибкий и удачливый, такой озорной, азартный, и так он сильно любил ее, что какие там ни были суды-пересуды, а она пошла с ним. И родила она ему сына Макара. Вот это и был мой отец. Деда Кима убили в бою весной двадцать третьего года, а Макар Ким родился летом.

А двадцать пять лет спустя родилась я. Вот и вся моя родословная.

— А мама твоя?

— Правда — мама. Как же без мамы? Оша моего всю жизнь тянуло к земле. И бабушка не мешала — она сама из украинских переселенцев. Так у отца, видно, эта страсть к земле в кровь перешла и от малороссийских хлеборобов, и от корейских огородников. Отец перед войной уже техникум сельскохозяйственный заканчивал. Диплом писал. А тут война. И Макар Ким «от звоночка до звоночка», он сам так говорит, всю войну в разведке, как дед. Вот бабушка называла деда удачливым, но отец оказался еще удачливей. Он же, мало того что от Москвы до Вены дошел, и японской войны чуть-чуть прихватил. А осел после войны на Алтае, под Бийском. И жену он там встретил, маму мою, Наталью Сергеевну. А мама моя не местная — из Новгородской области их эвакуировали из-под Старой Руссы.

— Оля! — обрадовался я. — Да наши предки земляки! Мой отец в Уторгоше родился. И бабушка там умерла. Это совсем недалеко от Старой Руссы. Наверно, сотни полторы километров не наберется! Вот дела!

Я почему-то долго не мог успокоиться, как будто землячество ее матери и моего отца могло очень сильно повлиять на мою жизнь.

Оля привстала и протянула мне руку:

— Ну почему же вы этого раньше мне не сказали? А я думаю: что-то в вас есть такое знакомое, ну до того знакомое! — рассмеялась она. — Вы на кого больше похожи?

Я как будто того и ждал, свободно протянул навстречу свою руку, но, как только ее рука оказалась в моей, откуда-то снова навалилась на меня глыба скованности, если хотите, ущербности, и рукопожатие мое получилось суетливым.

Ох и проклял же я себя!

А Оля и не думала фиксировать внимание свое на позорных моих действиях, она лишь переспросила:

— Так на кого же?

«Надо, Павел Родионович, надо собраться и отвечать толком, если не хочешь завтра утром за палаткой шмыгать носом. Улыбнись, пацан! Хорошо, морда твоя противная в тени, а то было бы зрелище!»

— А я помесь, Ольга Макаровна. Типичная. Нос отца — Родиона Николаевича — из тех мест. Глаза и брови матери, Елены Павловны. Ее же уши. Масть в отца — неудавшийся блондин, по-русски таких называют сивыми.

«Так тебе, слабачок. Так тебе, — приговаривал я про себя. — Сивый ты и есть мерин».

— Пойду костер затопчу да покурю, — сказал я, натянул быстро сапоги и, сильно скрипя голенищами, выбрался на четвереньках из палатки.

Костер не нужно было гасить: те редкие тусклые угли и сами отойдут. К тому же ночью дождь будет. «Дождь будет, — затягиваясь, как насос, думал я. — Ни звезд, ни отблеска — глухое небо запечаталось тучами. И воздух сырой, тяжелый, процентов девяносто в нем влажности. И тепло. И росы нет. Будет дождь как пить дать».

Дождя из высоких туч можно не очень пугаться. Ну вымокнем. Ну вести маршрут будет неприятно. Но возвращаемся-то мы к палатке. И дрова здесь есть, и еда. А это самое главное. Хуже будет, если к тому прибавится туман. У этих речек масса боковых притоков, и можно в тумане так заблудиться, что и знать не будешь, где шагаешь. Этого бы не хотелось.

С сообщением об ожидаемом дожде я, накурившись, вернулся на свой спальный мешок.

Оля лежала на спине поверх мешка с закрытыми глазами.

— Умаялась, Оля? Давай-ка укладываться. Ты пойдешь еще дышать воздухом? Или застегивать палатку?

— Пойду, — ответила она, резко встала и тряхнула головой. — Действительно уснула. Даже сон начал сниться. Вы укладывайтесь, а потом я.

Оля надела теплые тапочки, предусмотрительно прихваченные в маршрут, набросила на себя ватник и выскользнула из палатки.

Я быстро разделся, аккуратно все сложил на сапоги в головах: так я всегда устраиваю «подушку», люблю, чтобы голове было высоко; и только успел залезть в мешок, как за палаткой послышалось:

— Можно?

— Можно, можно. Входи.

Она на коленях вползла в палатку, повернулась, и я наблюдал из мешка из-под клапана, как она долго застегивает вход. Потом она постелила ватник, сверху спальник накатила. Я видел ее лицо с чуть сонными глазами, с припухлыми губами, четким профилем, мягким подбородком. Никогда я так долго и так близко не любовался этим милым сонным лицом. Никогда в жизни на душе у меня не было так спокойно и тоскливо. Закончив приготовления, Оля быстро взглянула на меня, и я в тот же момент перевернулся на левый бок. В тишине я слышал, как поскрипывают расстегиваемые пуговицы, как шуршит свитер, сползающий с Олиных плеч… Потом Оля задула свечу, долго устраивалась в мешке и наконец затихла, а через некоторое время сказала:

— Спокойной ночи, Павел Родионович.

— Спокойной ночи, Оля. Удобно устроилась?

— Хорошо, только камень дрянной под мешком оказался. Но я его обогну как-нибудь.

— Если все же мешать будет, двигайся в мою сторону. Места хватит.

Она промолчала. И наступила тишина. Только речка шумела слева от палатки. Я люблю засыпать под бормотанье и всплески реки, но в этот раз сон долго не приходил ко мне. Примерно через час начал накрапывать дождь, и он оказался более надежным снотворным.

10

Я понял, почему Саша Окунев не смог закрыть «дыру». Ему помешал туман. Я уже говорил о том, что нужно было переваливать в соседнюю долину прямо через водораздел. А в тот день, судя по его дневнику, был «сплошной туман». К тому же продукты у них кончились. Не захотел Окунь рисковать, тем более, если верить карте, по ту сторону водораздела их ожидали очень крутые склоны с обрывами.

Он не захотел. Теперь рискнуть предстояло нам с Олей, потому что случилось худшее — проснулись мы на дне гигантского облака, и взлетать, а тем более рассеиваться оно не собиралось: ветра не было. Облако-туман. Может быть, это обычный вынос с моря, заполняющий молоком долины, а наверху ждет солнце и голубое небо?

Мы покинули лагерь без двадцати девять. И еще не перешли речки, а уже палатка исчезла — такой плотный был туман. Путь наш лежал вверх и вверх по ближайшему неглубоко врезанному распадку, который кончался на отметке около полукилометра, а дальше мы должны были продраться через полосу стланика. Зато выше, всю предвершинную часть водораздела занимала тундра. По высоким тундрам легко ходить. Под ногами плотный, слежавшийся делювий, поросший ягелем, кое-где разбросаны глыбы, и как вечные стражи торчат причудливые останцы пород. Лысые вершины горных тундр везде одинаковы, только останцы на них разные.

Но до вершины далеко, а первый пот уже потихоньку увлажняет майку, и чувствуешь, что скоро придется отправить в рюкзак что-нибудь из самой верхней одежды. Изнутри — сырость, сверху — кропят тебя капли ночного дождя, задержавшегося на листьях ольхи, и даже энцефалитка напитывается влагой. А идем-то всего полчаса.

В распадке я поставил и описал две точки. Задержались на них недолго. Оля работала старательно, четко, быстро, без подсказок (хорошо вышколил ее Геннадий Федорович), и я похвалил ее.

Настоящий пот прошиб меня в стланике. И как ветки ни цеплялись за ноги, за рюкзак, за карабин, как ни устрашал распадок своей вопиющей непроходимостью и кажущейся бесконечностью, но и его миновали благополучно. Худо-бедно, а к полудню мы уже сидели на вершине водораздела, и я делал поспешные записи в дневник.

Я иногда спрашивал себя: «Для чего человека с детства тянет на вершины? Магия восхождения? Испытание себя?» И то и другое, но главное, я бы сказал, это утверждение себя. Когда я стою на водоразделе, не на таком, как сейчас, который похож на широкую спину слона, а на узком скалистом гребешке, и надо мною только небо, а подо мною вся земля в дымке и зеленые горы похожи на замершие волны, в этот момент я и чувствую: я царь природы. Нет, не царь — бог! Захочу я, и придет в движение на века застывшая земля, и сам я окажусь на гребне бегущей волны. Но я не стану этого делать, не потому, что силы нет, могущества нет, просто не хочу. Все, что я вижу и впереди, и справа, и слева, и позади себя, и в вышине, — все это гармония. Так зачем, простите, нарушать ее? А мальчик Володя Маяковский бегал на гору, «на самую высокую», чтобы увидеть оттуда Россию. Кому что.

Мы сидим с Олей на высоте 620 метров над уровнем моря, но видим вокруг не дальше чем на полсотню метров — вот какое могучее облако приютилось в нашей долине. Кругозор сузился до жалких пяти десятков метров. Ни солнца, ни голубого неба. И нет восторгов по поводу восхождения. Кругозор нужен для того, чтобы восторгаться, — вот в чем дело. Нет кругозора — и наплевать, где ты находишься: на Джомолунгме или в Прикаспийской впадине.

— Оля, как ты в геолого-разведочный попала? Меня не спрашивай, я потомственный. У меня отец золото искал.

— Я тоже потомственная. Дед мой был разведчиком, отец — разведчиком, а я буду геологоразведчиком. Я, кстати, Павел Родионович, при помощи такой вот системы построений и выбрала образ жизни.

— Повтори, Оля. Что ты выбрала?

— Образ жизни. Геология — это образ жизни. Не согласны?

— Это надо запомнить. Это запомню, — сказал я, вставая. — Ну, Ольга Макаровна, пора сваливаться.

Я не буду рассказывать о всех злоключениях этого дня — все они не выходили за рамки банальных трудностей. Разве что стоит упомянуть лишь то, как мы на спуске чуть не сверзились с обнажения (я уже говорил, что с той стороны водораздела на карте было нарисовано много обрывов, а тут туман). На счастье, когда до кромки оставалось совсем немного, вдруг на миг открылась долина, и мы бочком, бочком обогнули гиблое место.

Уже внизу поднялся ветер. Он дул с моря и в короткое время прояснил обстановку. Я вздохнул свободнее и осмотрелся. Не в пример нашей молоденькой и неустоявшейся долине, откуда мы пришли, соседка выглядела настоящей матроной. Широко раскинулась она среди гор, давая понять, что таит в себе гораздо большие загадки. И действительно, неожиданные вещи начались едва ли не сразу.

— Посмотрите, Павел Родионович, какое яркое пятно! — показала Оля налево. С верхней бровки высокой террасы действительно была видна внизу полоска растительности, контрастная в сравнении со всей осенней блеклостью. Подошли.

Вдоль подножия террасы вытягивалось озерко метров десять длиной, из которого вытекал крохотный ручеек. Берега озерка и ручья поросли красновато-бурым мхом, кое-где проглядывали островочки яркой зелени, но ничего удивительного я в этом не нашел.

— Типичная разгрузка аллювиальных вод с местным напором, — поучающе сказал я Оле. — Движутся они от террасы, экранируются суглинками поймы — и в результате грифончики. Смотри, сколько их!

На темном илистом дне озерка то тут, то там были видны светлые пятна почти правильной округлой формы. Это грифоны-ключи, выходящие на дне озера, выносили мелкий песок.

Мы засмотрелись на подводные песчаные вулканчики. Время от времени какой-нибудь активный грифон замирал, обессилев, песок бродил в его воронке, не перехлестывая через край, и вдруг снова вздымался вверх.

— Как живые! — рядом услышал я.

— Да, на людей похожи, — согласился я, сбрасывая рюкзак и приготавливаясь к записи.

— В каком смысле? — спросила Оля.

— А в таком, Оля. Вон те грифоны, что повыше да поближе к берегу, выносят чистый песочек, а сами светлы и приятны на глаз и мощными кажутся, могучими, игривыми. Их сразу видно, они на виду, и температуру ты будешь мерить именно в этих грифончиках. Ведь так? А внизу-то посмотри, в глубоких местах сколько грязи, мусора! А под ними такие же, той же природы, грифоны. Но им дано шевелить и будоражить только грязь. На роду им написано. Видишь, местами грязь как будто дышит?

— А видите, даже среди черной грязи есть светлые пятна?

— Вот эти-то могучие ключи, пробившиеся через грязь, и есть стоящие! Вот их мы и будем изучать! Так ведь?

— Из грязи да в князи? Давайте-ка померяем вашу температурку, товарищи грязепроходцы, на зависть чистым аристократам, — засмеялась Оля.

— Рукава придется засучить: здесь глубже чем полметра.

Я привязал источник, поставил точку на карте и начал: «У подножия уступа правобережной террасы высотой 8–10 м на относительной высоте 1–2 м над урезом воды в реке восходящий родник. В месте выхода головка в виде озерка 8x3 м, в дне которого выходят многочисленные грифоны. Сток ручейком. Дебит источника…»

— Оля, прикинь, пожалуйста, дебит.

— Не будет литра.

— А поточнее.

— Где-то ноль пять — ноль семь.

— Так и запишем: ноль шесть литра в секунду, — сказал я. — Температура воды?

— Сейчас, одну минутку. Что-то никак замер не могу поймать. Ясно пока, что тепленькая вода.

— Как теплая?

— А так, рука не стынет. А точнее… точнее… Что? Двадцать четыре и две десятых.

— Оля! — закричал я. — Это же термальный источник! Ты понимаешь? Это первый термальный источник в моей жизни! Какая же ты везучая! Ты же его открыла! Он будет называться отныне Олин источник.

— Королевский подарок! — рассмеялась Оля. — Вы мне его дарите? Я правильно поняла вас? Ну, спасибо! Этот подарок — просто мечта. Это же имя на карте! За это же люди жизнь отдавали! Поэтому, добрый Павел Родионович, ваш подарок принимаю я с радостью и… и называю его Чоновским источником. Этот термальный источник, единственный на этой огромной территории вечной мерзлоты, отныне будет носить имя людей, у которых была горячая кровь! Это справедливо, поэтому это так должно быть! Меня всю жизнь до слез волновали лозунги революций: «Свобода, равенство, братство!», «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», «Вся власть Советам!», «Родина или смерть! Мы победим!» Так называемую связь поколений во мне надежно восстанавливали и старые революционные, и советские песни, и документальные кадры — хроника нашей страны и, конечно же, воспоминания очевидцев. И вот эта девчушка без нажима, без усилий заставила меня вновь приобщиться всей душой к делам людей, у которых кровь была горячее, чем у меня. Я снова вбирал в себя их горячую кровь, и тепло разливалось по моему телу.

— Чоновский, — сказал я. — И никто, кроме нас двоих, не будет знать, почему он назван Чоновским.

— Главное, их не забыть, которым в сто раз выпало больше, чем нам. Что наша работа по сравнению, к примеру, с той северной одиссеей, которая выпала на долю моего деда! — Оля замолчала.

— Продолжай, продолжай, Оля. Чего же ты остановилась?

— Хорошо, я вам расскажу покороче.

Она быстро вскарабкалась на терраску и, блестя глазами, торопливо заговорила;

— Вы представляете, Павел Родионович, мой дедушка, когда ему еще было восемнадцать, сделал «петлю» — из Спасска до Николаевска-на-Амуре, потом до Охотска, потом пешком в Иркутск и снова очутился в Спасске. А там его ожидала Пенелопа — моя бабушка. На этот путь он потратил почти четыре года. В Николаевск он отправился на рыбу, вернее, бондарить. И только сошел на берег — записался в дружину Красной гвардии. Это сразу после революции. А весной пришли японцы на кораблях, высадили десант, и Советская власть в городе ушла в подполье. Он избежал облав, расправы, а когда проходил транспорт на север, он попал на него и очутился на золотых приисках под Охотском. Условия там были кошмарными. Представляете? Работа под конвоем по четырнадцать часов в сутки. И не пикни. На берегу японские штыки. Но побеги были. Бежал кто мог. И вот где-то в конце лета появился в районе партизанский отряд. Там-то мой дедушка и стал разведчиком. Его кличка была Дом Для Папирос. Сам не курил, а угощать любил. Подойдет к партизану, протянет пачку и говорит: «На, дяденька, кури на здоровье». И так это у него получалось здорово, естественно, что решили ему этот трюк предложить для сближения с охранниками. Он согласен был, только условие поставил: «Дайте мне дом для папирос». Оказалось, портсигар ему нужен. Смеялись партизаны да так и прозвали — Дом Для Папирос.

И вот зимой партизаны напали на казарму, штурмовали ее и победили. Офицеров пленили и захватили оружие и… двенадцать пудов золота. Потом и на японцев двинулись. А к весне японцы подкрепление выслали, и решили партизаны уходить. Но как? Все почти неграмотные, а уж о компасе и о карте без понятия. И надо же, один беляк согласился их вывести. И пошли. По тайге, через горы, болота, через реки! Тысячу километров. И все на себе. И эти двенадцать пудов золота! Болезни! Цинга! Представляете, Павел Родионович, вначале их было четыреста человек, а в Иркутск вошли только сто. Но ведь дошли! И золото народу отдали! А потом мой дедушка в Пятой армии воевал интернациональной. Волочаевку брал. И вполне понятно, что он стал чоновцем. Вот такие ребята боролись с бандитами, уже и войны не было.

Так появился в Советском Союзе ранее неизвестный Чоновский термальный источник. Потом он получит свой номер на карте минеральных вод страны и в каталоге. Со временем его посетят другие исследователи, уточнят его параметры, опробуют воду его, найдут ему место среди типов термальных вод, напишут статьи о нем. А пока мы, его первооткрыватели, Ольга Макаровна Ким и я, Павел Родионович Громов, после короткой передышки, забыв о времени, которое было определено, чтобы в один день завершить маршрут, составляем подробный глазомерный план выхода, по нескольку раз замеряем поплавком дебит. Отбираем пробу воды на полный анализ (пять бутылок). Пытаемся отобрать пробу газа (в пяти местах выходят пузырьки газа). Я пишу, пишу. Делаю зарисовки, а время идет, идет… И вот результат по времени — уже четвертый час, а мы еще работаем на термальном источнике. И есть уже охота. И мне становится яснее ясного, что если продолжать маршрут, то к палатке мы сегодня не вернемся.

Я разжигаю костер, зачерпываю чайником воду из озерка, подвешиваю его над огнем и говорю Оле:

— Есть два варианта: первый — через час кончать работу и переваливать в нашу долину, а завтра обратным порядком продолжить, и второй — не суетиться и спокойно окончить маршрут, но ночевать тогда придется без спальников и под открытым небом. Ставлю оба варианта на обсуждение.

— Наверное, лучше не суетиться? — спросила Оля.

— Я тоже так думаю. Риск — благородное дело.

— А чем же мы рискуем? День ведь лишний так и так потерян.

— Почему потерян? Если бы источника не было, тогда бы точно был потерян. Холодно ночью будет, Оля. И дождь может пойти.

— У нас же у обоих ватники есть. И плащи.

— У тебя, Ольга Макаровна, редкий дар убеждать даже такого Фому неверующего, как я.

— Ну уж и Фома!

Вода закипела. Я бросил в чайник пригоршню заварки, убрал его с огня, открыл банку тушенки, подогрел ее на углях, и мы принялись жадно уплетать мясо, запивая его чаем.

Значит, все решено. Только вперед! Только к победе! И если все будет в порядке, то завтра часам к трем дня мы должны прийти в лагерь, закрыв «дыру». Другого варианта не остается.

— Оля, поела? Собирайся-ка по-быстрому. Нам нужно подняться вон к тому обнажению. Федорович просил в обязательном порядке заглянуть на соседний водораздел, — сказал я, вставая.

11

Темнота входила в долину быстро, будто задвигался ящик письменного стола, в котором оказались мы с Олей.

Холодом пахнуло, и, как прогнозировалось, начал накрапывать дождь.

А я в это время затеял переправу на правый берег, где низко по склону к самой реке спускались черные заросли кедрача. Кедрачом сегодня пренебрегать не стоило. Но и времени искать подходящий брод не оставалось. Прикинув все это, я осторожно шагнул в реку, очень рассчитывая на ее дружелюбие.

Мои сапоги с высокими голенищами — под самый пах, а тут не хватило. Стремнина прижималась к правому берегу, и как только начал я пересекать ее, холодные струн потекли по ногам — впору завизжать, и вскоре сапоги отяжелели, наполнились водой. Я обернулся.

— Оля, я перенесу тебя. Нет нужды вдвоем мокнуть. Подожди — только рюкзаки на берег брошу, чтобы не мешали. Давай-ка твой.

Я перенес рюкзаки. Возвратился. Ноги еще слушались, но уже начали коченеть. Мы отошли на мелкую воду. Я присел. Оля обняла меня сзади, чуть подпрыгнула и закинула ноги мне на бедра. Я подхватил их, произнес задавленным голосом: «Устраивайся поудобнее» — и медленно зашагал по воде.

Ноги мои уже не обжигает холодом, ноги мои не немеют. Немеет спина. Немеют шея и плечи от крепко и, кажется мне, нежно обвивших их рук. Оцепенели руки, потому что и во сне не смогли бы служить опорой для этих легких, крепких длинных ног в резиновых мокроступах. И ее дыхание над ухом!

Не могло мое напряжение остаться незамеченным. На самом глубоком месте Оля осторожно отстранилась, а мне показалось, что она резко отпрянула назад. Я чуть было не потерял равновесие. Но берег был рядом и, развернувшись спиной к нему, я благополучно поставил на уступчик свою драгоценную ношу.

Я ликовал! Стена, непрошибаемая стена, которая отделяла меня от Оли, вдруг стала тонкой, прозрачной, гибкой. Неважно, что мы по разные стороны. Это совсем неважно. Да это уже, родные мои, даже не стена. Так, подобие. Если она протянет свою руку, а я свою, то потечет ко мне через эту стену ее тепло. Так какая же это стена?

— Смотри, Оля, танец маленького лебедя!

Я опустил голенища, дурачась, расставил руки и задрал ногу — вода полилась из сапога. Таким же образом я опорожнил второй и, схватив рюкзаки, побежал к выбранному месту. Оля быстро шла за мной и приговаривала, смеясь;

— То ли лебедь, то ли ласточка, то ли в цирке слон! Кто это? То ли лебедь, то ли ласточка, то ли в цирке слон!

Вот что человеку нужно для полного счастья! Вот как мало ему надо. Мало ли? Это мало разве — почувствовать, как исчезает преграда между двумя людьми, да еще если один человек неравнодушен к другому?

— Оленька, — смелею я, — вот что мы сделаем, — и сбрасываю рюкзаки, — дождь ведь будет. Чувствуешь? Я должен построить дворец. Я буду джином. А ты разводи костер, чтобы было светло, тепло и весело на душе. «Эх, радостно на душе! Эх, весело на душе!»

И я бросился к кедрачу и принялся махать маленьким, легким топориком, с которым уже лет десять не расстаюсь. И ложились рядом со мной хрупкие хвойные лапы. Пошло дело! А вот они — колья, а вот — продольные жерди, а вот — поперечины. Вот как!

Остов шалаша вышел кособоким. А, не беда! Лапками, лапками выровняем! Чем не дворец-хижина?

Костер уже полыхал вовсю. Дождик накрапывал помалу, но вокруг костра от жара начала образовываться сухая зона.

— Павел Родионович, рогульки нужны.

— Бу сделано, — скопировал я Райкина и тут же вогнал в землю заранее приготовленные рогатины. И поперечину сверху положил. — Готово, синьорина… С вашего позволения, — добавил я и отхлебнул из носика чайника несколько глотков.

Ледяная вода прокатилась по пищеводу и стылой массой разлилась в желудке. Короткий озноб тряхнул тело, и заныли мышцы ног.

Оля подвесила чайник над костром, встала с наветренной стороны боком к огню. Мне вдруг ни с того ни с сего пришло в голову;

— Один раз в Магадане захожу в столовую… Слышишь, Оля? Сидят две особы в шапках собольих, и на плечах соболя соответственно. А в тарелках перед ними свиной гуляш. Одна ковыряет вилкой, кусочки сала в сторону отодвигает и произносит многозначительно: «А вот мусульмане свинину не едят». А вторая, мощная такая мадам: «И евреи не едят». — «Так евреи и есть мусульмане», — говорит первая. «Что ты, что ты! Евреи христиане». — «Ах, ну да, ведь Иисус Христос был еврей!»

Оля улыбнулась и сказала;

— А у нас в группе один учился. В Духовную семинарию в Ленинграде поступал, по конкурсу не прошел и подался в геолого-разведочный. Он представляется так: «Андрей Петин — протестант-католик по различным иудейским верам».

— Заблудились крещеные, сказала бы наша хозяйка-баптистка, у которой мы жили на улице Декабристов. — Мне стало смешно. — А я в вероисповеданиях не рублю. Не помню даже, например, какая вера у китайцев. Ты знаешь?

— Буддийская в основном.

— Ну вот! А я думал. Будда только у индусов.

— Не только, — сказала Оля и, не давая мне слова вставить, заторопилась: — У вас, Павел Родионович, ноги мокрые. Вы, наверное, забыли об этом?

— Уже вспомнил, Оля, — ответил я, почувствовав снова крупную дрожь.

«Не к добру это, — подумал я. — Действительно, чего, дурак, стою пропотевший и промокший, да еще на ветерке?»

— Сейчас, Оля, я мигом высушусь. Все с себя долой! К костру — и мигом. Мигом!

Но стоило мне стянуть брюки, как опять начало колотить.

— Павел Родионович, ну, разве можно так? Быстренько становитесь вот здесь. Здесь хорошо жаром пышет.

Я подошел к костру, и благолепное тепло обдало ноги. Но странное дело, чем больше я согревался, тем больше меня знобило.

«Этого только не хватало, — злясь на себя, подумал я. — Завтра-то еще работы невпроворот. И до базы топать и топать».

— Вам нужно сейчас же просушить все как следует. Возьмите мои брюки. Берите, я говорю! Ну и что же, что коротки? Надевайте, не стесняйтесь. У меня еще тренировочные есть.

Она стянула с себя сухие шерстяные брюки, и я, бормоча слова благодарности, с превеликим трудом залез в них. И стало гораздо теплее.

Мои штаны парили, как гейзеры, и портянки поддавали пару, и два сапога походили на градирни ТЭЦ. А чайник тем временем закипел. Оля заварила чай, и я едва дождался, когда в руке у меня окажется кружка, полная горячего бальзама. Потом я выпил одну, другую, вспотел, потом остыл, выпил третью.

Оля тревожно наблюдала за мной.

И тут меня начало забирать.

— Оля, так как же насчет буддизма? — вспомнил я прерванный разговор, потому что почувствовал, что голова кружится и нужно за что-то зацепиться, хотя бы словом.

— А что вас интересует, Павел Родионович? Постойте! Сапог ваш падает!

— Что меня интересует? Что же меня интересует?..

Как же мне было нехорошо! Корежило, будто в позвоночник мне ввинчивали громадный штопор. А ноги едва поддерживают. И кожа болезненная.

— Идемте, Павел Родионович. Идемте. Вам обязательно нужно заснуть.

Оля подошла ко мне и под руку повела к шалашу. Я устроился на ватнике. Сверху Оля укрыла меня своим ватником. Укутала во что-то ноги. И я затих, скорчившись на левом боку. Лихорадка постепенно отпускала, прошиб пот.

Оля присела рядом.

— Вам лучше? Вам сейчас будет лучше. А озноб — он пройдет. Он сейчас должен пройти. Потом вам даже жарко станет. Жаль, конечно, что мешка нет. Завтра бы вы как огурчик встали и без лекарств. Это у вас просто переохлаждение. В поле же нет вирусов. Можно землю здесь есть, верно? Если нет людей, то и вирусов нет. В безлюдье какие вирусы? И вы просто продрогли. И с вами ничего не случится. Ничего не случится. Завтра мы встанем и потихонечку да полегонечку дойдем. Дотопаем, как вы говорите. Я маршрут буду вести. А вы мне где надо будете подсказывать. И все будет хорошо, Павел Родионович. Вы лежите спокойно, а я пойду, сапоги ваши досушу. А потом приду. Спите.

Оля подоткнула мне под бок ватник и ушла к костру, а я уснул. И сон мой был крепким и нетревожным. Очнулся я, когда к моей спине прижалось что-то теплое и исцеляющее, но быстро я снова забылся и проснулся много позднее от холода и от странных звуков. Я никогда не видел саранчу, но я знаю сухой шелест кузнечиков. И мне показалось, когда я проснулся, что на наш бедный шалашик садится целая туча саранчи. И все они, те, что сели, и те, что прилетают, издают этот странный звук. То падал снег, шурша по прихваченному морозом плащу.

Мы лежали, прижавшись друг к другу спинами. И нам хватало места на одном ватнике. И еще более чем странно: нам хватало и ватника, которым мы укрывались.

12

Я бы мог, наверное, достаточно подробно рассказать, как мы завершали последний маршрут этого сезона. Но боюсь, как бы мое красноречие не погрязло в неприятных мелочах, вроде описания дрожащих рук и ног, оступающейся походки, головной боли, такой ноющей, сосредоточенной, словно не сама голова, а «желудок» в голове болит.

Худо-бедно, а к темноте я уже лежал в своем спальном мешке, пил кружку за кружкой чай с давленой брусникой (убей бог, не помню, где и когда мы ее собирали) и потел. Я ощущал, как хворь, некстати привязавшаяся ко мне, вместе с потом выходит наружу, будто распахиваются двери у моих клеточек и вышибалы вышвыривают на улицу паршивую хворобу.

Если вчера, проснувшись ночью в дырчатом шалаше и услыша снег, я, честно говоря, струхнул, то сегодня — нет. Шабаш! Палатка — та же крепость, за стенами которой можно перенести даже осаду пурги. Пусть стены эти тоньше ученической тетрадки, но все же это стены! Если с умом, то они превратятся в неприступную для снежных плетей преграду. Как же не быть спокойным?! А возвращение? По присыпанной снегом тундре? Все это — зола.

«Да и к чему торопиться? Продуктов у нас еще дня на три, можно растянуть и на неделю. Шишки кедрачовые будем собирать. Пойду повыше по речке, кстати, почему у этой речки еще нет названия?.. Там выше по речке куропаточки должны быть. Патронов у меня три обоймы. Десяток можно расстрелять по мелкой дичи. И у нас будет мясо. Все, молчу… Нет слов… Как бы мы прекрасно здесь зажили! С Олей. На Олиной речке. Оленька, голубушка! Олюшка!» — звал я ее, кричал про себя, и она пришла.

Брякнула крышка о кастрюлю, показались Олины руки, поставили дымящуюся кастрюлю, рядом чайник. И появилась она.

— А ну-ка, горяченького, Павел Родионович! Обязательно. И не отказывайтесь! Через силу. Ну хоть несколько ложек!

Она пододвинула ко мне кастрюлю, и мы принялись за еду, аккуратно снимая каждый со своей стороны слой не слишком горячей каши.

Еще пять минут назад меня далеко не прельщало, что сейчас придется глотать сладкое едово. Но вот ложка, другая — и уже не оторваться, и я, к удовольствию Оли, уже подхваливаю ее молочную кашу.

— У меня братик Ванечка не любит кашу, как и вы. Да он вообще мало что любит. Зато худющий-худющий! Он на отца похож. Это я и в мать, и в отца, а он — как отец. Мама запричитает иногда: «Что же ты, Ванечка, не ешь? Ведь кости да кожа, ведь в чем душа держится?» А он: «Тощий, мама, лучше познает мир. И чего бояться костей? Все равно кто рисовать меня будет, скелета не нарисует».

— Так сколько же твоему братцу, Оля?

— Двенадцать.

— Молодец, Ваня. Правильно развивается твой братишка. Действительно, кто тощий и голодный, тому всякие хорошие мысли в голову приходят — нестандартные решения, я имею в виду. А у меня, Оля, брат Андрей старше меня на два года, а ведь охаял бы он сейчас твоего Ваню и сказал бы: «Непорядок». Так и сказал бы мой старший брат.

— Как нехорошо вы, Павел Родионович, о своем брате. Зло как-то.

— Что поделаешь, Оля, сидит она во мне, эта злость, и ничего с собой поделать не могу. Думаешь, сладко мне? Я иногда кулаком по сердцу стучу, до того обидно становится!

— А из-за чего обида-то, Павел Родионович?

— Да не знаю толком. Я же оптимист, Оля. И знаю, и верю в то, что все к лучшему на этом лучшем из миров. Я оптимист, иначе не работал бы в геологии. Здесь пессимист не проходит. На этом она и стоит, матушка-геология. Но мне, Оля, не хватает иногда внутреннего равновесия и по другой причине. Вот, понимаешь, я не могу согласиться, что где-то рядом со мной живет несправедливость. Я ненавижу ее. Я сам стараюсь не поступать несправедливо по отношению к другим людям. Но она есть. А я ничего не могу сделать. Может быть, правда, я и не пытаюсь что-нибудь делать? А может быть, пытаюсь, да не выходит ничего? Усилий, может быть, мало прикладываю? И от бессилия, Оля, моя злость. От бессилия. И поздно, наверное, начинать. Нужно было с детства как-то определиться.

— Эх, Павел Родионович, Павел Родионович, — грустно сказала Оля, — все равно, если долго зло в себе держать, больше потеряешь. Ведь это у злой собаки нос всегда в крови. И палку эта собака тоже везде видит.

Оля достала из нагрудного кармана полиэтиленовый мешочек, в который была упакована записная книжка. Она вынула ее и, пододвинувшись к свечке, принялась ее перелистывать. Мне не видны были записи. Зато по переплету стало ясно, что это заслуженная книжка, потерять которую гораздо хуже, чем потерять годовую зарплату.

Оля переворачивала страницы. «Вот… — остановилась. — Может быть, это подойдет?» — спросила не то у себя, не то у меня, быстро подняла на меня глаза, будто прикидывала, стоит или не стоит читать, а потом тряхнула головой и начала глухо:

«Истина и справедливость — единственное, чему я поклоняюсь на земле. Я различаю люден исключительно по их личным качествам; я преклоняюсь перед талантами и почитаю мудрость, ценю добродетель. Но… — она замолчала на мгновение и сильно, так, что голос ее клятвенно зазвенел, продолжала: — Я буду беспощадно выступать против мошенников, разоблачать лицемеров и изобличать изменников; я буду стремиться удалить от общественных дел людей алчных, только прикидывающихся их ревнителями, а также люден подлых и непригодных, неспособных служить отечеству, а также люден подозрительных, которым оно не должно доверять».

Оля захлопнула свою книжечку. А я молчал. Но сердце мое застучало глухо, поднятое по тревоге словами, в искренности которых невозможно было сомневаться. Я молчал. Я догадывался, кому принадлежали эти слова, накалившие холодный воздух в палатке и заставившие свечу снять ослепительной плазмой. Эти слова зазвучали на предательских ветрах Первой Великой революции. Но они не были выстужены и развеяны ни этими ветрами, ни почти двумя сотнями лет, прошедших с тех пор.

— Так говорил великий Марат, Павел Родионович. Но он не только так говорил, он так и жил. И поэтому он был Другом народа, а друзьями народа называют только добрых людей. Только добрых. А теперь, Павел Родионович, спокойной ночи. Любые обиды на ночь забываются.

— Пожалуй, Оля. Спокойной ночи.

Я перевернулся на левый бок, полежал тихо минут десять без единой мысли, потом откуда-то из глубин памяти всплыли вещие строки: «Море уходит вспять, море уходит спать», и я уснул.

13

Странный мне сон приснился!

Ленинград стоял на горах. А я расхаживал по краю Марсова поля, обращенного к Неве, по краю трехсотметрового обрыва, потому что само поле представляло собой поверхность плато. Нева морем разлилась у подножия обрыва, и против меня, на далеком скалистом Заячьем острове, взметнувшемся над водой метров на двести, красовалась Петропавловская крепость со всеми своими бастионами, собором и шпилем. Я дошел до Лебяжьей канавки — она бурлила далеко внизу, а на противоположном склоне долины раскинулся Летний сад с аллеями и фонтаном, а правее фонтана капелькой крови застыл на склоне среди зелени Михайловский замок. И тут я вспомнил, что мне нужно зайти в вуз и сдать курсовик по гидравлике. В противном случае меня должны были исключить за академическую неуспеваемость. Но спуститься с Марсова поля было невозможно. Я сновал по краю обрыва в надежде найти лестницу, но лестницы не было. И я решил пересечь площадь и посмотреть: нет ли спуска с другой стороны.

Я закурил и отправился к гранитному обрамлению кладбища, похожему на длинные надгробья, лежащие друг на друге, когда вошел внутрь его, увидел, что ступенчатые стены напоминают станции метро. Их было четыре станции, вернее, четыре входа со стеклянными дверьми врезались по углам в гранитные блоки. Я не удивился: могли же за мое отсутствие построить станцию метро «Марсово поле».

— Скажите, пожалуйста, как мне отсюда добраться до горного института? — спросил я у женщины в черном, прохаживающейся среди могил.

— Это, наверное, очень далеко. Это, наверное, на северо-востоке где-то? Может быть, на острове Крайнем? — ответила та.

— Да нет же! Он на Васильевском острове. Двадцать первая линия, дом два.

— Нет, молодой человек. К сожалению, я ничем не могу вам помочь. Обратитесь лучше вон к тому гражданину.

Человек, на которого она показала колючим черным зонтиком, как раз в этот момент распахнул стеклянную дверь и появился на площади. Дверь долго качалась за его спиной. А он выпрямился и посмотрел в нашу сторону. Человек был на удивление высок. На нем был светлый плащ, широкие серые в клеточку брюки и серая мягкая кепка. Я сразу же узнал его и бросился к нему навстречу.

— Здравствуйте, Владимир Владимирович!

— Здравствуй, деточка, — приветствовал меня Маяковский, потому что это был он. — У тебя, Паша, не найдется спичек?

— Прикурить? У меня горит. Прикуривайте, пожалуйста, Владимир Владимирович.

Он согнулся пополам, а я поднял руку и встал на цыпочки, чтобы ему удобнее было прикуривать. Он затягивался до провала в щеках, но его папироса не прикуривалась.

— Отсырели, — сказал он.

— У меня «Беломор» Урицкого, абсолютно сухой. Я его, знаете, всегда на всякий случай в полиэтиленовом мешочке ношу.

Я сунул руку в карман — пачки не оказалось. В другой карман — тот же результат. Судорожно начал я ощупывать карманы… «Беломора» не было.

— Что за пустяки, — сказал Маяковский. — Стоит ли по этому поводу делать такое несчастное лицо?

Он улыбнулся губами и сиял с меня шляпу. Под ней оказалась злополучная пачка в полиэтилене. Я вытащил ее из мешочка и, смущенный, протянул папиросы Маяковскому:

— Извините, пожалуйста, Владимир Владимирович. Совсем забыл, что спрятал ее от дождя.

— Бывает, — мягко сказал Маяковский, беря папиросу и прикуривая. — А ты, Паша, предусмотрительный человек.

— Что вы, Владимир Владимирович, я из поколения идеалистов! У нас предусмотрительность не была в почете! А прятать папиросы я в поле привык. На севере. У нас там всякое бывает.

— Давно оттуда? — спросил он, затягиваясь и выпуская огромное облако белого дыма.

— Вчера прилетел.

— Как там погода?

— Нормальная. Снежок выпал. Первый снег. А здесь еще лето… Владимир Владимирович, извините, вы не подскажете, как отсюда к горному вузу проехать? Мне курсовик срочно нужно сдать по гидравлике. А то вышибут.

— Срочно, — усмехнулся он. — И вы все куда-то торопитесь. Так вот, Паша. Нужно спуститься вон туда, — показал он на дверь с надписью «Вход». Доедешь до моей станции, а там наверх. На Невском сядешь на шестерку…

— А дальше-то я знаю! Мне бы только на Невский попасть!

— Не советую тебе торопиться. Курсовик твой — не главное в жизни. Видишь, вон и, мама тебя ищет.

— Мама! — закричал я и замахал рукой.

— Здравствуйте, Владимир Владимирович, — сказала мама, подходя к нам. — Здравствуй, сын. Ну, что мне с ним делать, Владимир Владимирович? Совсем мой парень от дома отбился. Ищу его уже десять лет!

— Здравствуйте, дорогая Елена Павловна, — забасил Маяковский. — Мы ведь с вами тоже не так часто встречаемся. Когда младший дома жил, — он кивнул головой в мою сторону, — это чаще случалось.

Маяковский подошел к моей маме, положил ей руку на плечо, наклонился и что-то зашептал на ухо. Лицо его стало серьезным и торжественным.

— Я так и знала! — воскликнула мама. — Я чувствовала это все десять лет! Ну что же мне с ним делать?!

Владимир Владимирович снова наклонился к маме. Чтобы не мешать им, я отвернулся, посмотрел в сторону, и у меня заныло сердце. Там, где недавно прохаживалась женщина с черным зонтиком, стояла Оля и улыбалась.

Сердце ныло больно и восторженно. Я чувствовал: сейчас произойдет небывалое в моей не такой уж и короткой жизни, случится то, чего я ждал годами, но так и не дождался.

— Не волнуйтесь, Елена Павловна, — услышал я за спиной. — Я же объяснил вам, что с ним приключилось. Теперь это навечно. Навечно, — повторил Владимир Владимирович, и я услышал горький вздох. Я был уверен: если я обернусь, Оля исчезнет. Но я обернулся.

Близко, так близко было это лицо. Все, что есть в людях чистого, честного, справедливого, доброго, все, что есть в людях сильного, сурового, жесткого, беспощадного, все, что есть в людях горького и отчаянного, — все отпечаталось, вернее, изваялось в этом трагическом лице. Не было только в нем одного — не светилось в его карих глазах счастье.

— Ладно, Павел Родионович, переживу. Другим не советую, — сказал Маяковский, встретившись со мной взглядом. — Оно ведь одно, Паша, то, о чем ты думаешь. Одно в мироздании. На века одно. Ладно, иди. Пока, Павел Родионович. Будь счастлив.

Он протянул мне руку, я обеими руками схватил его горячую ладонь, но он быстро высвободил ее, как будто стало ему больно, и зашагал к двери, которая была справа, если стоять лицом к Неве. Я смотрел ему вслед.

Перед тем как скрыться, он остановился и крикнул:

— Вам на противоположную сторону! Не забудь, Паша. «Станция Маяковская» — и наверх! Обязательно наверх! — И исчез. Стеклянная дверь продолжала раскачиваться вперед-назад и долго не могла успокоиться.

Я заплакал и, плача, спросил у мамы, которая по-прежнему была рядом:

— Мамочка, что тебе сказал Владимир Владимирович? Что он сказал про меня? Мама, не мучай. Мамочка! Ма-а-а!

— Не плачь, Пашенька, не плачь, родной мой. Он хорошо сказал про тебя. Он сказал мне: «Мама, ваш сын прекрасно болен».

— Мама!!! Мама! Я так и знал, — заорал я в восторге. — Мама, твой сын прекрасно болен! Оля, где ты? Я прекрасно болен! Это правда, Оля! Это сущая правда! Это прекрасно!.. Оля! Оля!!! Где ты, Оля?!!

Я проснулся с ощущением такой пустоты в груди, будто мне сделали резекцию легких и вдобавок выкачали из грудной полости воздух. Долго я лежал, соображая что к чему. Наконец я понял, что то место на земле, где я нахожусь сейчас, есть Олина речка, что лежу я в палатке, что еще темно, просто темно, просто ночь, а не потому что я мертв. Как только я это понял, легкие вернулись на свое место и начали усиленно работать, уничтожая страшный вакуум. Но через мгновение я обнаружил и другое. Как же это получилось? Как это я так обнаглел? Перевернулся ночью на правый бок, моя рука, как змея, выползла из мешка сама собой… И вот я обнимаю Олю левой рукой, да еще позорная моя рука проникла в ее мешок и запуталась во вкладыше.

Через два спальника и два вкладыша идет тепло от Олиных ног к моим коленям, через два спальника и два вкладыша чувствую ее лопатки — так крепко прижался я к ней.

И слышу я ее слабое затаенное дыхание, а сам знаю, проснись она до того, как уберу я свою руку, пощады мне не будет.

«Пусть во сне, пусть случайно так получилось, пусть люблю я ее, как никого никогда не любил. Это все слабые оправдания, Павел Родионович. Ты же не будешь оправдываться перед ней этим жалким лепетом. А раз нет, то наглый ты кот и ворюга — вот кто ты, Павел Родионович. Вот кем ты предстанешь перед ней. И потому торопись! Еще можно увильнуть от позора. Только бы она не проснулась. А проснется, только бы ничего сразу не поняла со сна. А там притвориться спящим… Ну что же ты медлишь, Паша? Казни себя, казни! Уходи, пока не поздно! Не успеешь — каяться тебе всю жизнь!» И я послушался, отпрянул, вернее, осторожно отодвинулся в сторону и потихоньку-потихоньку потянул руку.

Со стопорящимся дыханием расставался я с той, кого больше всего на свете любил. Я знал, какими долгими могут быть прощания, какими вечными могут оказаться разлуки, и мне было тоскливо, потому что не хотел, не мог, не имел я права разлучаться с ней. Но время шло. Она могла проснуться. А я в свои зрелые годы, готовясь всю жизнь, не был готов к ее пробуждению. Но еще больше не был готов я к разлуке. И потому рука моя остановилась на мгновенье, и весь я судорожно прижался к той, кого любил, и отпрянул, словно прощался в аэропорту.

И еще одна высшая несправедливость могла совершиться в этом лучшем из миров мире. А несправедливость — общее несчастье. Цепной реакцией проходит она по всему свету, где-то набежав сумраком на чье-то счастье, где-то сорвавшись последней каплей в горное озеро, после которой по долине прокатывается смертоносный сель. А главное — несчастными будут расти дети там, где появится несправедливость, если они вообще родятся.

Но нет, не случилась она!

Когда мгновенье осталось до разлуки, когда моя рука, освободившаяся от сострадательных пут вкладыша, нехотя покидала свое счастливое пристанище, Олины ладони остановили ее, и на моих обветренных, заскорузлых, прокуренных пальцах на всю жизнь остались осторожные прикосновения Олиных губ — Олины первые поцелуи.

Дорогой читатель!

Перед тобой новая книга библиотеки «Молодая проза Дальнего Востока» — семнадцатая по счету. Повесть камчатского прозаика, геолога по профессии Ю. Манухина «Сезоны» перенесет тебя еще в одну точку нашего советского Дальнего Востока, познакомит с трудом тех, кто посвятил свою жизнь геологии. С трудом, в котором будничное и романтичное идут рука об руку. Собственно, и другие книги этой серии окрашены светом подлинной романтики — традиция, которая в литературе о нашем крае идет еще от Арсеньева и Фадеева.

Итак, молодая проза Дальнего Востока набирает силы. Еще рано подводить итоги, хотя критика не оставляет без внимания почти каждый выпуск, но коротко сказать о сделанном, отчитаться перед читателем нелишне. Как известно, библиотека эта начала выходить после постановления ЦК КПСС «О работе с творческой Молодежью» (1976 год). Издание ее — конкретный ответ дальневосточных писательских организаций, а также Дальневосточного книжного издательства на партийное постановление.

Первой в 1978 году была издана книга писателя-приморца, более двадцати лет проработавшего шахтером в городе Артеме, Александра Плетнева «Когда улетают журавли». В нее вошли повесть «Дивное дело», рассказы «Память детства», «Чтоб жил и помнил» и другие. Позднее А. Плетнев выпустил роман «Шахта», высоко оцененный читателями и критикой. Сейчас писатель живет и работает в Омске, в краю, где он родился, где прошло его детство. Но дальневосточная тема навсегда вошла в его творчество.

В. том же году в библиотеке «Молодая проза Дальнего Востока» вышла книга военного летчика В. Лескова «Серебряные стрелы». Автор продолжает работать над военной темой, и довольно успешно, о чем говорит хотя бы такой факт: журнал «Советский воин» в конкурсе произведений о современнике за 1982 год премировал рассказ капитана В. Лескова «Спектр души».

В 1979 году были изданы книги В. Сукачева «Горькие радости», А. Мифтахутдинова «Дни ожидания», В. Коренева «Амгунь — река светлая», под общим названием «Откровение» были изданы также повести Б. Агеева «Текущая вода» и В. Петрова «Белый клевер».

В 1980 году читателю были представлены сборники Б. Мисюка «Час отплытия», А. Ильина «Соленый берег», а также исторический роман В. Щербака «Буревестники».

В 1981 году библиотека молодой прозы пополнилась книгами Ю. Салина «Отраженный свет», В. Христофорова «Пленник стойбища Оемпак», А. Лебедева «Рыцари моря». В 1982 году вышли книги А. Тоболяка «Откровенные тетради» и В. Гропянова «В Камчатку» — последняя включила повести об Атласове и других землепроходцах.

И в нынешнем, 1983 году уже вышли книги В. Пожидаева «Чистые струи», Ю. Ефименко «Маленькая повесть о двоих» и книга Ю. Манухина «Сезоны», с которой вы сейчас знакомитесь. А впереди — издание новых книг молодых дальневосточных авторов.

Перед нами — люди разных профессий: шахтер, военный летчик, журналист, геолог, корабельный инженер… Своего героя авторы находят на всех меридианах советской дальневосточной земли — об этом красноречиво говорит «география» прозы: на литературной карте запечатлены и сибирское село, и приморская шахта, и снежные дали Чукотки, и дела строителей БАМа, и далекий военный гарнизон, и голубые дороги рыбаков, и соленые берега Золотого Рога, провожающие новых романтиков в океан. По книгам молодых авторов можно воссоздать панораму героического труда нашего современника.

Молодой современник обретает свой характер в труде на благо Родины, в преодолении трудностей. Вот почему тема труда остается главной темой в нашей молодой литературе, призванной отразить жизнь в самом широком диапазоне. Тема любви, дружбы, призвания, поиска своего места в жизни, в конечном счете, объединяются нравственным требованием к молодому герою нашего времени: беречь честь смолоду!

Молодая проза дальневосточников также выходит на рубежи зрелости и обретает свое лицо, свой характер. И в этом характере будничное и романтическое слито воедино.


С. Крившенко,

член Союза писателей СССР,

кандидат филологических наук.

Примечания

1

ГСПС — геологическая съемка, поиски полезных ископаемых.

(обратно)

2

Московский геолого-разведочный институт.

(обратно)

Оглавление

  • Юрий Манухин Сезоны Повесть
  •   Несколько слов о Павле Родионовиче Громове
  •   Записки Громова
  •     I. То, что отстоялось в памяти
  •     II. То, что случалось потом
  •       Отношение к Пуссену
  •       Потребность в хвосте
  •       Прилив — отлив — прилив
  •       Рецензия
  •       Пирамида в его рост
  •     III. Смена сезонов
  • Дорогой читатель!