Земля родная (fb2)


Настройки текста:



Земля родная

М. Гроссман МНЕ НУЖЕН МИР! Стихотворение

«Я б за версту узнал лихие,
Все видящие до конца,
Его упрямые, сухие
Глаза бывалого бойца.
Его глаза, в которых порох
Патронов, запертых в стволе;
Его ладони, на которых
Мозоли в масле и золе;
Его высокий лоб в морщинах,
В пыли дорог, в дыму лесов,
В бою отросшую щетину
Его прокуренных усов;
Его отчаянную смелость,
Втройне святую оттого,
Что на войне ему хотелось
Работы — больше ничего,
Работы до седьмого пота,
До сладкой устали в груди.
А эта мирная работа
Далеко где-то, впереди…»
Я так писал давно когда-то
В бою про нашего солдата,
Я сам солдатом этим был.
Я той поры не позабыл.
Мы в двадцать лет — в штыки ходили,
Мы в двадцать пять — в траншеях жили,
Нас в лапах тискала война,
Без нас бледны от напряженья
Трудились жены в дни сраженья,
И не на нас за то вина!
Нет, не на нас, на мирных людях,
Проклятье матерей и вдов
За взрывы бомб, за рев орудий,
За кровь недальних тех годов!
Нет, не на нас за это время,
А на других лежит ответ,
Мы знаем их — паучье семя,
Сожрать готовых целый свет.
Они и нынче, яму вырыв,
Хотят весь мир в нее столкнуть,
Но злобным выкрикам банкиров
Теперь людей не обмануть!
Мне нужен мир. За время боя,
Когда я только боем жил,
Я не досеял, не достроил,
Я многих дел не довершил.
Мне все доделать это нужно,
Мне нужен мир на все года
Для слов любви, для песни дружбы,
Для новых планов и труда
Без опасений и оглядки,
Что принесет опять войну,
И горьким именем «солдатка»
Вновь назовут мою жену.
Мне нужен мир не оттого, что
Я стал с военных лет слабей,
Мой опыт прочен, штык отточен,
Я верен Родине своей.
— Народам — мир! А войнам — войны!
Сплотиться люди все должны,
Чтоб жить спокойной и достойной,
Счастливой жизнью — без войны.

Л. Татьяничева О ЛЕНИНЕ Стихотворение

Я сиротой осталась в лихолетье —
В суровые, голодные года.
И что такое вечность и бессмертье,
Понять не в силах я была тогда.
И даже в дни Великого Прощанья
В смятенном сердце не могла вместить
Скрепленного присягой обещанья,
Что Ленин жив и вечно будет жить.
Лишь вникнув в мудрость ленинского слова,
Узнав, как верен партии народ,
Я увидала Ленина — живого! —
На сотни лет смотрящего вперед…

Я. Вохменцев ЗДЕСЬ ЛЕНИН БЫЛ Стихотворение

Что было здесь? Угрюмые болота,
Осинник тощий, желтые пески…
Случалось, только в пору обмолота
Мы были с хлебом.
Помнят старики:
Покров проводишь и — топор за пояс.
Казенный лес бескраен и высок.
А нет — живи себе, не беспокоясь,
Живи вольготно — зубы на замок.
Посмотришь: дети на одной картошке,
Жена по снегу чуть не босиком.
И думы гаснут, словно свет в окошке.
Завыл бы тут, да проку мало в том.
Придет весна, и снова едешь в поле.
Зари короче под телегой сон.
Во славу божью наживай мозоли
Да слушай ночью комариный звон.
Пускай рубаха выбелена солью,
И пальцы рук порой не разогнуть,
Но все ж, открывшись летнему приволью
Сама собой отрадней дышит грудь.
И даже поле с тощими хлебами
Приятней в час погожей тишины,
Когда леса наполнены грибами,
Когда болота выводков полны.
Здесь прежде много было всякой птицы,
Насчет охоты — лучше не сыскать.
Недаром часто — даже из столицы —
Сюда любили гости приезжать.
Однажды, помню, прибывают трое.
Куда пойти им без проводника?
И вот они зовут меня с собою.
День потерять — беда не велика.
Пошел. Гурьбой шагаем по отавам,
О том, о сем толкуем не спеша.
Хлеба, как будто вымокшие, справа,
А слева — кочки, дудки камыша.
Почти что слышно, как дрожат осины,
Шуршит осока, злятся комары.
Усталый пахарь подкрепляет силы,
Под свежий стог забравшись от жары.
А рядом с ним, постреливая паром,
Котел с водой висит на тагане.
И потных кляч стреноженная пара
Под оводами бьется в стороне.
— Труды огромны, а плоды ничтожны, —
Заметил спутник, обратясь ко мне.
А я сказал:
— Иначе невозможно:
Земля такая в нашей стороне…
Раздвинул он желтеющие травы
И поднял землю влажную в горсти.
— Ведь это клад! Здесь надо лишь канавы
Прорыть и прочь болото отвести…
— Хорош совет, да, видимо, напрасен:
Рыть одному конечно не с руки,
А нанимать — куда там! Сам согласен
Порой пойти хоть к черту в батраки.
— Один — не воин. Одному — едва ли…
За дело надо браться сообща…
Мне было жаль, что разговор прервали
Два близко пролетевших косача.
С тех пор прошло, считайте, четверть века
Мы от болота отвели канал.
Я снова ясно вспомнил человека,
Который первый это предсказал.
Коль проживу еще годов с полсотни, —
Все так же буду вспоминать о нем:
То был не просто питерский охотник,
Случайный землемер иль агроном, —
То был Ильич. Я нынче по портретам
Его глаза живые узнаю.
Пускай нигде не сказано об этом, —
Но Ленин был в моем родном краю.
Ты не ходи за справками в архивы —
Ступай в поля: на месте камыша
Стоят по пояс человеку нивы,
Комбайны проплывают не спеша.

А. Старобинец Я ВАМ ЗАВИДУЮ (Рассказ ветерана) Стихотворение

— Да, да, тот самый я, который…
Все память старая хранит:
И первый вещий залп «Авроры»,
И чутко дрогнувший гранит;
И эту ночь, и ветер вольный
Над взбаламученной Невой,
И Зимний, и кипящий Смольный
В его кольчуге огневой:
И очень гулкие ступени
Широкой лестницы.
                             По ним
К нам на рассвете вышел Ленин
С Октябрьским штабом боевым
Я помню: шепот… и движенье —
Как будто хлынула волна
И замерла в одно мгновенье,
И вслед — такая тишина,
Что взрывом чрезвычайной силы
Казался вздох…
                         И в тишине
Вдруг неохватное:
                         — Свершилось!..
…Таким и помнится он мне:
С чуть-чуть картавым разговором,
Весь устремленный вдаль, вперед,
Простой, как правда,
                                о которой
Столетия мечтал народ;
Как правда, что входила в души
И покоряла все сердца:
«Весь мир насилья мы разрушим!»
«Мир — хижинам, война — дворцам!»
Мы с этой правдой шли в сраженья,
И, видно, прожили не зря,
Чтоб в руки новым поколеньям
Сдать эстафету Октября.
Да, зависть ваша мне понятна:
«Он видел Ленина»…
                               А я,
Я вам завидую, ребята, —
И очень, честно говоря.
На жизнь свою я не в обиде —
Горжусь большой судьбой своей.
Но как хотелось бы увидеть
Свершенье всех его идей —
На всей земле, на всей планете
Великой правды торжество,
Той, что на памятном рассвете
Открылась нам в словах его;
И услыхать, как с новой силой,
Для вас из прошлого звуча,
Произнесет опять:
                            — Свершилось!.. —
Бессмертный голос Ильича.

В. Маркелов ПЕРВЫЙ ГРОМ

Вот уже четвертую зиму старый токарь Алексей Вавилыч сидит дома. Это, однако, не значит, что он сидит без дела. Утром Вавилыч по-прежнему просыпается раньше всех в семье, садится на голбце широкой русской печи, свесив босые жилистые ступни, и ждет заводского гудка.

Сквозь промерзшие окна в избу проникает слабое мерцание сугробов. Ноющая боль в пояснице наводит на мысль о погоде… «Должно, опять снегу привалило», — думает Вавилыч и, пренебрегая болью в пояснице, радуется этому: есть чем заняться с утра! И он уже представляет, как испробует нынче новую лопату. Хорошо ли он обил ее железом вчера? Главное, чтоб заусенцев не оказалось…

За этими мыслями и застает его заводской гудок. Мощный, басовитый, он проникает в комнату откуда-то снизу, содрогая ее. Десятки тысяч раз слышал Вавилыч этот призывный рев своего завода и не мог привыкнуть к нему. А теперь вот, кажется, еще труднее отвыкнуть.

Спустя несколько минут с улицы доносится поскрипывание снега. Поток пешеходов устремляется с нагорных улиц в Айскую долину, где ни днем ни ночью не смолкает металлический звон, свистки паровозов, тяжелое уханье молотов… Словно подхваченный этим потоком, Алексей Вавилыч поспешно слезает с печки и начинает одеваться.

— Старуха! Эй, слышь, Алена! Буди Алешку, проспит, шельмец.

Алена Ивановна подымается с постели, садится на кровать и укоризненно качает головой.

— Ах ты, старый хлопотун! Ну, чего булгачишь всех ни свет ни заря? И парню поспать не даешь. Аль сам молодым не был?

— «Молодым…» — беззлобно ворчит Вавилыч, втыкая худые ноги в разношенные валенки. Кому как не ей знать о его молодости. И вдруг в голову ему приходит простая мысль о том, что неплохо бы знать об этом и внуку Алешке. Пожалуй, что и вовсе необходимо…

1

В субботу Алешка против обыкновения домой пришел поздно. Домашние уже и насумерничались вдосталь, и лучины немало пожгли, а мужиков все не было.

— Что-нибудь неладное, — начала беспокоиться мать, старая Бураниха, собираясь в третий раз подогревать самовар. — Ты бы, Федянька, сбегал, что ли, к Зыковым, узнал бы.

Федянька, белобрысый мальчонка лет десяти, перестал щипать лучину, забросил косарь и ощепок в подпечек и полез под кровать за отцовскими сапогами. Он был очень рад случаю побывать на улице. Но не успел он и первой портянки на ноги навернуть, как дверь широко распахнулась и в избу вместе с седыми космами запоздалого мартовского мороза ввалились Алешка с Гришкой Зыковым… Оба они были в сильном возбуждении. Алешка, так тот и шапку снять забыл, прямо на переднюю лавку бухнулся. В потемках трудно было разглядеть выражение его лица, только широко открытые глаза светились явным восторгом.

Мать с перепугу руками всплеснула и тут же на Алешку напустилась:

— Да вы никак пьяные? Сказывай, разбойник, где был?

Алешка, хохоча, перемигнулся с Гришкой, шапку с головы сорвал, бросил в угол.

— Шабаш, мать! Заваруха на заводе. И вовсе мы не пьяные.

— Батюшки-светы! Да что же случилось-то, скажите толком.

— Бастуем, тетя Маланья, вот что, — степенно пояснил Гришка.

— Что это за слово такое, не разумею я, Гришенька, — притворилась непонимающей Бураниха. — Растолкуй ты мне, сделай милость.

— А то и значит, что — баста! — опять рассек заскорузлой ладонью воздух Алешка и чуть было не загасил чадящую в светелке лучину. — Будь ты неладна, окаянная!

Гришка Зыков с укоризной взглянул на товарища и спокойно пояснил Буранихе:

— В большепрокатном началось. Рабочие все, как один, заявили управителю: довольно, мол, измываться над нами, не выйдем на работу, пока не отмените новых расчетных книжек. Попили, мол, хозяева нашей кровушки рабочей, хватит!

— Там у нас Иван Филимошкин да Ефим Чурилов — ух ты! — не удержался опять Алешка, замахал руками. — Вот люди! Надзирателя Уманского поперли из цеха, никого не боятся.

— Это что еще за сход в моем доме! — раздался от двери негромкий, но густой бас. Никто не заметил, как вошел Вавила Степанович Буранов. Федянька, сидевший до того с раскрытым ртом на полу, быстро довертел портянки, натянул старые тятькины бахилы и шмыгнул за дверь. Мать хотела было прикрикнуть на него, воротить, но, обеспокоенная сердитым видом отца, промолчала, засуетилась вокруг стола.

— Смутьянщиков на заводе развелось, что тебе черных тараканов в голодный год, — ворчал Вавила Степанович, стаскивая с себя промасленную одежду. — Мутят людей, незнамо што… И вы туда же, молокососы! — обернулся он к Алешке. — Всыпать бы вам плетей, как бывало…

Гришка удивленно покосился на широкую, в косую сажень спину старого Бурана, насторожился. Простоватый Алешка храбрился. Пятерней взъерошил слежавшиеся под шапкой волосы, дерзким взглядом уставился в спину склонившегося над рукомойником отца, спросил:

— А как же, тятя, с новыми расчетными книжками, неуж принимать?

— Не твоего ума дело! — Вавила Степанович бросил утирку на гвоздь и, тяжело сутулясь, направился к столу. — Больно вы прытки стали нынче, умники. А о том не думаете, что делать будете, коли хозяин с завода прогонит. Теперь в рабочих руках не больно большая нужда, эвон сколько их мотается без дела, девать некуда. Оно, конешно, пятачок нашему брату-рабочему, ой, как трудно достается, зря поступаться копейкой тоже не след, — разговорился Вавила, умиротворенный сытным запахом наваристой похлебки. — Ну и на рожон лезть нечего. Рассудительно надо, полюбовно договориться с хозяевами, по-божески. Чай, ведь тоже люди русские, поймут. В случае чего и самому губернатору пожаловаться можно… А забастовки — озорство одно, добра от них не жди. В девяносто седьмом бастовали, сколько шуму-гаму было, да много ли проку вышло? Несчетно народу пересажали, увезли бог весть куда, сирот пооставляли. А восьмичасовой рабочий день — где он? — Вавила Степанович безнадежно махнул рукой, помолчал и жестко закончил: — Плетью обуха не перешибешь. То-то. Бог терпел и нам велел. Плесни-ка, мать, мне еще похлебки-то.

Гришке очень хотелось возразить старику Бурану, но постеснялся, только укоризненно посмотрел на Алешку: вот, мол, какой у тебя твердолобый батька-то! — и вышел, заторопившись домой. Алешка под строгим взглядом отца тоже присмирел. Возбуждение улеглось, осталась одна усталость.

Но заснуть в эту ночь он долго не мог. События дня снова и снова проходили у него перед глазами, каким-то новым горячим чувством будоражили сердце, заставляли непривычно думать не только о себе, о своей семье, но и о всех рабочих завода. Хозяин у завода один, а работников — не перечесть. Неужели так и должно быть? — впервые спросил себя Алешка, чувствуя за этим вопросом что-то тревожное. «Не перешибешь… — обдумывал он слова отца. — А вот Гришкин дядя, тоже старый рабочий, говорит: перешибить можно, если дружно всем взяться. И надо, мол, еще разобраться, кто плеть, а кто обух». Пословицы отца уже не казались такими неотразимыми, как раньше.

2

В воскресенье, после обедни, Алешка, прихватив гармонь, направился к Гришке.

Зыковы жили на той же Долгой улице, поближе к заводу. Вытянувшаяся отлогой дугой по болотной низине, Долгая славилась своей непролазной грязью осенью и весной высокими сугробами — зимой и кабаками — в любое время года. Сейчас сугробы осели, приобрели грязновато-серый оттенок. Из-за вершины Косотура все чаще и все приветливее улыбалось по-весеннему ласковое солнце. Но зима, крепко зацепившись за острые пики Таганая, не хотела уходить. Ночью по-крещенски сильно ударил мороз, и улица покрылась ледяной коркой.

Подходя к воротам зыковского дома, Алешка заметил, как от калитки на крыльцо метнулась легкая фигурка в цветастом полушалке. Алешка почувствовал вдруг, будто в груди у него стальная пружина расправилась и распирает сердце так, что дух захватывает. Аленка!

Вот ведь, с детства водились, а только совсем недавно увидел, разглядел Алешка, какая она красивая. У него было такое чувство, словно он нашел что-то необыкновенно хорошее, нашел — и не верит в свое счастье…

Гришак с Аленкой, брат и сестра, лишившиеся родителей (отца задавило на заводе, а мать умерла от чахотки), жили у дяди Мирона Григорьевича Зыкова, который любил их и считал за своих детей. Мирон был не только-искусным ковалем-оружейником, но и один из немногих грамотеев на заводе. Он и Гришку с Аленкой обучил грамоте. Алешка, не проучившийся в школе и двух зим, сам читал плохо и книжек в руки не брал (отец за такое баловство не похвалит), но любил слушать, как читали другие, особенно если Аленка. Как раз вчера Гришка хвастался, что дядя принес новую книжку, про рабочую жизнь будто бы. Интересно бы послушать. Опять же про забастовку нигде не узнаешь лучше, как у Зыковых.

Но ни послушать новой книжки, ни повидаться с Аленкой Алешке на этот раз не довелось. Гришка не очень-то приветливо встретил приятеля на крыльце и тут же потащил его обратно на улицу. Алешку упирался, косясь на окна, — не появится ли там головка в пестром полушалке.

— Дай хоть обогреться немного. Экая стужа на улице! — уговаривал он Гришку.

— Да нет, знаешь, там у нас гости собрались, — смущенно пояснил Гришка, отворачивая лицо от удивленного взгляда товарища. — Идем лучше на Большую Славянскую, погуляем.

— Что ж, идем. Мне ведь все ровно, — неискренне согласился Алешка, задумчиво перебирая лады своей тальянки. И вдруг догадка больно обожгла сердце обидой, лицо его вспыхнуло. — Только не по-товарищески это — таиться от меня, будто я не знаю…

Гришка вдруг остановился, схватил Алешку за плечи. Черные глаза его сверкали горячими угольками, кончик носа побелел от гнева, приглушенные слова с трудом отрывались от губ:

— Таиться, говоришь? А если — надо? Молчи! Ничего ты не понимаешь. Лучше иди да разъясни отцу насчет пятачка.

В один миг рванулся Алексей из Гришкиных рук, только гармошка на весь мех распахнулась и жалобно пискнула.

— Подумаешь, секреты какие завели! Будто я не знаю, что это за гости такие у вас собираются. Правду тятька сказывал, смутьянщики вы и есть самые. — Вскинул ремень на плечо, огласил улицу звонким перебором голосов тальянки и, не оглядываясь, с независимым видом направился к заведению купца Шишкина, наипервейшего кабатчика. Правда, в кармане у Алешки и всего-то двугривенный, ну, да ничего, важно пыль в глаза пустить, — знай, мол, наших, бурановских! Вот Ганс Ваныч, старший мастер, переведет его из учеников в настоящие слесаря, тогда… эх!

Была Долгая мне милой,
Был приветный уголок.
А теперь пройду я мимо
Лишь подует ветерок.

Пел Алешка, подыгрывая на гармошке, но на душе у него было нехорошо… Значит, вовсе и не его ждала Аленка у ворот. Это ее дежурить заставили: как бы кто не зашел нечаянно. Ясное дело. А он-то дурак вообразил невесть что.

— Никак загулял, Алексей Буранов? — прервал горькие размышления Алешки раздавшийся у него над ухом пискливо-вкрадчивый голос. — А где же дружок-то твой, а?

Алешка поднял голову и увидел перед собой сморщенное в приветливую улыбку косоглазое скопческое лицо Моисея Пешкина, прислужника из заводской конторы. «Чего ему?» — удивленно подумал Алешка. Рабочие не любили Пешкина, подсмеивались над ним, но за насмешками чувствовалась боязнь. Про Моисея ходили слухи, будто он тайно служит в полиции.

— Дружок-то, говорю, твои, Гришенька-то где? Аль у них дома чего неладно, упаси господь? — продолжал между тем Моисей. — Вы ведь все вместе ходите, не разлей вас водой, хе-хе, — усмехнулся он так, что Алешку покоробило.

— Ну, ты… гнида! — неожиданно для себя Алешка выругался похабными словами, и столько неприкрытой злобы было в этом ругательстве, что Пешкин отскочил как ошпаренный.

Сначала Алешка испугался своего поступка, но тут же почувствовал удовлетворение и гордость собой, и это как бы примирило его с Гришкой. От давешней обиды и следа не осталось. Другое теперь беспокоило его: этот собачник Мосейка неспроста выпытывал у него про Зыковых. И ему захотелось поскорее увидеться с другом, предупредить его.

3

Встретились они только через день, у заводской проходной. О размолвке не вспоминали, будто сговорились. Да, по правде сказать, и не до того было: уж больно тревожное время наступило. В предчувствии назревающих событий все личное казалось мелким и отступало. События, будто огромный снежный ком, нарастали, грозили раздавить.

Второй день уже не дымили высокие заводские трубы, потухли и остыли кузнечные горны, холодом запустения веяло от нагревательных печей в Большой прокатке. Из темных, насквозь прокопченных заводских корпусов жизнь выплеснулась на волю, под яркие лучи мартовского солнца. Заводской двор и Арсенальная площадь напоминали потревоженный муравейник.

Утром Алешка, как и другие рабочие, в обычное время пришел на завод. При входе в цех рабочих останавливали выборочные комитетчики — братья Потаповы, сурово спрашивали у каждого:

— Про уговор наш не забыл? К работе не приступать, и в четыре часа — на сход.

Скупые, уверенные слова комитетчиков действовали на рабочих ободряюще. Было необычно радостно чувствовать и знать, убеждаться снова и снова, что на заводе, вопреки власти управителя и жандармерии, действует, подчиняя себе все больше и больше людей, другая, еще невиданная доселе власть — стачечный рабочий комитет. В силе этой власти Алешка имел возможность убедиться, когда ходил по поручению Ивана Филимошкина, одного из членов комитета, в штамповочный и столярный цехи проведать, как там настроены люди. Большинство рабочих дружно откликнулось на призыв комитета и не приступило к работе. И вот что самое удивительное, чего никак не мог понять Алешка: его отец, благонамереннейший Вавила Степанович Буранов, тоже бастовал. «Как народ, так и мы», — только и сказал он. Раз уж и отец так думает, значит дело серьезное.

Алешка ходил из цеха в цех, полный жгучего любопытства: что будет? Ему очень хотелось разыскать Гришку Зыкова, поделиться с ним впечатлениями, похвастать, как сам дядя Ваня давал ему, Алешке, ответственное поручение. Гришку он нашел в толпе, собравшейся перед зданием заводского приказа. Но поговорить им не пришлось. Гришка, чем-то озабоченный, озирающийся по сторонам, имел явное намерение протолкаться поближе к дверям конторы, откуда доносился возбужденный говор множества людей. Раздвинув пошире локти, Алешка молча последовал за другом.

В раскрытых настежь дверях стоял начальник заводского приказа Глебов. Одной рукой он прижимал к пухленькому животу замусоленную папку, другой отмахивался от наседавших на него рабочих, силясь перекричать толпу, но слов невозможно было разобрать в общем гвалте.

Атмосфера с каждой минутой накалялась, слышались угрожающие выкрики. Один из стоящих впереди рабочих, высокий старик, в котором Алешка тотчас признал машиниста компрессорной Фомича, повернулся лицом к толпе, снял с головы шапку, по-мальчишески прижал ее к груди и негромко сказал:

— Слушайте, люди, и вы, господин начальник! — Гул в толпе понемногу стал стихать. Фомич поднял руку, широко взмахнул шапкой, как бы приглашая всех присутствующих в свидетели. — Все мы православные, все жить хотим, от работы не отказываемся, потому работа для нас — кусок хлеба. Ну, а как быть, если последний кусок отнимают? В нынешнюю получку мне на руки семь гривен пришлось. Это как? — обернулся Фомич к начальнику приказа. И, снова взмахнув шапкой, бросил в толпу гневные, действующие, как порох, слова: — Нету у вас таких правов, чтоб человека живьем в гроб загонять, чтоб ребятишки наши с голоду пухли! Верно я говорю, православные?

— Верна-а! — выдохнула толпа.

— Разве не обманывает нас управитель? На копейках наших, потом облитых, нажиться хочет, — продолжал Фомич свою речь. Глебов замахал на него руками, выронив папку. Полицейский смотритель Коноплев, стоявший рядом с Глебовым, устрашающе шевелил усами, выкатывал глаза, надувал обросшие грязной щетиной щеки, собираясь рявкнуть. Фомич отмахнулся от них, словно от насекомых.

— Правду говорю! Не могём мы принять новых расчетных книжек, вот, видит бог, не могём. Фальшивые они.

Толпа снова угрожающе загудела. Даже малосознательные рабочие понимали, какой кабалой грозит им введение новых книжек с «новыми» условиями найма и правилами внутреннего распорядка. Вот почему все с жадным вниманием слушали Фомича, продолжавшего обличать горнозаводчиков.

— В старых-то книжках хоть немного, а все же сказано было про наши права. А в этих только о том и говорится, на что мы правов не имеем. Верните нам наши права! Восьмичасовой рабочий день установите! Вот наши требования. Так ли я говорю, братцы?

— Правильно! Так, так! — подтвердила толпа.

— Не примем новых книжек, долой!

— Тащи сюда самого управителя!

Алешка видел, как вынырнувший откуда-то сухой, но жилистый Мирон Зыков пожал руку Фомичу и сам шагнул вперед, поднялся на ступеньки крыльца, потеснив приказных.

— Товарищи рабочие! — Его неожиданно громкий голос заставил Алешку вздрогнуть и подумать мельком: «Вот тебе и тихоня-книжник!» — Довольно уж нас обманывали, пора нам и за ум браться. Хитры хозяева: раньше нашего брата били дубьем, а теперь норовят прижать рублем и выжимают последние капли пота. Одно у нас средство — объединиться, твердо стоять на своем. Запомните, товарищи: без рук рабочего не двинется ни одна машина! И не просить мы должны, а требовать своих человеческих прав. Будем же твердо стоять на своем. Долой новые расчетные книжки!

Пока Мирон говорил, а притихшая толпа жадно ловила каждое слово, начальник приказа Глебов успел отлучиться ненадолго. Когда он снова появился в дверях, приосанившийся и важный, из-за его спины уже выглядывало несколько усатых жандармов. Алешке даже показалось, что в проеме двери мелькнуло безусое лицо Мосея Пешкина. Зацепившись пальцами за шелковый поясок и выпятив живот, Глебов объявил:

— По распоряжению господина начальника Главного управления заводами предлагаю вам избрать двух уполномоченных. А смутьянов и подстрекателей не слушать… — Последние слова потонули в поднявшемся над толпой гаме голосов…

— Филимошкина!

— Зыкова!

— Дядю Ваню!

— Симонова, Федора Симонова!

Громче и дружнее всех кричали прокатчики. Вместе с ними выкрикивал фамилию Филимошкина («дяди Вани») и Алешка.

Чернявый, коротко подстриженный Филимошкин и широкоплечий, с лопатистой бородой и расчесанными на пробор длинными русыми волосами Симонов стояли тут же, рядом с Зыковым, братьями Потаповыми, Авладеевыми, Фомичем. «Смутьяны! — мелькнула в голове Алешки озорная мысль. — С такими можно!» А что «можно», он и самому себе не мог бы объяснить, только еще крепче сжал Гришкину руку, за которую все время держался.

Подталкиваемый Мироном Зыковым, от группы комитетчиков отделился высокий, рыжебородый столяр Кондратьев и, приподнявшись на носках, крикнул поверх голов:

— Ну, как, братцы, согласны, чтобы нашими уполномоченными для переговоров с управителем пошли Иван Дмитриевич Филимошкин и Федор Григорьевич Симонов? Все их знаете?

— Знаем! Согласны!..

Радостно возбужденная толпа начала расходиться. Гришка потянул за собой Алешку.

— Идем до дяди. Дело есть нам с тобой. Но тут же Алешка почувствовал на своем плече тяжелую руку отца.

— Пошли-ка, Лексей, домой, — сурово приказал Вавила Степанович. — Неча тут без дела болтаться. Айда от греха подальше.

Рука у отца тяжелая — не вывернешься. Понурив голову, поплелся Алешка за старым Бураном.

4

О том, что произошло на заводе в среду, двенадцатого марта, Алешка узнал только вечером, когда вернулся из лесу, куда его с утра погнал готовить дрова отец. Боялся Вавила Степанович, как бы начавшаяся кутерьма не засосала парня, — ведь кто его знает, что еще выйдет из всего этого? И не посмел ослушаться Алешка — велика была сила отцовской власти. И что теперь Гришка с Аленкой подумают про него? Конечно, подумают, — струсил, в лес спрятался… Эх, жизнь проклятая!

Обида на отца была столь острой, что Алешка за ужином даже говорить не мог, молча хлебал щи, не поднимая глаз на отца. А подняв, увидел бы, что Вавила Степанович и сам смотрел как-то виновато. Покашливая и почесывая бороду, он начал рассказывать о событиях этого дня. Федянька, не в меру осмелевший, что Алешка тоже отметил про себя не без удивления, тоже вставлял слова два-три, пользуясь частыми паузами в речи отца.

— Да, вот, значит, как оно вышло! Филимошкина с Симоновым прошлой ночью арестовали и в тюрьму препроводили. По улицам солдаты с ружьями да конные полицейские рыскают — и откуда только их набралось столько! Теперь, гляди, начнутся аресты направо и налево, как в девяносто восьмом уже было, когда кружок Тютева разгромили.

Вавилу Степановича особенно поразил арест рабочих делегатов. Этакое вероломство! Выборные ведь от всего общества посланы, не разбойники какие-нибудь. Да и то взять в толк — сами же хозяева предложили уполномоченных избрать честь по чести. И вот на тебе — заарестовали! За что?

— Ох-хо-хо, нет правды на свете и не будет, видно, — тяжело вздохнул Вавила Степанович, вылезая из-за стола.

«Неужели не устоят наши? — думал Алешка, чувствуя, как при слове «наши» в душе у него зашевелилось еще неосознанное чувство гордости. — Теперь повидаться бы с Гришкой, да отец ни за что не пустит из дому, на ночь глядя».

— Тятька, что же теперь будет-то, — приставал между тем к отцу Федянька.

— А ничего, сынок. Перемелется — мука будет. Все опять пойдет по-старому.

— Не мука, мука мученическая, — вставила мать, высунувшись из чулана. — У Зыковых-то, бают, опять полиция была.

У Алешки дрогнуло сердце. Он потянулся за полушубком.

— Куда? — прикрикнул Вавила Степанович. — Не замай! Слушай ты ее, дуру старую. — Он нахмурил брови, покосившись в сторону чулана, и продолжал уже примирительно:

— Говорят, губернатор приехал. Завтра с утра на площадь, к дому управителя, пойдем. Прошение самому губернатору подадим, вот все и разрешится.

— Хрен редьки не слаще, — опять вставила мать из чулана. — Собака собаку не ест, а с тебя последние портки статут, того и гляди!

— Что ты понимаешь своим бабьим умом! — вскипел Вавила. — Скажет тоже! Чай, он, губернатор-то, самого царя-батюшки наместник, не какой-нибудь Гертум-управитель, а — власть предержащая. Не дарма приехал, дошли, значит, до него наши жалобы. Вот он и рассудит по правде… — Не замечая, что сам себе противоречит насчет правды, Вавила Степанович долго еще толковал о губернаторской справедливости, о царе-заступнике. Казалось, он самого себя хочет убедить, заговорить шевелящиеся в душе сомнения привычными словами. — Ну, ты ложись спать, — обратился он к Алешке, — а я пойду мерину сена задам.

Едва успел старший Буранов выйти из избы, как в окно тихонько забарабанили с улицы, Алешка боязливо поежился и приплюснул нос к холодному стеклу, руками загородив лицо от света. Под окном, в темной, густой синеве мартовской ночи маячила женская фигура, укутанная большим платком. Опрометью выметнулся Алешка за ворота. Перед ним стояла Аленка.

— Ты? Пошто? Да нет, постой, — совсем растерялся Алешка. — Вот что, у вас была полиция?

— То не полиция, солдат Ахтарка с товарищами заходили. По делу… — Она помолчала, как бы не решаясь говорить. — Слышь, Леша… — Аленкино лицо было совсем рядом, оно дышало пьянящим жаром, нестерпимо блестели ее большие темно-синие, как эта ночь, глаза. — Слышь-ка, ты собираешься завтра на площадь?

— А, ты, ты, Лена, пойдешь? — перебил он ее.

— Так вот, возьми это, — сказала она, не ответив на его вопрос. В руках у Алешки оказался плотно обернутый в бумагу сверток. Аленка торопливо заканчивала скупые наставления: — До завтра никому не показывай и не говори. Берегись! Сам понимать должен. Там, на площади, разыщешь Гришку, он скажет, что нужно делать. Понял? У-у, дуралей синеглазенький! — трепанула за чуб и — будто растаяла в темноте.

— Аленка!.. — Молчит Долгая улица, притаившись в настороженном сне.

5

Никогда еще Алешке не доводилось видеть такой огромной массы народа. Взобравшись на большую кучу почерневшего от копоти снега возле памятника Александру-«освободителю», он рассматривал пестрое волнующееся море голов.

Людской прибой накатывался из Большой Славянской, Никольской, Алексеевской, Златоустовской улиц, с Ветлуги и Демидовки, катился зыбью через площадь и замирал у парадного подъезда дома горного начальника.

Многие рабочие пришли на площадь по-праздничному одетые, с женами и детьми; лица их выражали то вдохновенную торжественность, то суровую настороженность. Молодежь сдержанно перекликалась скупыми словами приветствий, старики шли молча.

Беспокойный мартовский ветер гнал из-за Косотура пушистые, белые, как вата, облака; проносясь над площадью, они роняли редкие снежинки, на лица людей ложилась широкая тень, на площади становилось по-зимнему неуютно. Но тень пробегала, на колокольне собора искристо вспыхивал купол, и яркий солнечный свет заливал город, невольно заставляя людей думать о близкой весне, о ручьях с гор.

Алешка переводил взгляд с одного конца площади на другой, отыскивая знакомых. Вот от проходной завода плотной кучкой идут прокатчики, о чем-то оживленно переговариваясь. Алешка хотел было уже присоединиться к своим, но заметил неподалеку одно очень знакомое лицо — широкое, рябое и курносое. Несомненно, что лицо это могло принадлежать только Федорке Бисярину, его однокашнику. Три года назад Бисярины переселились с Долгой улицы на Кусинский завод, и сейчас Алешке было очень любопытно узнать, чего это вдруг Федорка оказался тут.

— Эй, Федорка, черт рябой, глянь сюда!

На Алешку зашикали со всех сторон:

— Чего орешь, не на игрище ведь пришел.

Но друзья уже толкали друг друга кулаками в грудь, радостно похохатывая.

— Экий ты стал битюг! Где работаешь?

— В чугунолитейном. А ты все у Франц Ваныча на побегушках?

Алешка насупился.

— Ну, ты смотри! Говори, какая нелегкая занесла тебя сюда?

— Да ведь я же не один, — захлебываясь от восторга, спешил поведать Федорка. — Как узнали у нас на заводе про вашу забастовку, сразу же решили поддержать. Вчера бросили работу, многие сюда подались, прошение горному начальнику принесли.

Между тем впереди, у подъезда большого дома, произошло какое-то движение, по толпе словно ветер прошел. Алешка с Федоркой бросились туда и кое-как протискались поближе к первым рядам. Тут Алешка неожиданно увидел отца. Вавила Степанович, одетый в новую поддевку и сапоги, стоял в группе пожилых рабочих, степенно переговаривавшихся между собой. Отойдя на всякий случай за спины впереди стоявших, Алешка огляделся вокруг: нет ли где поблизости Гришки Зыкова? Да разве в такой тесноте увидишь!

На балконе дома горного начальника появились нарядно одетые люди, некоторые — в военной форме. Толпа вздохнула и притихла.

— Смотри, — шептал Федорка, не отстававший от Алешки, — вон, в желтых шнурах который, это главный жандарм, да?

— Ротмистр Долгов, — кивнул Алешка. — Заарестовал наших полномочных — Филимошкина и Симонова. Слыхал?

Но Федорка не слушал, таращил глаза на балкон, где появлялось все новое и новое начальство. — Скажи, который тут губернатор?

— Должно быть, вон этот, передний, который всех выше, в фуражке. Молчи, сейчас говорить будет.

Но первой заговорила толпа. Сначала робко, затем все смелее и громче с разных сторон понеслись к балкону возгласы — то умоляющие, то гневные.

— Ваше превосходительство! Явите божескую милость! Отмените новые правила!

— Житья не стало, штрафы замучили!

— На прошение наше ответ дайте!

Возгласы сливались в сплошной рев, все труднее становилось разбирать отдельные голоса; огромная толпа подалась вперед, грозя снести дом, как сносит ветхую плотину полая вода.

— Молчать! — рявкнул губернатор Богданович, вцепившись тонкими пальцами в перила балкона. — Не могу я с вами со всеми разговаривать. Выберите несколько человек для переговоров.

— Да мы уж выбирали, а вы их — в тюрьму.

— Освободите наших уполномоченных! Нет таких прав, чтобы послов вязать!

— Кровопивцы!

С неожиданной резвостью губернатор скатился вниз, выбежал к подъезду, ухватил за бороду одного из стоявших в переднем ряду рабочих, потащил на себя.

— Пойдем-ка, я поговорю с тобой, мер-рзавец!

— Пропал теперь! — ахнул Алешка и скороговоркой пояснил Федорке: — Счастливцев это, из нашей прокатки. Такой отчаянный, все-то он вперед лезет… Смотри, смотри!

— Ну нет, ваше превосходительство, я еще не уполномоченный, чтобы меня за бороду таскать, — смело отпарировал Счастливцев и наотмашь отбил руку губернатора. Алешка видел, как его отец Вавила Степанович ухватил Счастливцева за плечи, отбросил назад, и толпа проглотила его.

— А-а… мать вашу!.. — похабно выругался Богданович, помахал ушибленной рукой, повернулся на каблуках и скрылся в дверях дома.

Толпа качнулась вперед, придвинулась к самым колоннам, подпиравшим балкон, зашумела, будто могучий сосновый бор в предчувствии бури. Снова понеслись возгласы. Откуда-то слева, перекрывая общий гвалт, раздался сильный голос:

— Товарищи! Не ждите милости от царского опричника. Мы требуем отмены кабальных условий! Требуем, а не просим!

Шум еще больше усилился. Алешка бросился было в ту сторону, вспомнив о Гришке, как вдруг с балкона полетели в толпу, словно большие снежные хлопья, белые листочки. Люди хватали их, озирались в поисках грамотных.

У Алешки будто сердце оторвалось, схватился обеими руками за грудь. «Фу! — отер варежкой выступившую на лбу испарину. — Тута, вот он, Аленкин подарок, за пазухой. Но как же быть с ним? Гришку бы увидать…»

Забыв про Федорку, Алешка направился в сторону собора, где толпа была пореже. Кругом раздавались негодующие голоса. Рабочие обсуждали листовку губернатора. «Приступить к работе», «сборища запрещаются», «будут рассеиваться военной силой»…

Военной силой? Что это значит? Только теперь Алешка, как и многие другие, обратил внимание на выстроившиеся перед собором длинные шеренги солдат с ружьями к ноге. Вдоль шеренги, по фронту прохаживался молодой щеголеватый офицерик с саблей наголо. Перед ним металась, не отступая ни на шаг, словно клуша с цыплятами, жена Филимошкина, за сарафан ее цеплялись две девочки.

— Отпустите моего мужа! — наступала женщина на офицера. — Кто мне детей кормить будет? Вы, что ли?

— Прочь! — сразу же надорвав жидкий голос, взвизгнул офицерик и оттолкнул женщину с детьми.

— Ах ты, кобылий хвост! Как ты смеешь детей трогать! — Филимошкина по-мужицки развернулась и влепила офицеру звонкую пощечину. Толпа грохнула хохотом и тут же смолкла: на балконе снова показался губернатор.

— Не галдеть! — он погрозил кулаком. — Я приехал не просьбы ваши разбирать, а усмирять бунт. Да, бунт! У меня в губернии должно быть тихо, — угрожающе сказал он и вытащил из ножен шпагу.

В тот же миг горнист заиграл непонятный Алешке сигнал. Как зачарованный, он смотрел на горниста с медным рожком у рта и незаметно для себя все ближе и ближе подходил к шеренге солдат. Неожиданно кто-то дернул его за рукав. Обернувшись, Алешка увидел хитро улыбающееся пьяное лицо знакомого солдата Ахтарки — соседского постояльца. От него крепко несло сивушным перегаром, так что Алешка невольно поморщился и отвернул лицо.

— Уходи живо, ать-два! Понимал? — шептал Ахтарка, косноязыча сильнее обычного. — Наша мал-мала стрелить будет, — зловеще предупредил он и поспешно скрылся.

Алешка, однако, ничего не мог понять. Только в груди у него что-то заныло, в коленях появилась противная дрожь и во рту сразу пересохло. Но он все еще не мог оторвать взгляда от горниста, уже кончившего играть и вытиравшего губы тыльной стороной ладони. В шеренге солдат произошло изменение: передние пригнулись, встав на одно колено и выставив винтовки, задние высунули дула винтовок над головами передних.

«Что же это они? Как сказал Ахтарка — «стрелять будем». Зачем это?» — мысли беспорядочно теснились в голове у Алешки. Надо было как можно скорее разыскать Гришку, разыскать немедленно — тогда все станет ясно.

Он повернул к парадному подъезду, где народ сгрудился еще теснее. Теперь толпа повернулась лицом к шеренге солдат, в напряженном молчании наблюдая за их артикулами. Алешке вдруг показалось, что между колоннами мелькнула долговязая фигура Гришки, и он заторопился.

И вдруг раздался треск, будто лопнуло огромное полотнище неба, и сильный удар в спину подтолкнул Алешку. Он споткнулся и упал. Быстро вскочил, инстинктивно метнулся за колонны, и в это время что-то снова оглушительно треснуло и раздались тонкие комариные голоса.

Оглянувшись, Алешка увидел множество бегущих людей. Середина площади как-то сразу опустела; густой человеческий поток прижимался к скверику у памятника Александру II и к немецкой кирке. Там и сям на снегу чернели бесформенные кучи тел, некоторые из них шевелились, расползались, оставляя за собой ярко-красный след. Красные пятна на снегу дымились, от них трудно было оторвать взгляд… Алешке хотелось кричать, кричать долго, протяжно, во всю силу легких, широко раскрыв рот. Но крик застрял у него в горле, затрудняя дыхание. Перед глазами плыли красные круги, мельтешили быстрые тени.

Один штрих этой невероятной картины особенно ярко запечатлелся в памяти у Алешки: он видел, как человек в длиннополой визитке, поднявшись с земли, обернулся лицом к балкону и, потрясая сжатыми кулаками, громко крикнул:

— Будьте вы прокляты, палачи! Мы вам припомним это! Придет день — и падет гром на ваши головы!

Оторвавшись от колонны, за которую он крепко держался, Алешка впервые с ясно осознанным чувством ненависти поднял глаза на балкон и… с ужасом увидел, как прямо в него целится из револьвера штатский человек с перекошенным от злобы лицом. И в тот же миг какая-то неведомая сила отбросила Алешкино тело в сторону, он упал и пополз вдоль ограды.

Раздался еще один залп. Он прозвучал уже не так громко, как первые, несколько выстрелов запоздало. Стиснув зубы, Алешка полз, пока не наткнулся на что-то мягкое.

— Гришка, Гриша, друг!

А Гришка лежал ничком на утоптанном снегу, подвернув под себя левую руку. Терпкий запах крови ударил в голову Алешке. Преодолевая слабость, охватившую все тело, он затормошил друга, зачем-то подул ему в лицо. Гришка открыл глаза, едва разжал спекшиеся губы:

— Леша… Убили меня, подлецы. Прости меня, Леша.

— Бог тя простит, — быстро зашептал Алешка. — Ты, может, того, встанешь?

— Нет, Леша, умираю. Ты… — Слабеющей рукой Гришка уцепился за воротник Алешкиного полушубка, чуть приподнял голову. В глазах у него вспыхнул последний отблеск жизни. — Ты запомни… Слышь, отомсти… Вот тут… — Рука его упала на грудь, голова глухо стукнулась о землю.

— Гришка! Не умирай! — казалось, на весь мир крикнул Алешка, но он едва лишь разжал губы — кричала его душа. Он выхватил из-под полы умершего друга красный, может быть, облитый его, Гришкиной кровью, сверток и — бросился бежать. Задыхаясь, на ходу рванул полушубок, полы его широко распахнулись и из-под них рассыпались, взвились подхваченные ветром голубые листовки, закружились над улицей. Алешка бежал, ничего не замечая.

Кто-то толкнул его в незнакомый двор, проводил в избу.

…Когда Алешка увидел распростертое на полу тело отца и хлопочущую над ним Аленку, он не удивился (он уже не мог больше удивляться), а только выдавил из себя одно слово:

— Убили?

Аленка подняла на него заплаканные глаза и резко побледнела: Алешка все еще держал в руках красный сверток.

— Он? — беззвучно спросила она.

Алешка не в силах произнести ни слова кивнул головой. Опустился рядом с Аленкой на колени, накрыл тело отца красным полотнищем, на котором горели слова: «За дело рабочего класса» — и положил голову на высокую отцовскую грудь…

Из соседней комнаты приглушенно, но внятно доносился басок Мирона Зыкова:

— Теперь ясно, товарищи. Просить нам у царя нечего. Только борьба, беспощадная борьба не на жизнь, а на смерть. К этой борьбе и призывает вас социал-демократическая партия. Близится великая гроза пролетарской революции, и мы уже слышим первые раскаты грома…

* * *

Вот о чем однажды мартовским вечером рассказал старый токарь Златоустовского завода Алексей Вавилович своему внуку Алешке.

Л. Татьяничева ТЕТЯ НАСТЯ Стихотворение

Здесь был в чести обычай древний:
Под медный колокольный звон
Плыл от деревни до деревни
Надрывный голос похорон.
Слезой глаза себе не застя,
Не морща строгого лица,
Умела плакальщица Настя
На части разрывать сердца.
Война сынов ее скосила.
Что жить, что нет — ей все равно.
Она по мертвым голосила,
Все слезы выплакав давно.
За стертый грош, за корку хлеба,
Да за посулы без отдач
Она в невидящее небо
Бросала свой протяжный плач.
А по ночам, в тоске гнетущей
О вдовах, сиротах скорбя,
Пеняла богу:
                   — Всемогущий,
Чем прогневили мы тебя?
Нет больше сил терпеть напасти —
Болезни, войны, недород…
…Круша основы самовластья,
Семнадцатый нагрянул год.
Еще горячий после боя,
Граненый штык зажав в руке,
Он нам принес в село глухое
Зарю на сломанном древке.
И от лица Советской власти
Вручил нам Ленинский декрет
О мире,
           о земле,
                       о счастье
На сотни и на тыщи лет.
Всей силой памяти нелгущей
Навек запомни:
                    Холод.
                            Темь.
Людей взволнованно поющих:
— «Кто был ничем, тот станет всем!»
Нестройно, радостно и смело,
Сминая натиск кулаков,
Мое село впервые пело
Победный гимн большевиков.
И каждый, словно к влаге колос,
Душой к грядущему приник.
…Звенел и Настин чистый голос,
Как полный звездами родник.
Омыв лицо слезами счастья.
И не скрывая слез своих,
Со всеми пела тетя Настя
О светлой участи живых.
Слова горячие, до жженья,
Лились раскованной рекой:
— «Добьемся мы освобожденья
Своею собственной рукой!»

П. Мещеряков В ТЫЛУ У БЕЛЫХ

Офицер стоял на подножке классного вагона и наблюдал за возбужденной толпой рабочих. Они пришли просить об освобождении арестованного председателя Совета Васенко. Чех, покручивая ус, слушал и молча улыбался. Молодой рабочий Саша не выдержал, растолкал локтями товарищей и, подойдя вплотную к офицеру, крикнул:

— Вы не смеете! У вас нет такого права! А не выпустите, мы…

Он не договорил. Офицер состроил презрительную мину, но тут же слащаво улыбнулся, предупредив угрозу:

— Господа рабочий! Нельзя так волновайтс. Наша уважайт Совецкую власть… — офицер поперхнулся и, не подобрав нужных слов, закончил неожиданно: — Карашо, завтра красный комиссар получайт свобода…

Офицер, звякнув шпорами, ушел в вагон. Рабочие помялись немного и начали расходиться. В депо делегатов ожидали с нетерпением.

— Ну? — встретил Сашу широкоплечий кузнец Лепешков.

— Накормили завтраками, — ответил с обидой парень и прошел к своему месту.

В депо третий день не было обычного ритма работы. Люди ходили хмурыми.

Лепешков, разглаживая украинские усы, подошел к Саше и приглушенно спросил:

— Может, так они, поканителятся, да и махнут на восток?..

— Может, — проговорил рассеянно слесарь.

В это время к Лепешкову подошел подручный Филька и шепнул на ухо:

— Дядя Леонтий, к тебе… — Филька многозначительно взглянул на закопченное окно.

Лепешков вышел. За вагонами стояла Соня. Необычный наряд и беспокойное выражение глаз девушки насторожили старого кузнеца. Соня из предосторожности говорила тихо.

— Хорошо. Сделаю надежно… — пообещал в ответ на ее слова кузнец.

Девушка скрылась. Лепешков вернулся в депо и стал к своему горну. Саша, почувствовав волнение Леонтия, пристал к нему с расспросами.

— Ну?..

— Что «ну»?.. — раздраженно ответил Лепешков. — В Никольском казаки появились. Вот тебе и ну…

Кузнец сердито шмыгнул носом, а затем кивком головы показал на эшелоны чехов.

— Эти что, завтраками кормят, лицемерят…

Саша отошел к себе и принялся опиливать подпилком зажатый в тиски кусок стали. «Казаки! В такое тревожное время? — спрашивал себя паренек. — Уж не есаул ли Титов привалил опять?» Саша решил потолковать с Лепешковым серьезно, но того не оказалось на месте. Не было и подручного Фильки.

* * *

Чехословацкое командование лицемерно заявляло о признании Советской власти. Под его крылышком съехавшиеся казаки в сговоре с городской буржуазией в ночь на 1 июня 1918 года в Челябинске свершили переворот. Комиссар Васенко не вернулся из штабного вагона. Он погиб безвестно.

Ночью прошли массовые аресты. Тюремные застенки были переполнены. Буржуазия ликовала. Секретаря Совдепа Гозиосского повстречал купец Ружанский в то время, когда он пересекал улицу. Ружанский торжествующе зарокотал:

— А-а… совдепщик! Прогуливаетесь?.. Хе-хе!..

Купец махнул рукой верховым казакам и, указав пухленьким пальцем на Гозиосского, процедил:

— Большевик!

Гозиосского схватили и отвели в мрачные застенки контрразведки, где уже сидели его товарищи члены Совета — Дмитрий Колющенко, Петр Тряскин, начальник штаба охраны города Михаил Болейко, его помощник Владимир Могильников и многие другие.

Член партийного комитета Софья Кривая или, как ее называли, «Товарищ Соня», переодетая в платье крестьянской девушки, скрывалась у знакомых. Она часто меняла квартиры, заметая следы. Соню искали, но безуспешно.

Осмысливая события, Соня думала про себя: «Они посмели обнажить меч на революционных рабочих. Они решили утопить пролетарскую революцию в крови. Подлецы! Надолго ли?.. Да, надолго, если будем сидеть сложа руки. Этого не должно быть. Либо погибнуть, либо защитить власть Советов!»

Буржуазия окончательно распоясалась. Казарменная площадь стала лобным местом. Здесь на пути следования в тюрьму, у мостика через ручей Игуменка, пьяные конвоиры со звериной ненавистью изрубили на куски рабочего Колющенко и его товарищей. Горожане были потрясены этим событием. Даже поп железнодорожной церкви после отпевания Колющенко, в книге об умерших записал: «Зарублен злодеями».

И хотя буржуазия грозила новой расправой тем, кто посмеет выступить против нее, Соня нашла в себе мужество дать клятву:

— Мы отомстим за вас, дорогие товарищи!

И Соня усилила работу. Она узнавала о лицах, избежавших ареста, устанавливала с ними связь, создавала кадры подпольщиков. Вскоре Филька, подручный кузнеца Лепешкова, с большой осторожностью пробравшийся в квартиру к Соне, сообщил:

— Дядя Леонтий велел передать, что поручение выполнил.

Соня благодарно улыбнулась, она поняла: кузнец организовал в рабочей слободке тайный склад оружия.

— Передай дяде Леонтию спасибо, — сказала Соня. — За заказом как-нибудь сама приду.

Соня узнала, что рабочий типографии Миша Преджелковский добыл типографский шрифт. Это совсем обрадовало ее. «Теперь можно и с народом разговаривать», — подумала она о печатании листовок.

Соня была не одна. У нее было много друзей: на мельницах и копях, на городской электростанции и плужном заводе, но больше всего в железнодорожном депо. В лицо Соня знала немногих — их называли десятниками, потому что каждый руководил своим десятком подпольщиков. Так лучше, безопаснее. В случае провала, малодушные не смогут даже под пытками выдать всей организации, ибо знают только людей своего десятка.

Во главе подпольной организации оказалась мужественная девушка с твердым характером — товарищ Соня.

* * *

Челябинск настороженно притих.

Буржуазия стремилась срочно отобрать у народа то, что было завоевано кровью, ценой многих жизней.

Шарообразный миллионер Архипов уже на другой день после переворота вместе с белогвардейскими молодчиками обходил свои былые владения. Не дожидаясь решения новой власти, он самолично отобрал переданную народу паровую мельницу. Перекатываясь на коротеньких ножках, миллионер грозно покрикивал на рабочих и администрацию больницы, разместившихся в доме, принадлежавшем ему.

— Я вам покажу нацилизацию! Вы еще запомните у меня, кто есть такой Архипов! Выселить большевистскую заразу! — указал он на больницу.

Больницу закрыли, помещение отобрали, инвентарь выбросили на улицу, врачи переселились на частные квартиры, где и вынуждены были принимать больных.

А белогвардейский штаб осаждали богачи. Торгаш Борщевский пожаловался на библиотеку, разместившуюся в помещении магазина.

— Выселить в 24 часа! — взревели в штабе.

Книги перевезли в соседнюю школу, свалили грудой. А на другой день на помещении, где была раньше библиотека, появилась вывеска: «Торговля мылом Борщевского».

Так же, как с библиотекой, поступили с кооперативной столовой: Бардские вернули себе бани… На предприятиях сотнями увольняли рабочих, заподозренных в сочувствии большевикам. Днем и ночью по рабочим слободкам бродили белогвардейские шайки во главе с офицерами. Они врывались в мирные семьи, перерывали все в сундуках, били мебель, рылись на сеновалах, искали крамолу. В тюремные застенки бросали все новых и новых людей. Нарастал ропот не только в рабочих слободках, но и среди тихих мещан.

Из деревень под конвоем непрерывно шли партии арестованных. За ними на заморенных лошаденках и пешком тянулись ходоки. Они шли с общественными приговорами в защиту сельчан. Ходоки обивали пороги учреждений, валялись в ногах победителей, умоляли и заверяли: арестованы честные люди, от них не было вреда обществу, — но их никто не слушал.

— Да что ж это такое? — чесали затылки ходоки. — Людей безвинных в тюрьму… Да где же справедливость?

По ночам на телеграфных столбах и заборах неведомо кем расклеивались листовки. Они призывали к сплочению всех трудящихся и восстановлению единственно справедливой народной власти — власти Советов.

Листовки подбадривали тех, кто растерялся, вселяли в них силы и веру в победу, своим появлением доказывали, что борьба с извечным врагом не окончена.

— Ой, и зубастый же кто-то!.. Смельчак! А слова-то, слова какие, вот где правда-то!.. — говорили те, кто натыкался на листовки.

Потайными путями устанавливали ходоки связь с подпольщиками и сами вставали на путь смелой борьбы с врагом. У Сони появились связи с деревней. На селе возникали десятки своих подпольщиков.

* * *

«Комитет народной власти» — так назывался новый орган буржуазии. С первых же дней переворота комитетчики приступили к формированию белой армии. На призыв к добровольной записи в армию отозвались только сынки купцов, кулаков, богатеньких казаков и поповские детки. Барчата обрядились в военную форму чужестранцев, нацепили на плечи золотые погоны, позвякивая шпорами, форсили среди гимназисток и епархиалок. Подражая папашам, они трясли кошельками в пивных, устраивали там дебоши.

Красная Армия, потерпев в начале поражение из-за неожиданного выступления хорошо вооруженного чехословацкого корпуса, вскоре оправилась и начала теснить противника. Не чувствуя поддержки в массах, белогвардейские власти перешли к системе мобилизации. Не желая служить в белой армии, крестьяне укрывались в лесах, строили шалаши в заросших камышом болотах и там спасались. Тех, кто не успевал укрыться, везли на мобилизационный пункт под конвоем.

Соня учла момент. Она решила, что надо взять под свое влияние этих людей.

— Рита! — обратилась Соня к сестре. — Надо обеспечить агитацией новобранцев. Люди должны знать, куда и зачем их гонят…

Соня долго поучала сестру, как надо работать среди новобранцев, какие затрагивать вопросы, наиболее близкие и понятные крестьянам. Рита в тот же день совещалась с товарищами по нелегальной работе, попавшими под мобилизацию. И вот началась смелая и ответственная работа на призывном пункте.

Агитаторы раскрыли новобранцам смысл белогвардейской авантюры. Грамотеи тотчас же засыпали редакцию белогвардейской газеты анонимными письмами. В них они писали:

«Вы гоните нас с оружием в руках на защиту буржуев. А того не подумали, что мы плохие защитники — в тюрьмах сидят наши отцы. Освободите отцов, а тогда мы еще подумаем…»

Как шмели, загудели новобранцы на сборном пункте во дворе Красных казарм. Кричали открыто, что хватит воевать и без того-де навоевались с немцами, а тут еще затеяли междоусобицу, гонят на драчку брата против брата.

— Не пойдем воевать! — громче всех кричал рябоватый паренек с большим ярким, как огненное пламя, чубом. — Кого идете защищать? Сидора Митрофановича? Так у него ж мельница, богачество… Такому-то Советская власть поперек живота. А вы? Чего вам большевики плохого сделали? Ничего…

— Правильно!

— Дело говоришь, — шумел разноголосый хор.

— А коли дело, то и нечего раздумывать! Бей гадов!

Белогвардейские офицеры, что стояли в стороне, заслышав дерзкий призыв, метнулись к смельчаку, но новобранцы прикрыли его живой стеной и загудели.

— Бей золотопогонников!

Офицеры струхнули, кинулись бежать, но их нагоняли и срывали с них погоны. По телефонным проводам от дежурного понеслась весть:

— Бунт! Помогите!

Быстро появились две роты сербов и с винтовками наперевес двинулись на бушевавшую толпу.

— Бунт! — ревел офицер. — Подать зачинщик!..

Сербы выхватили из толпы двух пареньков и поволокли к стенке. Новобранцы кинулись на выручку товарищей с криком:

— Не смейте!..

Сербы оттеснили толпу прикладами, вскинули ружья. Новобранцы в страхе шарахнулись вспять. А в это время раздалась команда: «Пли», послышался ружейный залп. Два молодых паренька, точно подкошенные, свалились наземь. Один из них, истекая кровью, вскочил и крикнул:

— Да здравствует Советская власть!

В тот же миг взбешенный офицер добил смельчака прикладом винтовки. Шумевшую толпу разогнали штыками.

А на другой день в город прибыл белогвардейский главнокомандующий Гришин-Алмазов. Узнав о событиях предыдущего дня, он разразился гневом:

— Приказываю, — орал командующий. — Приказываю господам офицерам не уговаривать, а расстреливать всех большевистских агитаторов бестрепетно и беспощадно на месте.

Право расстрела без суда и следствия усложнило работу подпольщиков. Она стала проводиться более осторожно.

* * *

Время летело быстро. Приближалась осень. Пережитый день стоил месяца мирного времени.

С каждым днем слышней раздавался голос подпольщиков. Белогвардейская охранка сбилась с ног в поисках истоков крамолы. Переодетые шпики шныряли по кинотеатрам, клубам, пивным. Конные разведчики просеивали пригородные перелески, разгуливали по полям и лугам, изучая отдыхающих на лоне природы. Хватали всех подозрительных и отводили в контрразведку.

Несмотря на опасность, десятки собирались в потайных местах, обсуждали дерзкий план нападения на тюрьму, готовились к вооруженному восстанию.

Начались первые провалы. Шпики выследили рабочий десяток на мельнице «Петроградского акционерного товарищества». Аресту подверглись трое. При обыске у них обнаружили пишущую машинку и повестки с приглашением на собрание в бору у каменоломен. В повестке указывались основные вопросы: о товарищах в тюрьме и вооруженном восстании.

Соня негодовала на руководителя десятка. Она использовала этот случай, чтобы усилить конспирацию среди подпольщиков. Работать становилось с каждым днем опаснее.

Члены профсоюзов потребовали созыва рабочего съезда Челябинского района. Он состоялся в августе 1918 года. Многие участники съезда были членами нелегальной большевистской организации.

От комитета новоявленной власти присутствовал маститый меньшевик Самодуров. Он исполнял обязанности инспектора по труду. В своем выступлении приспешник буржуазии старался убедить рабочих, что не дело профсоюзов заниматься политикой, но его никто не слушал. Рабочие отказались от ограничения деятельности профсоюзов только экономической борьбой. В выступлениях делегаты единодушно осуждали предательство меньшевиков и эсеров. Гневно говорили о их очень тяжелом положении.

— Заводчики выбрасывают нас сотнями на улицу, заставляют голодать семьи, снижают зарплату, ввели каторжный рабочий день. Наши лучшие товарищи в тюрьмах. Власти на стороне богачей. Жизнь стала невыносимой, так долго не должно продолжаться. Надо бороться…

В бурной перепалке с прислужниками буржуазии делегаты съезда показали, что, несмотря на победу контрреволюции и репрессии, рабочий класс грозен, он представляет такую силу, с которой следует считаться. Делегаты постановили:

«Немедленно привести все союзы рабочих и служащих Челябинского района в боевую готовность для защиты своих интересов и объединения рабочего класса»[1].

Делегаты выразили единодушный протест против гонений и повальных арестов за политические убеждения, потребовали освобождения всех томившихся в застенках большевиков. Для оказания материальной и юридической помощи пострадавшим семьям и арестованным организовали Красный Крест и Бюро юридической помощи.

После съезда в профсоюзах начались сборы денежных средств, вещей, продуктов.

— Съезд показал, — говорила Соня товарищам по работе, — рабочие с нами. Верьте в свои силы, боритесь мужественно — и мы победим!

В осиротевшие семьи на рабочие окраины приходили незнакомые люди. Они принимали самое теплое участие в семейном горе. Товарищи вселяли надежду на освобождение из неволи главы семьи. Они приносили подарки детям: продукты, одежду. Это о них заботилась Соня, Рита и их товарищи — большевистская организация.

* * *

К осени 1918 года по Зауралью и Сибири перекатывались стихийные бунты, забастовки, восстания. Через Уральские горы звериными тропами, преодолевая топи, горные хребты, скалистые ущелья, испытывая голод и лишения, под командой легендарного командира Блюхера шел многотысячный Южноуральский партизанский отряд на соединение с Красной Армией. За ним на многие километры тянулся обоз с мирным населением: тут были старики и старухи, молодые женщины и дети. С собой они везли домашний скарб, птицу, вели привязанных к бричкам и телегам коров, коз… Троичане и верхнеуральцы, челябинцы и белоречане — все те, кто не мог мириться с господством белых, уходили на запад. Жители многих поселков, побросав насиженные веками места, влились в партизанские отряды и, укрываясь в глухих уральских лесах, устраивали неожиданные для белых налеты. Белые неистовствовали. Жителей Кирсы за сочувствие партизанам военные власти распорядились выселить из поселка, а их жилища, имущество, скот и землю отобрать… По деревням и селам разъезжали карательные отряды, наводя на жителей страх и ужас. Заподозренных в связи с партизанами расстреливали без суда и следствия. Стихийное движение рабочих, крестьян и беднейшего казачества нуждалось в усиленном большевистском руководстве.

Помощь от ЦК партии пришла скоро. Еще в период революции 1905 года, а затем в начале 1917 года много поработал среди уральских рабочих талантливый организатор Я. М. Свердлов. По инициативе В. И. Ленина ЦК РКП(б) поручил ему, как человеку, знающему Урал и его людей по своей прошлой революционной деятельности, наладить нелегальную работу во вражеском тылу.

Свердлов выехал в прифронтовую полосу Уральского фронта и развернул энергичную работу по руководству подпольем в тылу у белых. Сообщая Омским большевикам о своих первых шагах, он писал:

«Для постановки работы я организовал технический аппарат в Пермском направлении. Для работы оставлено в Перми для передачи Вам 500.000 рублей… Для работы в районе Челябинск — Екатеринбург послал двух работников…» В другом письме он сообщал, что «теперь решили создать Сибирское Бюро ЦК из 5 человек… Принимаем меры к постановке прочной связи с вами… Возможны временные неудачи, но значения они не могут иметь. Мы победим! Установим прочную связь, и работа пойдет полным ходом. Привет всем Вам от всех нас. Я. Свердлов»[2].

Челябинск, как важный стратегический пункт и более провинциальный город в сравнении с Омском, ставшим столицей белогвардейского правительства, был избран центром нелегальной работы межобластного Урало-Сибирского комитета РКП(б).

Осенью в Челябинск прибыла группа нелегальных работников; среди них были Залман Лобков, по нелегальному паспорту Голубев Борис Яковлевич, Масленников и другие. Лобков выделялся интеллигентной наружностью, галантными манерами, изысканной речью. Все это маскировало его истинное положение в обществе. Неслучайно он носил партийную кличку «Буржуйчик».

Лобков быстро нашел Соню и предъявил ей свою партийную явку. Вскоре они вместе взялись за расширение подпольной работы и активизацию ее. С этой целью были использованы все легальные возможности. Прежде всего был создан Челябинский городской комитет РКП(б) под председательством портного «Союза Иглы» Вениамина Гершберга. В партийном комитете Соня стала секретарем и руководителем отдела Красного Креста. На Челябинских копях (ныне г. Копейск) создается районный комитет партии. Там подпольщики использовали правление профессионального союза горняков. Члены этого правления одновременно являлись членами нелегального райкома партии, председателем которого был шахтер Якимов Василий, а секретарем Голубцов Семен. Кроме того, в нелегальный комитет входили: Полещук — заведующий отделом связи, Царегородцев Федор — заведующий отделом снабжения, Вдовин Михаил — заведующий отделом Красного Креста. Так же был законспирирован Железнодорожный райком партии. Здесь он существовал под видом легальной «Кассы взаимопомощи стрелочников», членами которой состояли до 500 человек. Руководили железнодорожным комитетом РКП(б) Тихонов Михаил, Микадзе Алексей и Замятин Михаил.

Большевистская организация по-прежнему разбивалась на десятки. Возглавляли десятки самые разнообразные лица. Тут и шофер автороты Карабанов Маркел и солдаты Поспелов, Савин-Кузберетский, рабочие Ветров, Николаев, Ботов Иван, Смирнов Иван и банковский служащий Скребков Федор, по партийной кличке «Орлик». Подпольные десятки были созданы на всех предприятиях города Челябинска и по линии железной дороги: Каясан, Шумиха, Мишкино и др. Во всех промышленных центрах Южного Урала — Златоусте, Симе, Миньяре, Кыштыме, Троицке — и в сельской местности были свои подпольные группы. Через Челябинск осуществлялось распределение работников, денежных средств, нелегальной литературы, инструктаж по работе.

Несмотря на террор, преследования, шпионаж, рабочие, беднейшее крестьянство и трудовое казачество, рискуя жизнью, пополняли партийные ряды. Организация вросла быстро. С каждым днем все больше расширялись связи с подпольем Сибири и Урала.

* * *

Приближалась первая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. С фронта доносились вести о победах Красной Армии. Рабочие радовались. В рядах буржуазии нарастала тревога. Соня и Лобков обсуждали вопрос о том, как лучше отметить знаменательную историческую дату, как еще больше сплотить рабочих, вселить уверенность в неизбежность победы Советской власти во всей России.

— Хорошо бы организовать забастовку, — предложила Соня.

Смелая мысль! Лобков уцепился за нее. Решили посоветоваться с железнодорожниками.

На совещание собрались в депо, в старом вагоне, под охраной надежных патрулей. Присутствовал актив. Мысль о забастовке была одобрена единодушно. Участники совещания приняли текст юбилейной листовки и разошлись.

…Настало 7 ноября — день пролетарского праздника. Рабочие депо вышли на работу как обычно. Вдруг в цехах появились агитаторы с листовками и газетами. Раздался призыв: — Да здравствует первая годовщина Великой пролетарской революции! Да здравствует Ленин! Да здравствует Советская власть! Товарищи! Комитет большевистской партии призывает вас отметить наш великий праздник. Пусть не будет среди нас трусов и маловеров!..

— Бросай работу! Бастуем! — дружно поддержали рабочие.

Призыв агитаторов вызвал всеобщий революционный подъем. Тревожно загудел гудок. Свыше тысячи человек прекратили работу. К забастовщикам из депо присоединились служащие кооперативов, частично столлевцы. Белогвардейские власти всполошились.

В 9 часов утра генерал гарнизона Трегубов издал строгий приказ: по гудку немедленно явиться в цехи и приступить к работе. Генерал угрожал ослушникам военно-полевым судом.

Гудок был дан, но в депо возвратилось лишь до трех десятков трусов. Остальные продолжали бастовать. К вечеру поступило не менее грозное телеграфное распоряжение: всех не вышедших на работу уволить и предать суду.

Генерал выполнил угрозу: на другой день уже с утра при входе в депо висели списки предназначенных к увольнению. В мастерские ввели вооруженных солдат. Военно-следственная комиссия приступила к расследованию обстоятельств забастовки. Десять дней изматывала она допросами рабочих. На вопрос следователей о причинах ухода они с гордостью отвечали:

— Праздновали годовщину пролетарской революции!

Все дни работы комиссии сопровождались массовыми обысками квартир и арестами. Рабочих хотели запугать, но они держались стойко и не выдали организаторов забастовки.

Следственная комиссия отобрала 70 человек наиболее активных забастовщиков для выселения из города. Остальные рабочие допускались к работе после письменного обязательства подчиняться распоряжениям администрации. Недостающих рабочих заменили военнопленными.

И вот настал день отправки участников забастовки в ссылку. Под усиленным конным и пешим конвоем их повели на станцию. На улицах города тотчас же стихийно вспыхнула демонстрация солидарности с участниками Октябрьских торжеств.

Этап провожали на станцию около десяти тысяч человек. При посадке в вагоны провожающие передали ссыльным столько бубликов, сдобы, сушек, сыру, колбасы и сластей, что этого могло хватить всему этапу на месяц.

Три дребезжащих медных звонка. Поезд медленно начал отходить со станции. А люди все еще стояли на перроне, махали платками, шапками, смельчаки кричали:

— Товарищи! Не падайте духом, вызволим!

Радовались успеху Соня и Лобков. Забастовка показала, что рабочие не сложили оружия, полны готовности бороться за власть Советов.

* * *

Лобков Залман, Кривая Софья, Гершберг Вениамин и Григорьев Алексей — преданные революции, волевые, беспредельно смелые и бесстрашные люди — блестяще справились с организацией хорошо налаженного большевистского подполья.

После забастовки железнодорожников подпольная работа под их руководством приняла еще больший размах. Основные задачи оставались прежними: разложить вражеский тыл, подготовить массы к вооруженному восстанию и восстановлению Советской власти. С этой целью в декабре 1918 года была проведена городская конференция подпольщиков. На ней был создан Военно-революционный штаб под руководством Лобкова. Штаб тотчас же начал интенсивную подготовку вооруженного восстания. Этот штаб возглавил разветвленную по Южному Уралу сеть вооруженных строевых дружин. В городах, на станциях, рудниках, копях, в сельской местности создаются новые склады оружия. В Челябинске подпольная дружина насчитывала до 300 человек, готовых по первому зову выступить на свержение белой власти. Военно-революционный штаб расположился в квартире рабочего г. Челябинска Николая Образцова в железнодорожном поселке Порт-Артур. Никто из подпольщиков не знал, что хозяин нелегальной квартиры военного штаба — тайный агент белогвардейской контрразведки.

Усиливается партизанское движение. В Южноуральских горах укрывались рабочие партизанские отряды. Они разбирали полотно железной дороги, взрывали мосты, устраивали крушения поездов. Для охраны железнодорожного пути партизаны отвлекали значительные силы белогвардейских войск.

При Военно-революционном штабе была своя разведка. Разведчики проникали в белогвардейские учреждения, похищали секретные документы, узнавали планы и замыслы военного командования, ухищрялись на глазах белых получать оружие и направлять его в партизанские отряды, осуществляли побеги большевиков из тюрем.

Большевистская организация выделила специальные группы товарищей для работы среди солдат. В воинских частях создаются полковые и ротные революционные комитеты, в части и подразделения посылаются на службу подпольщики. Они усиленно разъясняют солдатам, чьи интересы защищает белая армия. Челябинские подпольщики усилили помощь южноуральским нелегальным организациям. На места послали своих представителей. Так, в Троицк для работы была послана большая группа челябинцев. Там из них была выделена специальная пятерка для работы среди военных. Но особенно большую работу среди военных провела группа, руководимая Ритой Костяновской.

В Челябинске стоял белогвардейский полк имени Т. Шевченко. Группа агитаторов через полковой и ротные комитеты добились сочувственного отношения солдат к большевикам. Об этом узнало военное командование. Полк решили разоружить и переформировать. Предупрежденные большевиками солдаты не пошли на разоружение, оказали сопротивление. Тогда полк отправили на фронт в распоряжение верных Колчаку каппелевских частей. И эта мера не спасла положения. Прибыв на фронт 1 мая 1919 года вблизи ст. Абдулино, солдаты перебили своих офицеров и, прихватив соседние полки, перешли на сторону Красной Армии. Они открыли фронт для красных. В результате этого прорыва была разгромлена сильная дивизия колчаковцев. Полк украинцев, переименованный в полк им. Ленина, затем успешно боролся с колчаковцами до полного их разгрома.

Это был результат работы челябинских подпольщиков и, в частности, Риты Костяновской — неутомимой пропагандистки и связистки подполья.

Челябинск являлся узлом железных дорог. Поэтому подпольщики обратили серьезное внимание на дезорганизацию транспорта в этом районе.

Помощник коменданта станции Челябинск Петр Широков, по кличке «Орел», являлся членом большевистской организации. В Военно-революционном штабе он был начальником красной контрразведки. Широков и его помощник Чикишев (по партийной кличке «Марс») умело получали сведения о передвижении воинских грузов, частей войск, о снабжении белой армии. Через них же партийная организация приняла все меры к тому, чтобы дезорганизовать работу вражеского транспорта. Железнодорожники задерживали эшелоны с вооружением и боеприпасами, хлебными и другими грузами, загоняли поезда в тупики, похищали оружие и направляли его в распоряжение большевистской организации. Они выводили из строя паровозы, медленно ремонтировали вагоны.

Большевистская организация дезорганизовала добычу каменного угля на Челябинских копях. При поддержке шахтеров там был создан специальный подрывной отряд. Он имел оружие, бомбы, динамит для взрыва шахт и котлов. Следуя указаниям подпольного комитета, шахтеры саботировали все распоряжения администрации. Колчаковцам не удалось наладить добычу угля. Она падала из месяца в месяц.

Особенно большое значение в разложении белогвардейского тыла на Южном Урале имела Симско-Миньярская организация большевиков. Челябинский комитет осуществлял связи с ней через товарищей Жилова, Новикова и Грачева. Симские и миньярские большевики сформировали два крупных партизанских отряда, оперировавших в горах. Партизаны держали связь с частями Красной Армии.

Челябинские подпольщики были тесно связаны с большевистскими организациями Омска, Ново-Николаевска, Тайги, Тюмени, Петропавловска, Красноярска, Екатеринбурга, Уфы. Лучшими связистами были Соня Кривая и Рита Костяновская. Соню не раз посылали на Всесибирские конференции представителем подпольных организаций.

Усилена была работа и в профсоюзных организациях.

Деятельность Южноуральского подпольного центра, руководимого Соней Кривой и Лобковым, была разнообразной и плодотворной. Идея Всеуральского вооруженного восстания становилась все более реальной. Оно намечалось в ночь на 12 апреля 1919 года в момент «пьяной пасхи». Планом предусматривалось одновременное выступление в Челябинске рабочих завода «Столль и К°», железнодорожников, 41-го стрелкового полка, артиллерийской части, шахтеров и прибывших из сельской местности членов подпольных организаций. Во время восстания в первую очередь предполагалось захватить станцию Челябинск, освободить из тюрьмы всех заключенных большевиков и сочувствующих, вооружить их. 41-й стрелковый полк должен был захватить военные склады с оружием, осуществить арест белогвардейских властей и восстановить в городе власть Советов.

Неожиданный провал Челябинской, а вслед за ней Екатеринбургской большевистских организаций сорвал осуществление этого смелого плана восстания.

25 марта 1919 года был арестован Образцов. Сын потомственного рабочего-жестянщика не вызывал у подпольщиков никаких подозрений. Он возглавлял боевые дружины. Ему были известны многие руководители подполья. Оказавшись в лапах контрразведки, Образцов выдал руководителей подполья.

28 марта было арестовано в Челябинске, на копях и в сельской местности 66 коммунистов. Среди них оказались Лобков, Гершберг, Григорьев, Лепешков, Берестов, Широков, Жилов, Новиков, Грачев и многие другие.

Рита успела скрыться в деревне.

Соня не знала о провале партийной организации. В эти дни она находилась в пути: возвращалась после объезда сибирского повстанческого фронта. В организацию Соня везла радостную весть — ширилось партизанское движение в Сибири.

Соня прибыла в Челябинск в ночь на 29 марта и, как обычно, явилась на конспиративную квартиру. Квартиру тотчас же окружили солдаты. Соню арестовали. При обыске белогвардейцы обнаружили подпольную типографию, заготовленные паспорта, литературу и другие обличительные документы. Смелая революционерка оказалась в руках белых.

По глухим улицам и переулкам города вели безоружную девушку под усиленным конвоем солдат и офицеров.

* * *

Колчаковцы были беспощадны к арестованным. Копейских рабочих Полещука, Голубцова, Якимова, Демина и других уже при аресте подвергли шомполованию и порке плетьми. Рабочий Демин рассказывал впоследствии, что на Тугайкульских копях в коридоре штаба были установлены два столба с березовой перекладиной, на которой арестованных подвешивали и пороли.

Дыба! Так пытали только 200—300 лет назад во времена средневековой инквизиции.

В комендатуре челябинской контрразведки арестованных подвергали самым жестоким пыткам. В тюрьму приводили всегда избитых людей.

«У приводимых из контрразведки, — вспоминал Полещук, — на спинах от ударов плети или шомпола зияли черные полосы запекшейся крови… У многих были перебиты кости в ногах, а некоторые имели совершенно черный цвет лица, это те, которых били несколько раз до потери сознания, выносили на двор, обливали водой и ставили в снег головой. Приемов у палачей было много, которые в одинаковой степени применялись как к мужчинам, так и к женщинам».

Арестованные держались стойко, и ни один из них не выдал товарищей, оставшихся на свободе.

С исключительным мужеством и самообладанием держала себя на допросах Соня. Белогвардейские следователи знали о ее руководящей роли в организации и потому были особенно беспощадны к ней. Они хотели заставить заговорить девушку-революционерку. Ее спрашивали:

— Софья Кривая, вы состояли в партии большевиков?

— Да! — с гордостью отвечала девушка.

— Кто еще состоял в организации?

— Я отвечать не буду!

И тогда взбешенные палачи начинали дико истязать Соню. Потом начинался допрос обессиленной девушки сначала. Горели ненавистью глаза героини-революционерки, но она неизменно твердила одну и ту же фразу:

— Бейте, палачи, не скажу!

Еще мучительнее были пытки тогда, когда Соню сводили глаз на глаз с Лобковым. При нем начинали истязать девушку. Они знали, что весь клубок, все нити подполья были в его руках. Палачи рассчитывали, что руководитель большевистской организации поддастся чувству жалости и заговорит.

Лобков видел, как кровавые рубцы от ран покрывали тело девушки. Он содрогался от боли, щемило сердце, он был полон ненависти к палачам, но… Соня молчала, молчал и Лобков.

Тогда палачи начинали шомполами бить Лобкова на глазах девушки. От нечеловеческих страданий юноши у Сони разрывалось сердце, она ощущала каждый свистящий взмах шомпола. Ей хотелось броситься к Лобкову, сказать слова утешения, но кругом стоял конвой, злобно следили за ней палачи. Соня отворачивалась. Лобков молчал. Молчала и Соня.

А когда офицеры из контрразведки уставали истязать, двое истекающих кровью большевиков обменивались взглядами: в них была гордость друг за друга, одобрение, ласка. Лобков и Соня ясно отдавали себе отчет: они обречены, их неизбежно ожидает смерть.

Их мучительные пытки в контрразведке продолжались долго.

Вот что рассказывал впоследствии Лобков товарищам по камере:

— Мы уже знали заранее, когда будут избиения, так как в этот день контрразведчики из тюрьмы по телефону вызывали своих знакомых к определенному часу, говоря, что сегодня будет «представление». Меня били несколько раз шомполами, нагайками, кулаками, пинками и чем угодно, а после потери сознания отливали водой и снова били. В общем это было что-то кошмарное.

Пытки не сломили железной воли и дисциплины большевиков. Враги не узнали о товарищах на свободе и их работе.

* * *

14 апреля 1919 года всех арестованных под усиленным конвоем отправили в Уфу. Их везли на верную смерть. Соня, несмотря на нестерпимую боль после истязаний, вела себя бодро, рассеивала тяжелое настроение товарищей, добивалась, чтоб они перед смертью были такими же бодрыми и бесстрашными, как на допросах. Соня запевала революционную песню. Ее подхватывали другие. По песне люди на станциях узнавали о секретных пассажирах. И вот неведомыми путями к узникам попадали записки. Их часто писали каракулями, на обрывках газет белогвардейские солдаты. Они заверяли, что когда попадут на фронт, то перейдут на сторону Красной Армии.

В Уфе челябинских коммунистов изолировали в застенках мрачной тюрьмы. Новые пытки и истязания ничего не дали палачам. Затем начался военно-полевой суд. Три дня тянулась судебная процедура, хотя судьба всех была заранее предрешена. Суд приговорил большинство к повешению, а остальных к многолетним каторжным работам.

Вот он, документ белогвардейских палачей. Его нельзя читать без ненависти и презрения.

«В судебном заседании от 12 до 15 мая 1919 года в г. Уфе, — говорится в приговоре белогвардейского военно-полевого суда при штабе западной армии, — рассмотрев дело о 66 коммунистах по обвинению в том, что в начале 1919 года (по март месяц) во время войны с Советской властью в г. Челябинске и Челябинском уезде составили преступное общество, именовавшееся «Российской Коммунистической партией большевиков», заведомо поставившее целью своей ниспровержение, путем вооруженного восстания, существующего в России ныне государства и общественного строя, замену его Советской властью и коммунистическим строем и заведомо имевшее в своем распоряжении средства для взрыва и склады оружия, причем для достижения указанной цели организовали ряд конспиративных ячеек (так называемых десятков) среди войск, рабочего и сельского населения, связанных между собой общим руководством центрального военного отдела сообщества г. Челябинска (так называемого Военно-революционного штаба), от которого-получали руководящие указания, инструкции, деньги, оружие и взрывчатые вещества.

Помимо сего, из них обвиняются:

1. Голубев, Григорьев, Гершберг и Софья Кривая в том, что, руководя деятельностью своего сообщества и организовав связь сообщества с правительством Советской России и подобными же сообществами в гор. Омске, Екатеринбурге и др., занимались провозом из Советской России на потребности сообщества крупных сумм денег, снабжая деньгами его членов, передавали таковым руководящие распоряжения и инструкции от Советского Правительства, собирали и пересылали означенному Правительству сведения военного характера, приготовляли для безопасного проезда членов сообщества с территории Советской власти подложные паспорта, неоднократно составляли, печатали и распространяли прокламации и брошюры, призывающие к ниспровержению существующего государства и общественного строя.

Суд постановил: Голубева (Лобкова — П. М.), Гершберга, С. Кривую, Лепешкова, Синцова, Тихова, Якишева, Царегородцева, Полещука, Берестова лишить всех прав состояния и подвергнуть смертной казни через повешение»[3].

Дальше в приговоре определена суровая мера наказания для остальных участников большевистского подполья: повешение, расстрел, каторга.

В ночь с 17 на 18 мая открылись камеры смертников. Большевиков выводили на расправу. Уже в коридоре их дико избивали. Выходившие во двор были окровавлены.

Приговоренных к смерти выстроили в ряд у стены тюрьмы. Расстреливали пьяные казаки. Раненых добивали прикладами, рубили шашками, отрубали руки. В камерах заключенные слышали стоны: «Кончайте скорее!»

«Два часа шла кровавая расправа белогвардейцев над коммунистами, — свидетельствует очевидец. — Наконец все стихло. Послышался скрип ворот и грохот двуколок: это увозили мертвых. Поутру пришедшим в тюрьму с передачей был виден кровавый след, идущий от тюрьмы далеко по мостовой. Изрубленный труп Лобкова палачи увезли на гору и незарытым бросили в старые окопы».

Так героической смертью, смертью бесстрашных в эту ночь погибли Соня Кривая, Лобков, Гершберг, Григорьев, Лепешков, Скребков, Смирнов, Кудрявцев, Ветров, Преджелковский, Джарговский, Комеляк, Берестов, Черепанов, Синцов, Зыков, Отрыганьев, Широков, Масленников, Тихов, Якимов, Сазонов, Горшков, Петряков, Лихачев, Жилов, Новиков, Грачев, Туликов, Чикишев.

Деятельность Южноуральского большевистского подполья показала, что революционный закал в трудящихся массах велик и они готовы на вооруженное восстание. Вот почему вскоре же после ареста челябинских коммунистов генерал Ханжин разразился суровым приказом:

«В тылу, — говорилось в нем, — находятся преступные лица, которые ведут агитацию за восстановление власти большевиков. Приказываю всем гражданам сел, деревень и станиц немедленно арестовывать и доставлять военным властям всех бунтарей — большевиков и агитаторов. Немедленно сдать все оружие военного образца. Подчиняться начальникам отрядов, посылаемых мною для водворения порядка.

Войскам приказываю беспощадными мерами водворить порядок и спокойствие в селах, деревнях, станицах. Жители, которые будут виноваты в укрывательстве, участии или хранении оружия, — будут расстреляны, их имущество и дома сожжены…»

Посланные карательные отряды, выполняя этот приказ, не стеснялись в средствах для наведения «порядка и спокойствия».

1919 год был годом кровавых испытаний. В этот год челябинские рабочие, весь южноуральский пролетариат, беднейшее крестьянство понесли много жертв. Стремясь задушить рабочее движение, борьбу трудящихся за власть Советов, белогвардейцы применяли самые ухищренные пытки: выкалывали глаза, выжигали звезды на теле, сжигали людей заживо на кострах.

В декабре 1919 года заключенные Александровского централа, на каторжных работах которого было немало челябинцев, в том числе осужденных в Уфе вместе с Соней и Лобковым, организовали побег. В каторжном централе остались только больные. И вот тюремные власти организовали избиение этих заключенных. Три дня шла расправа. В камеры стреляли из орудий, бросали ручные гранаты. Случайно сохранившиеся в живых были расстреляны в коридоре тюрьмы.

Одновременно в Троицко-Савской тюрьме по приказу коменданта города производилась «расчистка»: заключенных расстреливали из пулеметов, раненых прикалывали штыками. С больными надзиратели расправлялись на месте, в камерах. Их рубили шашками, заставляли принимать яд. А если смерть не наступала быстро, пристреливали из револьвера. В этой тюрьме было уничтожено около 650 человек. Среди них было много южноуральских подпольщиков.

* * *

В этот же год погибла Рита Костяновская. После провала Челябинской организации Рита бежала в деревню. Там она была в безопасности. Но она не могла отнестись равнодушно к судьбе своих товарищей. Рита опасалась, что кто-нибудь по малодушию расскажет о связях челябинской организации и тогда последует новые аресты и жертвы. Рита выехала в Омск, чтобы предупредить об опасности тех, кто был связан с Челябинским подпольем. Она выполнила свою задачу: предупредила омичей, но там была выслежена шпиками белогвардейской контрразведки и арестована.

После трехмесячных пыток, 4 августа 1919 года, незадолго до освобождения Красной Армией Омска, Рита была расстреляна.

Перед смертью она в письме своему брату Науму писала:

«Я умираю, как и подобает революционеру, без страха и с верой в будущее, что над всеми вами засияет знамя коммунизма, это долгожданное знамя, за которое мы умираем. Я уверена, что ни одна жизнь, ни одна капля крови павших борцов за свободу не пропадут даром… Я жалею, что слишком мало сделала до сих пор, но этого не вернешь. Если бы мне пришлось жить снова, то я бы сделала гораздо больше…»

В этих предсмертных словах вся Рита: гордая, бесстрашная, готовая пожертвовать своей жизнью за счастье будущих поколений.

1919 год для Урала и Сибири был годом кровавых жертв. Дорога в Сибирь была завалена трупами замученных и выброшенных из поездов советских патриотов. Из 29 вагонов эшелона с заключенными, выбывшими из Челябинска в июле при эвакуации белогвардейцами города, к месту назначения во Владивосток прибыло только 10 вагонов. Заключенных из остальных вагонов расстреляли по пути или же они погибли от невыносимого режима, болезней и голода.

Задушить кровавым террором революционное движение белогвардейцам не удалось. Несмотря на провал многих подпольных организаций, несмотря на аресты, трудящиеся, руководимые большевиками, продолжали борьбу. Подпольные организации сыграли в ослаблении и разложении вражеского тыла большую роль.

Когда в застенках Уфимской тюрьмы героической смертью умирали челябинские большевики, в это время Красная Армия под ленинским лозунгом «Даешь родной Урал!» победоносно шла на освобождение Урала. Призывно гудели заводские гудки. Рабочие спешно вооружались и вливались в ряды Красной Армии. Гонимые революционными бойцами, молниеносными ударами партизанских отрядов, откатывались банды Колчака, встречая на своем пути неугасимую ненависть. Началось триумфальное шествие Советской власти. 9 июня была освобождена Уфа, 15 июля — Екатеринбург, а 24 июля 1919 года красные войска, при поддержке восставших железнодорожных рабочих, столлевцев и копейских шахтеров, вошли в Челябинск.

Навсегда сохранятся в нашей памяти светлые образы погибших товарищей в борьбе за власть Советов, не пощадивших своей жизни ради торжества бессмертных идей Ленина, тех, кто закладывал фундамент нашего социалистического общества.

Я. Вохменцев МОЯ СТРАНА Стихотворение

В городской ли толпе,
       или в тихой безлюдной пустыне я,
Мрак ли ночи кругом,
       свет ли ясного майского дня, —
Перед мыслью моей
       предстает генеральная линия,
И на подвиг зовет,
       и отвагу вливает в меня.
К яркой цели своей
       эта линия движется планово.
Никакие невзгоды
       следов не оставят на ней.
Где проходит она,
       там земля украшается заново,
Там становятся люди
       стократно дружней и сильней.
Край недавних целин
       золотится безбрежною нивою.
И сокровища недр
       на-гора поднимает шахтер.
Все, что было вчера
       увлекающей нас перспективою, —
Нынче стало реальностью,
       радуя сердце и взор.
Все, что нынче в Госплане
       лежит чертежами и сметами, —
Завтра будет сиять
       дерзновенным величьем труда!
Над болотами тундры,
       дыханьем эпохи согретыми,
И сады зашумят,
       и, гремя, побегут поезда.
Солнца луч, преломляясь,
       скользнет по гранитным ущельям,
В рудниках заиграет,
       на влажных породах горя.
Я лесную прохладу
       пойду поздравлять с новосельем.
И в заволжском краю
       молодые заблещут моря.
И в Голодной степи,
       что столетья калилась и жаждала,
Будет зреть виноград,
       встанут травы, густы и сочны.
Хватит светлого счастья
       на нашей планете для каждого,
Кто пойдет по дороге
       моей обновленной страны.

Л. Татьяничева ПЕРВЕНЕЦ Стихотворение

Когда он вышел, громыхая,
Из заводских ворот,
Платками, кепками махая,
За ним бежал народ.
Кричали дети:
        — Вот он, трактор!
А он, в броню одет,
По сбитому степному тракту
Уже печатал след.
За новостройкой, за домами,
Отяжелев от сна,
Еще не тронутая нами,
Лежала целина.
Ковыльную сбивая пену,
Травы сминая шелк,
Наш трактор, в росах по колено,
Той целиною шел.
Он по глухому бездорожью
Нам проторял пути
В грядущее, куда мы можем
Как в дом родной, войти.

Б. Ручьев НЕВИДИМКА Поэма

На Приднепровье жито смято,
В Руси пылают города,
И на шляхах, как в час заката,
Багрянцем светится вода.
«Ще треті півні не співали»,
Стожары светят с высоты,
А гулкий вал заморской стали
Грозой течет через мосты.
Ростов шатает канонада,
Перешибая потолки,
И старожилы Ленинграда
На битву строятся в полки.
А за Орлом —
             в садах, в дубравах
Шумит полночный листопад,
От скрипа виселиц сосновых
Смоленск и Новгород не спят.
И нелюдимо, и сторожко,
До синя моря напролет,
На всех дорогах и дорожках
Нерусский окрик:
                         — Кто идет?!
А идет навстречу страже,
Как хозяин в стане вражьем,
Дымом-пламенем таимый,
Тьмой ночей, туманом рек,
По земле своей родимой
Невидимый человек.
Через Днепр идет — не тонет,
Через Харьков — не горит,
Обожжется — не застонет,
Кто такой — не говорит.
Гром над ним гремел у Пскова,
Ливень мыл его в Крыму,
Ветер берега донского
Шапку высушил ему.
Неприметно, легким шагом
По каменьям, по траве,
Возле складов, возле штабов,
Возле самых патрулей.
В каждой хате хлопнет дверью,
В каждом доме скажет вдруг:
— Эй, хозяин! Чуешь зверя?
Яа охоту время, друг!..
Спросит дедов на майдане,
Хлопцев возле переправ:
— Чи вы чулы, громадяны,
Шо нам Сталин наказав?..
Поторопит, вызывая:
— Слухай, братка,
                  будь готов!
Зараз пивни заспивають,
Варта дремлет у-мостов…
       А уж ноченька-то, ночь —
       Никому заснуть невмочь…
       Захромали наши кони
       Немцами подкованы,
       Все российские гармони
       Арестованы…
       Вот и дожили, друзья,
       До седого волоса,
       Даже песни спеть нельзя
       Вполуголоса…
….Уж ты, сад, ты, мой сад,
Невеселый ты, мой сад,
На дубах твоих столетних
Братовья мои висят.
Разожгли фашисты печь,
Автоматы сняли с плеч,
Поселились гады в доме —
Хозяевам негде лечь…
Сама сад я поливала,
Нынче видеть не могу,
Сама домик наживала,
Сама домик подожгу.
И пойду гулять по селам,
По сожженным городам,
Чужеземным новоселам
На Руси житья не дам.
       Далеко в дыму позиций
       Неприступная Москва.
       Далеко у стен столицы
       Бьются русские войска.
       Сторона моя, сторонка
       Вдовья, неутешная,
       Скольких за ночь похоронят,
       Скольких перевешают?..
       Ой, да ты не плачь, не грусти,
       Нынче слезы не в чести,
       Бей проклятых, чем сподручней.
       Мать их… господи прости.
Вянет хмелю, как подкошен,
Пересохла в вишне сласть…
Накопила девка грошей,
Сама замуж собралась.
В Оршу босая ходила,
На наряд купила шелк.
Только пиво забродило,
На войну жених пошел.
Наезжали к ночи сваты
С пограничной полосы,
Девку вывели из хаты
За две русые косы.
Не спросили сваты, верно,
Бедна ли, богата ли,
Под германским револьвером
До утра сосватали.
…И просила девка мать
Лихом дочь не поминать…
— Не видать мени веселья.
Бела грудь замучена.
Дай же, маты, жменю зелья
Самого падучего.
Дай же, маты, гострый нож,
Что на вора бережешь.
Як я сватам послужу,
Спаты рядом положу,
А не схочут сваты спаты,
Хай повинятся ножу!..
       Что ж вы к ночи не веселы,
       Новоселы, господа,
       Или сбились новоселы
       С невидимкина следа?
       А живу я, как вчера,
       Возле старого двора,
       Под забором, под мостом,
       Под березовым кустом,
       Возле города Ростова,
       Возле Марьева села,
       Меж орешника густого,
       Где медведушка жила.
       У дуба высокого,
       Вроде птицы сокола.
       На болоте, на лугу,
       Крутояром берегу…
       А если точно знать хотите
       Те крутые берега,
       Нынче сами приходите,
       Коли… жизнь не дорога.
Правил вор — германский ворон
Русским городом Орлом,
Загулял по гнездам вором,
Придушил орлят крылом.
До утра в Орле не спят,
У могил костры горят,
По орловским старожилам
Автоматчики палят.
А под утро, как спросонок,
Из могилы встал седой
Недострелянный орленок,
Горожанин молодой.
На Оке густы туманы,
Бережок с краев во льду,
Остудил парнишка раны
И промолвил, как в бреду:
— Не считай меня убитым,
Мой орлиный комсомол,
Невидимым, позабытым
Я вернусь в родной Орел.
Если раны вспыхнут болью,
Я, товарищ, не паду,
Все, что скажешь, — я исполню,
Где прикажешь — я пройду.
Смерть навеки мне знакома,
Сталь оружья по плечу.
Я Орловскому райкому
Лично взносы уплачу!..
       А покуда пушки бьют,
       Дон да Волга битвы ждут,
       Мы и сами над гостями
       По-хозяйски правим суд.
       — Хлеб советский ели?
                                  — Ели!
       — А хозяев как жалели?
       — Мед советский пили?
                                  — Пили!
       — Чем хозяевам платили?..
       Не остывшею золой,
       Непромыленной петлей!..
       Нынче жита не косили,
       Все добро пошло в разор…
       …Именем всея России
       Кровью пишем приговор,
       Втихомолку, ночью мглистой,
       В полдыхания дыша…
       . . . . . . . . . . .
       Нынче с каждого фашиста
       Причитается душа.
Ниже трав и тише вод
Невидимка в бой идет,
Стежки тайные сплетая,
Ступит где —
             врагу беда, —
Бомбовозы не взлетают,
Замолкают провода,
Динамитом пахнут грозы,
И спасенья нет от гроз, —
С ходу рвутся паровозы
       броневые
              под откос.
       А на речке Чигиринке,
       От печали
                        чуть жива,
       С горя справила поминки
       Чигиринская вдова.
       Наварила баба пива,
       Гречаныки испекла,
       Застелила всем на диво
       Три дубовые стола.
       Помолилась в добрый час,
       Смыла слезы с карих глаз.
       — Будьте ласка, паны немцы,
       Повечерять прошу вас!..
       Оказали паны честь,
       Гречаныки сели есть.
       Ели паны, пили паны,
       Надивиться не могли,
       До полночи шибко пьяны,
       Паны наземь полегли.
       Баба жар в загнетке взбила,
       Баба вьюшечку прикрыла,
       За водою вышла баба,
       Повернула за дубы…
       А наутро, подле штаба,
       Клали панов во гробы.
       Бабу требуют к ответу,
       Отыскали вдовий след…
       А на речке — бабы нету,
       Ведра тут, а бабы нет.
Он идет перед народом,
Невидимый на виду,
Слово скажет мимоходом,
Улыбнется на ходу.
Либо дедом бородатым
С вечной торбой за спиной,
А в суме-то, чай, гранаты,
Будто хлебушко ржаной.
Либо бабкой в старой свитке,
А под свиткой, будто спит,
Как младенец малый с виду,
Громоносный динамит.
Либо хлопцем синеглазым,
На груди, как птиц храня,
Окрыленные приказы
Из далекого Кремля.
Либо девкой-домовницей,
А под шалью, только тронь,
Красным солнышком таится
Флага красного огонь.
Либо батькой, либо сыном,
Либо дочкою с лица,
Мимо дома, мимо тына,
Мимо отчего крыльца.
       Сколько раз меня встречала,
       А встречать не чаяла,
       Нипочем не уличала,
       Милая, печальная…
       Если я усну от боли
       С легкой пулею в груди,
       Не ищи, как ветра в поле,
       За недолю не суди.
       И сложи такую песню,
       Будто, в мире наяву, —
       Я, одной тебе известный,
       Невидимкою живу.
       Я, как суд, иду по свету,
       Чистой правды не тая.
       Там фашистам веры нету,
       Гибель ждет их там, где я.
А в Донбассе, —
                      страже зоркой
Обушком кончая век,
Вышел к шахте перед зорькой
Невидимый человек.
Как ударил гром по штреку,
Крепи вечные дробя, —
Не хватило человеку
Малость смерти для себя.
Вышло войско по тревоге
На отвалы и валы…
Обыскали все берлоги,
К штабу дядьку привели.
Глянул дядька из-под чуба,
Вытер бороду рукой,
Дядька ростом до полдуба, —
Смотрят немцы: кто такой?
Чуют немцы, —
                     взятки гладки,
Дядька на зуб сам остер,
Только в лоб получишь с дядьки,
По рукам видать — шахтер.
Вышел к дядьке для почину
Старый, вроде главаря,
Генерал, видать, по чину,
Деликатно говоря,
Дескать, вам, как диверсанту,
Жить на свете ровно час,
Опишите вашу банду,
А не то, повешу вас.
…Зорька зрела ранним цветом,
Ветер тронул тополя,
Над Артемовским Советом
Флаг германский шевеля.
Поглядел шахтер на небо,
Сдвинул брови и сказал:
— Запишите, колы треба,
Герр вельможный генерал.
Сам старенький, незавидный,
Добре ваше геррство бъе,
Е у ме́не батька ридный,
Та браты у ме́не е,
Та сынов с дочка́ми мав,
Та внучки́в нагодував,
Та ще кумы, та ще сваты
Дуже порохом богаты.
Та колы писаты кряду,
Запишить мени — мою
Всю Донецькую громаду,
Всю шахтерскую семью.
Та ще треба записать,
Те, шо ты, собака, тать,
И в Донбаси тоби, татю,
Николы не панувать!..
       Не слыхать в полях сражений,
       В селах улицы пусты,
       Возле складов оружейных
       Бродят тенями посты.
       А по травам — то ли шорох.
       То ли щебет, то ли речь…
       Тяжело фашистам порох
       По ночам в Руси стеречь.
       Не спасет его средь ночи
       Туча черная дождем,
       Если спички дождь замочит,
       Сердцем порох подожжем.
Ходят ходики без стука,
У порога бродит кот,
Плачет бабка возле внука,
Внуку плакать не дает:
       — Спи, мой малый, помолчи,
       Воры съели калачи.
       Нынче мамку взяли воры,
       Деда ищут, бабку бьют,
       Будет голод, будет горе…
       Баю-баиньки, баю.
А в московской стороне
На измученном коне
Ездит тятька без дорожек,
День в бою и ночь в бою,
Нам помочь пока не может…
Баю-баиньки, баю.
       Слышишь, малый, ровно в ряд
       Воры в горнице храпят.
       Тихо-тихо, будто дрема,
       Как прикованный к ружью,
       Ходит дед твой возле дома…
       Баю-баиньки, баю.
Ходит старый у ворот,
Скоро в горницу войдет.
Не поднимут воры веки,
Не увидят смерть свою.
Лягут воры спать навеки…
Баю-баиньки баю.
       Будет время, помолчи,
       Разведу огонь в печи,
       Чем душе твоей угодно,
       Накормлю и напою…
       …Спи, мой тихий, мой голодный.
       Баю-баиньки баю.
Ты припомни, мать Россия,
Непреклонная в войне,
Как сама меня растила,
В зыбке сказывала мне:
       — Если враг с его оружьем —
       Ложью, ядом и огнем,
       Словно змей тебя окружит,
       Словно вор вползет в твой дом —
       Стань живучим, как вода,
       Негорючим, как руда,
       Стань сильнее змей гремучих,
       Не сдавайся никогда.
       Без сомненья, без опаски,
       По велениям моим,
       Стань, родимый, будто в сказке,
       Вражьим глазом невидим.
…Не нашел я крепче силы,
Чем святая сила — гнев.
Гнев поднимет из могилы,
Закалит в любом огне,
Поведет непобедимо
Человека за собой —
Через крепость невидимым,
Невредимым через бой.
Не считает стен преградой,
Бронь застав развеет в пыль…
В гневе
          сказка стала правдой.
В гневе
          песней стала быль.
Будто вымер пленный Киев
В черном пламени-дыму,
В переулки городские
Нет прохода никому.
Огневые ветры дуют…
…На горелом пустыре,
Чью-то старую, седую
Мать пытают на костре.
Дюже бабка виновата
Перед гадами была,
Бабка смолоду когда-то
Коммуниста родила.
Вырос в битвах невредимый,
Изо всех душевных сил —
Крепче матери родимой
Только Родину любил…
…Сохнут с жару капли слез,
Палачи ведут допрос:
— Укажи, старуха, честно,
С кем он связан, где хранит,
Как взрывает повсеместно
Большевистский динамит?..
То за сердце пламя тронет,
То колени обоймет…
Мать ни слова не проронит,
Мать ни шагу не шагнет.
…Долог век, короток суд,
Мать по Киеву ведут.
Вдоль по улицам паленым,
Битым камушкам каленым,
По майданам, по посадам,
По днепровским берегам,
Под сыновним, может, взглядом,
Невидимым для врага.
Может скажет бабка слово,
У несказанных ворот,
Может самого родного
Перед смертью позовет.
И тогда, никак ни волен,
В горе справится с собой,
Сам из сказки выйдет воин
На убой —
          в открытый бой.
       Долог день, короток суд,
       Мать по Киеву ведут.
       Стража — слева, стража — справа,
       Только шаг неровный тих,
       И не стынет след кровавый
       На широких мостовых,
       Да багровою листвою
       Опадают с высоты
       Над головушкой седою
       Обожженные сады.
       Только кровь горит над бровью
       В цвет багрового листа,
       Только гневом и любовью
       В муке скованы уста.
А уж ночь, такая ночь —
Никому дышать невмочь.
В Минске — виселицы строят,
В Курске — кровь, как воду, льют,
На Дону — живых хоронят,
Мертвым смерти не дают…
       Но встает,
                 как жизни рада,
       В бой за Родину свою,
       Невидимая громада,
       Смертью смерть поправ в бою.
1942—1957 гг.

И. Козин В БОЯХ ЗА РОДИНУ

Была ветреная апрельская ночь. По небу, чуть-чуть начавшему светлеть, плыли рваные облака. Где-то впереди погромыхивали взрывы.

Измотанные боями и длинными переходами бойцы шли на запад. Горько было смотреть на израненную землю, но радостно было то, что они наступали. По рядам шепотом пронеслось: «Днестр!» Он предстал перед глазами — широкий, полноводный, серый. Свинцовые волны сердито бились о берег. Солдаты всматривались в темноту, стараясь разглядеть ту сторону, где был враг.

— Широк!.. — чуть слышно проговорил кто-то. Было прохладно, но костров разводить не полагалось.

Нельзя было даже курить.

…Лейтенант Кузнецов, как и все, не спал несколько ночей. Усталость давала себя знать. Едва присев, он сразу окунулся в дремоту. В тревожном полусне поплыли далекие, милые сердцу картины.

…— Ну так как, дальше будешь учиться, или?.. — однажды спросил отец за ужином.

Георгий ждал этого разговора, но все-таки растерялся. Школьная жизнь была, конечно, не плохой. Но друг Георгия Лешка Рагозин после семилетки пошел работать на завод и теперь рассказывал всякие интересные вещи. Шел он с завода всегда чумазый, но важный.

Лешка подбивал Георгия:

— Иди к нам. Поработаем, а потом на инженеров махнем учиться. Доверия, понимаешь, тогда больше будет…

…Словом, Георгий ответил отцу:

— Хочу на завод.

Так началась его трудовая жизнь.

…А вот другая картина. Июньская теплая ночь. Во всю цвели сирень и черемуха. Георгий и Наташа — светловолосая голубоглазая крановщица — долго бродили по притихшим улицам Копейска. Высокие терриконы дышали жаром. Уже горела на востоке заря, уже заспешили к магазинам машины с хлебом и продуктами, а они все бродили и говорили, говорили.

— Вот еще год проработаю слесарем и пойду… Знаешь куда? В техникум, в машиностроительный.

— А мне, Гоша, страсть Москву посмотреть хочется. Большая, наверное. Если мама отпустит, в отпуск поеду. Поехали, а?

Расстались, когда было уже совсем светло. Георгий спал счастливым сном. Вдруг сквозь сон до слуха донеслись всхлипывания матери, успокаивающий бас отца. Георгий силился проснуться, но не мог. К койке подошел отец и тронул его за плечо:

— Вставай, Георгий, война.

Он открыл глаза, еще не совсем понимая, чего от него хотят. Потом до сознания дошел смысл этого страшного слова. Он сел и, глядя на отца, переспросил:

— Война?

— Война, сынок. С германцем.

В армию Георгия сразу не взяли. «Молод еще», — сурово сказал капитан в военкомате. Георгий работал слесарем, работал по две, а иногда и по три смены.

И вот август 1943 года. Вокзал. Заплаканная мать обнимает, целует. Георгий успокаивает ее, легонько отстраняет от себя, а она ухватилась за шинель и не отпускает…

…— Да проснись же ты, — услышал он простуженный голос соседа, который тащил его за шинель. — В штаб тебя вызывают.

Георгий очнулся. Небо совсем посветлело, и по нему все так же плыли рваные облака. Все так же бились о берег волны Днестра. На противоположном берегу его теперь можно было различить окопы и траншеи противника.

Разговор в штабе был недолгим. Георгию Кузнецову приказали подготовить группу в 6—7 человек, переправиться через реку, занять на том берегу окоп и держать его, обеспечивая форсирование реки всем полком. Георгий отдал честь, повернулся кругом и хотел идти, но седой командир полка остановил его.

— Вам сколько лет? — неожиданно спросил он.

— Двадцать, товарищ полковник, — ответил Георгий и, чуть запнувшись, добавил: — через три дня.

Полковник задумчиво посмотрел на юношу и как-то совсем по-домашнему проговорил:

— Желаю успеха.

…Переправляться вызвались многие. Георгий отобрал шесть человек, в том числе и солдата с простуженным голосом, который разбудил его. Он оказался шахтером из Кузбасса. Нашли старую рыбачью лодку, погрузились. Группу прикрывала артиллерия. На вражеском берегу один за другим взрывались снаряды. Полноводный Днестр тащил лодку по течению, движение тормозил телефонный провод, который тянули на тот берег. Немецкие пулеметы сеяли по воде сотни пуль.

До берега немного не доплыли: разбитая лодка стала тонуть. Высадились по пояс в холодную воду. Выйдя на берег, залегли. Намеченный для захвата окоп был совсем близко. Переведя дыхание, Григорий поднялся с гранатой в руках, пробежал несколько метров и метнул ее в окоп. Послышались крики. Еще несколько гранат — и отважная семерка заняла окоп.

Оглядев местность, Георгий понял, почему именно эту точку командование выбрало для прикрытия полка при переправе. Днестр отсюда был виден как на ладони. Других окопов поблизости не было. Вражеская линия обороны проходила в нескольких сотнях метров от берега. Помешать оттуда переправе труднее. Оценив обстановку, Георгий решил: «Так просто этот окоп не отдадут…»

Так оно и случилось. Противник пошел в атаку. Враги шли не скрываясь, во весь рост, шли ровными рядами с автоматами наперевес.

— Без команды не стрелять! — распорядился Георгий.

Когда до окопа осталось несколько десятков метров, фашисты с криками побежали к нему. Дружный огонь ручных пулеметов и автоматов заставил их лечь и отползти назад.

Атаки повторялись снова и снова. Во время одной из них несколько человек подползли совсем близко к окопу. Кузнецкий шахтер Николай Сорокин выскочил и метнул одну за другой несколько гранат. Атака была отбита. Но Николай погиб. Были убиты еще два бойца.

Передышка была короткой: немцы снова пошли. Они подступали все ближе и ближе. «Эх, патронов мало осталось!» — мелькнуло у Георгия, когда уже стали видны лица врагов.

Вдруг сзади раздалось родное ура. Первые подразделения полка уже переправились. Четверка во главе с Георгием выскочила из окопа и вместе со всеми бросилась на врагов. Бросая оружие, те побежали…

В тот апрельский день 1944 года, форсировав Днестр, полк, в котором служил Георгий Кузнецов, продвинулся далеко на Запад. Враг пытался закрепиться, но его гнали все дальше и дальше…

…В ночь на 13 апреля полк пошел в очередную атаку. Взвод лейтенанта Кузнецова вырвался вперед. Полк же под сильным огнем противника вынужден был отступить. Одиннадцать советских воинов оказались в тылу врага. Остановились на опушке леса. Бойцы выжидающе смотрели на командира. Георгий искал выхода. Идти назад не было смысла. Так или иначе, с рассветом полк возобновит атаку.

Решение было принято, и взвод стал продвигаться вперед, в тыл противника. На вторую линию обороны наткнулись неожиданно. Взвод обстреляли. Два бойца были убиты.

Пробираясь вдоль линии, обнаружили окоп, залегли, заняв круговую оборону.

— Товарищ, лейтенант, тут провод, — доложил один из бойцов, обнаружив вражескую телефонную линию.

— Перерезать! — приказал Георгий, зная, что к месту повреждения обязательно придут связисты.

Ночь была тихой. С неба смотрели крупные яркие звезды. На миг показалось, что нет никакой войны. Противник, потеряв взвод, молчал.

Но вскоре послышались шаги. Кто-то шел со стороны передовой линии немцев. Вскоре увидели двух солдат. Они шли медленно, то и дело наклоняясь к земле. Георгий и еще один боец осторожно отползли в сторону. В тот момент, когда связисты подошли к самому окопу, их оглушили прикладами, быстро втащили в окоп и связали.

Едва прошло волнение, как снова послышался говор и шаги, но теперь уже с тыла, со второй линии. И с этими двумя управились также без шума.

Рассвело. Только теперь увидели рядом с окопом дорогу, ведущую к передовой линии. Кузнецов приказал разделиться на две группы и залечь по обеим сторонам ее. Вскоре показалась повозка. Лошадь шла медленно, тяжело. Немецкий солдат дремал. Только тогда, когда лошадь остановили, он поднял голову. От неожиданности он не успел даже закричать, а только испуганно выкатил глаза. «Коллекция» пленных в окопе увеличилась.

Ровно в шесть часов с передовой послышалось далекое ура. Оно нарастало, приближалось. Уставшие лица бойцов осветились улыбками. Скоро показались отступающие с передовой линии немцы. Не подозревая о существовании засады, они открыто выскакивали из лесочка. Но заговорили автоматы взвода Кузнецова. Среди противника началось замешательство. Врагам казалось, что их окружили. Они метались, бросая оружие. Пользуясь этой паникой, полк сравнительно легко занял первую, а затем и вторую линии вражеской обороны.

* * *

…Теплым сентябрьским днем возле Копейского завода горного машиностроения встретились двое:

— Георгий!

— Алексей!

Они стояли, переполненные радостью, и не знали, что сказать: технолог завода Георгий Кузнецов и его давнишний друг Алексей Рагозин, сманивший его когда-то на завод.

— Герой?

— За Днестр, — ответил Георгий и прикоснулся к золотой звездочке на груди.

— Ну а теперь?

— Технолог.

— Я тоже. Значит опять вместе?

— Опять!

И они крепко пожали друг другу руки.

В. Щербаков ТАГАНАЙ Стихотворение

Бой затих. И в бору сосновом
В котелках закипает чай.
Вдруг я слышу знакомое слово:
— Таганай, Таганай…
И на миг я представил картину любимого края:
Таганая вершину, в сосновом лесу полумрак…
Я решил, непременно найду и узнаю,
Может, парень и вправду уралец-земляк.
Оказалось, что он из Алтайского края
И с природой Урала совсем незнаком.
А полярная лайка, что звал «Таганаем»,
У каюра в упряжке была вожаком.
Я ее от души приласкал и погладил,
Как заправский охотник-любитель собак,
И не ради той встречи, а имени ради
Хлеб отдал ей, солдату — кисет и табак.
Глубоки и бескрайны на севере ночи —
Грусть и радость приходят порой невзначай.
Убежал от меня этот белый комочек,
Но я долго шептал: «Таганай, Таганай»…

В. Щербаков КАМЕНЬ Стихотворение

Лежал, не тронутый веками
Движений ледниковых след,
Кусок гранита — серый камень
Лишайной плесенью одет.
Но враг пришел сюда войною,
Наш батальон его громил.
И камень серый, как стеною,
Трех автоматчиков прикрыл.
Орудья извергали пламя,
И эхом откликалась даль.
Враг направлял на этот камень
Снарядов режущую сталь.
Грудь исщербленную покрыла
Пороховая седина.
Но и снарядов злая сила
Не расколола валуна,
Тверда гранитная порода,
Бессмертны воинов дела,
Их наша русская природа
По-матерински берегла.

Н. Кутов УРАЛ Стихотворение

Твоя земля — отчизны кладовая.
Хранится в ней железо, уголь, медь.
Свои богатства щедро раздавая,
С годами не боишься обеднеть.
И день и ночь твои пылают печи,
И сотни труб вздымаются, дымясь.
Недаром на твои стальные плечи
В дни битвы вся Россия оперлась.

Н. Куштум СТИХОТВОРЕНИЕ

Мне с вершины Таганая
На сто верст вокруг видна
Вся привольная, лесная,
Золотая сторона.
По ее крутым отрогам
В теплый полдень, не спеша,
Ветры бродят по дорогам,
По густой листве шуршат.
Речки падают с утесов,
Тучи прячутся в горах,
Свищут косы на покосах,
Лес вывозят трактора.
Слышен говор лесопилок,
Лесорубов голоса,
Терпким запахом опилок
Переполнены леса.
За горами рвутся грозы,
И, погодой дорожа,
Приуральские колхозы
Собирают урожай.
Над высоким Таганаем
В небе плавает луна.
Здравствуй, родина лесная.
Золотая сторона!

В. Гравишкис МИАССКАЯ ДОЛИНА

РАЗДУМЬЕ

Над вершинами хребтов всегда веет ветер.

В летние вечера после работы Павел Михайлович Пирогов любит подняться на Чашковку. Выбирает среди скал местечко поудобнее, садится, закуривает и долго смотрит на распростертую у ног зеленую долину. Узким клином она пролегла среди горных хребтов с юга на север, и город лежит на ее дне длинной извилистой лентой.

Горы, точно окаменевшие волны, уходят вдаль. Темные массивы хвойных лесов исчерчены прямыми светло-зелеными полосами. Это трассы высоковольтных магистралей. Они тянутся на запад, восток, север и юг, карабкаются на отроги горных гряд, пролегают через низины и болота.

В гуще лесов там и сям сверкают на солнце скопления белоснежных домов. Рабочие поселки цепочкой протянулись по дну долины. Длина этой цепочки — добрых двадцать пять километров.

Хрупкую горную тишину разламывает густой звук — словно в огромный рог трубят. К повороту у Ильменского хребта подходит электровоз. Нарастает и звучно отзывается в горах его тяжкий грохот — перестук сотен колес. Грохот не успевает утихнуть, а из-за Ильмен несется новая волна гула, — поезда идут почти непрерывно, рокоча в каменных коридорах ущелий, зажигая и гася красные и зеленые огни автоблокировки.

Днем и ночью грохочет и поет, гудит и гремит Южный Урал…

А когда-то все здесь было не так. Павел Михайлович уносится мыслями в прошлое. Не ожерелье белокаменных рабочих поселков, а мелкая россыпь невзрачных домишек лежала у горловины пруда. Таков был Миасс — захолустный городок, который в канцелярии Оренбургского губернатора именовался «безуездным городом». Горбатые, кривые улицы ползли по каменистым склонам. Вековые уральские леса со всех сторон окружали их. Чашковские горы были густо укрыты лесом. Из-под перекошенной древней плотины выбивалась небольшая речонка Миасс и пересекала городок.

Теперь в Миасской долине непрерывно трубят электропоезда, грохочут взрывы в карьерах Тургоякского рудоуправления и строительного треста «Уралавтострой»; строители железных дорог пробивают новую стальную магистраль Миасс — Учалы; шесть раз в сутки над долиной напевно звучат гудки и сирены заводов, возвещая начало смен и обеденные перерывы; на заводских путях звонко перекликаются паровозики-кукушки.

А тогда, сорок лет назад, над долиной царила тишина — глухая, дремотная, непроницаемая. Редко-редко по лесной дороге прогрохочет старательская таратайка; в горных ущельях прокричит паровозик «ОВ», прокричит и замолкнет, точно оробев оттого, что нарушил вековечную тишину.

Паша Пирогов рос в старательской семье. С весны до глухой осени жил с отцом на старанье: возил золотоносный песок из разреза, качал рукоятку старенького насоса, подавал воду на лоток, а то и сам спускался в забой, кайлил пески.

Только глубокой осенью, когда все застывало, они выбирались из лесу. Иногда, если летом фартило и набранных в кошель крупиц золота хватало на прокорм семьи до таяния снегов, Паша ходил в школу. А весной — опять в лес…

В каком-то дремотном прозябании жили в те, не так уж далекие, времена люди в Миасской долине. Но, как и везде, росло, зрело внутри мертвящего покоя новое, невиданное. Долго зрело, и в 1917 году вырвалось на простор. Два мира столкнулись в смертельной схватке. И победил трудовой народ.

Революционное пламя, охватившее всю страну, принесло сюда, в лесную глушь, новую жизнь. С уст людей не сходили слова: «Советы», «большевики». В жарких схватках рождался и устанавливался новый строй. Кипела, бурлила Миасская долина, рабочий люд отстаивал в борьбе с извечными врагами свою родную Советскую власть. И вихревой поток событий втягивал в свой водоворот всех — от мала до велика.

Однажды на стан старателей пришла весть: в Миассе белогвардейцы уничтожили Советскую власть и начали расправу. Беляки повесили шестнадцатилетнего красногвардейца Федю Горелова.

Дрогнуло сердце у Паши. С Федей он всю зиму просидел на одной парте в приходской школе. Паша кинулся в город, успел к Фединым похоронам. Тесовый гроб с телом замученного мальчика четверо мужиков несли по длинной, обсаженной тополями аллее, соединявшей город с кладбищем. Народу было человек десять — самая близкая родня. Процессию сопровождал белогвардейский офицер.

С крыльца кладбищенской сторожки на похороны озабоченно смотрел церковный поп — благообразный толстячок с пышной гривой до плеч. Взглянул на офицера. Тот осклабился: дескать, не тревожься, батюшка, ничего такого-этакого не случится.

Как погиб друг? Слушал Паша рассказы, и понемногу встала перед его глазами вся трагедия у горы Моховой.

Форсированным маршем возвращался в Миасс красногвардейский отряд, ходивший в Златоуст, чтобы помочь тамошним рабочим обуздать восставшую против Советской власти чехословацкую часть. Торопились красногвардейцы. Знали, что миасская буржуазия воспользовалась их отсутствием, подняла восстание. Надо было спешить.

Навстречу Красной гвардии вышел отряд белогвардейцев. У Моховой горы завязался бой. Перевес вначале был на стороне красных, и они сильно потеснили беляков. Но в это время из города выступила мятежная чехословацкая рота.

Силы стали неравными, красным пришлось отходить. Командир отряда Якубайтис с несколькими бойцами, в числе которых был и Федя Горелов, покинул Моховую гору последним. В пути ранило двух бойцов — одного ослепило шальными осколками камня, прилетевшими невесть откуда, другому пуля пронзила ногу.

Взвалив раненного в ногу на плечи, взяв за руку ослепленного, Якубайтис стал догонять ушедший вперед отряд. Федя остался, стремясь хоть на несколько минут задержать беляков, пока уйдет Якубайтис.

Паша ясно представлял себе, как все это происходило там, на густо поросшей лесом Моховой горе, которую отлично видно с Чашковки. Вот Федя, укрываясь то за валунами, то за соснами, бьет и бьет из горячей винтовки по наседающим врагам. Но их много, они охватывают Федю широким полукольцом. Крылья кольца сжимаются.

Мальчик вырывается из окружения. Он скатывается по склону Моховушки, выбегает на тракт, мчится к мосту через бурливую, но мелководную речушку Черную. Мост кое-как слеплен из свежесрубленных кругляков. Отсюда, укрывшись под настилом, Федя опять бил по врагам. В конце концов беляки с двух сторон перешли вброд Черную и замкнули кольцо. Они появились на мосту, все еще не решаясь спуститься вниз, туда, где прятался подросток. Федя слышал их осторожные и тяжелые шаги: В щели настила просунулось несколько винтовочных дул. Пули ударили в воду, разметав каскады брызг. Стрелявшие наугад белогвардейцы прислушались, видимо, все еще не решаясь пойти вниз.

А Федя, прижавшись к береговому откосу, куда не доставали пули, бледный, мокрый, стоял неподвижно, сжимая в руках еще горячую, но уже бесполезную винтовку. Он пошарил в вещевом мешке, вывернул карманы — патронов не было. Федя швырнул винтовку в речку. Но тут же отыскал ее на дне, вытащил затвор и забросил его в одну сторону, а винтовку — в другую.

Он огляделся. Саженях в двадцати ярко зеленел густой тальник, за ним виднелись мшистые береговые скалы и сосновый молодняк. Добежать бы только туда! Мальчик метнулся из-под моста. На плечи Феде сразу спрыгнуло двое солдат. Федя был пленен. Один среди толпы озлобленных белогвардейцев.

Его ругали и били. Потом повели в город. Но так как Федя огрызался и отругивался, глядя на всех ненавидящими глазами, то до Миасса его не довели, повесили.

Молчал Паша, слушая рассказы о гибели друга. Гнев и злоба кипели в душе. Захотелось встать в ряды бойцов. Но как подступиться к этому делу, Паша не знал. Ему было всего шестнадцать лет.

Белогвардейцы свирепствовали. В городе почти в каждом доме стояли казаки. Днем они спали, а ночами уходили на свои темные дела. С берегов озера Ильмень (это озеро известно теперь всему Советскому Союзу своей туристской базой) по ночам доносились выстрелы. Там расстреливали приверженцев Советской власти, руководителей Миасского совдепа, членов немногочисленной ячейки РСДРП(б). Расправа была жестокой и беспощадной. Но все затмили зверства, совершенные бело-бандитами на Тургоякской дороге, недалеко от озера Кисы-Куль.

Верстах в двадцати от Миасса стоит большое старинное село Тургояк. Теперь оно славится своими здравницами, пионерскими лагерями. Здесь каждый год проводятся всесоюзные и всеуральские туристские слеты.

В июне 1918 года в Тургояк вошла большая партия арестованных, конвоируемых казаками. Кое-кого из арестантов узнали, кое-кого удалось расспросить. Это были рабочие с концессионного медеплавильного завода английского хищника Лесли Уркварта в Карабаше. Карабашские шахты и завод отличались каторжными условиями труда. Революционное кипение было здесь особенно велико. Расправа белогвардейцев тоже была беспощадной. Хватали всех: и молодых парней, и подростков, и женщин, и старых шахтеров. Набралось 96 арестованных. Их повели в Миасс на суд и расправу.

В Тургояке партия остановилась на отдых. Арестованным не дали даже воды. Конвоиры по очереди ходили в дом кулака Шишкина и возвращались навеселе. Там, в этом доме, и было задумано черное дело.

Под вечер партия вышла из Тургояка. Медленно прошли около пяти верст. С большого Поликарповского пруда доносило прохладу. Вечерело. Всеми цветами пылал закат, но в лесу было уже темно. Цокали по камням копыта казацких коней. Порой свистела плеть и хриплый голос покрикивал: «Шевелись, краснопузые! Шире шаг!»

И вдруг в спокойной вечерней тишине резко прозвучал выстрел. Голос в конце колонны истошно завопил:

— Начинай, казаченьки! Бей красну сволочь!

Началось избиение безоружных, беззащитных людей. Их рубили шашками, пристреливали из наганов и карабинов.

— В шахту загоняй! — прокричал тот же голос.

Казаки, сгрудив людей в одну кучу, топча конями, погнали их в сторону от дороги, где зияло устье глубоких шахт (когда-то здесь были горные выработки). С криками падали люди в непроглядную темноту.

Скоро все было кончено. Казаки сбросили в шахты тех, кто был застрелен и зарублен, и уехали в Миасс. На другое утро на старую шахту набрели тургоякские ребятишки. Из-под земли из темноты доносились протяжные стоны. Перепуганные ребята не решились рассказать взрослым о своей страшной находке, о ней узнали только через несколько дней. Некоторые жители тайком, прячась от кулацких глаз, пошли к шахтам. Там уже царила тишина.

После того, как колчаковцев вышибли из Южного Урала, толпы людей из Миасса, Тургояка, Карабаша двинулись к заброшенным шахтам. Карабашские и миасские горняки спускали в шахты гробы, укладывали тела погибших, поднимали наверх. 96 гробов стояло на поляне.

Смотрел на них Паша, и в сердце вскипала лютая ненависть к зверью, сгубившему лучшего друга Федю Горелова, истребившему ни в чем не повинных людей. Караван с гробами двинулся в Карабаш, а Паша Пирогов вернулся в Миасс и в тот же день вступил добровольцем в Красную Армию, громившую врагов уже где-то под Омском. Его подучили и дали пулемет «Максим». Не один десяток ненавистных врагов испустил дух, скошенный огнем Пашиного «Максима». Пирогов мстил за гибель друга, за бесчеловечные расправы над трудовыми людьми. Мстил беспощадно, сурово.

Так закалялась сталь. Так закончилась юность…

БОГАТЫЕ МЕСТА

Легкая улыбка трогает губы Пирогова: вспомнилось возвращение из Красной Армии. Демобилизовавшись и приехав в родной Миасс, Паша Пирогов должен был прежде всего встать на учет на бирже труда. Да, на бирже труда, потому что тогда в стране была безработица.

Впрочем, ходил без работы не так уж долго. Молодому Советскому государству нужно было золото. Принимались энергичные меры, чтобы восстановить эту отрасль промышленности. Павел Пирогов стал работать на золотодобыче. Он был уже взрослым, прошедшим большую выучку человеком. И поэтому впервые он ясно понял, как велики богатства Миасской долины и как трудно будет навести здесь свой, советский порядок. Задача состояла не только в том, чтобы ликвидировать разруху, но еще и в том, чтобы покончить с хищническими способами хозяйничания.

Свыше столетия грабили частные владельцы несметные богатства Миасской долины. В 1797 году разведывательный отряд Евграфа Мечникова в 20 верстах от Миасса открыл первое месторождение рудного золота. Гору назвали Мечниковской, там построили Царево-Александровский прииск. Впрочем, золота добывали не так уж много: за двенадцать лет набрали один пуд и пять фунтов.

Широким потоком драгоценный металл пошел четверть века спустя, когда в песчаных речных наносах нашли россыпное золото. Месторождения оказались богатейшими, попадались самородки весом в несколько пудов. В долину хлынула орда любителей легкой наживы. За десять лет возникло около 160 приисков. Рабочих рук не хватало, и предприимчивые дельцы ехали в башкирские деревни, спаивали волостных старшин, заключали контракты и пригоняли на прииски сотни молодых башкир — «контрашных». Еще и сейчас старожилы Миасса рассказывают о невероятно тяжелой, страшной жизни, которую приходилось вести запроданным в рабство сынам степей: жили в норах, питались гнильем, от зари до зари работали в закрытых на замок шахтах. «Контрашные» часто бунтовали, бежали, бастовали, но что могли сделать они, неграмотные, не знающие русского языка, против дичайшего произвола, против полицейского режима, царившего в долине?

Нещадно эксплуатировались и другие богатства долины. Более 30 лет мастер златоустовских заводов Раздеришин разрабатывал на Ильменском хребте месторождения белой слюды. Она заменяла в то время стекло. Слюду везли не только в Москву, и Петроград, но и в западноевропейские страны.

В 1780 году казак Чебаркульской крепости Прутов, разыскивая новые месторождения слюды, нашел бериллы и топазы. Это привлекло в Ильмены множество горщиков. Началась хищническая добыча драгоценных камней и редких минералов: топазов, сапфиров, аквамарина, граната, турмалина, берилла и других. Самоцветами бойко торговал ларек, коллекции редкостных камней рассылались во все концы мира. Спрос был большой, и хищническая разработка Ильменских гор принимала все более широкий размах…

Чего только не было в Миасской долине!

Неподалеку от села Ново-Тагилка были открыты залежи асбеста. Какой-то купчина пытался было их эксплуатировать, но дело не пошло. В версте от Ильменского хребта, рядом с Тургоякской дорогой выступал из земли довольно высокий холм. Оказалось, что весь он состоит из талька. Залежи так и остались нетронутыми до конца гражданской войны.

А лесные богатства! В окрестностях Миасса имелись места, которые назывались «Темным царством». Это и в самом деле было темное царство: ни один луч солнца не падал на землю, настолько густ был росший здесь лес. Однако лесной промышленности в Миассе не было, никто не брался за это дело, так как оно было не столь прибыльно, как золото и ильменские самоцветы.

Привлекали в долину не только ее богатства. Из самых отдаленных уголков Российской империи не ленились приезжать сюда состоятельные люди, чтобы отдохнуть на берегах живописнейшего озера Тургояк.

В революционные дни, в годы гражданской войны хозяйственная жизнь в долине замерла. Хозяева крупных шахт прекратили добычу золота, затопили шахты, выжидая более «спокойных времен». Горщики перестали выезжать в Ильмены — некому было сбывать красивые самоцветы. Дачи богачей на берегу Тургояка стояли с заколоченными окнами.

Но вот война закончилась. Миасский совдеп, большевистская организация взялись за восстановление разрушенного хозяйства. Начал работать напилочный завод. Одну за другой откачивали затопленные шахты. Через горные кручи, через лесные дебри к приисковым поселкам потянулись широкие просеки высоковольтных магистралей. На выезде из Миасса, там, где белогвардейцы казнили Федю Горелова, забелело здание электростанции. На смену кайлу и лопате, ручному насосу и примитивному воротку пришли отбойные молотки, транспортеры, механизированный рудоподъем, гидравлические установки, мощные насосы, электрические драги.

14 мая 1920 года председатель Совета Народных Комиссаров В. И. Ленин, подписал декрет, которым Ильменские горы объявлялись государственным минералогическим заповедником. Здесь были запрещены всякие горные промыслы, практическое использование недр заповедника допускалось лишь с разрешения Совета Народных Комиссаров.

Заповедник — это обширная территория длиною в 45 километров и шириной от 4 до 12 километров. На всем протяжении с юга на север тянется гряда густо обросших лесом горных вершин. Одна из них — Ильмен-Тау — достигает высоты 747 метров. У подножия хребта лежит более десятка красивых горных озер со скалистыми берегами, украшенными густым зеленым бордюром. Вода в них настолько прозрачна, что погруженный в нее белый диск виден на глубине 11 метров.

Работники заповедника обследовали все старые копи, пробили много новых. Были выявлены и взяты на учет десятки новых минералов.

В 1920 году недалеко от миасского вокзала был сооружен небольшой корпус и поставлена пара бегунов. Они начали размол тальковой породы. Через несколько лет здесь было построено большое двухэтажное здание тальковой фабрики. Долгое время она была единственным в Советском Союзе поставщиком талькового порошка.

А на берегу озера Тургояк организовался первый на Урале дом отдыха уральских тружеников. В годы первой пятилетки вместе с седоусыми доменщиками старых металлургических заводов здесь отдыхали строители Магнитогорска, Челябинского тракторного и ферросплавного заводов, Челябинской электростанции. Вскоре к ним присоединились эксплуатационники-металлурги, энергетики, машиностроители. На противоположном берегу Тургояка в 1936 году комбинат «Миассзолото» построил дом отдыха для рабочих золотодобычи всего Урала (впоследствии он вошел в систему домов отдыха ВЦСПС).

И все же облик Миасской долины менялся медленно. Экономика ее перестраивалась без того широкого размаха, который был свойствен другим уральским городам. В райкоме партии, в исполкоме Совета мечтали о строительстве большого завода, гиганта социалистической индустрии…

…Об этом же мечтал и Павел Пирогов. Он уже работал закальщиком в термическом цехе напилочного завода. Коммунисты избрали его секретарем партийного бюро. Впоследствии он был выдвинут на должность инструктора районного комитета партии.

Все новое, что на его глазах вырастало в Миасской долине, было большим движением вперед. И все же хотелось, очень хотелось, чтобы появился здесь большой завод-богатырь. С какой силой развернуло бы это производительные силы долины!

В 1936 году эта мечта начала осуществляться. В Миасс приехали работники Ленинградского геологического института. Их встретили, как долгожданных и дорогих гостей. Руководители райкома партии и райисполкома вместе с ними объезжали окрестности города, осматривая площадки, пригодные для промышленного строительства. В 1939 году появились строители. Закладывались фундаменты первых цехов и жилых домов. Инструктор райкома Пирогов часто наведывался к строителям. Надо было помогать людям осваиваться на уральской земле…

Но пришло утро 22 июня 1941 года. Война! Митинг на площади перед райкомом партии. И на следующий день Павел Пирогов вместе с группой коммунистов уезжал в Красную Армию. На этот раз страна доверила ему оружие посильнее «Максима» — батарею зенитных орудий. Пять лет он командовал батареей, прошел восемь стран Европы. Вернулся в родной Миасс с орденом Красной Звезды и медалями. В солдатском сундучке бережно сохранялось шесть благодарностей Верховного Командования.

УРАЛЬСКИЙ АВТОМОБИЛЬНЫЙ

Пять лет не видел Павел Михайлович родного города. Тем разительнее оказались происшедшие в нем перемены. Вокруг домишек старого Миасса образовалось ожерелье крупных рабочих поселков. Оно тянулось на север от Миасса вдоль лесистой стены Ильменского хребта. Тысячами огней сверкал в ночи Уральский автомобильный завод. Он заполнял север Миасской долины громадными производственными корпусами и жилым городком.

Пирогов начал работать в старой термичке напилочного завода.

Однажды он поехал на автозавод. Получил в отделе кадров «переговорный» пропуск и весь день ходил по цехам, разговаривая с людьми. К вечеру снова зашел в отдел кадров и попросил выписать назначение в первый литейный цех, в очистной пролет.

— В очистной? Считается довольно тяжелым. Не трудновато ли будет? — спросил работник отдела кадров, заглянув в документы: офицер, старший лейтенант, год рождения — 1901.

— Трудно тому, кто закалки не имеет, — посмеиваясь, ответил Пирогов. — А мы закалкой не обижены — две войны пройдены. Пиши, пиши, товарищ!..

…Переливчатым звоном встретил его очистной пролет. Звон этот явственно проступал сквозь другие производственные шумы и звуки: сквозь перестук формовочных станков, пронзительное стрекотание вибраторов, мощный гул воздуха в вентиляционных трубах. Казалось, металл пел, когда била по нему кувалда обрубщика, когда чокались одна с другой погружаемые в электрокар чугунные отливки.

Обязанности обрубщика не сложны, но легкими их назвать нельзя. С помощью кувалды, молотка и зубила надо выбить из отливок стержни, обрубить литники и весь лишний металл. А ведь некоторые детали весят 70 килограммов, в смену их надо перебрать не менее 100 тонн. Но руки Пирогова легко, быстро ворочают тяжелые детали. Его движения скупы, неторопливы. Есть в них что-то спортивное, как говорят физкультурники, — отработанное. Эта предельная точность и экономность в движениях позволяет Павлу Михайловичу добиваться высокой производительности, вдвое перевыполнять нормы.

Когда смотришь на этого молодо работающего, оживленного и веселого человека, — с трудом веришь, что ему идет уже шестой десяток и что работает он на таком участке, который даже молодые рабочие считают трудным.

Не раз Павлу Михайловичу предлагали перейти на более легкую работу — ну, хотя бы мастером. Пирогов покачивал своей поседевшей головой и неизменно отвечал:

— Напрасный разговор! Рабочим был — рабочим и останусь. Тут я на месте: поработаю и вижу, что я что-то сделал, что и увидеть можно, и пощупать, и пересчитать. Мне нравится здесь…

Да, ему нравилось здесь работать. Понемногу он познакомился с людьми, разговорился с кадровыми рабочими-москвичами, и перед ним встала во всей красоте история трудового подвига, совершенного на Урале в то время, когда он воевал на фронтах Отечественной войны.

Стояла тревожная осень 1941 года. Вражеские орды рвались вперед, подходили все ближе и ближе к столице. На Московском автомобильном заводе днем и ночью шла напряженная работа: в вагоны и на платформы грузили оборудование, незавершенную продукцию, инструмент, всевозможные материалы. Красавец-завод, гордость советского автомобилестроения, вставал на колеса, готовясь к пути на Восток. Вскоре состоялось решение правительства об организации в Миассе автомоторного производства. Московские автомобилестроители выехали из столицы, чтобы занять трудовой рубеж на границе Азии.

Почерневшие от теплушечной копоти, перенесшие все трудности дальнего переезда, автозаводцы выходили из вагонов, вдыхали кристально чистый воздух горного Урала, осматривали местность. Приземистый вокзальчик приткнулся к подножию высокой горы. Гудки паровозов гулким эхом перекатывались в скалистых ущельях.

Все это было непривычно жителям черноземных равнин запада. Пейзаж казался мрачноватым. Мощью и силой веяло от каменных громад.

Эшелоны повернули на север и по проложенной еще до начала войны ветке отошли в глубь Миасской долины. Здесь была площадка, на которой москвичам предстояло организовать выпуск моторов. Жилой поселок в то время состоял из семи домов и шести бараков. На промплощадке высилась наполовину покрытая кровлей коробка одного из цехов и несколько небольших вспомогательных зданий. Это было все, что успели построить до начала войны.

Поселок превратился в плацдарм для трудового наступления. Здесь разместилась особая строительно-монтажная часть, здесь устраивались автозаводцы-москвичи. Людьми были заполнены все уголки, прибывающих расселяли по окрестным селам, в старом городе. В клубе спешно строили трехъярусные нары.

Одновременно с людьми на площадку хлынул мощный поток оборудования. На сотни метров по обе стороны рельс тянулись нагромождения механизмов и материалов. Среди них, тяжело громыхая, передвигались подъемные краны. Они выуживали многотонные станки из полувагонов и хопперов, легко поднимали и ставили на изрытую гусеницами землю. Открытые платформы и крытые вагоны разгружались вручную.

Днем и ночью горели костры. Днем и ночью по ухабистой дороге вереницей двигались тракторы или попарно сцепленные автомашины, волоча за собой поставленные на стальные листы станки.

Когда наступал вечер, люди поднимали головы и смотрели на тусклое зимнее небо. Идти ли сегодня домой или прилечь здесь же, в углу строящегося цеха? Квартиры многих находились в окрестных селах. Автомашины не могли пробиться через двухметровые сугробы. Нужно было идти пешком, по пояс увязая в сыпучем снегу. Но утром в назначенный час все были на своих местах.

Было тяжело, чрезвычайно тяжело, но все понимали, что там, на фронте, еще тяжелей. В цехах и на строительных площадках возникали партийные и комсомольские организации. Они становились политическими штабами. Коммунисты и комсомольцы собирали людей в минуты передышки и читали тревожные сводки Советского Информбюро. А потом разговор сам собою переходил на близкую тему: во что бы то ни стало и возможно быстрей дать фронту моторы!

«Современная война есть война моторов. Дадим же Красной Армии больше моторов!»

Этот призыв Центрального Комитета партии вдохновлял на труд тысячи людей. Под вьюжными ветрами, в морозе и холоде, в лишениях и страданиях военного времени они ускоренными темпами строили завод…

…На языке инженеров это называлось совмещенным графиком. Суть его заключалась в том, что одновременно велись строительные и монтажные работы. Каменщики еще выкладывали стены, а в цехе уже устанавливались станки. В инструментальном цехе кузнечное отделение начало работать под открытым небом: крышу на нем сделали много позднее.

История инструментального цеха — один из многих примеров трудового подвига строителей. В январе 1942 года на этом месте была бугристая площадка, заметенная сугробами. Через 21 день строители соорудили стены, смонтировали железобетонные колонны, установили перекрытия и фермы, настлали полы и кровлю. Цех начал выпуск инструмента.

Такими же темпами было сооружено здание электроподстанции. Бригады каменщиков и штукатуров работали здесь почти непрерывно семь суток. Станция была готова к приему тока в назначенный срок.

Легендарной славой овеян подвиг строителей высоковольтной магистрали. Работы шли в глухом лесу, при 40-градусных морозах. Все делалось одновременно: расчищалась трасса, вырубались ямы в мерзлой земле, ставились опоры. За лесорубами, землекопами, плотниками и такелажниками монтеры катили тяжелые бухты проводов. За 14 дней строители протянули 18 километров проводов и включили завод в общую систему питания электроэнергией.

Моторный цех был почти пуст, когда начала работать линия поршневых колец. Мастер отделения Хиронников стоял у ряда работающих станков и ждал, когда будут сняты первые кольца. Чем-то вся обстановка уже немного напоминала Москву: те же люди, та же работа, те же станки. «Дело пошло!» — подумал мастер. Тесной кучкой обступили его рабочие. Они вытирали покрытые ссадинами и царапинами ладони и только тогда брали кольца. Улыбка пробегала по их лицам. Они внимательно рассматривали чистенькие, сверкающие кольца — первую автомобильную деталь, сделанную на Урале.

Цех заполнялся станками. Автозаводцы завоевывали, точно солдаты на фронте окоп за окопом, одну линию станков за другой. В конце января 1942 года был опробован конвейер сборки моторов. Вскоре на него был поставлен первый блок цилиндров. Обрастая деталями, по конвейеру медленно поползли первые моторы. Рождался первый десяток трудно. Порой моторы на несколько часов застревали на каком-нибудь участке, дожидаясь, когда дадут недостающую деталь. Деталь появлялась, и мотор двигался дальше. Простой малярной кистью двигатели красили в зеленый цвет — защитный цвет войны. 30 апреля 1942 года — день пуска автомоторного завода.

Так на Урале возникла автомобильная промышленность…

Через год завод твердо встал на ноги. В июле 1943 года на заводском дворе, перед празднично украшенной трибуной, директор завода Хламов преклонил колено перед знаменем Государственного Комитета Обороны, присужденным заводу за высокие производственные показатели. Автозаводцы обязались все усилия посвятить выполнению второй задачи, поставленной правительством, — превратить автомоторный завод в автомобильный.

Так начался второй этап борьбы за создание автомобильной промышленности на Востоке.

Не покладая рук работали строители. Коммунисту-плотнику Лоскутникову ни дождь, ни снег не служили помехой, когда надо было выполнять задание. С первых дней строительства ни разу не потеряла звания передовой бригада бетонщиков Мурдасова. Часто рано утром можно было видеть небольшую группу людей — они шли на работу с красным знаменем в руках. Встречные приветливо улыбались: «Фомичевцы идут!» Это была бригада каменщиков Фомичева.

В создании автомобильного завода участвовали не только его рабочие и строители. Им помогала вся областная партийная организация. Здесь более десяти месяцев работала бригада областного комитета партии, выездной редакцией издавалась газета. Сюда с предприятий и строек шли эшелоны со строительными материалами. Сюда ехали коммунисты и комсомольцы. Тысячи миассцев приходили на воскресники помогать строителям. Завод строила вся область.

К апрелю 1944 года был закончен огромный механосборочный корпус. Вновь появились на заводских путях эшелоны с оборудованием. Свыше тысячи станков было доставлено в цехи, размещено по рабочим местам.

Вечером 27 апреля приехавшая из Ульяновска сверловщица Шура Кадушкина встала к станку и нажала пусковую кнопку. Глухо рокоча, сверло впилось в кронштейн передней оси. В новом цехе была снята первая стружка.

Через несколько дней шевельнулись и бесшумно поползли цепи главного конвейера. Взволнованно смотрел на плоды своего труда бригадир монтажников Ясаков. Его бригада в короткий срок смонтировала 23 тысячи деталей в сложный механизм конвейера.

Еще через месяц в конце конвейера стояли подготовленные к выезду новые автомашины. На радиаторе — марка: «УралЗИС». Под радиатором заводские номера: 00001, 00002, 00003…

К красной ленте, преграждавшей машинам сход с конвейера, подошел заместитель Наркома среднего машиностроения Кучумов. Он перерезал ленту. В тот же миг зарокотал мотор. Первая машина, которую вел Дмитрий Колесов, сошла с конвейера.

Так 8 июля 1944 года, вступил в строй действующих предприятий Уральский автомобильный завод. Светлые слезы радости блестели на глазах у многих, кто видел выход первой машины.

— Наша страна в эти годы воевала и строилась, строилась и воевала, — говорил на митинге секретарь областного комитета партии Н. С. Патоличев. — Это было общим законом для всех, и в особенности для нас, южноуральцев. За время войны мы построили много заводов, пустили много домен, коксовых батарей. Но автомобильный завод построен один, и один не только на Урале, но и во всей стране. В этом его особенность!

Через несколько дней у платформы разгрузочного тупика уже стояла колонна готовых автомашин. Лязгая буферами, подошел состав. На плечах готовы были уральские автозаводцы заносить машины на платформы. Но машины забирались в вагоны самоходом. Оставалось только покрепче их закреплять, чтобы выдержали далекий путь…

…Плавно отошел от погрузочной площадки эшелон. Долго смотрели ему вслед автозаводцы, пока не скрылись в синей дымке зеленые борта уральских трехтонок.

Газетный лист тех дней, как всегда, на первой странице содержал сводку Советского Информбюро:

«Северо-западнее города Полоцк наши войска с боями продвигались вперед»…

Рядом со сводкой — сообщение о пуске автомобильного завода, рассказы о самоотверженном трудовом подвиге уральцев…

…Павел Пирогов слушал эти рассказы и думал о том, что он видел на фронте автомобили Уральского автозавода, а к концу войны стал встречать особенно часто. Видел, как безотказно работали грузовики. И каждый раз, заметив угловатую зеленую трехтонку, испытывал особенное чувство, в котором была и тоска по родным местам, и гордость за своих земляков…

…Шли годы. Павел Пирогов работал все там же, в литейном цехе, обрубщиком и упорно отказывался переходить на руководящую работу. Выполнял обязанности группарторга в очистном пролете. Несколько раз его избирали членом городского и областного комитетов партии. Участвовал в работе народного суда заседателем. И всюду он отдавал порученному делу все силы.

В 1957 году Павел Михайлович ушел на пенсию. И вот теперь, на отдыхе, частенько поднимается в горы и смотрит на шумную, деятельную жизнь долины.

Вечереет. Над горами пылает закат. В долине вспыхивают тысячи огней, образуя целые созвездия. Призывно трубя, пронизывая вечернюю полумглу лучами прожекторов, проносятся поезда.

Преображен край. Преображен волею партии, силой народа!

ВСТРЕЧИ

В 1886 году уральский писатель Д. М. Мамин-Сибиряк побывал в Миасской долине. В своих путевых заметках «По Зауралью» он так описывает эти места:

«…Мы ехали и любовались. Чем дальше — тем лучше. Быстрый Мияс разливался все шире, принимая в себя бойкие горные речонки; березовые рощи сменялись сосняком, Ильменские горы шли синеватыми увалами слева, а справа высился Южный Урал. И в этой благословенной долине почти нет жилья, — пусто и свободно все кругом, и кроме хищнически срубленных старых сосен ничто не говорило о присутствии человека».

Но люди жили в долине. Одну из своих встреч с ними Мамин-Сибиряк описывает. Она настолько характерна, что этот эпизод хочется привести целиком:

«…На повороте мы увидели стоявшую в лесу телегу, щипавшую траву лошадь на коновязи и каких-то ребятишек, сидевших около телеги кучкой. Сначала я подумал, что это какие-нибудь переселенцы. Когда мы поровнялись, из лесу вышла на дорогу оборванная женщина и начала кланяться еще издали.

— Что тебе нужно, тетка?..

— Вот огонька разложить нечем… Нет ли у вас спички? Ребятишки-то хворые, лошаденка пристала, а огонька нечем разложить…

Баба была такая худая и оборванная, что даже делалось как-то совестно за удобства своего путешествия. И говорила она таким убитым голосом, и вообще во всей ее бабьей фигуре так и сказывалось настоящее бабье горе.

— Да ты откуда будешь сама-то?..

— А с Сойминских промыслов еду… Муж-то робил там да вот умер, четвертый день пошел…

Голос у бабы вдруг дрогнул, и она оглянулась на свою детвору.

— Шестеро их осталось, а ехать четыре сотни верст… — продолжала она, собравшись с духом. — И точно я ничего не понимаю… Двое-то расхворались дорогой, а тут огонька нечем разложить…

— Да хлеб-то у тебя есть ли?

— Нету хлеба… какой хлеб. Вот лошаденка травки пощиплет, а мы уж так… Ребятенки-то страсть боятся, потому им все покойник мерещится…

Мы обратились к своим дорожным запасам и дали бабе хлеба и даже сохранившуюся городскую сайку. Был кусок жареной говядины, и я подал его вместе с хлебом.

— Вот возьми ребятам…

Развернув бумажку с говядиной, баба покачала головой и отдала говядину назад.

— Спасибо, барин, а только ребята не будут есть…

— Почему не будут?

— Петровки… грешно… Вот хлебца поедят, а там уж как бог…

Сунув несколько денег, мы поехали дальше, а баба долго стояла посредине дороги и крестилась. Что ждет этих шестерых сирот?.. Положение во всяком случае ужасное, начиная с этого голодного сидения в глухом лесу…»

Прошло семьдесят лет. Сорок лет тому назад над огромной нашей страной пронесся свежий ветер Октябрьской революции. И в Миасской долине встречи происходят совсем другие.

…Литейный цех Уральского автозавода — тот самый, в котором до последнего времени работал П. М. Пирогов. Тихо под его сводами. Тихо и пустынно — рабочие ушли в столовую на обед. Только и слышно, как где-то вдали, словно дятел в лесу, звонко постукивает молотком дежурный ремонтный слесарь (торопится наладить станок к концу перерыва) да мощно гудит неподалеку электропечь, — вот и все звуки…

У низенького железного стола, согнувшись сидит человек. По виду рабочий. Ему лет 25—27, широк в плечах. Одет в просторный комбинезон из толстого брезента. Под локтем, чтоб было мягче, подложены большие рабочие рукавицы. Простое, грубоватое лицо слегка опылено формовочной землей, ею же покрыты руки. В руках — книжка и короткий толстый карандаш.

Сдвинув короткие широкие брови, ни на что не обращая внимания, ничего не слыша, человек сосредоточенно читает и время от времени что-то подчеркивает. Закончив, он долго вглядывается невидящими глазами в темную глубину цеха. Видимо, продумывает и старается покрепче запомнить прочитанное.

Человек этот — технический контролер первого литейного цеха Геннадий Петрович Головачев. Книга в его руках — «Что делать?» Ленина.

— Ухватываю каждую свободную минуту, — объясняет он, несколько смущенный тем, что его застали за учебой в таком мало удобном месте. — Скоро в нашей группе семинар по основам марксизма-ленинизма, не хочется ударить лицом в грязь.

Головачев — студент вечернего отделения Челябинского политехнического института, открытого на Уральском автозаводе.

Как и у многих советских людей, юность которых совпала с военной страдой, нелегким был путь Геннадия в институт. В сибирском городке Ачинске в самый канун войны он с отличием закончил техникум. Можно было, конечно, поехать в институт: ему уже была выписана путевка в Тимирязевскую академию. Но — война!

На другой день после окончания техникума Головачев добровольцем ушел в армию. Шесть лет гвардии старший сержант, водитель танка, воевал. Демобилизовался вместе с фронтовым другом, коренным миассцем, очень расхваливавшим привольные и красивые родные места и предложившим вместе ехать на Урал.

Здесь, в Миассе, и появилась мечта закончить образование. Уже совсем, было, собрался поехать в институт, когда по цехам прошло известие об открывающемся на заводе вечернем филиале Челябинского политехнического института. «Вот это нам и надо!» — сказал себе Головачев и одним из первых подал заявление. Через некоторое время узнал, что зачислен без экзаменов — помог диплом техникума, законченного с отличием.

Трудно ли учиться? Конечно нелегко. Ведь перерыв в учебе почти десять лет. И в этом перерыве — годы войны, служба в армии, работа на производстве, курсы мастеров технического контроля, большая пропагандистская работа в партийной организации, — почти десять бурных, кипучих лет. Многое позабылось. Приходится восстанавливать, рыться в учебниках, консультироваться. Отметки? Для начала не так уж плохо: основы марксизма — 5, начертательная геометрия — 5, высшая математика — 4. С английским похуже — 3.

Настроение? Настроение отличное. С чего бы ему быть плохим? Ведь осуществляется заветное желание. Трудновато, это правда. Но ведь дело идет о высшем техническом образовании, которое еще никому легко не давалось, не правда ли?

— Ильичев наказ, ленинский завет выполняем! — говорит Головачев и любовно поглаживает книжку.

…Протяжный гудок возвещает конец перерыва. Цех оживает: начинается дробная стукотня формовочных станков, трогаются в свой бесконечный замкнутый путь литейные конвейеры, прожорливо всасывают воздух квадратные пасти вентиляторов.

Головачев бережно укладывает ленинскую книжку куда-то во внутренний карман комбинезона (должно быть, специально пришил), надевает брезентовые рукавицы и приступает к приему отливок.

* * *

…В летние дни стремительная электричка привозит на станцию Миасс много туристов. Выбравшись из вагонов, они пересекают железнодорожные пути и вдоль берега озера Ильмень идут на юг. Там, в лесу, белеет большой каменный корпус, деревянное здание столовой и туристского кабинета, видна лодочная станция и гараж. Это Ильменская туристская база ВЦСПС.

Она существует уже несколько лет. Вместе с другими базами на Ильменском и Тургоякском озерах, вместе с домами отдыха и многочисленными пионерскими лагерями она создала Миассу всесоюзную славу города туристов и отдыхающих. Ежегодно в Миасс приезжают тысячи людей. Вереницы туристов и зимой и летом идут по улицам города — с тяжелыми рюкзаками за плечами, в штормовых костюмах. Разные люди идут по туристским маршрутам…

Когда Анна Петровна Зуева, бухгалтер Свердловского паровозного депо, узнала, что местный комитет получил туристские путевки, она призадумалась: не попросить ли себе одну?

— Это ведь не дом отдыха, Анна Петровна, — предупредил ее председатель месткома, окинув взглядом довольно грузную фигуру сорокапятилетней женщины: — Там походы всякие, трудновато будет.

— Ничего, как-нибудь вытерплю. Зато Урал посмотрю, — бодрясь, ответила Анна Петровна, хотя в глубине души особой уверенности в своих силах не испытывала.

Однако в тренировочных прогулках — однодневной вокруг озера Ильмень и двухдневной на озеро Кисегач — она показала себя довольно выносливым человеком. Ей разрешили участвовать в девятидневном походе в горы..

И вот день большого похода настал. Длинная вереница туристов перебралась через гору Чашковку, прошла городом и взяла направление на юго-запад. Берегом городского пруда прошли мимо ипподрома, пересекли трассу строящейся дороги Миасс — Учалы и вступили в горы.

Пейзажи менялись один за другим. Были они то хмурые, суровые — стены гор кругом, непроглядная лесная чащоба. То, наоборот, все кругом прояснялось, блистали зеленью поляны и широкие долины, пересеченные говорливыми горными речушками. Первая ночевка на берегу очень мрачного, замкнутого в кольцо горных кряжей маленького озерка Чертаныш. Утром опять в путь.

С любопытством рассматривали туристы в небольшой запруде золотопромывающую драгу. Цепью черпаков она забирала на борт песчаный берег, промывала пески, сбрасывала отходы у себя за кормой, а вымытые крупицы золота оставляла. Оказалось, что за лето она продвигается на несколько сот метров, а иногда и на километр вперед. И все это проделывает, ведя за собой то озерко, по которому плавает.

Так вот оно, золото! То самое золото, которое на протяжении тысячелетий было предметом алчных вожделений, ради обладания которым попирались законы человечности, лилась кровь. А теперь, при новом социальном строе, добыча золота стала совсем простым, обыкновенным делом. Рабочие снимают золото со шлюзов без признаков волнения, как будто имеют дело не с драгоценным металлом, а простым речным песком.

…Впереди трудный Норалинский перевал… За перевалом — ночлег у речки Темной. Она и в самом деле темная: так густо обросла кустарником, что вода течет как бы в зеленом тоннеле. Добраться до нее — дело довольно трудное.

Надвигается ночь, тихая летняя ночь, когда голоса людей слышны особенно отчетливо, когда затихает птичий хор и усиливается неистовый комариный звон. Трещит большой костер. Вместе с облаком дыма в сумеречную вышину уносятся тысячи искр.

У костра начинаются разговоры. Наташа Винокурова, фармацевт саратовской аптеки — уже бывалая туристка. В прошлом году она побывала на туристских базах Кавказа и с воодушевлением делится впечатлениями. Находится что порассказать и у остальных. В группе — 28 человек, они представляют 10 городов СССР, отделенных друг от друга тысячами километров. Здесь есть жители Москвы, Ленинграда, Петрозаводска, Свердловска, Уфы, Костромы, Златоуста, Челябинска, Омска и Архангельска.

Вернулись на берег Ильменя, может быть, немного и похудевшими, с облупившимися носами, но окрепшими, покрытыми бронзовым загаром. Вернулись хорошо сдружившимся, спаянным коллективом.

* * *

А вот еще одна встреча.

…Подъему, кажется, не будет конца. Круча следует за кручей. Мы еле передвигаем ноги от усталости. Нахальные комары пьют нашу кровь, и нет сил от них отмахнуться. А вершины «704» все еще не видно. Где же он, этот радиолюбительский лагерь, раскинутый на высоте 704 метра над уровнем моря? Его мачты так хорошо видны из долины, а вот попробуй найти их в непролазных лесных дебрях Ильменского заповедника! Уму непостижимо, как радиолюбители поднимаются на гору по два, по три раза в день, когда мы после одного подъема готовы, что называется, богу душу отдать.

Наконец натыкаемся на провода, проброшенные прямо по деревьям, и выходим на вершину. Небольшая поляна, почти со всех сторон окруженная лесом. Три деревянные мачты со своеобразной формы телевизионными антеннами. С них свисают толстые кабели и тянутся к деревянному балагану на краю поляны. А в центре поляны, пересекая ее от края и до края, лежит длинная узкая ажурная мачта. Один конец ее приподнят, и от этого мачта кажется стальной лестницей, уходящей прямо в безоблачное небо.

Навстречу нам выходит невысокий человек и окидывает всех острым взглядом. По всему видно, что наш приход большого удовольствия ему не доставил.

— Очередные паломники? — спрашивает Марат Александрович Якубов и с легким вздохом добавляет: — Что ж, не вы первые, не вы последние. Кажется, уже половина Миасса побывала на нашей горе. Только под мачтой не разгуливать — опасно!

Отдыхаем и любуемся уральскими просторами. Под западным склоном лежит Миасская долина, а за нею — замысловатое сплетение горных хребтов. Горы, горы и горы! Веет холодком.

Совсем иной пейзаж открывается с восточной стороны. У подножия Ильмен тянется не очень широкая полоса пологих холмов, редеющего леса, плоских озер, а за ними — бескрайная зауральская степь. Над степными просторами колышется знойное марево. Там зреют хлеба.

Мы лежим на прогретых солнцем скалах и говорим о попытке организовать телевещание в Миасской долине.

Несколько лет тому назад на Уральском автозаводе образовалась группа энтузиастов-радиолюбителей — М. А. Якубов, Л. А. Вальдман, Б. Д. Тимофеев, Л. И. Афанасьев и еще несколько товарищей. Как-то расспорились: возможно ли телевещание в Миассе? Город лежит в глубокой впадине, кругом горы — как тут осуществить прием?

— Надо пробовать, — говорили одни.

— Даже пробовать мы сможем тогда, когда начнет работать Свердловский телецентр, — утверждали другие.

— Не принять! — категорически заявляли третьи. — 205 километров горной местности — не шутка. Даже на равнине не всегда это удается.

Свердловский телецентр заработал в дни Октябрьских торжеств 1955 года. Попытки принять его на дне долины не увенчались успехом. И тогда возникла идея — попытаться принять Свердловск на одной из самых высоких вершин Ильменского хребта — Ильмен-Тау.

Руководство завода ее поддержало. Были выделены средства, материалы, транспорт. 4 декабря 1955 года из заводского поселка вышел караван, возглавляемый могучим трактором ЧТЗ. Путь на вершину был нелегким, но воля людей, искусство водителей машин победили. На вершине Ильмен-Тау был раскинут радиолюбительский лагерь. Построили балаганчик для аппаратуры, поставили деревянные мачты с антеннами, установили передвижную электростанцию. Спали в мешках, обогревались у железной печурки.

Свердловск «не шел». Три дня бились Якубов, Вальдман и их товарищи, отыскивая и устраняя причины, мешавшие приему. И добились своего: передачи Свердловского телецентра были приняты. Прижавшись друг к другу, люди взволнованно смотрели на мерцавший экран телевизора. Передавали нашумевший в те дни французский кинофильм «Красное и черное». Над балаганчиком несся неугомонный восточный ветер, завывая и посвистывая в щелях.

Стало ясно, что прием Свердловска на вершине хребта — дело реальное. Было решено начать строительство ретрансляционной станции. По некоторым обстоятельствам для стройки выбрали не Ильмен-Тау, а безымянную вершину поближе к городу.

Марат Александрович задумчиво смотрит на ленту Миасской долины. Звуки не доходят сюда. Паровозы на заводских путях, электровозы на Южно-Уральской магистрали, грузовики и тракторы на шоссейных дорогах — все это, уменьшенное, крохотное, движется с каким-то непривычным безмолвием.

— Сейчас, экспериментируя, мы смотрим Свердловск почти каждый день. Но, должно быть, никогда я больше не испытаю того волнения, с каким смотрел на экран телевизора там зимой, на Ильмен-Тау.

Он кивает на раскинувшиеся до самого горизонта Уральские хребты:

— Теперь нам предстоит овладеть этими просторами. Когда удастся принять Уфимский телецентр и вступит в строй Челябинская станция, в приеме которой мы уверены, то мы сможем ретранслировать три программы…

Тяжко рокоча, на площадку вползает грузовик. Он привез бухту стального троса для дальнейшего подъема мачты. Поднять ее трудно: не хватает «точек опоры». Основание мачты находится на самой макушке горы, подъемные тросы приходится крепить под горой, за стволы сосен. Напряжение на тросах так велико, что вековые сосны выдирались из земли, словно легкие былинки.

Снизу из леса доносится стук топоров и визг пил: лесорубы прокладывают трассу для постоянной электромагистрали. Несмотря на все трудности и неполадки, в начале ноября 1956 года ретрансляционная станция начала свои передачи. Мы просмотрели одну из них на квартире энтузиаста миасского телевещания инженера-электрика Льва Александровича Вальдмана.

Квартиру нельзя назвать богато обставленной: простые кровати, простые столы и стулья. Как видно, хозяину не до обстановки: весь угол комнаты чуть ли не до самого потолка заставлен разными приборами. Не комната, а мастерская средневекового алхимика, только на более высоком техническом уровне.

То и дело звонит телефон — вызывает вершина «704».

Вот уже две недели, как Марат Александрович не спускается с вершины, не обращая внимания на беспокойство матери, очень озабоченной горным отшельничеством сына. Как он покинет дело, которому отдано столько душевных сил?

Вальдман предлагает Якубову переговорить с матерью по телефону — она тоже приглашена на просмотр. Происходит примерно такой разговор:

— Мама, это ты? Здравствуй! Как твое здоровье?

— Мое-то что! Как ты там?

— Отлично. Пожалуйста, ни о чем не беспокойся. Передай, пожалуйста, трубку Льву Александровичу — надо поговорить о деле.

На экране появляется театральный занавес с силуэтом радиобашни и надписью: «Свердловская студия телевидения».

Мы смотрим и слушаем передачу, а Вальдман и Якубов ведут по телефону «производственное совещание»:

— Контрастность жестковата, надо уменьшить. Вот так лучше! Звук, звук, Марат Александрович!

Труд, большой труд этих по-хорошему упрямых людей принес свои плоды: с осени 1956 года в Миасской долине регулярно ведется ретрансляционное телевещание…

* * *

…Большой зал музея Ильменского заповедника почти всегда заполнен посетителями. Они группами переходят от витрины к витрине, любуясь причудливой игрой уральских самоцветов. Вот мягким и нежным золотистым отблеском светится на бархате слюда-мусковит. Рядом сверкает и искрится большая пятиконечная звезда, выложенная из прозрачных, как слеза, топазов. С них началась слава Ильменских гор.

В другой витрине лежит камень с бледно-голубой поверхностью, при взгляде на которую вспоминается лунное сияние. Он так и называется: лунный камень. Голубой чистотой неба отливает и вишневит. Он найден на примыкающих к заповеднику Вишневых горах и от них получил свое название.

Здесь же лежит знаменитый солнечный камень. Это одна из разновидностей полевого шпата, густо пронизанного мельчайшими включениями красного железняка. Преломляя лучи солнца, камень мерцает и переливается, как будто освещенный изнутри…

А рядом с залами музея в кабинетах и лабораториях идут исследовательские работы. Недра Ильмен еще не вполне раскрыты и могут дать много новых и интересных данных. В заповеднике работает свыше 20 научных сотрудников.

Все лето кандидат минералогии Б. А. Макарочкин провел в глухом горном ущелье, в 30 километрах от базы, на берегу лесной речушки Колтырмы. Молотком дробя отобранные куски амазонского камня, он по-старательски промывал полученный порошок в ковше, удалял более легкие частицы. И вот после многодневного упорного труда в руках Бориса Александровича то, что он бережет как самое дорогое сокровище, — пакетик с 0,4 грамма, так называемой «тяжелой фракции» минерала, который надо изучить.

Зимой проводилось исследование и химическая обработка, и, наконец, на столе Макарочкина — полдюжина стеклянных пробирок с щепотками белого порошка на дне. Доказано, что амазонский камень включает в себя новый и очень интересный минерал. Раньше об этом только догадывались.

В ведении зоолога Решетникова и его товарищей-биологов другой мир Ильменских гор — животный, растительный, рыбный. Петр Михайлович — автор и конструктор автоматического аэратора, экспериментальные образцы которого установлены на трех озерах заповедника. Движимый силой ветра, компрессор аэратора вгоняет под лед свежий воздух, обогащает воду кислородом и предотвращает так называемый замор рыбы. Установки работают без помощи человека, и работают хорошо.

Петр Михайлович рассказывает о последних «событиях» в жизни животного мира. Успешно прошли работы по реакклиматизации речных бобров, доставленных из-Воронежского заповедника. Сейчас их уже насчитывается свыше ста. Наблюдатели сообщают, что бобровые семьи вышли за пределы заповедника и расселились на острове озера Сункуль.

Многолетнее пребывание вывезенных с Дальнего Востока пятнистых оленей показало, что животные вполне способны к существованию в условиях Урала.

Ведутся работы по улучшению породы рыб в озерах. В водоемы Малого Кисегача и Большого Миассово были выпущены мальки чудского карпа, и уже есть основания полагать, что они там прижились. Доставлены из Окской поймы выхухоли, а также ондатры.

Рассказывает Решетников и о знаменитой паре соколов-сапсанов, вот уже на протяжении десятков лет гнездующих на прозванной в их честь «Соколиной скале», в небольшой пещерке.

— Прилетят, проживут лето, выведут соколят и — в путь! — рассказывает Решетников. — И так каждое лето. Верность родному месту безграничная. Прошлым летом порядочно повозился с ними: решил сфотографировать.

Предприятие было довольно трудным: с фотоаппаратом вскарабкаться на высоту 50 метров по почти отвесной стене, установить аппарат, заставить непокорных птенцов «позировать». А тут еще стремительно кружат над человеком встревоженные «папа» с «мамой». Напасть, однако, не решились. Снимки вышли удачные, и с фотокарточки на нас сердито смотрят четверо нахохлившихся соколят…

Государство широко обеспечивает научные работы заповедника материальными средствами. За последнее время приобретено нового оборудования более чем на сто тысяч рублей. Развернута спектральная лаборатория, получен рентгеновский аппарат для изучения тонкой структуры минералов, ряд приборов для химической лаборатории, организована гидрологическая лаборатория, испарительная площадка.

Предполагается построить главный лабораторный корпус, новое здание музея, гостиницу для туристов, жилые дома для сотрудников, оборудованные водопроводом, канализацией и прочими удобствами.

С каждым днем меняется ландшафт в окрестностях заповедника. Вырастают заводы, воздвигаются новые поселки, среди гор прокладываются шоссейные и железнодорожные магистрали. А Ильмены — этот заповедный уголок Южного Урала — остаются неизменными как памятник первобытной уральской природы, как памятник гениальной дальновидности великого Ленина, его заботы о будущих поколениях советских людей.

Своеобразный, единственный на земном шаре, минералогический заповедник имени Ленина привлекает к себе увеличивающийся с каждым годом поток экскурсантов. Со всех концов Родины приезжают в Ильмены трудящиеся. Каждое лето здесь проходят практику сотни студентов горных и педагогических институтов.

Часто появляются и иностранные гости. Страницы книги посетителей украшают надписи на итальянском, польском, голландском языках. Недавно здесь были представители Чехословакии. Целая странице испещрена китайскими иероглифами. Гости — аспиранты Московского института имени Куйбышева — сами сделали перевод своей записи на русский язык. Он гласит:

«Только под светом Советского Союза можно так хорошо знать природу и заставлять природу служить народу».

Красота Ильменских гор надолго остается в памяти людей. Группа туристов из города Балахна записала в книге отзывов:

«Еще раз убедились в неиссякаемом богатстве природы нашей Родины».

Туристы из Северной Осетии пишут:

«Мы счастливы были увидеть Ильмены, о которых столько слышали».

Директор Звягинского детского дома Мешковская пытается выразить свои мысли стихами:

«То летопись земли — Ильменский заповедник…
Нам завещал ту книгу
Ленин — друг народа…»

Горняки шахты № 21—23 города Копейска — Кормильцева, Цыков, Епифанов и другие — в книгу отзывов записали самое заветное, сердечное:

«От души благодарим родного Ильича за то, что он сберег для нас такую красоту!»

В этих проникновенных словах рядовых рабочих нашло свое выражение огромное чувство признательности трудовых людей к своему вождю, организатору первого в мире государства рабочих и крестьян. Создание Лениным Ильменского заповедника — одно из тех великих дел, которыми была заполнена вся его жизнь и за которые ему будет вечно благодарно человечество.

…Такова она, Миасская долина, один из уголков поднятого к новой жизни богатейшего края.

Мамин-Сибиряк в своих «Путевых заметках» писал об этих местах:

«Фантазия услужливо рисует целый город фабрик и мастерских. Сотни тысяч рабочего населения кормится от благодатных земных недр, дымятся трубы, пыхтят паровики, шумят колеса, и трудовое хорошее довольство развивается кругом. Ведь в такой фантазии, право, нет ничего невозможного, но как она далека от бедной и безлюдной действительности…»

Мы, люди советского поколения, живущие на Урале, с полным правом и с чувством гордости можем сказать, что фантазия Мамина-Сибиряка была более чем скромной. Действительность сегодняшнего дня богаче и ярче, чем о том мечталось певцу Урала…

М. Львов ЗЛАТОУСТ Стихотворение

…Ты сегодня дымишься за дальнею далью,
За снегами, которым не видно конца.
Златоуст! Златоуст! Нержавеющей сталью
Это имя нам детство вписало в сердца.
И Закаменки камень, и малинники Голой,
И запруженный Ай, и седой Таганай —
Это детство мое. Это юность и школа.
Это в горы и сосны оправленный край.
Город детства и стали, город стужи и зноя,
За оградой резною, за сосной вырезною —
Весь ты в зренье моем, весь ты в сердце моем,
Словно только вчера я покинул свой дом.
Мы идем сквозь огонь, позабыв о покое,
И в родительский дом я не скоро вернусь.
Как любовью своей, как отцовской рукою,
Ты прикрой меня сталью в бою, Златоуст!

И. Булатов ГЛАВНЫЙ ВОПРОС

Громыхая на стыках рельс, поезд врезался в горы. Серые, покрытые мхами скалы, казалось, сжимали крепкими объятиями и рельсы и поезд, затерявшийся между ними. Дорога петляла. Временами поезд настолько свертывался, что из первых вагонов видны были хвостовые. Затем, мягко пружиня, вагоны вновь вытягивались в прямую линию и весело катились под уклон.

После чистой и опрятной электрички, где все блестело никелем и свежей краской, вагоны, идущие по ветке, казались какими-то старинными. Свету в вагон пробивалось мало, в закопченной раме уныло дребезжало стекло. Эти контрасты огорчали и в то же время подчеркивали те изменения, которые видны повсюду. Мощные скреперы и бульдозеры возводили насыпь для второй колеи. По бокам устанавливались металлические опоры для электропроводов. Пройдет немного времени, и на ветке появится электричка, такая же комфортабельная, как и на главной трассе.

Когда ущелье осталось позади, Кедров открыл окно. Поезд, резко набирая скорость, мчался над кручей, падающей к зеркалу многоводной реки. День был солнечным, Пассажиры любовались красотами природы: пестрым убранством горных склонов и долин, замысловатыми вензелями реки, которую поезд пересек уже несколько раз.

Что-то знакомое чудилось Кедрову в очертаниях гор. Казалось, еще немного пути — и «проводник объявит: «Иман». А там он пешком, как это делал всегда, отправится на пограничную заставу…

Но нет. Далеко отсюда Уссурийский край. Новая жизнь должна начаться для Кедрова здесь, на Южном Урале. Вспомнились напутственные слова секретаря обкома: «Ты политработник, искушенный в партийной работе товарищ. Надеюсь, трудности не напугают тебя. Не скрою — район тяжелый. До полной победы Советской власти туда, в скиты и монастыри, бежали люди со всех сторон. Отрыжки старого и теперь доставляют немало хлопот. Хозяйство сложное, разностороннее. Чугун, уголь, цветные металлы, мрамор, лес. Многие отрасли промышленности новы. Мало подготовленных кадров. Одним словом — не мед…»

У соседнего окна беседовали.

— Я впервые в этих краях. И знаете, чего-то здесь не хватает, — говорила молодая девушка.

— Известно чего. Простора донского здесь нет, — отвечали ей.

— Скалы какие-то угрюмые, молчаливые. Неужели здесь и люди такие? — не умолкала девушка.

— Ну, нет. Народ у нас крепкий, работящий.

— Работящий, а за людьми к нам поехали?

— Ну, это не грех. Строимся много… — солидно ответил пожилой, бородатый человек.

— Папочка, папа. А сколько лет этой скале?

— Урал — древнейшая горная цепь, сынок. Ему миллионы лет.

— Ого! А она может обрушиться?

— Нет. — Отец говорил и сам с любопытством рассматривал скалы. На отвесных уступах, каким-то чудом держась в поднебесье, гнездились березы, сосны.

— Папочка, как они держатся?

— Видишь ли, горная береза очень устойчивое дерево. Скала питает и держит березу, а та сохраняет ее от разрушения. Главное — опора.

«Да-да, опора!.. Надо находить опору. Каково-то удастся мне на новом месте?» — думал Кедров.

Детский голосок вывел его из состояния задумчивости.

— Дяденька, а почему вам скучно?

Кедров обернулся. Перед ним стояла девочка лет четырех. Пышное, цветное платьице делало ее похожей на лугового мотылька.

— Нет, я не скучаю, мотылек.

— Я не мотылек. Меня зовут Таня.

— Вот и хорошо. Иди ко мне, Танюша.

Через минуту они были друзьями. Сидя на коленях у дяди, Таня сосала конфеты. Вскоре около купе раздалось:

— Таня, Танюша, ты где? Ах, вот ты куда забралась, нескромница. — В купе зашел невысокий, кряжистый человек. Борода его, расчесанная на две половины, красиво обрамляла строгое лицо.

«Из кержаков, должно быть, — подумал Кедров. — С таким немного наговоришь».

— Танюша, иди к маме.

Когда «мотылек» упорхнул, дед достал пачку папирос, протянул Кедрову.

— Угощайтесь!

— Спасибо.

— Вы не в Горнозаводск?

— Угадали.

— На работу или так?

— Так, по одному делу… Понравится — останусь, — ответил Кедров, удивляясь словоохотливости «кержака».

— Понравится наш Горнозаводск!

— Вы так уверены в этом? — улыбнулся Кедров.

— А как же! — горячо сказал бородач и принялся убеждать, что если куда и следует ехать, так только на Урал.

— Осмелюсь сказать, уважаемый товарищ, правильно, когда Южный-то Урал сравнивают с проснувшимся богатырем. Ведь только за последние годы сколько нового появилось. Вот возьмем, к примеру, наш Горнозаводск. Две сотни лет доходит городу. Давно ли его звали просто «заводик»? А теперь заводов-то посчитай сколько? А поселки какие выросли! А люди? Ведь вовсе другие стали.

«Кержак» оказался словоохотливым, рассказывал одну историю за другой.

— Был, значит, в нашем цехе рабочий один, Шарков, по фамилии. Тихий такой человек. Его и в цехе-то не все знали. Разве что в своей смене. Да и те посмеивались: «А, это Шарков-Тихоня!» Так и звали: Тихоня. А он и стоил того. На собрание, бывало, придет, помолчит и уйдет.

Когда началась война, он, вроде, еще молчаливее стал. В армию его не взяли. А тут новые станки пришли в цех. В Америке их закупили.

Поставили Тихоню за такой станок. А на нем надпись: «Гарантия на пять лет».

— Ну, раз такая гарантия, — говорим, — работай, знай, без оглядки…

Только не вышло. Хваленая «гарантия» через полгода лопнула сначала на одном станке, а потом и на всех остальных. И все одна и та же деталь. Сколько было в запасе — израсходовали. Через правительство запросили фирму, которая изготовляла станки. Ответили: «Ничем не можем помочь. Запасные части не изготовляем. Покупайте новые станки».

А тут срочный военный заказ поступил. Закручинились наши станочники. Тихоня подошел к начальнику цеха:

— Не попробовать ли, — говорит, — самим. Может, сделаем детальку-то.

— Что ж, попробуй.

А ребята на смех: «Смотри, Шарков, не обгони Америку».

И опять, значит, задумчивым стал Шарков. Место рабочее не покидал. Домой не уходил. Строгал все что-то из дерева. Песок формовочный таскать стал. А потом объявил:

— Готова моделька, товарищ начальник. Давайте отливать.

— Что ты, Шарков. Это же не отливают, а вытачивают из особой стали. Видишь, какие они красивые.

— Так мы же не на выставку их. Пусть некрасивые, да чтобы крепко. А шейки мы вот на этом проточим.

И Шарков показал им же самим смастеренное приспособление.

— Э, куда ни шло, — согласился начальник.

На следующий день слушок: «Шарков американцев перехитрил». У его станка целая экскурсия. А он спокойно приспосабливает свою безобразную деталь.

Пристроил. Пустили станок — работает. На холостом ходу хорошо работал, а дали нагрузку — не выдержала деталь, полетела.

— Сталь не такая, — говорит Шарков.

Тут лабораторию подняли на ноги. Подобрали подходящую сталь из наших советских марок. И что вы думаете? Все станки пустили. Без «гарантий», а пустили. И вовремя срочный заказ выполнили и продукцию сверх плана стали давать.

А Шарков-то теперь на мастера учится. Люди к нему за советом идут. Нашел, значит, место свое человек…

Бородач рассказывал горячо. Его внимательно слушали и Кедров, и спутники, заинтересовавшиеся рассказом.

Стемнело.

— Папа, ты засиделся. Остановка скоро, — предупредила дочь.

«Кержак» заторопился и ушел в свое купе.

— Горнозаводск! — объявил проводник.

Через несколько минут поезд стал у маленького, еле заметного во мгле вокзала. «Вот здесь мне и работать!» — подумал Кедров, всматриваясь в огни незнакомого города.

* * *

Коммунисты Горнозаводска собрались на отчетно-выборную конференцию как раз в то время, когда на предприятиях были подведены итоги за полугодие. Итоги были утешительными. Правда, на металлургическом заводе допустили аварию, но теперь и он выправился.

Делегаты толпились около диаграмм.

— Есть в чем отчитываться!..

— Хорошо поработали.

— Нет ничего удивительного…

— Кто знает, за что Сердюкова сняли?

— Докладчик скажет.

— А кто теперь первым будет?

— Кто ростом выше, — хитро подмаргивал Ветров, помощник секретаря горкома.

Делегаты обратили внимание на Кедрова. Его высокая фигура в офицерском кителе и брюках галифе выделялась среди других. Вместе с представителем обкома партии он беседовал с делегатами, интересуясь жизнью города…

Доклад второго секретаря горкома Долинина прошел хорошо. Еще в процессе доклада поступило до десятка записок с просьбой предоставить слово в прениях.

После перерыва первым трибуну занял директор металлургического завода Владыкин. Говорил он веско, словно шагал по асфальту парадным шагом победителя.

— Наш Горнозаводск можно смело назвать гордостью области. Мы даем важнейшие виды продукции. Мы плавим чугун, добываем железную руду, уголь, цветные металлы, делаем приборы, выпускаем огнеупоры. Взять хотя бы наш завод. На вид предприятие небольшое. Работаем на древесном угле. А ведь без наших чугунов встали бы многие заводы. Я хочу подчеркнуть этим, что нам больше надо создавать условий…

В зале задвигались.

— Слышали! На прошлой конференции слышали. Скажите лучше что-нибудь новое.

— Как «козла» посадили расскажите!..

— Прошу не перебивать, — предупредил председательствующий Дружков. — Продолжайте.

— Ну-с, — невозмутимо продолжал Владыкин, — в порядке самокритики скажу. Было время, когда мы работали плохо. Аварию допустили. А сегодня мы должны сказать: честь и слава металлургам, выполнившим полугодовой план. Перед тем как подняться на трибуну, я получил сообщение, что бригада первой доменной печи в полтора раза перевыполнила задание.

В зале вспыхнули аплодисменты.

— Н-да, — закончил Владыкин. — Жаль, что сегодня нет бывшего первого секретаря. Я хочу покритиковать его. Мало нам помогает горком, мало. Руды поставляют нам низкого качества. Плохо с металлодобавкой. А горком, я бы сказал, стоит в стороне. Мне думается, что новый состав горкома учтет и исправит эту ошибку.

Конференция шла гладко.

Кедров слушал внимательно, записывал. Но записал мало. Казалось, многих выступавших снабдили одинаковыми конспектами. Некоторые речи были похожи одна на другую. Сперва шло перечисление заслуг Горнозаводска перед страной. Затем — самоотчет о выполнении плана, легкий упрек в адрес бывшего секретаря горкома и — все. Мало говорилось о партийно-политической работе.

Придя в гостиницу, Кедров долго не мог уснуть. Большие раздумья одолевали его. Ведь здесь ему жить и работать. «Да, большие уроки надо извлечь из прений, — думал Кедров, — нельзя упиваться достигнутым, нельзя заниматься самолюбованием, как это делает Владыкин. Он много говорил о давно всем известных вещах, приводил средние цифры. А что кроется за этими цифрами? Если сопоставить, то оказывается, металлурги один месяц перевыполняют план, а два следующих не выполняют вовсе. Почему завод работает неритмично? Об этом директор умолчал.

Следовало говорить больше не о том, что выполнен план, а о резервах, которые позволяют двинуть производство вперед. А такие резервы есть…»

Утром он поделился своими мыслями с представителем обкома.

— Вы правы, — согласился тот, — поэтому я и собираюсь сегодня выступить в самом начале.

— Смотрите, — говорил представитель обкома с трибуны, — чтобы нам не превратить конференцию в обычную директорскую оперативку. Все вопросы крутятся вокруг снабжения сырьем, материалами. Одни просят, другие им отказывают… Давайте же по-партийному разбирать эти вопросы.

Его выступление нашло горячий отклик. Вниманием делегатов завладел бурильщик Богатырев. Широкоплечий, он занял всю трибуну.

— Если судить по выступлению начальника нашей шахты, то на «Подозерной» тишь да гладь и полная благодать. А на деле-то ведь далеко не так, товарищи. На деле у нас увлеклись рекордами одиночек, а настоящего массового соревнования нет. Я вот выполняю по полторы-две нормы в смену. Имею опыт, чтобы учить других. Но об этом никто не заботится. Пришлось на собственный страх и риск взять двух учеников. Учу вот их теперь, а отдел труда стращает: достукаешься, мол, с этим своеволием. Товарищи, да я же не для себя — для шахты, для государства. Неужели это трудно понять?

Вслед за Богатыревым выступили еще десять делегатов.

Когда было принято постановление по докладу и конференция приступила к выдвижению кандидатур в новый состав горкома, слово взял представитель обкома партии.

— По рекомендации обкома партии предлагаю внести в список кандидатуру товарища Кедрова Андрея Аркадьевича.

По требованию делегатов Кедров рассказал автобиографию. Родился под Москвой. В раннем возрасте лишился отца. Помогал матери воспитывать младшего брата и двух сестер. Окончил фабзауч и вечерний рабфак. В комсомол вступил на Московском автозаводе. В партию — на строительстве Комсомольска-на-Амуре. Работал секретарем райкома комсомола, служил в погранотряде. Получил инвалидность. Вновь оказался на родном автозаводе, эвакуированном на Урал. Отсюда был направлен в годичную партийную школу, которую окончил и работал секретарем одного крупного парткома.

— Какие будут вопросы? — спросил председательствующий.

— Ясно! Оставить в списке!

— Нет, не ясно, — подал голос Владыкин. — А как с партийным учетом?

— Открепительный талон, разумеется, я не брал, — ответил Кедров.

— Вы же сами удовлетворили ходатайство мандатной комиссии о предоставлении ему права решающего голоса, — пояснил представитель обкома. — Отводы есть?

— Нет отводов, — дружно ответил зал.

Пока городская типография изготовляла бюллетени со списками для тайного голосования, перед делегатами выступала бригада художественной самодеятельности. Кедров с интересом смотрел на сцену. Но его не покидали мысли о происшедшем. «Сложная обстановка, — думал он, — нелегко будет». И вдруг ему страстно захотелось остаться на работе именно здесь.

Поздно ночью комиссия объявила результаты голосования. Избранными оказались все. Кедров получил против полтора десятка голосов.

* * *

Первый день его работы в качестве секретаря горкома начался телефонным звонком. «Любопытно, о чем будет мой первый разговор?» — подумал Кедров, снимая трубку.

— Петр Иванович? — прозвучал слащавый тенорок.

— Нет, Кедров.

— Извините.

Резкий щелчок свидетельствовал о том, что собеседник бросил трубку. Кто-то, видимо, рассчитывал поговорить с Сердюковым.

Телефон умолк всего на одну минуту. Продолжительный звонок — и начальник стройки Кашина нервно потребовала помочь ей, наконец, доставить песок и камень на стройку. «Иначе встанем», — ультимативно закончила она.

Затем из промысловой артели пожаловались, что торгующие организации не выбирают свои фонды тумбочек и гончарных изделий. Детским яслям надо было помочь в доставке продуктов.

Но особой назойливостью отличался начальник доменного цеха Стрелков.

— Товарищ Кедров, — рокотал в трубке его густой бас, — извините, что беспокою вас, но душа болит, понимаете ли. На эстакадах, понимаете ли, все под метелку подобрали. Руды нет, как быть? Остановим ведь цех, план сорвем!

«Хороший, должно быть, начальник, заботливый, беспокойный. Сам не дремлет, другим спать не дает», — подумал Кедров.

Он тут же связался с рудниками, и, к немалому его удивлению, руду требуемых марок заводу немедленно отгрузили.

Телефонных звонков с просьбами было так много, что Кедрову казалось, что в городе не существует никаких других руководящих органов, кроме горкома, а в горкоме нет ни отделов, ни работников — только первый секретарь.

Кедров задумался над этим. Он побеседовал с работниками горкома, членами бюро, побывал на предприятиях. Выяснилось, что к этой мелочной телефонной бестолковщине приучил всех Сердюков. Работники горкома рассказали, что он предпочитал все вопросы решать сам. Планы в горкоме составлялись только на месяц. Поэтому в его работе исчезала перспектива. Кедров внес предложение планировать работу на три месяца.

— Конечно, назревшие вопросы, выдвигаемые жизнью мы будем решать, независимо от того, предусмотрены они планом или нет, — заметил он.

Члены бюро поддержали это предложение.

Заведующий орготделом Гончаров принес свой план и ожидал одобрения. Кедров стал внимательно читать его.

— Что это за совещание с уполномоченными? — спросил он.

— Это с теми, что едут в колхозы. Без них хлеба не убрать.

— А это?

— Это уполномоченные по сплаву древесины, — уже с беспокойством ответил Гончаров.

— Без них тоже не справиться?

— Думаю, что нет.

Получалось так, что ни уборка, ни сенокос, ни сплав леса не проводились без уполномоченных горкома и горисполкома. Даже на строительство навесов для сушки кирпича был предусмотрен представитель.

Несколько скромнее выглядел план работы отдела пропаганды. Он не ставил на бюро обилия вопросов, но зато вдвое больше предлагал провести собраний, совещаний, активов. Заведующий отделом Графов без обиняков заявил:

— Почаще вызывать в горком руководителей, пожестче требовать с них — и дело пойдет. Совещание — форма проверенная…

— «Сердюковщина»! — сердито бросил Долинин, когда Кедров поделился с ним своими мыслями относительно планирования. — Все еще не можем избавиться…

Собрали работников отделов и побеседовали с ними о планах.

— Новая мода, — ехидно шепнул Ковригину Графов, выходя после этого в коридор.

Ковригин ответил:

— Это не «мода», а правильный стиль. В планах мы действительно предусмотрели не то, что надо. А вот что же надо, мы еще пока не очень знаем.

Графов как будто только того и ждал:

— Вот-вот, а собираемся учить людей, райкомы, первичные организации.

Ковригин оборвал его.

— Я ведь не говорю, что я знаю. Ищу. Надо искать в жизни. Не плохо бы поучиться у других. Слишком уж мы привыкли пугать: «Вы что, на бюро захотели попасть?», «Подождите, достукаетесь, заслушаем на бюро!» Так работать нельзя.

Ковригина поддержали другие, даже скромный и тихий Шишкин — инструктор промышленно-транспортного отдела.

— Сколько мы обсуждали доменный цех, а он все отстает, — горячо сказал он. — На конференции Владыкин отрапортовал, а теперь опять завалили план. А мы опять обсуждать…

…О доменном цехе думал и Кедров. Дела там были тревожные, и надо было применять решительные меры. Но было не совсем ясно, почему лихорадило этот цех. Нужно было искать и зацепиться за главное.

— Надо создать сильную группу, привлечь побольше членов горкома и послать на завод! — посоветовали члены бюро.

Так и сделали.

Однажды, когда Кедров собрался уходить домой, в кабинет зашел Иван Ярцев — тот самый «бородач», который так горячо агитировал в вагоне за свой город. Кедров обрадовался ему, усадил в кресло.

Ярцев расправил обеими руками бороду.

— Вопрос у меня деликатный. Обратился ко мне, как к члену завкома рабочий один: «Помогай, — говорит, — начальник». Я даже рассмеялся: «Какой же, говорю, я начальник. Такой же рабочий, как и ты». — «Не-ет, говорит, мы тебя выбирали. Изволь теперь выслушать». И вот он говорит: «Неладно в цехе у нас. Начальника Стрелкова рабочие барином прозвали. Бюрократом он стал, Стрелков-то. У домны его давно не видали. Все в канцелярии. С нами не советуется. Придешь к нему — накричит: «Бездельники, план срываете». А знаете, как он за план борется? В конце прошлого года приписал несколько десятков тонн чугуна. Теперь что-то сочиняет в этом же роде. Работаем убыточно. В материалах перерасход».

Кедров внимательно слушал и делал записи в блокноте.

— Хорошо. Разберемся, товарищ Ярцев. Там уже наша комиссия работает, бригада.

Бригада горкома, придя в цех, была удивлена поведением начальника. Стрелков с утра закрылся в кабинете и не велел никого принимать. Только после того, как ему доложили о приходе членов горкома, Стрелков отомкнул дверь кабинета. Здесь было тихо и спокойно. Лишь настольный вентилятор жужжал монотонно, сонливо.

— Извините. Заработался, понимаете ли. Дела плохи. План вот не выполнили. Не поверил, было, я своей бухгалтерии. Сидел, пересчитывал, но все оказалось правильно. Не выполнили плана.

— Мы бы хотели слышать о причинах срыва плана, — сказал Ковригин.

— Да что причины. Они и в нас и в вас, — откидываясь в кресле, отвечал Стрелков.

— Я что-то не пойму. Почему вы ищите причины в нас, горкоме?

— Что же тут непонятного, дорогой. Помогаете мало.

— В чем же конкретно это выразилось?

— Да ведь как же. Возьмем, к примеру, сырье. Руды вы нам — спасибо секретарю горкома — помогли достать. А вот о металлодобавке забыли. Ну, а без этого какой же разговор о выполнении плана…

Через три дня бригада дала первую информацию. Факты, сообщенные Ярцевым, подтвердились и дополнились новыми.

— А почему вы в партбюро завода не зашли? Ведь вы должны были действовать вместе с ним, — заметил Кедров.

— Это я понимаю, — махнул рукой Ковригин. — Но ведь что там… Секретарь партбюро идет на поводу у директора, собственного мнения не имеет. Он сам всячески оберегает руководителей от критики.

— Впредь не позволяйте себе работать помимо партбюро.

Вечером Кедров пригласил к себе Шелехова. Разговор с секретарем партбюро завода помог ему понять многое. Шелехов работал на заводе давно. Начал с чернорабочего. Затем работал на конном дворе, в ЖКО. Был послан на курсы, а там директор взял его своим заместителем. Секретарем партбюро он был избран также по рекомендации директора.

— Вы, вероятно, будете упрекать меня, что я «иду на поводу у директора». Но я это отметаю. Я уважаю авторитеты, — говорил Шелехов.

Из разговора Кедров уяснил, что Шелехов свел свою деятельность к мелкой опеке хозяйственников, взял на себя функции снабжения. Дошло до того, что простые метелки стали заготовлять при «нажиме» партбюро. Сам секретарь партбюро представлял из себя нечто среднее между диспетчером и агентом по снабжению.

— Вот вы беспрерывно говорите о руде, коксе, металлодобавках, — сказал Кедров, — но я ни разу не слышал от вас ничего о социалистическом соревновании, о борьбе за режим экономии, о внедрении новых методов труда. Я ничего не слышу также о партийно-политической работе.

— Видите ли. Мы, конечно, решали эти вопросы на заседании партбюро. Решали комплексно…

— Как это понимать?

— А так, что, поставив вопрос о ходе выполнения плана, мы поднимаем сразу все: и снабжение, и режим экономии, и использование техники, и все прочее.

— Чем же ваш директор занимается на оперативках?

— Вот сразу видно, товарищ Кедров, что вы слабо знаете наше предприятие.

— Что верно, то верно… А скажите, завтра у вас состоится заседание партбюро?

— Да, да. Обсуждаем вопрос о работе автогаража.

…Был уже поздний вечер, когда Шелехов выходил из горкома. Разговор встревожил его.

Тревожные мысли одолевали Шелехова и на другой день. Он не заметил, как наступил вечер и в коридоре зашумели приглашенные на заседание партбюро. В это время в комнату влетел Стрелков со свертком каких-то бумаг.

— Что же это такое? — запальчиво воскликнул он. — Что же это творится, Демьян Петрович? Полюбуйтесь! Цеховая стенгазета дискредитирует меня. Да и тебе тут, кажется, достается. Намеками, правда, а речь явно идет о тебе. Полюбуйся.

Шелехов развернул стенгазету «Доменщик» и прочел:

— «Позавчера начальник цеха т. Стрелков дал указание сбавлять дутье и перевести доменные печи на тихий ход. Причиной послужило, якобы, отсутствие руды.

Это не правда, что руды нет. Есть руда, только качество ее не высокое, марка не та.

Горновой Попов предложил свой способ употребления в плавку этой руды, но Стрелков отмахнулся:

— Много знать стали. Я инженер и прошу меня не учить.

Сбавив ход печей, мы потеряли не одну сотню тонн чугуна. Вот к чему приводит зазнайство и верхоглядство т. Стрелкова.

Куда смотрит партбюро завода? Почему не поддерживают Попова?»

— Кто же писал? — спросил Шелехов.

— Без подписи. Видать, редколлегия.

— Вот что, Иван Иванович. Надо, чтобы эта история с заметкой не вышла за пределы цеха. Собери-ка ты редколлегию. Потолкуй. Признай ошибки, пообещай исправить…

В помещение вошел Кедров с Ковригиным.

— Здравствуйте, товарищи. А мы к вам из цеха. Там происшествие: куда-то исчезла стенгазета. Была вывешена — и вдруг не стало ее.

— Да не исчезла она. Здесь она, у меня. Читали вот с Иваном Ивановичем. Собираемся кое-какие меры принимать, — подавая руку, ответил Шелехов.

— Правильно. Только зачем же ее снимали? Пусть читают.

— Товарищ Стрелков! Повесьте газету на прежнее место, — строго распорядился Шелехов.

Ковригин вышел со Стрелковым: он хотел задать начальнику цеха несколько вопросов.

— По какому вопросу пожаловали к нам? — осведомился Стрелков, едва они перешагнули порог его кабинета.

— Пришли изучить, почему отстают доменщики. По-настоящему помочь вам хотим.

— Чем же вы поможете? Ведь не принесли же вы с собой металлодобавки? — язвительно спросил Стрелков.

— Неужели все дело только в болтах, гайках, металлодобавках? Почему вы никогда не заговариваете о людях! — спросил Ковригин.

— А вот побудьте сегодня на партбюро — узнаете в чем дело. Я вот прямо скажу. Как появился в горкоме Кедров, в моде стало: «Помочь пришли», «Разобраться надо». А на деле — один подрыв авторитета. Пришли на завод и сразу к рабочим. А я что? Начальник или не начальник? Почему ко мне не зашли?

— Да ведь нам ваше мнение известно. А теперь мы обратились к рабочим. Хотим их выслушать. Скажите, когда вы последнее производственное совещание созывали? Когда советовались с рационализаторами, передовиками?

— До совещания ли теперь? Работать надо, а не совещаться.

— Правильно. Я тоже за то, чтобы работать. Только по-новому. С учетом тех замечаний, которые сделают люди. Вот, например, рассмотрели вы предложение горнового Попова?

— Нет, но я поручил это заместителю по шихте. Впрочем, из этого предложения все равно ничего не выйдет.

— Да вы же его не проверили, не испытали.

— Когда меня посылали сюда, то поставили одну задачу: давать чугун. В главке не говорили о том, что цех экспериментальный.

— А представьте себе на минуту, что на руднике иссякли запасы той руды, на которой вы привыкли работать?

— Ну, тогда и без нас решили бы вопрос.

— Скажите мне, как давно выступали вы перед рабочими с политическим докладом, лекцией?

— Ну, знаете ли, это уж слишком. Я инженер. А лекции, доклады — это дело профкома, партбюро.

— Вы извините меня, товарищ Стрелков. Но теперь уж редко кто рассуждает так, как вы. Советский инженер не может быть только техническим руководителем. Он — политический воспитатель.

— Так, понятно. Значит я отсталый человек. Хорошо. Я проконсультируюсь в главке.

* * *

В кабинете Шелехова между тем шел оживленный разговор.

— Посмотрел я на ваших людей — душа радуется. Хороший у вас на заводе народ. Крепкий, самостоятельный. Хотя бы тот же Попов, Ярцев, Воронов, Савельев… Да мало ли. С такими горы можно перевернуть, — говорил Кедров.

— Ничего. Люди как люди. Работают, стараются.

— Что значит «люди как люди»? Вы все — хорошее и плохое, передовое и отсталое — смешиваете в одну кучу. На вашем заводе десятки новаторов. Опираетесь ли вы на них?

— Разумеется, у каждого в работе есть недостатки.

— Надо стремиться, чтобы их не было. Желая на деле помочь вам, мы сегодня знакомились с доменщиками и вообще с порядками в цехе. Вот вы сегодня собирались обсуждать вопрос о работе гаража. А ведь прорыв-то у вас на решающем участке — в доменном цехе. Сегодня надо бы обсудить заметку в стенгазете «Доменщик». На заседание пригласить всю редколлегию, активистов.

— Но ведь этот вопрос не подготовлен? — возразил Шелехов.

— Этот вопрос ставит сама жизнь. Пригласите-ка членов партбюро, посоветуемся.

Споров не было. Члены партбюро и сами предлагали обсудить заметку немедленно.

Когда члены партбюро и приглашенные разместились, в кабинете наступила тишина. Заняты были все стулья, диван. Тишину нарушил Шелехов.

— Какой порядок примем, товарищи? Заслушаем доклад начальника цеха или информацию редакции стенгазеты?

— Не надо доклада. Читайте заметку, — послышалось несколько голосов сразу.

Шелехов взял в руки копию заметки, отпечатанную на машинке, и зачитал ее.

— А кто подписал ее, Демьян Петрович? — спросил Стрелков.

— Подписи под заметкой нет.

— Ага, аноним, значит. Выходит каркнула ворона, всех на ноги подняла, а сама в кусты. — Стрелков обвел присутствующих торжествующим взглядом.

У некоторых членов редколлегии был растерянный вид. Редактор — газовщик Киселев — сидел с высоко поднятой головой.

— Автора пусть назовут, — продолжал Стрелков, — иначе не следует обсуждать. Может, заметку писал самый недисциплинированный или лодырь. Есть ведь и такие. Сами норму не выполняют, а ищут виновных.

— Редактор здесь. Может, он назовет нам имя автора? — оживился Шелехов.

— Разрешите, товарищи? — поднялся Кедров. — Стрелков, требующий автора заметки, хочет увести нас от существа вопроса. Дайте ему автора, и он разведет демагогию вокруг его имени. Не затем собрались мы сюда, чтобы искать автора. Дело не в том, кто писал заметку, а в фактах, изложенных в ней. Давайте же и будем обсуждать факты. Вопрос носит принципиальный характер. Это вопрос об отношении к новому, передовому, вопрос наших перспектив. Я бы хотел широкого участия инженеров и новаторов, коммунистов, руководящих и рядовых.

Попросил слово Киселев. Он был взволнован.

— Критикуя смело и открыто недостатки, — начал он, — мы тем самым помогаем изжить их. По мнению редакции, товарищ Попов ставит весьма существенный вопрос. Нельзя проходить мимо него.

Мы обсудили на партийной группе третьей доменной печи предложение Попова. Решили опробовать его в действии. И сейчас, когда мы обсуждаем заметку, идет проверка на деле того, что задумал внедрить товарищ Попов.

— Это что же выходит, без меня меня женили? — взволновался Стрелков.

— Подождите, я не кончил. Мне понятно волнение товарища Стрелкова. Он инженер, начальник цеха — и вдруг простой рабочий оказался грамотнее его. И все-таки это именно так. Заметка правильна от начала до конца.

Слово взял старший горновой Воронов.

— На мою долю осталось только сожалеть, что не я первым внес это предложение. Ведь думал же я над этим, думал. Можно сказать, смелости не хватало. Но мне простительно. Я недостаточно грамотный человек. Но как это могли проморгать директор завода, начальник цеха? А ведь не только Попов у нас есть. Соберите-ка вот нас, дайте задания подумать над улучшением производства!

Заседание бюро затягивалось. Выступали рабочие, инженеры. Стрелков хранил молчание.

Но вот не вытерпел и он. Стрелков заговорил тоном кровно обиженного человека.

— Все это, в конце концов, похоже на подсиживание. Ну, не нужен я, предположим, на заводе, так скажите прямо. А то ведь что делается? Редакция помещает против меня заметки, партгруппа принимает решение внедрить предложение Попова. Пока мы заседаем, там, наверно, еще что-нибудь придумают. В чем же повинен я, что на меня так ополчились? А в том, что я не допускаю нарушения технологической дисциплины. Ведь инструкция по составлению шихты утверждена не мною, а главком. Я только борюсь за точное выполнение ее. А люди типа Попова способны положить этот документ под пятку. Что им главк, что им инструкция? Они же сами с усами.

— Разрешите вопрос задать. А когда эта инструкция составлялась? — спросил Киселев.

— Ну, когда… Давненько, конечно. Я хочу, чтобы бюро поняло меня, защитило от нападок.

Стрелков грузно сел.

Шелехов объявил перерыв…

…А на третьей домне между тем шла горячая работа. Еще до выступления стенгазеты заместитель начальника цеха по шихте Демьянов заинтересовался предложением Попова. Он сделал несколько вычислений, но вдруг услышал, что Стрелков отверг предложение. Демьянов никак не мог понять это, по меньшей мере, странное решение. Когда же он спросил об этом Стрелкова, тот ответил:

— Да, вот что, поклонник анархистов: займись-ка ты этим делом сам.

Демьянова пригласили на собрание партийной группы доменной печи. Его попросили высказать свое мнение о возможности внедрения предложения. Демьянов сказал:

— Большинству товарищей мое мнение известно. Предложение заманчиво. Оно содержит здоровое зерно. Но оно не подкреплено техническими расчетами. Через сутки я составлю такие расчеты. Давайте испытаем его на нашей печи послезавтра. Кстати, разобраться с этим предложением начальник цеха поручил мне.

Сутки для Попова показались вечностью. Он очень беспокоился за исход дела. И вот он накануне события, которое решит исход этой борьбы. А тут распоряжение начальника цеха: если через полсуток не поступит руда нужной марки, третью печь остановить.

— Что же это такое, Яков Николаевич, — возмутился газовщик Скороходов. — Твое предложение рассматривают, а печь останавливают.

— Правильно, товарищи.

Все оглянулись. Рядом стоял главный инженер завода Прохоров.

— Нельзя останавливать печи. Нельзя и работать старым способом, — продолжал он. — Надо кончать с этим. Ваша бригада, товарищ Попов, стоит на правильном пути. Ко мне только что заходил Демьянов. Он закончил расчеты для нового рецепта шихты. Сейчас он внесет кое-какие изменения, и смену мы начнем по обновленной технологии.

Вошел Демьянов, все бросились к нему, склонились над расчетами.

Получив указание начальника смены, бригадир рудного двора категорически воспротивился:

— Как хотите, а с пятой эстакады я руду подавать не буду. Пусть главный инженер даст письменное указание. Это же законсервированное сырье, брак. Нет. Я на себя не могу взять такую ответственность.

— Да пойми ты, умная голова. Ведь новую шихту дают, — убеждали его рабочие.

— Новую? А кем она утверждена?

Спор разгорелся. Уже кто-то пошел самовольно менять маршрут электровоза, как вдруг шихтовый двор стали заполнять знакомые и незнакомые люди. Зашли Кедров, Ковригин. Зашли вместе с Шелеховым, Стрелковым, Киселевым, Вороновым.

Главный инженер, Стрелков, Демьянов, разложив листы бумаги на борту старого опрокинутого вагончика, стали проверять расчеты из блокнота Демьянова. Другая группа направилась на эстакады, третья — на рудный двор.

…Появлению всех этих людей в доменном цехе предшествовали бурные страсти, разгоревшиеся на партийном бюро. Обстановка накалялась, а сдвигов в обсуждении вопроса не было. Произносились слова «абсурд», «клевета», «беспринципность», «шельмование».

— Так мы вопроса не решим, — сказал Кедров, — партбюро не подготовило ни выводов, ни предложений. К сожалению, и здесь их никто не сформулирует.

Киселев рванулся с места:

— Товарищ Кедров, разрешите. Я вношу предложение — создать квалифицированную комиссию для проверки всего этого дела. Пусть в ней участвуют и работники горкома. Вот тогда появятся и выводы и предложения.

— Но ведь на это потребуется время, а домна под угрозой остановки уже сегодня, сейчас, — повернулся к нему Кедров. — Я не против такого предложения и хочу только добавить следующее: более квалифицированных людей, чем собрались здесь, ведь нет. Зачем же дело откладывать? Давайте пойдем в доменный цех, на месте разберемся и примем необходимые меры.

Тут тревожно затрещал телефон. Из цеха сообщили, что на шихтовом дворе спор, хотят насильно изменить состав шихты для третьей домны.

Решено было немедленно отправиться в цех.

* * *

Первая неделя дала положительные результаты. Третья печь работала успешно, выдавала чугун по заданным нормативам. Группа работников горкома, опираясь на инженеров завода, обобщила опыт работы по новому способу. На бюро горкома партии о нем рассказал Попов, а главный инженер завода Прохоров подкрепил теоретическими и инженерными выводами.

По новому способу работать стали все домны.

…Однажды утром, когда Кедров собрался в очередную поездку, раздался телефонный звонок. Говорил начальник рудоуправления. Он сообщил, что после конференции методу Богатырева обучили около двадцати бурильщиков. Это дает возможность усилить отгрузку кусковых малосернистых руд доменщикам.

— Но я должен пожаловаться вам. Что это случилось вдруг с нашими доменщиками? Раньше жизни не давали, если мало грузим кусковых руд, а теперь? Приехал к нам начальник снабжения, отправился на отвал пылеватых бросовых руд и требует их погрузки. Эти отвалы уже списаны, а у нас кусковых полны склады…

Кедрову вдруг стало радостно. Он улыбнулся и весело произнес:

— Ничего, продолжайте грузить пыль Горнозаводеку. А кусковую руду отправьте на большегрузные печи в Челябинск. Там она сейчас нужнее!..

И, кладя телефонную трубку, подумал:

«Вот он, главный-то вопрос, — людей поднять!..»

П. Петунин О ДРУЗЬЯХ-ТОВАРИЩАХ Повесть

Глава 1 ПОЖИВЕШЬ — УЗНАЕШЬ

Утро… Свежее, чистое, ясное. Тишина.

Но вот над котельной металлургического завода взметнулся белый плотный клубок пара — и через секунду весь город огласился торжественным призывом к труду. Эту песню подхватили голоса других заводов.

И ожил, пришел в движение Златоуст. Извилистые, петляющие по склонам гор улицы города заполнились народом. Человеческие потоки устремлялись к заводским проходным.

Песчинками затерялись в этих потоках два молоденьких паренька — Сережка Трубников и Санька Брагин. Они тоже шли на работу.

А неделю назад было вот что.

Рядом с Мироном Васильевичем Панковым вступил Сережка Трубников на порог завода. Пожилой усатый вахтер почтительно козырнул Панкову, бегло взглянул на его пропуск и перевел взгляд на Сережку. А тот неожиданно оробел, затаил дыхание: вдруг этот усатый не пустит его на завод? Вахтер внимательно прочитал протянутое Мироном Васильевичем направление из отдела кадров, еще раз поглядел на Сережку, вернул бумажку Панкову.

— Та-ак, стало быть, пополнение рабочему классу?

— Выходит — так… — глухим, совсем не своим голосом ответил Сережка.

— Ишь ты! — Прокуренные и выцветшие усы вахтера вытянулись в доброй улыбке. Он легонько подтолкнул Сережку в спину. — Ну-ну! Шагай, брат. Да ты не робей! Народишко у нас вострый, робких-то не любит. Ничего, брат. Выше голову, тверже шаг!

Этот первый день на заводе был у Сережки днем удивительных открытий.

Когда отошли немного, Мирон Васильевич обернулся и кивнул головой в сторону проходной.

— Прокатчик знаменитый был этот Кузьма Федотыч. Слышь? В гражданскую беляки ногу ему оттяпали… Уважаемый человек, в большие праздники всегда в президиумах сидит. Чуешь? Почитай, вся наша прокатка из его учеников состоит. К тому же — у самого Василь Иваныча Чапаева в разведчиках ходил. Боевой орден имеет. Смекаешь? То-то!..

И что говорить: конечно, у Сережки глаза округлились от удивления. Сам чапаевский разведчик первый открыл ему двери на завод! Разведчик, а совсем мирный дед! Сережке хотелось вернуться, поближе разглядеть этого необыкновенного человека. Но Мирон Васильевич шагал дальше своим спорым мелким шагом, то и дело приговаривая:

— Шагай шибче, не отставай!

Легко говорить Панкову: «Шагай шибче!». Легко советовать знаменитому усачу-вахтеру: «Не робей, паря!..» А вот Сережке-то каково?

С пронзительным свистом деловито шмыгали взад-вперед крикливые заводские паровозишки. Шипели они так свирепо, как будто у всех у них только одна задача: до смерти запугать Сережку, а потом раздавить его.

Из окошек сердитых машин выглядывали веселые, перемазанные физиономии машинистов. Некоторые приветливо махали Мирону Васильевичу черными руками, а он в ответ — фуражкой.

Почему так много людей знало Панкова? Чем был знаменит Мирон Васильевич?

Но вдруг произошло чудо: не Панкову, а ему, Трубникову, помахал один белозубый паренек. Он помнил этого парня. Это он, когда Сережка впервые пел возле панковского дома, похвалил его голос и посоветовал бросить курить. Ну, разве можно поверить, что это тот самый парень? Там он, как и все, лущил каленые семечки и крутился возле девчат, а тут — смотри ты! — машинист, хозяин паровоза! Улыбается, не зазнается… Удивительно!

Паровоз… Это было так заманчиво, так интересно, что Сережка подумал: «А, может быть, попросить Мирона Васильевича, чтобы он устроил его в депо? И будет тогда Сережка вот так же кататься на юрком паровозике, весь перемазанный и белозубый! Он будет здороваться со знакомыми оглушительными свистками. Ну разве не интересно?

А Панков шагал дальше, к темным корпусам, наполненным сдержанным грохотом. У самой большой громады, увенчанной восемью высоченными трубами, из которых две не дымились, Мирон Васильевич остановился и, чуть склонив голову набок, поднял глаза к прокопченным верхушкам труб, улыбнулся им, как хорошим друзьям.

— Это называется мартен!

Постоял так минуту-другую и сказал совершенно непонятное:

— На моей печке доводка идет… Праздничек-то будет в нашу смену! Хорошо!

И откуда он знал, что в эту минуту идет там какая-то доводка? Мирон Васильевич увидел в Сережкиных глазах недоумение, пояснил:

— Про это мне вторая труба рассказала.

Сережка опять ничего не понял. Но расспрашивать не стал, потому что знал — в таких случаях люди отвечают совершенно одинаково:

— Поживешь — узнаешь!

На заводском дворе Сережка чувствовал себя малюсенькой песчинкой, которую мог подхватить, унести любой ветерок. Ну, что он по сравнению с этим скопищем грохочущих, свистящих, гудящих, скрежещущих машин? А в мартеновском цехе, подавленный и зачарованный оглушительно кипучей жизнью, ослепительным сиянием, печей, Сережка даже и песчинкой перестал себя чувствовать.

Машины, везде машины. Им стало тесно на земле, и они забрались на головокружительную высоту, под самую стеклянную крышу. Ходили там и носили на длинных стальных канатах огромную чашу. Внизу расторопно суетились «кукушки», пронзительно и требовательно покрикивая тоненькими голосками.

Из печей вырывалось хищное пламя. В печах что-то гудело на одной ровной басовитой ноте.

Рядом с машинами люди казались муравьями, вставшими на задние лапки. И не верилось Сережке, чтобы могучие стальные гиганты подчинялись воле этих маленьких чумазых людей.

Мирон Васильевич крикнул в самое ухо Сережке:

— Пошли начальству показываться!

В цеховой конторке было потише. За канцелярским столом сидела хрупкая, миловидная девушка. Из-под красного платочка, которые любили носить в те годы не только комсомолки, но и женщины в годах, выбивались темно-русые кудряшки волос. Девушка пристальным, оценивающим взглядом окинула Сережку. Мирон Васильевич шепотом сообщил:

— Видишь, присматривается? Можно сказать, наш начальник кадров, да к тому же еще — комсомольский бог. Валя Бояршинова. С перцем девчушка.

Последние слова не очень-то вязались с нежным личиком девушки, с милым, даже, пожалуй, кокетливым поворотом головы. Только серые глаза с прямым и строгим взглядом выдавали ее характер.

— Здрасте, дядя Мирон. С добрым утром вас! Чего это вы шушукаетесь?

— И ты здравствуй, Валюша!.. Да вот про тебя наговариваю нашему новому работничку. Вот тебе бумажка, оформляй парня в шихтарник. А я побегу печку принимать. Не обижай тут парня, он стеснительный и боязливый.

— А может, расплачется еще? Вы соску не припасли, дядя Мирон? — рассмеялась Валя.

Мирон Васильевич махнул рукой и скрылся. Сережка принял независимый вид и сообщил совершенно серьезно:

— Нет, плакать я не буду и соски мне не надо. Скорее — наоборот.

Валя хмыкнула:

— Как это — наоборот?

— Да так вот…

— Как-то не по-русски говорите…

Сережка пожал плечами. Миловидное начальство нравилось ему, и он был не прочь затянуть разговор.

— И откуда я могу по-русски хорошо говорить, товарищ начальник кадров? Мой папаша — француз, мамаша — гречанка, прабабушка — мордовка.

У Вали в глазах забегали веселые искорки.

— Сплошной интернационал получается. — И тут же нахмурила брови. — Давайте ваше направление.

— Это — пожалуйста, это мы с величайшим удовольствием! — Сережка широким жестом положил бумажку на стол.

Валя покачала головой:

— Ох, и морока мне будет с вами!

— Это — в смысле воспитания? — полюбопытствовав Сережка.

— Ну-у, какое там воспитание! — протяжно проговорила Валя. — С тебя еще вот такую стружку снимать надо. — И маленькими пальчиками, измазанными чернилами, она показала толщину этой стружки.

— Это очень даже любопытно… Стружку снимать! Но, к вашему сведению, я не комсомолец.

— Там увидим. Хватит разговаривать. Бери направление, иди в шихтарник, разыщешь там бригаду Брагина.

— Саньки Брагина? Знаем такого деятеля. Значит, он уже бригадир?

— Ага! Знакомый, выходит? Ну вот и хорошо. Два сапога — пара: один молчун, другой болтун.

Сережка шутливо раскланялся и, уходя, подумал: «Хорошая девчонка. Со временем надо бы ее в кино пригласить».

А Валя еще раз подумала то, что произнесла вслух: «Много еще стружки надо снимать, чтобы из этого развинченного получился дисциплинированный человек…»

…Так было неделю назад, когда Сережка переступил порог завода. Он вел себя тогда чуточку развязно, потому что хотелось ему скрыть от всех свое удивление, даже испуг перед новым и неизведанным заводским миром.

…Теперь Сережка Трубников вместе с молчаливым другом и начальством своим Санькой Брагиным по утрам спешил на завод. И если кто-нибудь спрашивал:

— Ты в какую смену работаешь?

Он с достоинством отвечал:

— В первую.

Его брезентовая роба перемазалась уже так, что, глядя на нее, никто не мог бы сказать, что это идет новичок.

Глава 2 НАДЕНЬКА ПРИШЛА!

Имя, отчество и фамилия начальника мартеновского цеха укладывались в стихотворную строчку: Зот Филиппович Красилов.

Цех, а особенно шихтарник, заполненный металлическим ломом, не отличались особой чистотой. Но Зот Филиппович всегда одевался так, как будто сразу после работы ему надо было идти на именины. Его худенькую невысокую фигуру аккуратно облегал черный тонкого сукна костюм. Пиджак всегда был расстегнут и обнажал жилетку с толстой золотой цепочкой. Морщинистую шею стягивал темный одноцветный галстук. В складчатый крутой затылок и дряблую кожу подбородка круглым ножом врезался ослепительно белый накрахмаленный воротник. Носил Зот Филиппович старомодную шляпу и вышедшее из моды пенсне с черным шнурочком. Чуть ли не половину его лица занимали пушистые с проседью усы.

Как будто со страниц старинных журналов сошел этот человек и прижился здесь, в мартеновском цехе.

Вдобавок ко всему, он с большим и как будто даже вызывающим достоинством носил массивную трость с увесистым набалдашником. Тростью он касался всего, что обращало на себя его внимание. Зачастую она заменяла ему язык: давал тростью указания. Однажды он было хотел коснуться этим руководящим инструментом Трубникова — только коснуться. И тут произошла история, прояснившая, во-первых, характер начальника и доказавшая, во-вторых, какое щепетильное самолюбие у Сережки Трубникова.

Дело было так.

Обязанности Сережки по работе были довольно несложными. Он вручную загружал мульды — чугунные коробки — стальным ломом. Лом был заранее рассортирован более опытными рабочими. Нагрузив мульды, Сережка доставлял их к подъемнику, а тот уже — на площадку к мартеновским печам. Дело нехитрое. От Трубникова требовалась быстрота и разворотливость. Мартеновские печи были страшно прожорливыми существами. Сверху, с гордого поднебесья то и дело раздавались сердитые голоса:

— Эй вы, черти! Пошевеливайся!

И однажды, как раз именно после такого «благословения», в шихтарнике появился незнакомый Сережке человек. У него было веселое, улыбающееся лицо, измазанное машинным маслом. Лицо было окружено ореолом беленьких, как будто светящихся кудряшек. Грубые штаны и тужурка из «чертовой кожи» не могли до конца исказить это хорошенькое произведение природы. «Произведение» громко поздоровалось:

— Привет, работнички!

Сережка обомлел: Наденька Красилова! Та самая Наденька, которую видел он в доме Гриньки Вохминцева — веселая подруга строгой Анны Васильевны.

— Наденька! Как ты попала сюда? — растерянно спросил Сережка.

— Через форточку, — отрезала Надя и вдруг удивленно замигала: — Сергей? А ты почему здесь?

— Я-то? Да я, знаешь… — но досказать не успел, потому что сверху грозно прогремело:

— Эй, шихтари! Дрыхнете, черти?

Перед глазами Сережки вдруг вырос Зот Филиппович, прицелился ему в грудь своей роскошной тростью и гневно спросил:

— Эт-то что такое?

Сережку оскорбил начальнический выпад, да и хотелось доказать девушке, что он не из трусливого десятка.

— Уберите вашу отвратительную палку! — вскипел он. — Не имеете права тыкать этим деревом!

— Я тебе покажу право! Брагин, почему в бригаде нет дисциплины?

— Будет дисциплина, Зот Филиппович! — ответил Санька и погрозил Сережке кулаком.

Потом Зот Филиппович глянул на девушку:

— А ты что здесь делаешь, Надежда?

В ответ она рассыпала бойкую скороговорку:

— Понимаешь, папочка, у нас авария. Вышла из строя главная трансмиссия. Все станки на простое. Я решила проведать тебя.

— Можешь проведывать сколько угодно, но не отрывай людей от работы, — уже мягче сказал начальник цеха, а в сторону Сережки стрельнул сердитым взглядом.

Сконфуженный Сережка не заметил этого. Вот тебе и раз! Надя — дочь грозного начальства! Он торопливо стал кидать в мульду стальные обломки. А сам размышлял. Первое: никак не верилось, что у сварливого старикашки могла быть такая прекрасная дочь. Второе: почему у такого интеллигентного папаши дочь на грязной работе?

Красилов увел Наденьку в свою конторку. Уходя, девушка подмигнула Трубникову. Тот в ответ помахал рукой. Когда они удалились, Сережка укоризненно покачал головой:

— Какой серьезный папаша!

Санька Брагин сказал строго:

— Ты на работе, Трубников. Понял? И про все постороннее забудь.

— А любовь — это постороннее?

— И про нее забудь!

— Не могу.

— Он тебе покажет — не могу!

— Ну, зачем такие строгости, Саня? Я же отлично знаю, что ты бригадир, — примирительно проговорил Сережка и с таким рвением принялся за работу, что только звон поднялся в шихтарнике.

Глава 3 ГОРЯЧИЕ ГОЛОВЫ

Среди шихтарей Сережка скоро стал своим парнем. В этом, конечно, не последнюю роль сыграл его не знающий устали язык.

Дома ребятам не сиделось, и на завод они приходили иной раз за час до начала смены. Около цеха валялись стальные болванки. Ребята рассаживались на них, курили, грелись, щурились на солнышко. Сережка почти ежедневно забавлял приятелей потешными историями, которые выдумывал тут же: сказки не сказки, а что-то вроде этого. Сядет на болванку, обведет ребят смешливыми глазами, закурит папироску и начнет плести затейливые словесные узоры — только слушай. Иной раз его фантазия разыгрывалась так, что сказка продолжалась несколько дней подряд. Не только слушатели — он и сам удивлялся этому новому своему таланту.

Однажды на самом интересном месте его прервал Красилов. Сережка был рад появлению Зота Филипповича, потому что продолжение сказки еще не успел сочинить.

То ли потому, что утро было удивительно погожее, то ли еще почему, — настроение у Зота Филипповича было отменным. Его морщинистое лицо изображало что-то похожее на улыбку, глаза из-под нависших бровей смотрели приветливо, седые пушистые усы не топорщились грозно.

— На солнышке греетесь, воробьи? Ну-ну. Мое почтение вам.

Ему нестройно ответили.

Красилов сел с краю. Неторопливо поставил трость между ног, осторожно опустил на рукоятку острый подбородок. Ребята выжидательно молчали.

— Та-ак, работнички удалые… Решил я кой о чем потолковать с вами…

Сережка сделал лицо серьезным:

— О чем же, Зот Филиппович?

— А ты не перебивай. Вот скажи-ка лучше, как ты смотришь на свое житье-бытье?

— Хорошо смотрю.

— Значит, всем доволен? А я недоволен. Тобой недоволен.

Сережка насупился.

— Ты, Трубников, работаешь в шихтарнике. Это почти мартеновский цех. И нет в тебе никакой солидности. Внутри и снаружи ветер.

— Это как понять?

— Очень просто. На работе ты вроде мотылька порхаешь. И рассуждаешь мелко. Вот скажи-ка мне: кем ты хочешь быть?

— Наркомом, — проворчал Сережка и подумал: «Что ты привязался ко мне?»

— Вот видишь, как ты непутево разговариваешь: «наркомом!» — проговорил Зот Филиппович и искоса, поверх стекляшек пенсне поглядел на Трубникова. — Думал я тебя выдвигать, а вижу — рано. Не по Сеньке шапка… Дак вот какая новость, ребята. Скоро седьмая печка заработает, понадобятся на нее три сталевара и девять подручных. Чуете: открывается прямая дорога к печкам. Вот… Брагину в том числе. Денька через три-четыре он уже будет подручным сталевара Черепанова. Н-да… И думал я вместо Брагина назначить старшим Трубникова. Вот так думал… Но, молодой человек, вижу — пока бригадира из тебя не получится.

— Я тоже так думаю… — буркнул Сережка.

— Помалкивай: ты еще не научился думать… Так вот, ребята, прошу учесть: скоро на подручных будет ба-а-аль-шущий спрос. За седьмой печкой пойдет восьмая. А там, глядишь, и на Магнитке загорятся огни. Могут сказать: а ну, златоустовцы, давайте свою гвардию. Мы должны дать. Ясно? Вот и весь мой сказ.

Зот Филиппович поднялся и пошел в свою конторку, прямой и строгий.

Ребята возбужденно загудели: не каждый день приходится слышать такие новости. Многим мартеновские печи снились в заманчивых снах, особенно Саньке Брагину. Чуть ли не в первую получку он тайком от всех купил широкую войлочную шляпу и синие очки. И вот — приходит время, когда он извлечет из тайника свои доспехи.

Сережка любил быть в центре внимания. Он подсел к Саньке. Изобразив на лице задумчивость, заговорил с притворной мечтательностью:

— И подымается наш бывший бригадир кверху, откуда эти черномазые ангелы орут на шихтарей… Поставит свои руки в боки и заорет: «Эй вы, черти, чего дрыхнете?»

— Дурак ты, — спокойно сказал Санька.

— Благодарю. Еще что скажешь? Умные речи приятно слушать.

— Завидуешь, вот и плетешь всякую ерунду.

— Я? Завидую? Вы ошибаетесь, сударь.

— Перестань, говорю.

— А что — осердишься?

— Ты меня сегодня осердить не сможешь. — Санька широко улыбнулся и хлопнул приятеля по плечу. — Пойдем-ка, брат, смену принимать.

В тот же день они едва не поссорились.

Перед самым обеденным перерывом в шихтарник пришла Валя Бояршинова. Она подозвала к себе Саньку и стала ему что-то говорить, Санька утвердительно кивал головой. Сережка поглядывал на них и отметил, что Санька краснеет.

Когда Валя ушла, Сережка, скорчив равнодушную гримасу, поинтересовался:

— Если не секрет, конечно, о чем это толковал с тобой наш комсомольский бог?

— Да так, ни о чем… — равнодушно ответил Санька. — Мероприятие какое-то проводит. После работы всем велела в красный уголок идти.

— Та-ак… Это понятно. Другой вопрос: а почему ты краснел?

Санька опять покраснел и сердито буркнул:

— Не твое дело. Не суйся, куда не просят!

Но окриком от Сережки не отделаешься.

— Эге-е! — протянул он. — Да тут какая-то собака зарыта!

Перед концом смены Валя опять появилась в шихтарнике. На этот раз беседовал с ней Сережка.

— Здрасте! Вам товарища Брагина? Они заняты: объясняют одному неотесанному новичку, что такое хорошо и что такое плохо.

Валя усмехнулась:

— Пустобрех ты, Трубников.

— Да? Это вам показалось. Ну, как ваше драгоценное здоровье, как вы дышите?

— Нормально.

— Это приятно.

Подошел Брагин. Сережка, сделав вид, что не замечает его, очень любезно говорил Вале, как бы продолжая начатый разговор:

— Тогда вот такое предложение… Понимаете, Валечка, я иду в кино и случайно купил два билета. Один оказался лишним. Не пойдете со мной?

— Сегодня некогда, а завтра пожалуйста.

— У меня как раз на завтра.

Санька был мрачнее тучи. Он сердито ткнул Сережку в бок:

— Чего торчишь? Иди в красный уголок!

— Вы сердиты? В чем дело, товарищ бригадир? — преувеличенно удивился Сережка.

— Потом поговорим. Иди!

Валя стала официальной:

— Брагин, не груби подчиненному!

Сережка пожал плечами:

— Нич-чего не понимаю! — развел руками и двинулся вслед за шумной ватагой ребят в красный уголок.

В этот день Сережка впервые видел такое множество заводских ребят и девчат, собравшихся вместе.

Цеховой красный уголок был заставлен деревянными скамейками. Скамьи отливали темно-бурым блеском. Предусмотрительные конторские девчата — известные чистюли — принесли с собой табуретки. Стоял нестройный гул. Кое-где пробовали затянуть песню.

Сережка и Санька сидели рядом. Брагин демонстративно отвернулся от своего приятеля.

— Бригадир, а, бригадир?

— Ну, что тебе?

— Какой ты серьезный сегодня! Скажи, для чего нас собрали?

— В прятки играть.

— Похоже. Речи, наверно, будут?

Санька промолчал. Сережка вздохнул:

— Тоскливо сидеть с тобой. К девчатам перебраться, что ли?

Но не успел. На низенькую сцену бойко вбежала Валя, вытянула вперед руку, повелительно сказала:

— Тише, товарищи!

Говор постепенно смолк. Валя, видать, привыкла и любила командовать своими неугомонными сверстниками:

— Прекратите шум!

Раздался придирчивый голос:

— А почему объявления не было? Зачем собрали?

— Для чего тебе объявление? Чтобы сбежать за пять минут и сорвать мероприятие? — спросила Валя придирчивого парня, погрозила ему пальцем. — И вообще перестань, Костя!

— Вот будет отчетное собрание — я тебе пару ласковых слов скажу! Вспомнишь, как зажимать комсомольцев! — шутя погрозил паренек.

Валя махнула рукой, как будто отгоняла надоедливую муху, и отчеканила:

— Сотрудник нашего городского музея товарищ Вершинин сейчас прочитает лекцию на тему: «История города Златоуста»!

Маленький, юркий, в больших роговых очках лектор вынырнул из-за кулис. Ни на кого не глядя, привычно устремился к трибуне. Бережно положил перед глазами огромный рыжий портфель и, опять-таки ни на кого не обращая внимания, озабоченно и деловито стал шелестеть бумагами.

Никто не произнес ни слова, но Сережка почувствовал: сотрудник музея ребятам не понравился.

Обращаясь не к залу, а к своим бумагам, лектор произнес тусклым голосом:

— Ну-с, начнем, пожалуй?

Он пожевал тонкими губами и начал:

— Наш город ведет свою историю с 1754 года. Тульский купец Иван Масолов, правая рука Демидовых, скупил у башкир окрестные земли за двадцать рублей. Это был умный, деятельный человек.

— Жулик и эксплуататор ваш Масолов! — раздался вдруг возмущенный возглас.

Лектор потрогал очки, бодливо наклонил голову:

— Во-первых, молодой человек, в отличие от вас — Масолов историческая личность, во-вторых, мы живем в городе, которому он положил начало. И мы не имеем никакого права так отзываться о своих предках. Вот вы, молодой человек, кричите насчет эксплуататоров, а скажите: вы какой город основали для своих потомков, а?

Тот самый паренек, который обещал сказать Вале «пару ласковых слов», громко выкрикнул:

— Мои одногодки строят Магнитогорск!

В зале грохнули аплодисменты.

— Это не относится к нашей лекции.

— Нет, относится!

Валя погрозила Косте пальцем. Парень проворчал что-то и сел.

Лектор опять порылся в бумажках и продолжал повествование:

— После Масолова заводом владел Лугинин. А в конце восемнадцатого века хозяином стал гостинодворец Кнауф. С приездом заграничных мастеров начинается славная история нашего города. Города, где плавится прекрасная, несравненная сталь и расцветает граверное искусство.

Потом он долго и подробно говорил о том, как приезжал сюда царь Александр I.

— Визит Александра Павловича убедительно доказывает, какое значение имел для России Златоуст.

— А Пугачев заходил к нам? — спросила девушка из задних рядов.

Лектор поднял очки на лоб и почтительно ответил:

— Да, Пугачев у нас был. Но я не располагаю точными данными. Поэтому рассказывать не рискую.

— Жаль, — сказала девушка.

— Что же делать? — пожал плечами музейный работник.— Но продолжим…

И опять вскочил вихрастый Костя:

— О царях и купцах сведения собрали, а на Пугачева времени не хватило, да?

Тут-то Сережка Трубников понял, что это за народ — заводские ребята. Кое-кто повскакал с мест. В зале поднялся невообразимый шум. Со всех концов неслись выкрики:

— Долой лектора!

— На тачку его!

— Самого его в музей сдать!

Музейный служитель говорил что-то, тряс головой, размахивал руками.

На трибуну взлетела Валя. Но даже она не могла справиться с разбушевавшимися ребятами. Валя поняла, что с ними ничего не поделаешь, подошла к лектору, что-то сказала ему. Тот торопливо собрал бумаги, плотно зажал подмышкой краснокожий портфель и юркнул за кулисы. Вслед ему засвистели, заулюлюкали, затопали ногами. Потом наступила относительная тишина.

— Ну и бузотеры же вы, ребята! — укоризненно покачала головой Валя. — Такое мероприятие сорвали.

— А ты нам не подсовывай всякую контру! — бросил беспокойный Костя. — Честное слово, Валька, тебя надо как следует проработать!

— Сейчас или потом? — спросила Валя. И такая на ее лице появилась обворожительная улыбка, что строгий Костя не выдержал, улыбнулся и махнул рукой:

— А ну тебя!..

— Что же теперь будем делать? — спросила Валя. — Расходиться по домам?

— Зачем расходиться? — возразил Костя.

— Что ты предлагаешь?

— Я предлагаю петь и плясать!

Все вмиг вскочили. Загрохотали, поплыли над головами скамейки. Через несколько минут у стен образовались горы скамеек, а в середине зала — пустота. Притащили гармонь, девчата заставили Андрея Панкова сбегать в умывальник, чтобы не залапал грязными ручищами клавиши новенькой двухрядки.

Трубников подкатил к Вале Бояршиновой и деликатно поклонился:

— Разрешите пригласить?

— Не разрешаю, — рассмеялась она. — Ты из моего платья сделаешь спецовку.

Сережка поглядел на свои руки, перемазанные ржавчиной, ухмыльнулся:

— Н-да, действительно… Конечности того… Беру свои слова обратно.

Вдруг кто-то потянул его за рукав. Сережка оглянулся — Санька Брагин. Он отвел Трубникова в сторону и, глядя поверх его головы, жестко сказал:

— Вот что, Сергей… Ты брось! Друг ты мне, но я тебе вот что скажу: если ты еще раз пригласишь Валю на танцы или там на какую-нибудь кинокартину, то я тебе ребра сокрушу! Ясно? — он выразительно посмотрел на приятеля и показал увесистый кулачище.

Как изменился Санька! Добрый, молчаливый Санька…

Но разве Сережку можно чем-нибудь смутить? Он потрогал Санькин кулак пальцем, причмокнул губами, покачал головой:

— Теперь мне, товарищ Брагин, все ясно. А то, понимаешь, терзала неизвестность: почему это, думаю, иногда мой бригадир зверем на меня поглядывает?

— Перестань трепаться!

— Есть не трепаться! — Сережка обнял его за плечи. — Слушай, Брагин, разве Трубников делал кому-нибудь плохое? Эх ты, ревнивец… Друг ты мой сердешный… Иди, не терзайся, у меня другая гражданка на примете.

Глава 4 ДЕЯТЕЛИ КУЛЬТУРНОГО ФРОНТА

Сережка понял: нет, Валя Бояршинова не бросает слов на ветер. Этот вечно занятый миловидный и строгий комсомольский деятель совсем не собирался оставлять Трубникова в покое. Валя и в самом деле принялась снимать с него стружку.

Вскоре после памятной лекции об истории Златоуста в один из обеденных перерывов она прикатила в шихтарник, разыскала глазами Сережку и скомандовала:

— Иди-ко сюда, Трубников!

Сережка торопливо допил из бутылки остатки молока (этой бутылочкой каждый день снабжала его Степановна) и осведомился у Брагина:

— Калечить не будешь? Учти, — кивнул в сторону Вали, — сама зовет.

— Иди, когда зовут, — буркнул Санька.

— Вот еще! Совещание открыли! — нетерпеливо проговорила Валя. — Мне некогда.

Сережка подлетел к ней, шутливо козырнул:

— Явился! Разрешите курить?

— Можно и бросить. У меня вопрос к тебе: что это ты в своей мещанской скорлупе сидишь? Почему отрываешься от коллектива?

— Разве? Не замечал. Какие страшные слова…

— Кругозор маленький, потому и не замечал.

Сережка поморщился:

— А тебе, собственно, какое дело до моего кругозора?

— Как это — какое дело? Я секретарь ячейки. Комсомолу до всего дело.

— Но я не комсомолец.

— Зато возраст комсомольский. Ясно? Ты ни в каких кружках не участвуешь. А некоторые говорят, будто у тебя голос есть. — Валя посмотрела в сторону Саньки. — Правда это?

Сережка задрал нос кверху:

— Я человек скромный, хвалиться не хочу.

— Ну, так вот: это безобразие — иметь голос и не участвовать в наших мероприятиях.

— А что это за зверь — мероприятие?

— Выступление хорового кружка, например. Ты сегодня пойдешь в клуб, поучишься там месяца два-три, а потом в нашем цехе сколотишь хоровой кружок. Это же ужас — мартеновский цех без хоркружка! И вообще без самодеятельности.

— Некоторые плясать умеют… — как бы невзначай вставил Сережка.

— На Брагина намекаешь? Знаю. Вот и вовлечешь его.

— Есть вовлечь!..

…Под вечер Сережка пошел разыскивать заводской клуб. На горе, с которой был виден весь металлургический завод, опутанный паутиной железнодорожных путей, Трубников увидел строительную площадку. Метра на три поднялась от фундамента красная кирпичная стена. Через всю стройку протянулось полотнище:

«Здесь будет наш новый клуб. Комсомольцы, выше темпы! Даешь клуб к осени!»

Рядом со стройкой примостилось низенькое строеньице барачного типа. Голубая нарядная вывеска «Клуб» не могла скрасить убогости этого неказистого древнего здания. Сережка опасливо перешагнул через порог, ожидая, что вот-вот обрушится потолок. Но этого не произошло, и Сережка пошел по длинному узкому коридору. По обе стороны было множество дверей. В крайней комнате справа помещался, как утверждала вывеска, заведующий. Сережка с осторожностью новичка приоткрыл дверь и вошел. Прежде всего он увидел полную и сердитую девушку в красном платочке.

Девушка, не стесняясь появления незнакомого человека, продолжала обвинять своего собеседника, пожилого, желтолицего дядю, во всех смертных грехах, в том числе в бюрократизме и отсутствии классовой сознательности. Дядя вытирал потный лоб платком и отвечал односложно:

— Я категорически протестую! Я вас привлеку к ответственности, гражданка Кичигина! Не посмотрю на твое сопрано!

— Ну и привлекайте. А мое сопрано ни при чем!

— И привлеку.

Конца этой беседы не было видно, поэтому Сережка кашлянул и вежливо осведомился:

— Мне бы товарища заведующего.

Девушка небрежно кивнула в сторону желтолицего дяди. Тот уставился на Сережку:

— Что вам угодно?

— Видите ли… Мне бы записаться…

Желтолицый зав все еще был не в духе и поэтому не очень-то приветливо спросил:

— Куда? В кружок балерин? В очередь на Северный полюс? На курсы медсестер?

Девушка прыснула. Сережка серьезно сказал:

— Нет, товарищ заведующий, балерины из меня не получится. Медицинской сестры — тоже. Мне бы в хоровой кружок.

Зав спросил строго:

— А характеристику от начальника цеха принес?

Девушка опять обрушилась на зава:

— А бабушкино благословение не надо? Ну и бюрократ же вы, Арсений Лукич! Таких только в музей под стеклянный колпак ставить.

— Я попрошу!

— А ну вас! Пошли, парень. Это по моей части.

— Черт его знает что! — ругнулся зав. — Тут с ума сойдешь!

— С ума сходить не надо, — посоветовала девушка и пообещала: — Я еще побеседую с вами, Арсений Лукич. Я еще в комитет комсомола схожу.

— Вот где у меня твои беседы! — Зав гулко хлопнул себя по затылку. — Отвяжись! Завтра куплю баян! Точка!

Было удивительно, что у этой полной девушки такие стремительные движения. Она подбежала к заву с радостным возгласом:

— Миленький! Арсений Лукич! Дайте я вас поцелую!

— А ну тебя! — устало отмахнулся тот. — Целуй вон этого солиста. Помоложе.

— Ладно, потом разберемся, — сверкнула глазами Кичигина. — Не я буду, если мы не заберем у инструментальщиков первого места!.. Пошли, парень!

Она повела его в конец коридора. Шагала так быстро, что Сережка едва поспевал за ней. Кичигина толкнула дверь ногой и с порога крикнула:

— Ребята, ура! Завтра мы — с баяном! Надя, оформи новичка!

— Ура-а! — крикнули «ребята» девичьими голосами.

Комната была заполнена девчатами. Они сидели даже на столах и подоконниках. Сережка прикинул: да, туговато ему придется. Чуть оступись — и не спасет даже его находчивый язык.

Но эти грустные размышления сразу же развеялись: Надя, которая должна была оформлять его, оказалась Наденькой Красиловой. Видимо, очень велико было удивление Сережки, потому что Наденька сказала:

— Сергей, хватит удивляться и делать большие глаза. Во-первых, здравствуй, а во-вторых, отвечай на все мои вопросы.

Сережка от радости потерял дар речи. Зато не молчали девчата:

— Они знакомы.

— Ай да Надька!

— При чем тут я? — обиделась Надя. — Он в папином цеху работает.

— Ах, в папином… Ну, тогда другое дело.

Надино настроение испортилось, и это отразилось на ее разговоре с Сережкой. Она говорила сердито и не глядела на него. Положив перед собой бумагу, обмакнула перо в чернильницу.

— Трубников.

— Имя я знаю. Отчество? Год рождения?

Сережка отвечал, а Надя записывала.

— Какой голос?

— Примерно, тенор.

— А точнее? Может, бас проклевывается? Проверим, Ну-ка, спой: «А-а-а!» на мотив «Вдоль да по реченьке».

Сережка добросовестно выполнил это требование. Надя радостно всплеснула руками:

— Девочки! Да у него настоящий тенор, как у Собинова! Вот красота! Заткнем инструментальщиков.

Потом Сережка узнал, почему это весь хоркружок был так неравнодушен к слову «инструментальщик». Перед Новым годом самодеятельный хоркружок инструментального комбината вырвал у металлургов первое место, которое они занимали в городе три года подряд. Девушки считали, что эта беда стряслась потому, что у них не было баяна и настоящего тенора. Теперь появилось и то и другое.

Излив свою радость, Наденька продолжала официальный допрос:

— Кто и где твои родители?

— Нет их.

— Ни отца, ни матери? Сирота?

Ничего смешного в этом вопросе, вырвавшемся непроизвольно, не было. И, может быть, никто бы не обратил на это внимания, если бы какая-то востроносенькая девчонка не посоветовала:

— А ты усынови его, Надька.

И какой тут хохот, визг поднялся — хоть беги.

Надя покраснела. Она растерянно поглядывала на хохочущих подруг. Обычно находчивый, Сережка не знал, что предпринять.

Вот так в хоровом кружке и прилипла к Сережке эта кличка — «Сирота». И если кому-нибудь надо было справиться о Трубникове, то обязательно обращались к Наде Красиловой и обязательно спрашивали так:

— Надька, где твой Сирота?

Надя обижалась, и это только подливало масла в огонь. Оставалось одно: махнуть рукой и не замечать насмешек.

Потом Сережка познакомился с басами и баритонами. Голосистые парни и девчата пришлись ему по душе. И как о далеком-далеком, как о дурной повести, рассказанной недобрым человеком, вспоминал Трубников о своем недавнем прошлом. Вспоминал и думал: сколько еще глупых парней таскается по базарам и попусту расходует свою молодую жизнь. Была бы у Сережки власть — он бы сделал вот что: выискал бы среди рабочих крепких людей, вроде Мирона Васильевича Панкова, и послал бы их по всем базарам со строгим приказом: положить беспризорничеству конец!

Одним словом, Сережка Трубников был очень доволен своей новой жизнью, народом, окружающим его, даже серьезным начальником Зотом Филипповичем. Только шихтарник с его звоном и грохотом, искореженным и ржавым стальным ломом не совсем был по душе Сережке. Но все на заводе считали шихтарей завтрашними подручными сталеваров, и это несколько успокаивало самолюбие Трубникова.

У Трубникова были хорошие надежные друзья. И было еще нечто более важное: бойкая, веселая Наденька Красилова, девчонка со вздернутым носом и пушистыми белыми кудряшками.

Но чего не хватало — так это времени! В самом деле. На репетиции хорового кружка надо ходить? Обязательно! Без этого просто жить нельзя, ну хотя бы уж потому, что там бывает Наденька. Валя Бояршинова утверждала категорически, что молодому пролетарию нельзя, просто стыдно и непростительно жить без посещения лекций и кружка политграмоты. Не очень-то хотелось ходить на все эти многочисленные мероприятия. Но спорить с Валей Бояршиновой просто невозможно.

Слово «мероприятие» крепко въелось в Сережкино сознание. После очередной репетиции он сказал Наде:

— Мне очень хочется провести одно мероприятие…

— Какое?

Сережке важно было сказать первое слово, дальше уже говорить стало легче.

— Можно проводить тебя?

Сережка и Надя были не из робкого десятка. Но тут как-то сразу оба присмирели. Надя растерянно замигала, отвела глаза в сторону и сказала тихо, хотя их никто не подслушивал (все крутились около новенького баяна):

— Ладно. Подожди у нового клуба…

Мягкой поступью приближалась ночь, теплая и безветренная. Нагревшиеся за день горы излучали тепло. Перемигивались в темном небе звезды.

Сережка несколько раз обошел вокруг нового клуба. Закурил, пряча огонек папиросы в кулаке.

Что он будет говорить Наде? В голове, как никогда, было пусто. Неужели молчать? Ну тогда, брат, второму свиданию наверняка не бывать.

А вдруг не придет? Вдруг она решила подшутить? Сережка шумно вздохнул. И правильно сделает, если не придет. Разве он ей пара? И смотреть не на что: длинный, как жердь, нескладный, лицо вытянутое, глаза — черт знает какие! Голос? Так ведь вон сколько голосистых и к тому же красивых ребят?

Еще не так поздно, дорогой друг Трубников, шагай-ка домой, пока Панковы не закрыли калитку.

Нет, Сережка никуда не уйдет. Он выберет укромное местечко. Он понаблюдает. И если выяснит, что Надя решила подшутить над ним, то он на следующей репетиции хорового кружка отколет такую ядовитую шутку…

Сомнения терзали его вплоть до той минуты, когда дружной стайкой высыпали на улицу кружковцы. Сережка весь превратился в слух.

Смех и выкрики рассеяли тишину. Гулко забухали по каменным плитам кованые сапоги ребят, застучали девичьи каблучки. Заколотилось Сережкино сердце, почему-то вдруг стало не хватать воздуха….

Надя задержалась с Верой Кичигиной — они всегда ходили вместе.

— Мне надо к тете сходить, — глухо сказала Надя.

Сережка обрадовался: «Знаю я эту тетю!»

— Сходим вместе, — предложила Вера.

Сережка возмутился: «Еще тебя не хватало!»

— Да я одна дойду, — отговаривалась Надя.

«Молодец!» — одобрил Сережка.

— Так ведь темно же! Еще напугает кто-нибудь, — настойчиво говорила Вера.

«Пусть только кто-нибудь попробует!» — сжал кулаки Сережка.

— Ничего, доберусь. Я смелая…

— Ну, как знаешь… — донесся до Сережки обиженный голос Веры. — Клава, подожди! Вместе пойдем. Мой кавалер забастовал!

Сейчас, вот сию секунду придет Надя…

Сережка заклинал сам себя: «Трубников, уйми сердце, Трубников, возьми себя в руки! Ведь ты же находчивый и смелый парень!»

Но легко так думать, легко так говорить…

Вот Надя свернула с каменной панели, чтобы глуше стучали каблуки. Совсем ненужная предосторожность.

Вот она совсем близко.

— Сережа!.. — позвала она тихо.

Если бы сердце не билось так оглушительно, Сережка, наверное, услышал бы и Надино дыхание, прерывистое и взволнованное. Сережка даже не мог произнести короткое слово «Наденька!». Он кашлянул. Надя оказалась рядом с ним.

— Что же ты не отзываешься?

— Да вот папиросу гасил…

— А она горит вовсю. Чудак!..

Сережка совсем растерялся. Эх, надо бы посоветоваться с опытными ребятами: о чем говорят в таких случаях с девушкой? Санька Брагин, наверно, знает. Да и для Андрея Панкова это, пожалуй, не тайна. Но, как это часто бывает, нужные, просто необходимые мысли приходят с большим опозданием. Может быть, надо взять Наденьку под руку? Да как возьмешь, если только чуть-чуть коснулся ее — как всего с ног до головы обдало жаром?

Они шли рядом, изредка, как будто нечаянно, касаясь локтями.

Над зубчатыми вершинами гор поднялась луна, вечная спутница земли и влюбленных. Все окружающее стало выглядеть таинственно. Приземистые домишки притаились, как будто приготовились подслушивать и подглядывать: о чем станут говорить и что будут делать эти двое, смущенные своим первым свиданием в жизни?

Сережка и Надя молчали, как будто соревновались, кто кого перемолчит.

Юность, юность, до чего ты чиста и хороша!..

Вот идут двое. Они самые счастливые люди на свете уже от одного того, что идут рядом. Им молчание не в тягость. Взглянут только, встретятся смущенными и счастливыми глазами, и эти торопливые взгляды говорят так много, что можно обойтись и без слов.

Идут они, и кажется им, что весь мир создан только для них. Эта ночь с молодой и яркой луной, далекие звезды, чуткая тишина с неясными и таинственными шорохами, отдыхающий после трудового дня город в гирляндах электрических огней, металлургический завод, не смолкающий даже ночью, — все это создано для них, для Сережки с Надей, чтобы им было хорошо и радостно. Разве это не так? Луна и звезды освещают им извилистую дорожку. В городе живут тысячи таких же парней и девчат, и они тоже не спят. Сколько пар бродит в эту теплую ночь по улицам, выбирая самые укромные уголочки! Ну, разве не для них создан мир, вся вселенная с ее звездами и планетами?

Так думал Сережка, так думала Надя, но она не могла долго думать об одном. Она вдруг рассмеялась. Сережка спросил:

— Смешинку проглотила?

— Про тебя вспомнила.

— А что вспоминать? Я же тут.

— Вспомнила, как ты сочинял ребятам разные истории. Смех один.

— Откуда ты знаешь? Подслушала?

— Может быть…

Они засмеялись и сразу испуганно смолкли: а вдруг кто-нибудь подслушивает их? Стали говорить вполголоса. Говорили обо всем, перескакивали с одного на другое. Говорили, может быть, только для того, чтобы услышать голос друг друга. Сережка спросил:

— А где эта Вера работает?

— Кичигина? Да у нас, в токарно-механическом. Она у нас и токарь и профсоюзный деятель.

— Девчонки на заводе всю власть захватили. У вас Кичигина, у нас — Бояршинова.

Надя повернула разговор в другую сторону:

— Вредная эта ваша Бояршинова. Голосовала, чтобы меня из комсомола вышибли…

— За что?

— Да так. За одно дело…

— Знаешь, Надя, — горячо заговорил Сережка. — Давай договоримся: ничего не скрывать друг от друга.

— Согласна! — подхватила Надя. — Это лучше — не скрывать…

И задумчиво:

— А может, и зря я сержусь на Вальку… Понимаешь, я станок поломала, четыре смены простояла. — Она вдруг усмехнулась. — Ну и задал же мне тогда папка жару! Ужас! Даже ремнем грозил, будто я маленькая. У тебя, говорит, только один ветер в голове! От таких, говорит, работничков только убыток заводу, надо гнать в три шеи! Почему в три, а не в одну? Смешно!

Она засмеялась, а потом огорошила:

— Только правду говори — Вера Кичигина нравится тебе?

— Не очень.

— А почему? Она хорошая. Боевая. В нашем токарно-механическом все такие.

— Ну, все-то не могут нравиться.

— Значит, Валя Бояршинова, да? Я видела, как ты глядел на нее… Я понимаю…

— И не она…

— А кто? Только ты не выкручивайся. Мы же договорились: ничего не скрывать…

— Я и не скрываю. У нее нос крючком. Понимаешь? И сто восемнадцать веснушек.

— Ну и неправда. Столько не бывает!

Сережка продолжал свое:

— Волосы у нее белые, а кудряшки пушистые-пушистые. Наверно, калеными спицами закручивает… Ростом она… — и поглядел на Надю. — Мне до плеча…

Они остановились. И как-то само собой получилось так, что маленькие горячие ладошки Нади очутились в широких Сережкиных ладонях. Она не торопилась освободить свои чуть вздрагивающие руки.

— Ой, Сережа!.. Тебе не кажется, кто-то подсматривает? — спросила она вдруг испуганно.

— Кажется…

— Кто? — встревожилась она.

Сережка почувствовал себя сильным, смелым, настоящим мужчиной, который обязан оберегать эту родную, эту удивительно хорошую девчушку.

— Не беспокойся, Наденька. Кроме звезд и луны, никто нас с тобой не видит.

— Вот видишь, какая я трусиха… Знаешь, Сережа, пошли скорее домой. Уже поздно.

— Детское время. Куда торопиться?

Но она упрямо твердила свое.

…Как будто ничего особенно не произошло… Минуты две-три постоял Сережка у калитки Надиного дома. Прощаясь, задержал ее руки. Надя шаловливо откидывалась назад, и Сережке было приятно удерживать ее. Вдруг она вырвалась, стремительно побежала, помахала с крыльца рукой и скрылась. Тихонько звякнула щеколда. Сережа постоял немного.

Вот мягко стукнула дверь…

…Сережка пошел, что есть силы размахивая руками. Шел и пел про себя. А что пел — и сам не понимал. Песня состояла из вариаций одного слова:

Наденька, Надя,
Надя, Надежда…

Эх, до чего же хорошо жить на свете!

Оглянулся. В одном окошке мелькнул свет, чуть приподнялся уголок белой шторки. Сережка остановился, помахал рукой — и уголок шторки опустился.

Спокойной ночи, Наденька!.. Доброй ночи, славная!

Глава 5 ВО СНЕ И НАЯВУ

Сережка осторожно приоткрыл глаза. Над ним склонилась встревоженная Степановна и легонько трясла за плечо:

— Господи! Страсти-то какие! Ты плакал, скрипел зубами, воевал с кем-то, чуть с кровати не упал. Не надо спать вверх лицом, а то замучают худые сны, — участливо говорила Степановна.

Сережка бился во сне со страшными крылатыми чудовищами, похитившими Наденьку. И как раз тогда, когда он освободил девушку из плена, его разбудила Степановна. Доглядеть бы до конца этот сон!

— Я еще часок вздремну.

— Что ты, что ты! — воскликнула Степановна. — Семь прогудело. Подымайся, сынок, — усмехнулась лукаво, — А что это за Наденька?

Сережка сделал большие глаза:

— Какая Наденька?

— Да уж тебе об этом-то лучше знать, какая… Горе с вами, ребятишки, да и только. Выросли. Вот уж и девчонки начали сниться… И моему эта Фроська не дает покоя.

И ушла, мягко шурша складками необъятной юбки. Вот еще новая забота появилась у Степановны!.. Мирон Васильевич уже завтракал.

— А-а, гуляка пришел! — улыбнулся Сережке старший Панков. — Что-то чересчур долго стали держать тебя, братец, на репетициях.

— Новые песни разучивали…

— Новые песни… Не выспался, небось?

— А мы по-солдатски: нам и трех часов хватает…

— Был, голубок, и я таким солдатом… — усмехнулся Мирон Васильевич. — И по часу на сон не выходило, когда за своей Степановной увивался…

— Ладно тебе городить-то всякое… — проворчала Степановна. — Ешь, знай. Пригласил бы парня к столу.

— Человек свой. Чего его приглашать?.. А мы с Андрюхой уже позавтракали. Спасибо, мать, за хлеб-соль.

Мирон Васильевич стал одевать брезентовую спецовку.

— А к тебе, Сергей, у меня такой разговор. Передай-ко своим шихтарям: мы сегодня будем варить особую сталь. Чуешь? Так чтобы ваши не мешкали, чтоб пошевеливались.

— Не беспокойтесь, не подведем, — солидно сказал Сережка.

Эту новость он сообщил Саньке Брагину.

— Добрая новость! — обрадовался тот. — Далеконько наша сталь пойдет. Надо ребятам перед сменой сказать об этом. Да, вот еще что. Хотел я тебе вчера сказать, да ты рано ускакал в свой хоркружок. В новом доме нам с тобой дают…

Сережка подпрыгнул:

— Комнату?

— Угадал. Одну на двоих. Хочешь посмотреть?

— Еще спрашиваешь!

— Сходим после работы. Там еще отделка идет. Так-то вот, товарищ Трубников… — Санька хитро прищурился: — Есть у меня к тебе один вопросик… Только вот не знаю — ответишь ли?..

— Если знаю, так чего ж не ответить?

— В том-то и дело, что знаешь.

— Ты, Санька, стал ужасным дипломатом. Чего тянешь?

— Понимаешь… Вчера я задержался по некоторым комсомольским делам. Поздненько было. Иду и вижу одного приятеля с девушкой. Девушку ту зовут Надя Красилова. А вот приятеля как зовут — не знаю. Ты не скажешь?

Сережка покраснел. Санька торжествовал. Теперь Сережка в его руках, значит, можно надеяться, что он не будет портить Санькиного настроения постоянными насмешками на счет Вали Бояршиновой.

— Что же ты молчишь?

— А ну тебя к богу!

— Бог тут ни при чем. Перестань краснеть.

— А я и не краснею.

— Я вижу. Пока не ослеп. Мой дружеский совет — будь осторожнее. Если только узнает Зот Филиппович, перепадет тебе!

Запираться не было смысла, и Сережа попросил:

— Ты не очень-то того… Не распространяйся.

— Молчу. Кроме меня, никто не знает.

— Честное слово — никто?

— Оторви мне голову, если не так!

Разговор опять пошел о комнате. Санька признался:

— Надоело мне жить у этого кулака Черепанова.

— А мне очень хорошо у Панковых. Только, знаешь, надоело в иждивенцах ходить. У них без меня ребятни полная изба. Комната — это здорово. Главное, самостоятельность, и никто не будет задавать лишних вопросов, когда придешь поздно…

Дают комнату!.. Это значит, что Сережку Трубникова признали за настоящего рабочего, нужного заводу.

Санька перед началом работы сказал бригаде насчет особой стали, которую сегодня будет варить Панков. Ребята зашумели:

— Не подведем сталеваров!

— Даешь сталь Ленинграду!

Красилов появился в самый разгар этого шума. Постоял и удовлетворенно констатировал:

— Мне тут говорить нечего.

К мартеновскому цеху было приковано внимание всего завода. Он выполнял важный государственный заказ: варил сталь для тракторостроителей далекого ленинградского завода. На поля молодых колхозов выйдут отечественные тракторы. Ответственные детали машин будут сделаны из златоустовской стали.

С утра в тесной конторке мартеновского цеха дежурили или директор, или главный инженер.

Даже такой маленький подсобный цех, каким был шихтарник, имел теперь государственное значение. Красилов придирчиво осматривал каждую мульду, покручивал пикообразные усы и каждый раз говорил своим тоненьким голосом одно и то же:

— Та-ак! Порядок.

Несколько раз заглядывала Валя Бояршинова. Она не могла усидеть в конторке. Шутка сказать: Москва следит за этой сталью.

Ребята хотели отказаться от обеденного перерыва, но Красилов сказал строго:

— Это не полагается. Закон запрещает. Наверстаете.

Когда он ушел, Валя позвала к себе Сережку.

— Хотела тебе одно важное дело поручить…

— Что за дело?

— А дело в том, товарищ Трубников, что мы к Октябрьским праздникам решили подготовить очень важное мероприятие — концерт самодеятельности мартеновского цеха. Завком купил для нашего красного уголка баян. Баянист есть — Андрей Панков. Надо сколотить хоровой кружок. Вот мы и поручаем это тебе.

— Видишь ли, Валя, у меня огромный недостаток — нет организаторских способностей.

— А мы раз-другой хорошенько подкрутим на заседаниях — и они сразу найдутся.

— Я не уважаю, когда подкручивают.

— Будешь уважать. Пойми: весь цех смотрит на тебя. Помощника найдем.

— А кого имеете в виду?

— Ну, Надю Красилову, например.

Больших трудов стоило Сережке сохранить спокойствие.

— Она из другого цеха. Не согласится.

— А мы очень-очень попросим. Через отца начнем действовать, а лучше всего — через тебя. Пойдешь как-нибудь провожать ее, вот между делом и уговоришь.

— Я? Провожать? — изумился Сережка. — Не умею. Не специалист.

— Ну ты мне не вкручивай! Я сама вчера видела.

Сережкины глаза округлились. Придя в себя, он помахал пальцем.

— Ясно! Все ясно, голубчики! Санька твой мне такую песню пел: дескать, ходил по комсомольским делам, задержался малость и видел меня с одной гражданкой. Теперь понятно, какие это комсомольские дела. У-у, черти скрытные!

Валя смутилась.

— Что ты кричишь на весь цех? — зашептала она. — Я не глухая. Ну, допустим, провожал меня… Ну и что из этого?

— Ладно. Молчу. Но только при одном условии: чтобы и вы с Санькой крепко молчали. А то такой звон подыму!..

Валя приложила палец к губам и опять-таки шепотом сказала:

— Будем молчать!

— А насчет самодеятельности — согласен. Берусь. Мы такое дело раздуем — всем цехам завидно станет!

— А Надю пригласишь?

— Да не удобно как-то…

— Пригласи. Постарайся. Ведь для всего цеха. У нее голос хороший.

— Слыхали, — усмехнулся Сережка. — Попробую. Тогда у меня к тебе тоже есть маленькая просьба. Коллективная. Мы с Санькой Брагиным приглашаем осмотреть нашу комнатенку в новом доме.

— С ума сошел! Сразу все узнают.

— Беру приглашение обратно. А затем — до свиданья, товарищ Бояршинова.

Подойдя к Саньке, ткнул себя в грудь указательным пальцем и четко отрапортовал:

— Так что разрешите представиться, товарищ бригадир. Новоиспеченный руководитель хорового кружка мартеновского цеха, заслуженный укротитель всех зверей, Сергей Трубников! — и шепотом в самое Санькино ухо: — Между прочим, совершенно точно узнал, по каким таким комсомольским делам ты вчера шатался: провожал Валю Бояршинову. Сведения совершенно точные: Валя сказала. Приглашал Валю на наше новоселье. Она сказала: я с ума сошел.

— Правильно сказала! — улыбнулся Санька. — Десять минут осталось до конца перерыва. Может быть, за мульды возьмемся.

— Командуй.

— Тут командовать нельзя. Еще Красилов выругает.

Поглядывая в сторону конторки, они пошли нагружать мульды. Это послужило сигналом: всех как ветром сдуло с мест. Шихтарник наполнился звоном и грохотом. В дверях появился сердитый Зот Филиппович, глянул на часы и что-то закричал. А потом махнул рукой: ну что-поделаешь с этим народом!

Глава 6 САНЬКА БРАГИН И ЧЕРЕПАНОВЫ

Итак, сегодня Санька Брагин имел полное право надеть широкополую войлочную шляпу, прикрепить к ней синие очки. В Санькиной жизни это было огромнейшее событие. Теперь уже никто не будет спрашивать Саньку, кем он работает. Очки и шляпа ответят за него.

Когда Санька извлек из своего сундучка новую брезентовую спецовку, Матвей Черепанов, потевший над десятым стаканом чая, сказал угрюмо:

— Бережливости нет у нонешних…

— Это вы ко мне, дядя Матвей?

Черепанов сосредоточенно смотрел на дно блюдечка и, не подымая головы, ответил:

— А то к кому же!.. Не со стенкой разговариваю… Чего зря тратился на спецовку?.. Тебе казенную выдадут. Или лишние деньжонки завелись?

— Ничего, перенесу… Не разорился.

— Ну-ну!.. Таких дураков казна любит. Какой-нибудь кладовщик за твое здоровье пропьет твою спецовку. И спасибо не скажет.

Сегодня Саньке не хотелось спорить с дядей. Зачем портить отличное настроение?

Санька не стал ждать, когда Матвей закончил свое чаепитие. Он знал, что дядя выйдет из-за стола не раньше чем через полчаса, да потом еще минут десять-пятнадцать будет креститься и тяжело вздыхать перед темноликими иконами.

Из избы они вышли вместе с Фросей, которая тоже работала в утреннюю смену. Как только спустились с крыльца во двор, она обернулась, с размаху налетела на Саньку, обвила горячими руками, неловко чмокнула в щеку:

— С праздником тебя, Санька! — и побежала прочь, крикнув на ходу: — Ты только не того!.. Это я тебя, как брата.

Пока он опомнился, ее уже и след простыл.

Как всегда, у железнодорожного переезда Саньку поджидал Сережка. Приятели поздоровались, закурили. Сережка заметил:

— Сияешь, как новенький пятак!..

— Завидки берут?

— Ерунда! — отмахнулся Сережка. — Сияй, сверкай — разрешаю. А насчет завидок… Скоро и некоторые другие переберутся к печкам. Это ты имей в виду.

К заводским проходным рабочий люд двигался еще не так густо — до начала смены было не меньше сорока минут. И в этом пока еще реденьком потоке людей выделялась Санькина спецовка. На ней не было ни пятнышка.

— Эге! Еще один сталевар зарождается! — воскликнул вахтер, разглядывая Санькин пропуск. — Александр Антонович Брагин… К кому ж тебя определили?

— К Черепанову.

— Знаю такого. Что ж… В добрый час! Ты сегодня — третий. Уже двое хлопцев прошли в таких спецовках. А Трубников — твой приятель? — спросил вахтер, углубляясь в изучение Сережкиной фотографии на пропуске.

— Да. Но он пока еще в детский сад ходит.

— Пожалуй что… — согласился вахтер. — Даже в документе улыбается.

Сережка не нашелся что ответить. Презрительно фыркнул и задрал нос кверху.

Несмотря на то, что погода была неважная, у шихтарника на слитках, как и в солнечные дни, сидела группа ребят. Среди них выделялся парень, одетый в новенькую спецовку.

Шихтари громко приветствовали Саньку — своего бывшего бригадира. Ребята потеснились, чтобы дать ему место рядом с Костей Выголовым — парнем в новой спецовке.

Минут за двадцать до начала смены в свою конторку пришел Зот Филиппович и сразу же вызвал к себе всех новых подручных. Красилов внимательно оглядел каждого.

— Как настроение? Волнуетесь?

Ребята утвердительно кивнули.

— Это всегда так. За любое новое дело браться страшновато…

Он задумчиво побарабанил пальцами по столу, поглядел в окошко.

— Да-а… Вот паровоз бежит. У него стальные колеса, стальные механизмы. И рельсы, по которым он бежит, тоже стальные. А там вон новый двухэтажный дом отгрохали. И тут ведь тоже не обошлось без стали.

Зот Филиппович сделал короткую паузу и перевел свой взгляд на подручных:

— Везде сталь, ребята. На каждом шагу сталь. Это самый необходимый, а потому — самый драгоценный металл на свете. Сталь шьет, варит, бегает, стреляет, летает, кормит и охраняет нас. Это вы запомните.

Потом он крепко пожал каждому руку и сказал:

— Ну, ребята, ни пуха вам ни пера! Шагайте к своим сталеварам.

Новички-подручные вышли от начальника цеха серьезные и торжественные.

В закоулке перед кабинетом Саньку окликнула Валя.

— Товарищ Брагин, на минутку!

Вместе с Санькой остановились и его товарищи, но Валя сказала:

— Вы идите. Брагин догонит вас.

Когда все ушли, она отвела его в дальний угол и заговорила шепотом:

— Я все слышала, что говорил вам Зот Филиппович. У нас тонкие стены. Везет же вам, мальчишкам! А вот нас не берут в сталевары. Счастливый ты, Санька!

Санька решительно шагнул к девушке, оглянулся, крепко обнял ее и поцеловал. Впервые в своей жизни поцеловал. Валя чуть слышно прошептала:

— Ты с ума сошел!

Санька поцеловал второй раз.

Конторка — самое неподходящее место для сердечных дел. Как будто из-под земли вырос Сережка Трубников. Он протер глаза и с ехидцей сказал:

— Та-ак! Понятно! Целуются… Между прочим, там Черепанов икру мечет — потерял своего подручного.

Валины глаза загорелись:

— Ну и противный же ты, Трубников! — и столько злости звучало в этих словах, что Сережка растерялся и начал бессвязно лепетать:

— Виноват… Выполнял порученье.

Из кабинета вышел Красилов.

— В чем дело, ребята?

— Здравствуйте, Зот Филиппович!.. Да так, ничего серьезного… — за всех ответил Сережка. — Слегка поспорили. Ну, пошли, Санька. А то твой командующий с ума сойдет.

Но Черепанов с ума не сошел. Он сказал хмуро:

— Работать надо. Нечего таскаться по начальству!

Весь этот день Санька прожил, как во сне. Разговор с начальником цеха… Встреча с Валей… Загадочная, полыхающая нестерпимым жаром мартеновская печь… Сколько событий за один день!

Хмурый, неразговорчивый Черепанов казался Саньке чуть ли не богом. Он спокойно и деловито заглядывал в печь, потом подкручивал что-то. И печь была покорна ему. Санька лучше, чем кто-нибудь другой в цехе, знал, какой неприятный, невыносимый этот человек у себя дома. Но сейчас Санька прощал ему все. Важно, что он умел варить сталь. А то, что он груб, скуп и жесток, — это все пустяки… Санька внимательно следил за каждым движением, за каждым шагом сталевара…

Вот Черепанов чуть приоткрыл заслонку печи, и все предметы, которые были вблизи нее, вмиг перекрасились в жаркий оранжевый цвет. И уже не черно-землистым казалось лицо Черепанова. Оно огненно засветилось, как будто само стало источником тепла и света.

Санька надвинул шляпу на лоб и через синие очки взглянул в печь. Но что может понять человек, который первый раз в жизни заглядывает в ее солнечное жерло? Ничего он не сможет понять. Жаркое, белым-белое пламя, которое заполняет печь и вырывается наружу, ничего не скажет непосвященному человеку. Он поймет только, что здесь страшная жара и очень шумно. Откуда шум? Это ровным, негромким гулом гудят форсунки. Смотришь на пламя, вырывающееся из раскаленного жерла печи, и жутко становится и никак не можешь оторвать взгляда от этой величественной красоты.

Но не для того, чтобы полюбоваться горячим дыханием пламени, открывал Черепанов заслонку. Он чуть наклонил голову вперед: так удобнее смотреть на ослепительный огонь. Через стекла хорошо видно, как кипит сталь. Кажется, это пузырится вода в чугуне. Хотя и однообразно это кипение, но на него можно смотреть долго: это же сталь кипит, сталь!

Шел загадочный для Саньки процесс, который назывался доводка.

Лицо всемогущего Черепанова омрачилось. Подбежал суетливый мастер, закричал на ухо:

— В чем дело, Матвей Афанасьевич?

Тот ткнул брезентовой рукавицей в сторону печи:

— Сталь раскипелась.

Санька внимательно прислушивался к их разговору.

Мастер некоторое время разглядывал нутро печи через синее стекло, которое извлек из нагрудного кармана. Закричал Черепанову:

— Пусть покипит минут пять. А потом добавь известки, спусти шлак. Понял?

Матвей согласно кивнул головой.

Санька за всем следил, все запоминал.

Прошло пять минут. Известь добавлена. И произошло такое, что вполне можно назвать фокусом. Как будто кто-то взмахнул волшебной палочкой — кипение металла сразу же стало спокойнее. Трое подручных Черепанова, в том числе и Санька, кидали в печь таинственные примеси, заранее взвешенные в шихтарнике. Видимо, сейчас каждая минута была дорога, потому что Черепанов тоже взял лопату и встал рядом с подручными.

Быстро, строго чередуясь, подбегали подручные к огнедышащему жерлу печи. Размашистый и точный взмах лопаты — и человек стремительно отбегал в сторону. На его месте, как из-под земли, возникал другой, освещенный пламенем.

Вдруг Черепанов поднял вверх брезентовую рукавицу:

— Шабаш!

Это значило — можно отдохнуть. Опустилась тяжелая заслонка печи, и сразу стало прохладнее. Подручные, отдирая от тела приклеенные горячим потом рубашки, направились к бачкам с водой. Черепанов сердито крикнул им вслед:

— Меньше пейте воды! Потом изойдете, черти!

После короткого перекура колдовство над сталью продолжалось. Добавлялись последние примеси. Шлак забрал из расплавленного металла остаток серы, фосфора и ненужных газов. Это и называется «доводкой» плавки.

Прошло еще немного времени — и металл потемнел, успокоенный шлаком. Только чуть-чуть колыхался у стенок ванны.

Опять прибежал суетливый мастер:

— Пробу давай!

Кряхтя, Черепанов поднял ложку на длинном стальном шесте. Видать, тяжела эта ложка! Зачерпнул сталь. Ослепительно засветился жидкий металл в ложке, во все стороны полетели искры. Черепанов налил сталь в маленькую прямоугольную форму, потом прямо на плиту. Сталь на плите застыла круглой лепешкой с ровными краями. Санька уже знал, что это важная примета. Ровные, а не рваные края лепешки говорят о том, что сталь получилась качественная. Немного погодя, еще светящуюся сталь в формочке Черепанов окунул в ванну с водой, потом ударил формой о край плиты, поднял отскочивший слиток, стукнул по нему кувалдой. Прямоугольник разлетелся на несколько кусков.

Подручные столпились вокруг Черепанова. А тот с видимой небрежностью протянул обломок мастеру. Мастер оглядел обломок со всех сторон, легко подкинул его на ладони, как будто прикидывал вес.

— Ну, как? — равнодушно спросил Черепанов.

— Сам знаешь — как! Излом чудесный!

После всех оглядел осколок Санька. И сделал для себя, наверное, десятый за этот день практический вывод: когда сталь в изломе поблескивает мелкими крупинками — это хорошо.

Мастер сказал:

— Готовься, Черепанов, сталь выдавать!

В литейном зале все уже подготовлено. Неуклюжий мостовой кран подвел к желобу печи огромный ковш.

Первый подручный сталевара Прохор — под стать Черепанову, хмурый и неразговорчивый дядя, — суетился около желоба и выпускного отверстия. Санька, который не знал, куда деть свою силу, сунулся, было, помогать ему, но Прохор прогнал его:

— Без тебя справлюсь. Не путайся под ногами. Помоги лучше ребятам присадку таскать.

Санька уже знал, что такое присадка. Это — ферросплавы, которые будут введены в расплавленную сталь в самый последний момент. Комки ферросплавов будут бросать даже тогда, когда сталь польется в ковш. Ферросилиций, ферротитан, феррованадий, какой-то мудреный сплав под названием «грейнал», в котором содержится металл бор… Каждый из них имеет свое назначение, и все это должен знать сталевар.

Саньке в этот день так и не удалось увидеть, как выдается плавка. Рабочий день кончился. Пришла новая смена. Санька хотел остаться, но Матвей сказал:

— Это не цирк. Иди домой. Помоги там по хозяйству.

И был в этих словах скрытый смысл: «Ты теперь весь в моих руках. Хочешь быть хорошим сталеваром — делай все, что я тебе скажу».

У выхода из цеха Саньку уже подкарауливали Сережка Трубников и Гринька Вохминцев. Несколько дней назад Гринька тоже стал работать в шихтарнике.

Трубников нагнал на свое веснушчатое лицо столько равнодушия и скуки и так небрежно смотрели на белый свет его подвижные глаза, что Санька не выдержал и громко расхохотался:

— Умора! Ты чего индюком надулся?

Сережка прищурился:

— У одного моего знакомого, как только он перешел из шихтарника в мартен, почему-то начало двоиться в глазах… Ты не знаешь, Санька, почему это?

Санька улыбнулся:

— Знаю. Потому что один мой знакомый чуть не умирает от зависти.

Сережка гордо вскинул голову:

— Ер-рунда!

Санька не стал возражать. У него на душе было так светло и радостно, что он спорить не хотел. И он не скрывал своей радости. Ведь это же не каждому дано — работать у мартеновской печи, где священнодействуют удивительные люди — сталевары. Санька снисходительно посмотрел на своего приятеля, покровительственно похлопал его по плечу.

— Ничего, Серега… И до тебя скоро очередь дойдет.

— Ер-рунда!

А Гринька, восторженный и непосредственный Гринька Вохминцев, который не умел притворяться, выпалил:

— Ты, Сережка, не важничай и не порти народу настроение! Ведь это же здорово! Льется сталь!.. А, да что говорить! Ничего ты не понимаешь. Сань, знаешь что… А ты не слышал, когда там новых подручных набирать будут?

— Этот несовершеннолетний юноша мечтает быть сталеваром! — презрительно сморщил губы Сережка. — Этот человечек, который еще вчера хлебал щи лаптем, сегодня уже думает о мартеновской печке! И не думай, и не мечтай! Тебе еще годика два надо попыхтеть в шихтарнике… Между прочим, товарищ Брагин, у меня есть одна крохотная новость… — Лицо его изобразило предельное равнодушие: — Завтра мы с вами должны переезжать в новый дом.

Санька вдруг забыл про свое солидное положение.

— Это правда? Не сочиняешь? Вот здорово! — Он ударил Сережку по спине.

Тот поморщился.

— Да, это правда. Но зачем калечить человека?

Глава 7 НАШЕМУ САРАЮ ДВОЮРОДНЫЙ ПЛЕТЕНЬ

Все в мартеновском цехе видели: нет, не благоволит Матвей Черепанов к своему родственнику и подручному Саньке Брагину. Однако Санька жил в доме Черепановых. Может, Матвей только на работе строг, а дома подобрее?

Чтобы выяснить это, надо вернуться к недалекому прошлому.

В Ермоловском поселке жили сталевары, прокатчики, кузнецы. Поселок этот — что-то среднее между городом и деревней. Возле каждого дома — большие огороды, почти в каждом дворе мычали коровы, хрюкали свиньи, кудахтали куры, сердито переругивались индюки.

В одном из таких домов на Мурманской улице жила семья Матвея Афанасьевича Черепанова. С этим домом были связаны первые месяцы жизни Саньки Брагина в Златоусте. Привез его сюда из глухой деревни, затерявшейся в глубинной Башкирии, сам Матвей Черепанов — односельчанин и двоюродный брат матери Саньки. За год до этого у Саньки умер отец. На руках матери осталось четверо. Самому старшему — Саньке — было девятнадцать лет, младшему — шесть.

Черепанов с Санькиной матерью договорились так: парень с годик поживет у него, Матвей пришлет ей сто рублей, а Саньке в конце года купит яловые сапоги. Санька за это должен немного помогать Черепановым по хозяйству.

Но «немного помогать» оказалось нудным и тяжелым делом. Санька с утра до вечера не знал покоя: чистил хлев, задавал корм. К вечеру с трудом волочил ноги.

Матвей успокаивал его:

— Потерпи малость, я тебе шикарное место найду. Десятки четыре в месяц загребать будешь!

Как-то однажды Фрося, дочь Матвея Черепанова, спросила:

— А чего ты на завод не идешь, Санька?

— Твой отец говорит — трудно поступить.

Фрося фыркнула:

— Верь ты ему! Наговорит он!

На другой же день Санька пошел на завод. На работу устроился быстро и без всякой помощи. Новость эта не особенно понравилась Матвею. Его мрачное лицо, затянутое могучей темно-рыжей растительностью, стало еще мрачнее.

— В шихтарник, говоришь, устроился? Ну-ну! Там любят дураков. Умных-то людей туда и на веревках не затянешь. — И, помолчав, добавил, глядя в сторону: — По всем статьям видно, самостоятельный стал. Ну, так вот: у меня нет никакого расчета держать тебя иждивенцем. Из дому не гоню, но будешь платить денежки и за стол и за квартиру. Ясно?

Матвей был человеком прижимистым. Из деревни он уехал года за два до коллективизации, когда только еще начались разговоры о сельскохозяйственных артелях. Цепкий ум помог ему довольно быстро освоить мартеновское дело. Хорошие заработки и прикопленные деньжата позволили завести хозяйство, которое ничем не уступало кулацкому. Жена и обе дочери превратились в обыкновенных батрачек. В конце концов младшей дочери Фросе надоела возня с коровами и свиньями. После большого семейного скандала она устроилась в цех ширпотреба. Матвей грозил яростно:

— Воздеру! Запорю!

Фроська отрезала:

— Попробуй только! Уйду из дому!

Матвей смирился.

Все это произошло перед самым Санькиным приездом. Не будь этого скандала, Матвей и не вспомнил бы о своем дальнем родственнике. Но двум женщинам было не под силу огромное хозяйство. Работник был необходим. Если взять со стороны, не оберешься лишних разговоров. Со своим спокойнее. Так в доме появился Санька.

Теперь и он устроился на завод. Это озлило Матвея. Он просто не мог видеть своего племянника. Был доволен, что Санька целыми днями пропадал то на работе, то в разных кружках. Потом и этому неожиданно пришел конец. Начальник мартеновского цеха вызвал Черепанова и сказал:

— Так вот, Афанасьевич: послезавтра вступает в строй наша седьмая печка.

Хотя и старался Красилов быть спокойным, но слишком большой была радость. И поэтому в его голосе звучали торжественные нотки.

Черепанов понимал, что и ему нельзя оставаться равнодушным.

— Добрая весточка, — прогудел он.

— Ну, вот… С твоей и Панковской печек мы забираем по три подручных. Не возражаешь?

— Зачем возражать — дело нужное…

— Точно, брат! А взамен дадим вам ребят из шихтарника и литейного зала. Учить придется.

— Что ж… Мы не против.

— Так вот: Кузнецова мы у тебя забираем, а вместо него назначаем Брагина Александра. — И неожиданно громко крикнул: — Валя, Брагина сюда!

В дверях появился Санька.

— Я вас слушаю, товарищ начальник цеха! — высоким металлическим голосом отчеканил он.

— Вот твой новый начальник. Люби, жалуй и подчиняйся!

— Знакомы немножко, — широко улыбнулся Санька. — Когда приступать к работе?

— К работе… Подожди, не егози. Тут дело сурьезное. Выдь на минутку, — сказал Матвей.

Санька опять улыбнулся и вышел. Даже окрик дяди не мог расстроить его.

— Зот Филиппович, прости, но я за дело болею душой… Не рановато ли Брагину в подручные? — полушепотом спросил Черепанов.

— Почему рановато?

— А так… Оно ведь не хуже, когда человек как следует пообвыкнется в горячем цехе.

— Не понимаю тебя. Брагин парень — толковый и рассудительный.

— Да я ничего не говорю…

— Ну что ж, другого дадим, если не хочешь. Только из всех молодых — это самый крепкий.

— Если уж по чистоте признаться, так знаете, в чем заковычка, — родственник он мне.

— Какой?

— Двоюродный племянник.

— Это вроде того, что нашему сараю двоюродный плетень… Даже если бы и родственник…

— Да я ничего… Лишь бы разговоров не было… Подучить — это мы завсегда можем.

Красилов одобрительно кивнул головой:

— Вот это дело!

Так Санька стал подручным сталевара Черепанова. И жизнь его в доме дяди началась совсем не легкая.

Однажды дядя пришел домой навеселе. Рядом с ним брел, перекатываясь на кривых ногах, канавщик Антипчук — знаменитый в мартене сквернослов. Веселая пара остановилась на середине двора. Санька в это время чистил хлев и на скрипучей тачке отвозил навоз в огород.

— Эй ты, вьюноша! — крикнул ему Антипчук.

Санька остановил тачку:

— Здравствуйте!

— Наше вам с кисточкой!.. Это твой работничек, да? — спросил Антипчук Черепанова и продолжал, обращаясь к Саньке: — Работничек!.. Вижу я — зря ты хозяйский хлеб жуешь. Разве так работают? Надо, чтобы спина была в мыле!

Если бы рядом с этим нахальным канавщиком не было Черепанова, которого Санька считал своим учителем, то Антипчук, наверное, отведал бы силу Санькиного удара. С трудом сдерживая гнев, Санька сказал:

— Какой я тебе работник? Я — подручный сталевара. Понял? А ну — отойди!..

— Что ты сказал, сопляк?

— Добром говорю — не привязывайся! Дядя Матвей, убери ты его, а то, честное слово, разукрашу!

Матвей покачал головой.

— Ты что же это, Лександра, какой неуважительный? Человек, может, добру тебя хочет поучить. А ты волком глядишь. Пошли, Антипчук.

Обнявшись, они пошли в избу.

На огороде вместе с Санькой работала тетка Настя, жена Матвея, — выдирала из земли засохшие будылья подсолнухов.

— Тетка Настя, там дядя пришел.

— Да, слышала я. Пьяный опять?

— В дымину.

— Вот наказанье-то!

В избе в это время происходило вот что.

С грохотом открылась дверь. Так хлопал только отец. Фрося услышала его злой голос и поняла: опять пришел пьяный.

— Расселась, барыня-сударыня. Мечтает… А мать, между тем, надрывается.

Он сердито бросил в угол брезентовые рукавицы, туда же полетела спецовка.

— Раздевайся, Антипчук!

— Может быть, в другой раз…

— Без разговоров! — И к Фросе: — А ты иди к матери, помоги!

Фрося спокойно отвернулась от окна, посмотрела на отца прищуренными глазами:

— Я только что с работы пришла. И маме надрываться нечего. Кто ей велит?

Отец оглушительно загремел ковшом, сердито плюхнул воду в рукомойник:

— Кто велит? Родная дочь велит! Расселась тут, а мать скотину убирает. Совсем не жалеешь старуху. Где мыло?

— Мыло на месте лежит… Зато ты жалеешь маму. Каждый день пьяный приходишь.

— Не указывать! — загремел отец. — Позови племянничка.

Фрося неторопливо вышла. Вернулась вместе с Санькой. Матвей сунул ему десять рублей.

— Это зачем? — удивился Санька. — Бутылку водки. Бегом!

Санька спокойно положил десятку на кухонный столик:

— Не пойду.

— Как это — не пойдешь? Должен услужить мастеру. Ты у кого в подручных ходишь?

— Не пойду! Это в старое время подручные за водкой бегали. — И хлопнул дверью.

Матвей погрозил ему вслед кулаком:

— Ты еще наплачешься у меня! — И коротко приказал дочери: — Сбегай!

Фросины щеки покрылись алым румянцем:

— Не пойду! То тебе за водкой бегать, то возле скотины кружись. Рад всех нас в гроб загнать. — Еще никогда не разговаривала она с отцом так резко. — Целое стадо развел. Нам одной коровы хватит. Вот тогда и стану ухаживать.

— Молчать!

Но Фрося уже не могла молчать:

— В горсовет, в горком пойду!

— На отца? На родного отца доносить?

— И донесу! Не будешь делать из нас батраков!

— Донесешь?

Отец подскочил к Фросе, замахнулся, но не ударил. Занесенный кулак остановился в воздухе. Фрося даже глазом не моргнула, и это спокойствие оказалось сильнее.

Матвей страшно выругался, тяжело грохнул дверьми и стремительно выскочил на двор срывать зло на жене. Вслед за ним выбежала и Фрося. Антипчук, смущенно ерзая на табуретке, остался в избе.

Саньки на дворе уже не было. Размахивая тяжелыми кулаками, Матвей подлетел к жене.

— Убью!

У тетки Насти в руках были железные вилы, и она выставила их ему навстречу.

— Только тронь!

Вся семья восстала против Матвея. Ему оставалось одно — вернуться в избу, к своему пьяному приятелю.

— А ну их всех к лешему! Пошли, Антипчук, в кабак.

На другой день Матвей Черепанов, злой и молчаливый, погнал корову и двух овец на базар. Его семейная жизнь стала давать заметные трещины.

В этот же день Санька забрал свой сундучок и перебрался в общежитие. А через несколько дней с помощью Вали Бояршиновой, от которой он ничего не утаил, его перевели подручным к Мирону Васильевичу Панкову. Третьим подручным у Черепанова вместо Брагина стал Сережка Трубников.

Но самое позорное произошло вскоре: из родительского дома ушла дочь. Фрося Черепанова переселилась в молодежное общежитие.

Глава 8 ГРАНИТ НАУКИ

Казалось, что в этот поздний вечерний час во всем огромном молодежном общежитии был один только Санька. Он сидел за столом, склонившись над тонкой книжицей. Читал, положив локти на стол, охватив обеими руками голову. Пальцы его беспрестанно ерошили прямые непокорные волосы — это, видимо, помогало ему усваивать премудрости сталеварения. Жители общежития разбрелись, кто куда: одни — в кино, другие — в клуб, третьи — к девчатам. Только мелодичное позвякивание посуды на кухне говорило о том, что здесь, кроме Саньки, была еще одна живая душа — уборщица тетя Дуня.

Санька не только читал: рядом с книжкой лежала ученическая тетрадь, временами он делал в ней короткие записи. Иногда он отрывался и от книжки и от тетрадки, устремлял задумчивые глаза в угол и беззвучно шевелил толстыми губами.

Тишина в общежитии бывала очень редко. Беспокойные жильцы чуть ли не круглые сутки галдели, смеялись, топали по коридору. А если тихо было в коридоре, то в комнате без устали работал Сережкин язык. Санька пробовал уговаривать Трубникова, чтобы тот не шумел. Добром просил, ругался несколько раз, пытался не замечать болтливого приятеля. Но ничто не помогало. Поэтому Санька был очень рад, что Валя Бояршинова до макушки загрузила Сережку всякими общественными поручениями, и теперь Сережка подолгу пропадал то в клубе, то в красном уголке цеха. Почти каждый вечер встречался со своей Наденькой и приходил домой тихий, ласково улыбающийся. Ложился на кровать вверх лицом и молча переживал свое счастье. Но бывало и так, что приходил он сердитый, нахохленный. И тогда, чтобы подбодриться, начинал выкидывать всякие штуки.

В таком именно настроении он вернулся и на этот раз. Лениво скинул пальто, шапку, галоши с валенок, подошел к Саньке и деловито справился:

— Читаешь?

— На голове хожу. Не видишь, что ли? — не отрываясь от книги, сердито буркнул Санька.

Сережка осуждающе покачал головой.

— Какой сердитый… Это все от научности. Пока не читал — добрый парень был. А сейчас того и гляди на людей лаять начнешь.

— Отстань! Добром прошу, — взмолился Санька.

— Не могу отстать, и просить бесполезно, — серьезно возразил Сережка. — Потому, как я еще не все сказал…

Это уже ясно: раз Сережка дома, то ни о каких занятиях не может быть речи. Он мешал Саньке, утверждая, что это вызвано только одним: заботой о его, Санькином, здоровье. Если бы не Сережка, он бы за эти полмесяца одолел не только эту тоненькую книжицу, но и взялся бы за другую, которую дал ему Мирон Васильевич. Как раз сегодня он и собирался сделать это. Но раньше времени принесло Сережку.

Сережка вдруг стал серьезным:

— Ты благодарить и низко кланяться должен мне!

— Это за какие-такие дела я должен благодарить тебя? — удивился Санька.

— От преждевременной смерти спасаю.

— Интересно.

— Факт, спасаю! Вот давай разберемся. Ты на работе трудишься?

— Приходится.

— То-то! Трудишься, аж пять потов прошибает и на рубахе соль. После такого дела православные идут в кино, в клуб, гуляют с девушками и прочее. И это правильно, потому что человек так устроен: после работы надо отдыхать. А ты что делаешь? Ты читаешь страшно тяжелые книги, ты твердишь: закись, окись, перекись, азот, водород, глинозем… И прочие непотребности. А я не желаю, чтобы мой лучший друг в двадцать молодых цветущих лет скапутился и отдал свою грешную душу на растерзание чертям. Вот потому я мешаю тебе. Ясна моя речь? Или, может быть, ты до того ушиблен этой наукой, что и понимать меня стал совершенно неспособен?

Сережка мог говорить по поводу и без всякого повода. Попросишь замолчать — он начнет говорить о демократии. Станешь кричать и ругаться — он произнесет речь насчет грубости. Заткнешь уши — заведет беседу о вежливости и чуткости. Против Сережкиных излияний Санька нашел верное, безотказно действующее средство: задавать ему неприятные вопросы. Этим средством он воспользовался и сейчас.

— Ну, хорошо… Это ясно. А вот скажи ты мне: почему ты сегодня так рано ушел от Нади? Выгнала она тебя, да?

Сережка оскорбился, начал трясти головой:

— Меня? Выгнала? Нет. Трубников не тот человек, которого можно выгонять… У нас с ней появились некоторые принципиальные разногласия.

— Не секрет?

Сережка стал по-настоящему серьезным:

— Видишь ли, Санька… У нее много ветра в голове. Ее неправильно воспитали. Она не может понять, что сама природа дала мужчине такую судьбу — быть повелителем. А Надя, видишь ли, сама желает командовать. И все тут!

— Кем командовать? — допытывался Санька.

— Да мной же! — вспылил Сережка и осуждающе покачал головой. — Я не узнаю тебя, Саня. Я пришел к печальному выводу, Саня: как ты начал читать эти мудреные книги, стал намного глупее. Вообще, я замечаю…

Сережка опять брал разгон для произнесения очередной речи. Надо было спасаться, и Санька спросил:

— А как здоровье твоего тестя?

— Какого тестя?

— Да Зота Филипповича!

— Вроде бы ничего… — Сережка сразу же спохватился, что сказанул лишнее, и начал кипятиться: — Что я тебе, справочное бюро, что ли? И вообще — какой он мне тесть? Может быть, я себе другого тестя выберу…

— Кого, например?

— Да того же старика Бояршинова, — кротким, невинным голосом признался Сережка.

— Это как так — Бояршинова?

— А так: мне он больше нравится. Вообще, надо сначала выбирать тестя и тещу, а потом жену. Бояршинов для моего характера самый подходящий. А что касается Вали, так ты через свои книжки начинаешь терять на нее всякие права. Вот я и заберу эти права. Сам пойми: девушка скучает, томится. Она желает иметь живого, веселого юношу, а не такого сухаря, как некоторые, которые воткнулись носом в книгу и, кроме пятиокиси ванадия, ничем не интересуются.

— Разошелся… Перестань молоть чепуху! — уже не на шутку рассердился Санька.

— А что? — Сережка уставился на него взором невинного младенца. — Мы, кажется, на любимую мозоль наступили? Вот будешь знать, как сердить Трубникова!

И не хотел этого Санька, а рассмеялся:

— Ох, Сережка! И кто только тебя выдумал? Пришел, поднял звон, оторвал меня от дела. Ну, мели дальше.

Конечно, другого это бы оскорбило, но только не Сережку.

— Ты стал совершенно невыносим, Санька, — со стариковской рассудительностью проговорил Трубников и начал загибать свои длинные пальцы: — Меня извел своим чтением — это раз. Ну ладно, я перенесу ради друга. Валю иссушил — это два. Но это тоже терпимо, ибо в святом писании сказано: любимая девушка должна немного помучиться. Больше любить будет. Но почему, скажи мне, безвинные должны страдать? Из-за чего страдает такой прекрасный парень, как, например, Андрей Панков?

— Из-за своей глупости и лени. И вообще, ты бы помолчал об этом, тут ты ничего не понимаешь.

Сережка обиженно надулся:

— Где уж нам… Ученых книг не читаем… Своим скудненьким умишком живем…

— А надо копить ум. Это не мешает.

Сережка ничего не ответил. Он стал укладываться в кровать.

Глава 9 ПОЧЕМУ СТРАДАЛ АНДРЕЙ

А с Андреем случилось вот что. Недавно в смене Панкова поменяли местами Саньку и Андрея. Саньку Брагина назначили первым подручным сталевара. Это значило, что Санька вот-вот будет сталеваром. Андрея Панкова, который около двух лет работал первым подручным, перевели во вторые. А работал он не у кого-нибудь, а у отца, у человека, который подготовил уже не один десяток сталеваров. Уже поговаривали, что скоро в мартеновском цехе будет два сталевара Панковых. Теперь эти разговоры смолкли, потому что еще не было такого случая, чтобы второго подручного ставили сталеваром. Все признавали, что Санька Брагин — толковый парень. Но каким бы он ни был, это же неслыханное дело: человек и года не поработал в цехе, а уже стал первым подручным.

Люди понимали, что в этой перестановке Мирон Васильевич играл не последнюю роль. И это вызывало всякие разговоры. Все сочувствовали Андрею, но делали разные выводы.

Молодые говорили так:

— Хуже нету — работать в подчинении у отца. Повздорят дома — на службе аукается.

Солидные, старинной закалки сталевары особенно и не жалели Андрея, но в действиях его отца и начальника цеха Красилова усматривали такое, что пахнет чуть ли не катастрофой.

— Куда ж это мы, братцы, идем? Этак пойдет, так скоро наших женок в первые подручные будут брать!

Вместе с этими стариками, поседевшими возле мартеновских печей, пел и Матвей Черепанов. С некоторых пор он всегда был вместе с теми, кто был недоволен. Матвей, уважительно поглядывая на стариков, говорил дипломатично:

— Мне-то вроде и не того… неудобно попрекать Зота Филипповича да Мирона Васильевича — все-таки помогли на ноги встать, ремеслу хорошему обучили, пригрели и все прочее…

— А ты и не попрекай. Тебя, милый человек, никто и не просит.

— Да как же не попрекать, ежели наши старички, можно сказать, с ума посходили на этой молодежи? А какая она, эта нонешняя молодежь? Ветреная и пустяковая. Право слово! Вон у меня в подручных Сережка Трубников. Ну, что он такое?

Хотя и недовольны были старики Красиловым и Панковым, хотя и угодные им речи произносил услужливый Матвей Черепанов, но они к нему относились настороженно. Как только Матвей начинал говорить, они сразу же замыкались и среди них обязательно находился такой старик, который без лишних слов сурово одергивал Черепанова:

— Тоже трудящий пролетарий… Сам-то на заводе без году неделя…

Старики считали, что только они, потомственные сталевары, имеют право осуждать действия Красилова и Панкова, поскольку это были настоящие мастера и их однокашники. А разве могут критиковать мастеров такие люди, как этот Матвей Черепанов, удравший из деревни, когда запахло раскулачиванием? Пусть десяток годиков пожарится у печки, вытравит свой кулацкий дух, да заодно уже и сноровки накопит побольше.

Такие вот разговоры вызвала перестановка подручных.

А как сам Андрей относился к этому? На второй же день у ворот проходной он встретился с Сережкой Трубниковым. Обменялись рукопожатиями, задымили папиросами.

— Ну, как оно работается в новой должности? — спросил Сережка.

Андрей был хмур. Безучастно поглядел на него и с подчеркнутым равнодушием ответил:

— Мне — что? Я любой работы не боюсь.

— Так-то оно так, конечно… Работяга ты известный — это да… Не ожидал я от Саньки… Тихоня-тихоня, а смотри, как обтяпал твоего папашу!

Сережка Трубников был первым человеком, который по-настоящему посочувствовал Андрею.

— Батьку моего всякий опутать может, — испытующе поглядел он на Сережку: — И тебе тоже нечего теряться. Начинай звонить, что любишь сталь варить — и растает батька. Возьмет тебя во вторые, а меня в третьи переведет…

— Запомни, детка: Трубников на подлость неспособен! — сказал Сережка и добавил: — А на отца тебе обижаться нельзя. Человек он пожилой. Его извинить можно. Но Санька меня ужасно удивляет. Как он мог на такую штуку пойти? И как это он сделал?

— Хитрого ничего нет. Бубнит батьке про сталь, с вопросами всякими насчет печки пристает, книжки выпросил. Вот и вся штука… Ну, а потом мы с батькой поссорились. Он говорит: «Читать, учиться надо. Время, — говорит, — такое сейчас…» А мне — что? Буду я мозги забивать! С книжечками да тетрадочками в школу надоело бегать. Сказал я это ему, а он как взъерепенится!

— Ну, ты не волнуйся. Ты будь спокоен. Я сегодня с Санькой потолкую. Я ему разъясню международное положение! — Сережка угрожающе помахал своим костлявым кулаком. — Он у меня на всю жизнь запомнит, как друзей подсиживать!

Но так ничего и не разъяснил он Саньке. Еще по дороге в общежитие забыл про свою угрозу. Забыл, потому что день уже клонился к вечеру, и в голове у Сережки было только одно: Наденька.


…Неужели судьбу Саньки и Андрея действительно решали какие-то книги, какие-то разговоры Брагина со старшим Панковым о стали?.. Нет, все это было куда сложнее и серьезнее.

Было вот что. Из Москвы пришло указание: готовить сталеваров для Магнитогорского комбината, который вот-вот должен вступить в строй.

Пришло это указание под вечер. А это было у Зота Филипповича самое спокойное время: не звонило начальство, улеглись тревоги дня, даны задания на завтра.

В эти часы Зот Филиппович любил поразмышлять. И думал он о том, что вот уедут люди на Магнитку, а на их место надо ставить других. Но где взять их? Времени осталось очень мало. Зот Филиппович откинулся на спинку жесткого кресла, вытянул на столе руки, устремив невидящий взгляд на легкие фанерные двери. В такой позе и застал его Мирон Васильевич Панков. С приходом Панкова выпорхнула из тесной конторки спокойная тишина, так располагающая к неторопливым размышлениям. Такой уж был у Мирона Васильевича характер, что тишина никогда не уживалась с ним. Панков по привычке хлопнул дверью и спросил так громко, как будто Красилов был глухим:

— Не помешал тебе, Зот Филиппович?

— Когда-нибудь в щепки разнесешь мою конторку, — проворчал Красилов. — С чем пришел?

Панков вдруг, ни с того ни с сего, раздумчиво почесал затылок.

— Понимаешь… Как будто это пустяк… А по-моему, это очень серьезная штука…

— Пока ничего не понимаю.

— Я со своим старшим отпрыском малость поссорился…

Красилов мрачновато поглядел на Панкова.

— У меня мало работы… Только и не хватало в твоих семейных делах разбираться…

— Это не семейные дела, Зот Филиппович, — решительно возразил Панков. — Одним словом, прошу перевести Андрея во вторые подручные. Очень прошу.

— В порядке наказания за непочтение к родителю? — Голос Зота Филипповича звучал насмешливо, а глаза смотрели строго. — Очень хорошо!.. Не ожидал я, Мирон, от тебя такой глупости, не ожидал… Ну, дальше.

— В какое мы время живем? — вдруг заволновался Панков. — Ты мне скажи — в какое?

— Ну это, положим, я знаю. В газетах читал и на собраниях слышал: мы живем с тобой, дорогой Мирон, в период индустриализации, в период первой пятилетки. И не только живем, а даже кое-что делаем. Но какое отношение имеет ко всему этому твой Андрюшка?

— Очень даже большое. Он — первый подручный сталевара, а не просто сын.

— Перебью тебя, Мирон. Ты уж извини. Длинную подготовку ведешь. Говори прямо: в чем дело?

— Так я и говорю прямо: Андрея надо перевести во вторые подручные… Первый подручный — это уже почти сталевар. Ты сам знаешь. Скоро нам понадобятся сталевары. Я вот, как отец его и учитель, говорю: пока не по плечу Андрею эта лямка. Смотрит мелко. Учиться не хочет. Есть у меня такая думка, Зот Филиппович, — двигать в сталевары Брагина. Как ты смотришь?

Зот Филиппович снял пенсне, стал протирать и без того чистые стеклышки.

— Постой, постой… Да у тебя, Мирон, это самое… Ну-ка, садись поближе.

Он извлек из ящика потертую канцелярскую книгу, хлопнул ею по столу.

— Называется «Список сталеваров и подручных». Тут, брат, и ты есть со своим Андрюшкой. Давай-ка, старина, переберем всех по косточкам.

Красилов быстрыми шажками обошел вокруг стола и сел рядом с Панковым. Заговорил весело:

— Всех расшевелим, комсомол подымем! Такую кашу заварим — держись только!

Панков усмехнулся.

— Что-то разошелся ты, Зот Филиппович!

Красилов посмотрел на него хитрым улыбчивым взглядом, раскрыл книгу, осторожно разгладил первую страницу.

Два взрослых человека — один бритоголовый, с пышными темными усами, другой — безусый, с жиденькой, редеющей прической — склонились над обыкновенной конторской книгой. И говорили очень мало. Два старых друга и единомышленника — инженер и сталевар — чуть ли ни в один голос произносили одни и те же фразы:

— Подойдет.

— С этим повременим.

— Об этом надо в партячейке потолковать.

…Утром Красилов и Панков посвятили в свои думы все ячейки: партийную, профсоюзную, комсомольскую. А через несколько дней первая смена читала лозунги и плакаты, написанные и развешанные шустрыми комсомольцами. У самого входа в мартеновский цех на кумачовом полотнище горели слова: «Каждый металлург должен быть технически грамотным. Даешь учебу!» На цеховой конторке тоже алел кумач. Слова призывали: «Молодой пролетарий! Комсомолец ты или не комсомолец, но твердо помни: если хочешь быть хорошим сталеваром завтра — упорно учись сегодня!» Везде висели броские лозунги и плакаты, и на каждом из них во всех падежах склонялось одно слово: учеба. В обеденный перерыв агитаторы тоже произносили это слово. Неизвестно, откуда появились вдруг девчата в красных косыночках с охапками технической литературы в руках.

— А ну, подходи, а ну, налетай! Хорошая книжечка!

— Молодой сталевар, не проходи мимо. Бери, почитаешь — сразу поумнеешь!

Одна из девушек обратилась к Андрею Панкову. Но он даже головы не повернул в ее сторону.

— Ишь, гусь какой! — рассмеялась книгоноша.

— Устроили базар! — проворчал Андрей.

Его остановила Валя Бояршинова. И откуда она только взялась?

— Ты что же это, Андрей, а?

— В чем дело?

— Маленький, не понимаешь!

— О чем ты?

— О книжках. Все берут, а ты нос воротишь. Какой особенный! Учиться не хочешь, да?

— Вот что, Валя, — он бережно взял ее под руку и с деланным испугом проговорил шепотом: — Учеба — это неинтересно, Валечка. Книжечки да тетрадочки мне еще в школе поднадоели.

Валя спокойно высвободила свою руку, выпрямилась:

— Ты комсомолец и обязан учиться. Так решила ячейка.

— А я не желаю. Понятно?

— Будешь каяться.

— Я? Каяться? Не дождешься такого, Валентина Герасимовна.

В конце смены на доске объявлений появился приказ по мартеновскому цеху. Возле него толпились люди. Когда подошел Андрей, они расступились.

— Ух ты! — присвистнул пожилой сталевар. — Крепко закручивают гайку!

В этом приказе, скрепленном четкой подписью начальника цеха Красилова, говорилось:

«Первого подручного сталевара Панкова А. М., ввиду его категорического отказа повышать свои специальные знания и как недостаточно проявившего себя на работе, с сего числа перевести во вторые подручные сталевара. Первым подручным в смене сталевара Панкова М. В. назначить Брагина А. А.».

От доски Андрей отошел мрачный…


…Время шло. Деятельное и неутомимое, оно не спеша, но уверенно делало большие и малые дела: испытывало на прочность отношения людей между собой, меняло наряды земли, строило города и заводы.

Казалось, только вчера цвела черемуха, а сегодня уже и ягод не осталось. Потускнела сочная зелень и кое-где в лесной чаще уже мелькало желтое пятнышко.

Казалось, навек поссорились с Санькой Брагиным Андрей Панков и Сережка Трубников. Но и здесь время приложило свою руку. Постепенно всем стало ясно, что в понижении Андрея Панкова виноват не Санька, а сам Андрей. И еще выяснилось, что этим ребятам вообще и ссориться-то нечего. После непродолжительной размолвки между ними опять установились дружеские отношения. К этой дружной троице прибавился еще один человек — Гринька Вохминцев.

Сережка, Санька и Гринька в выходной день решили попроведать Панковых. По правде-то говоря, не так Панковых, как девчат, которые по вечерам собирались возле их дома. Пришли рано. Оставалось только одно: сесть на скамейки и ждать. Но Мирон Васильевич загнал их в избу.

— Окоченеете тут, пока ждете ваших краль.

— Мы никого не ждем. Мы просто так пришли, — за всех ответил Сережка.

Мирон Васильевич погрозил пальцем:

— Знаем, не вкручивай!

Смущенные ребята поднавалились на чай, да так, что Степановна скоро всплеснула руками:

— Батюшки, заварка кончилась!

— Выходит — разорили? — усмехнулся Мирон Васильевич. — Ничего, мать, они тебе мигом отработают этот чай. На старом погребе.

— Да ты никак с ума сошел, Мирон! Ребята повеселиться пришли. На то и выходной день. А он — погреб… Совсем спятил, старый!

— Любой тут спятит, когда две недели подряд пилят шею: закопай да закопай погреб… Ничего, не умрут. Пошли.

И он повел своих гостей в огород. Там у полузаваленной глубокой ямы объявил:

— Вот это старый погреб.

— Видим.

— Его надо ликвидировать!

Ребята смущенно переглянулись, с опаской поглядели на свои выходные костюмы, па хромовые сапоги с галошами.

— Понятно. Боитесь запачкать, — определил Мирон Васильевич. — А мы временно переоденемся в старье.

Беспрестанно поругивая своего беспокойного супруга, Степановна извлекла на свет божий всякий хлам. Угрюмо подшучивая, парни переоделись в старье, переобулись в разбитые ботинки с рыжими носками и отскочившими подметками. Не повезло только долговязому Сережке с его медвежьими лапами. Сережке пришлось остаться в своих начищенных до блеска хромовых сапогах.

— Очень интересно. Вид, как у покойного императора, — философствовал Сережка, разглядывая штаны со множеством разноцветных заплаток. — Все хорошо, Мирон Васильевич, но в моем наряде маленький недостаток: хромовые сапоги не идут к этим роскошным заплатам.

— Девчонок бы сюда… Поглядеть, какие мы красивые, — рассмеялся Гринька.

Мирон Васильевич торжественно вручил им лопаты и на краю ямы произнес что-то похожее на речь. Говорил он серьезно, как будто засыпать яму было делом огромной важности:

— Вот эту яму надо засыпать.

— Уже догадались.

— Молодцы, что такие догадливые. Засыпать — дело не хитрое. Но вот что я вам скажу, голуби: есть у меня, ребята, одна такая мыслишка: забрать вас всех на свою печку.

— Ур-р-ра! — оглушительно заорал Трубников. — Качать Панкова!

И в самом деле, все бросились к нему, но Мирон Васильевич замахнулся лопатой и пригрозил:

— Не подходи! Огрею по спине!

— А это здорово было бы — все на одной печке! — мечтательно проговорил Санька. — Молодежная бригада Панкова… Нет, это здорово! Честное комсомольское!.. Но старый погреб и молодежная бригада — тут что-то не вяжется.

Мирон Васильевич подождал, пока ребята успокоятся.

— Подожди, не торопись. Все будет ясно…

И заключительная часть его речи свелась вот к чему:

— До бригады еще далеко… А пока… Пока вот что. Надо засыпать яму, чтобы Степановна не пилила мне шею. И забудьте, что это погреб. Это мартеновская печь и ее надо заправить. А земля — это не просто глина, это заправочный материал. Понятно? Времени у нас с вами в обрез — двадцать минут. Заслонка открыта. Надо печку заправить быстро, чтобы она не успела остыть. Ясно? Подбегать по-одному. Не мешкать и ворон не считать! Брагин, ты первый подручный, Андрей — второй, Сережка — третий, Вохминцев — четвертый. Ясно? Начали!

Панков первым вонзил лопату в глиняный холм, ловко подхватил комок глины и стремительно помчался к яме. Короткий взмах на ходу — и глина летит в угол ямы. Едва успел он отскочить в сторону, к погребу подлетел Санька. Такой же короткий и точный взмах лопаты. За Санькой — Андрей, а там уже наготове Сережка с Гринькой. И закрутились, завертелись все в быстром ритме. Молчаливые и сосредоточенные, они уже забыли, что это игра. Только изредка выкрикивал Мирон Васильевич:

— Быстро! Быстро! Не зевай, ребята!

Со стороны, наверное, было забавно глядеть, как пятеро взрослых людей крутились возле старого погреба, как будто кто-то заставил их бегать по раскаленной плите.

Взмах, еще взмах! Сверкали лопаты, на глазах таял глиняный холм, все уменьшалась и уменьшалась яма. У всех ребят и у самого Панкова потемнели на спинах рубахи. Раскраснелись покрытые влагой лица. Но ритм работы все убыстрялся и убыстрялся.

Вышла на крыльцо Степановна, поглядела с минуту на эту бешеную карусель, удивленно покачала головой и ушла в избу.

Когда головокружительная беготня достигла предела, когда сравнялись края ямы, Мирон Васильевич резко остановился и поднял руку:

— Шабаш, ребята! Печка заправлена!

Его лицо, потемневшее в горячем мартене, зацвело в улыбке:

— Молодцы, ребятишки! Вот так надо работать у печей. Быстро, без толкотни и главное — весело!

Но не сразу остановились ребята. Они пробежались еще раза по два.

Смахивая пот со лба, Гринька улыбнулся своей белозубой и светлой улыбкой:

— Ну и задал нам дядя Мирон баньку!

Расправляя плечи, ребята гуськом пошли в избу. Только Сережка Трубников задержался у крыльца — долго смывал со своих сапог липкую, рыжую глину.

Ребята умылись, переоделись и опять превратились в чинных и нарядных кавалеров.

В избу вбежала разбитная девчонка. Звонко поздоровалась с хозяевами, а парней как будто и не заметила.

— Дядя Ваня, можно у вас попить?

— Пожалуйста. Хоть целое ведро.

А ребята сделали правильный вывод: значит, девчонки уже возле палисадника. Андрей подхватил свою двухрядку. И не успела девушка выпить ковшик, как парни были уже на улице, где звенели серебряные девичьи голоса…

Глава 10 ВАЛЯ И НАДЕНЬКА

Однажды Надя и Сережка договорились встретиться в двенадцать часов дня возле главной проходной завода. Многие заводские парни и девчата назначали здесь свидания. Сережка пришел минут на десять позже назначенного времени, потому что Надя всегда опаздывала на десять, а то и на все двадцать минут. Ее и сейчас не было. Сережка минут пять поглядывал вдоль улицы. Вдруг из-за угла вынырнула Надя, панически помахала руками и скрылась.

Что бы это значило? Сережка растерянно оглянулся и все понял: около забора, у пестрого объявления, которое извещало, что послезавтра, 14 октября, в заводском клубе состоится товарищеский суд над летунами и прогульщиками, стоял не кто иной, как сам Наденькин папаша Зот Филиппович и водил своей увесистой тростью по строчкам объявления.

Первым и самым естественным желанием Сережки было немедленно смотать удочки. Но Зот Филиппович предупредил его. Он перестал читать объявление, кашлянул и произнес голосом, в котором за притворным удивлением угадывалось нескрываемое желание прочитать нотацию:

— А, Трубников!.. Ну, как дела?

— Здравствуйте, Зот Филиппович! Очень рад вас видеть. Дела ничего, идут.

— А в каком направлении идут эти дела? Ты погоди, не бойся, не съем.

— Извините, пожалуйста, но мне некогда. Тороплюсь очень.

— Что-то ты, брат, не очень похож на занятого человека. Скорее наоборот. Занятые люди всегда торопятся, а не торчат на одном месте. Это, во-первых. А во-вторых, не смотрят в ту сторону, где стоит дом Красиловых. Это я между прочим… Ну, как тебе работается на новом месте?

— Спасибо, ничего…

— Как Матвей Афанасьевич? Дремучий мужчина этот Черепанов, но сталевар подходящий.

— Да так, ничего себе…

— Ничего себе… Н-да!.. Что-то, молодой человек, у нас разговор не клеится. Может быть, тему сменим?

Ох, и надерзил бы Сережка старику Красилову, если бы он не был Надиным отцом! Трубников кипел и, чтобы скрыть это, старался смотреть то в стороны, то вверх, то вниз. В эту критическую минуту раздался голос Нади.

— Привет, товарищ Трубников! Вот повезло-то? Мне как раз вас нужно!

— Здрасте, Надя, — невнятно проговорил Сережка.

— Конечно, по поводу художественной самодеятельности? — с усмешкой спросил отец.

— Конечно, насчет самодеятельности! — не моргнув; глазом ответила Надя. — Вечно ты, папочка, со своими подозрениями и намеками!.. Я же не маленькая!

— Вот об этом-то, кажется, я уже однажды имел честь говорить тебе. Могу еще раз повторить.

— Папочка, не надо. Ты не волнуйся, — уже заискивающе проговорила она. — Я скоро приду.

— Ну-ну!

Зот Филиппович окинул молодых людей неодобрительным взглядом и зашагал, размеренно постукивая тростью.

— Понимаете, товарищ Трубников, Вера Кичигина велела сказать вам, что с завтрашнего дня репетиций хоркружка будут каждый вечер. Ведь до Октябрьских праздников осталось меньше месяца, — громко говорила Надя, в явном расчете на то, чтобы отец слышал эти слова. А ее бойкие карие глаза говорили другое: «Ты бы знал, Сережка, как я рада видеть тебя! И сколько страху натерпелась я — и все из-за тебя, Сережка!»

Это же говорили и Сережкины глаза. И еще говорили они: «Ты такая смелая, находчивая, Наденька! И я тебя так люблю, так люблю!»

Она смутилась, покраснела. Тряхнула головой и заговорила быстро-быстро:

— Понимаешь, Сергей, я тебе совсем забыла сказать! В выходные дни папа всегда здесь гуляет. И всегда в двенадцать часов. Я пораньше пришла, без пяти, потому, что ты всегда меня ждешь и потому, что надо было предупредить насчет папы. А ты не пришел, а в двенадцать появился он. Спрашивает: «Ты что тут на ветру стоишь?» Я говорю: «Да так, одну девочку жду». Но папу трудно провести. Он ведь у нас хитрущий! «Погляжу, говорит, что это за девочка такая». Ужас, честное слово! — И глаза у нее стали большими, большими, но в них светился не ужас, а неудержимый смех.

Сережка все еще не мог прийти в себя и не знал, что говорить. Сказал первое, что пришло в голову:

— Ты видела Кичигину?

Она состроила уморительную рожицу:

— Конечно, не видела!

И тут они громко расхохотались, уверенные, что удалось провести хитрого старика.

— Мы пойдем в кино. Да, Сергей? — спросила Надя так, что это походило на приказ.

Считавший себя самостоятельным, Сережка не мог терпеть никаких приказов. Он сразу, что называется, вставал на дыбы. На Надин вопрос он не ответил, а спросил сам да так, что это тоже прозвучало приказом:

— Может быть, на Ермоловский пойдем?

— Это зачем? — Лицо Нади стало замкнутым, и губы ее плотно сжались.

— Я обещал.

— Но я не обещала.

— Брагин уже там.

— Ну и что же?

— Так я же ему слово дал!

— Ловко! — Надя тряхнула головой. — И даже со мной не посоветовался.

Сережка поморщился:

— Из-за каждого пустяка советоваться!

Но лучше бы он не говорил этого.

— Какой стал самостоятельный! — глаза Нади сверкнули недобрым блеском. — Ну и иди один! А я как-нибудь без тебя обойдусь.

Это было сказано очень решительно. Так решительно, что Сережка уже готов был смирить свою гордую волю и сдаться.

— Ну, понимаешь, Надя! — Он даже руки к сердцу приложил. — Там будет много ребят, девчат… И потом — слово дал.

— Ну и иди, если дал.

— Вот человек! Давай посоветуемся, если хочешь…

Пришла пора и Наде сдавать свои позиции:

— Посоветуемся… Вот давно бы так… А то за себя и за меня слово дает…

Ссора потухла, и обе стороны пришли к полному согласию: в кино пойдут завтра, а сегодня — на Ермоловский поселок. Сережка пойдет пораньше, а Надя — чуть попозже. А то люди невесть что могут подумать.

…Они были очень похожи друг на друга — Валя Бояршинова и Наденька Красилова. Обе невысокие, плотные, ладные, со стрижеными волосами, которые у обеих вились на висках маленькими колечками.

И все-таки это были совершенно разные девушки. Одна и в веселье и в гневе была бесшабашной. Под горячую руку могла натворить черт знает что. Такой была Надя Красилова. Горяч характерец и у Вали. Но, более рассудительная, она умела держать себя в руках.

Надя была страшно ревнивой и самолюбивой. Ей чудилось, что все девчонки города нацелили свои лукавые глаза на Сережку и думают только об одном: как бы отбить его.

Валя Бояршинова даже такое простое дело, как посещение палисадника возле панковского дома, рассматривала чуть ли не как очередное мероприятие. Она согласилась идти на Ермоловский поселок без особых разговоров. Когда Санька сказал, что ему хотелось бы попроведать Панковых и что там, наверно, соберется много молодежи, Валя заметила:

— Очень хорошо! Я туда давно собиралась. Говорят, ермоловские здорово поют и пляшут. Может быть, кого-нибудь и в самодеятельность затащим… Только знаешь что, Саня…

— Что?

Она вдруг смутилась:

— Там мы с тобой будем, как чужие, ладно?

Санька покраснел, но сказал спокойно:

— Не получится. Сережка все знает.

— Твой Трубников будет помалкивать. Ведь и мы с тобой тоже кое-что знаем о нем.

…Когда из панковского дома солидной походкой вразвалку вышли ребята, девчата поднялись со скамеек и сгрудились в тесную стайку, пересмеивались.

Андрей поставил гармонь на колени и, глядя в небо, спросил обычное:

— Что прикажете?

И, как обычно, ответила Фрося Черепанова:

— Играй, что хочешь.

Андрей как будто нехотя пробежался пальцами по ладам, словно нащупывая нужную мелодию. И конечно же пальцы его наскочили на самое любимое ермоловских парней и девчат — на «Коробейников».

Как-то случилось так, что Надя очутилась рядом с Валей и Фросей. Сережка многозначительно подмигнул Саньке Брагину: «Смотри, мол, как наши-то сгруппировались».

— Может, споешь? — спросила Надя.

— Тебе и карты в руки, — ответила Валя.

Но пока они переговаривались, зазвенел высокий голос Сережки:

Ой, полна, полна моя коробушка —
Есть и ситец и парча!..

Надя подтянула своим бархатным низким голосом, и другие девчата подключились. В вечернем сумраке поплыла по крутым улицам поселка песня…

И, наверное, много хороших песен спели бы в тот осенний вечер парни и девчата возле панковского дома, вдоволь бы постучали каблуками и подошвами лихие плясуны… Но ничего этого не произошло. Даже не успели допеть любимых «Коробейников».

Когда песня во всю ширь расправила свои звонкие крылья, раздался вдруг девичий крик, переполненный болью:

— О-о-ой!

Это вскрикнула Фрося. Очарованная песней, она не слышала, как подкрался к ней сзади отец. Матвей изо всех сил схватил руку дочери:

— Ага! Песенки распеваешь! Из дому убежала! Врешь, теперь не выкрутишься!

Ломая ей руки, отец поволок Фросю за собой. Ребята не сразу пришли в себя от неожиданности. Первым к Матвею кинулся Санька. Андрей вскочил со скамейки, бросил гармонь, подлетел к Матвею и коротко отрубил:

— Отпусти!

Черепанов был пьян. Он дыхнул Андрею в лицо винным перегаром и скрипнул зубами:

— Не суйся, а то и тебе влетит!

Андрей подошел вплотную.

— Отпусти, говорю!

— Не отпущу! Я ей покажу! При всех загну подол, да железной пряжкой, чтобы не забывала родителей!..

Он стиснул руку, Фрося опять вскрикнула. И Андрей больше уже не мог сдерживать себя. Обеими руками он вцепился в пиджак Матвея. Тот выпустил Фросю и размахнулся. Но не зря стоял рядом Санька. Он на лету поймал руку Матвея и без особых усилий завернул ее за спину. А тут уже был наготове Сережка.

Девчата столпились вокруг плачущей Фроси, и кто, как умел, утешал ее.

Матвей рычал и страшно сквернословил.

— Вот что, дядя Матвей, — стараясь говорить как можно спокойно, сказал Санька, — добром говорю: брось ругаться, а то свяжем.

— Меня, Черепанова, вязать? Р-разнесу и костей не соберете! — И снова матерщина, тяжелая и грязная. — Фроська, иди домой!

— Не пойду! — отчаянным голосом закричала Фрося.

— А вот пойдешь!

Андрей крепко встряхнул Матвея.

— Для чего ей идти, ну скажи? Чтобы ты убил? Не выйдет!.. Да что мы тары-бары разводим с ним? Давай свяжем и отнесем домой.

Пьян и возбужден был Матвей. Но, взглянув на ребят понял: и в самом деле свяжут и отнесут. Уже спокойнее проговорил:

— Вот взбеленились!.. Отец родную дочь не может поучить маленько…

Он оглянулся кругом, но никто ему не сочувствовал.

— Фросю обижать не дам! Понял? — и Андрей перед самым лицом его потряс увесистым кулаком.

Кривая усмешка скользнула по черному бородатому лицу Матвея.

— Расходился! Заступник! Уж не жениться ли собираешься?

Андрей еще тряхнул его, и Матвей прохрипел:

— Ну, отпустите же, черти!

Его отпустили. Он обругал всех, а Фросе пригрозил:

— Попадешься ты мне, шкуру спущу!

— Берегись, как бы с самого не сдернули! — крикнул ему вслед Андрей.

Парни стояли рядком. Они выглядели внушительно. Сильные. Широкоплечие. Богатыри. Они стояли, чуть расставив ноги. Стояли крепко. Таких не сдвинешь.

За широкими спинами парней стояли девчонки. Красивые. Милые. Дорогие заводские девчонки…

Глава 11 РАБОТА ВРЕМЕНИ

Казалось, только вчера получил Зот Филиппович телеграмму срочно выехать в Москву. А между тем, со дня неожиданного отъезда Красилова незаметно прошло две недели.

На станцию Златоуст вечером прибыл московский поезд. Среди пассажиров, вооруженных кожаными портфелями, чемоданчиками и саквояжами, из плацкартного вагона вышел Зот Филиппович. Не успела его массивная трость коснуться станционного перрона, как старика атаковали встречающие. С налету бросилась ему на шею Надя:

— Папочка, как я рада! Папочка, какой ты колючий!.. Ну, как доехал?

— Ничего, дочка. Хорошо, спасибо… Прекрасно доехал…

— Ну, Наденька, нельзя же так! Хватит! Человек с дороги, а ты его этак безбожно тискаешь, — умоляюще говорила мать, мягко отодвигая дочь. — Ну, как твое здоровье? Ты ведь такой бесшабашный… В этих вагонах ужасный сквозняк, а ты, наверно, опять маячил у окна…

— Здоровье великолепное, Варенька! Настроение — еще лучше. В вагоне сквозняков нет. У окна не маячил — помнил твое указанье, — с улыбкой отрапортовал Зот Филиппович.

— Ты все шутишь, а между тем…

— А между тем… Времена веселые, вот и шучу. Со мной, брат, как с наркомом обошлись. Да! Внимательный народ в Москве. На курорт приказали ехать. В Ялту.

— Опять ехать? — испугалась жена. — Опять трястись в вагонах?

— Не волнуйся, Варенька. Не скоро еще, — успокоил жену Зот Филиппович и с озорной улыбкой закончил: — Не раньше, как через пяток дней.

Варвара Павловна только охнула.

Вышли на привокзальную площадь. И только здесь. Красилов заметил, что в Златоусте наступила настоящая зима. Он очень удивился, когда увидел не тарантас, а легкие сани — кошовку.

— Вон как! Уехал летом, а прикатил зимой. Лихо!

Стали рассаживаться, и тут выяснилось: всем пассажирам в кошовке не разместиться.

— Н-да, кому-то придется устраиваться на коленях, — сказал Зот Филиппович.

— Я как-нибудь так доберусь, — сказала Наденька.

Отец посмотрел на нее пристально. Что-то уж чересчур поспешно согласилась она добраться «как-нибудь».

— Провожатый что ли есть?

— Да нет, что ты, папочка!

— Ну-ну!.. Только честное комсомольское не давай, егоза. Вижу вон — под фонарем маячит фигура… Хоть бы спрятался приличия ради.

Возле фонаря стоял Сережка Трубников и делал вид, что читает расписание поездов.

— Ну, иди уж… Да только не задерживайся долго!..

Кошовка тронулась. Когда она скрылась за поворотом, Наденька подбежала к Сережке и сердито сказала:

— У тебя, Сергей, голова совсем не работает!.. Тоже выбрал место — под фонарем!

Сережка привычно взял ее под руку и с усмешкой заметил:

— Между прочим, стоять под фонарем — это не моя идея. Вспомни, кто мне велел там стоять?

Они пошли по тесной улице станционного поселка, освещенного редкими огнями фонарей.

Сыпались пушистые снежные хлопья. Сквозь белую завесу знакомые дома выглядели непривычно, даже загадочно. И Сережке с Наденькой чудилось, что идут они по улицам нового, еще незнакомого города, хотя и знали в нем каждый закоулок. Было такое впечатление, будто видели они этот город когда-то во сне. Даже собственные голоса звучали как-то не так — мягче и глуше.

— Хорошо, Наденька, жить, а?

Она чуть заметно кивнула.

Сережка шумно вздохнул:

— Хорошо!.. Вот только бы Зот Филиппович перестал сердиться на меня.

— Не все сразу, — улыбнулась Наденька.

…Да, Сережка, не все сразу. Ты, брат, слишком нетерпеливый. Много тебе надо, и все сразу. Время не стоит на месте. Оно работает на тебя. Оглянись-ка назад. Кем ты был и кем ты стал? Что у тебя было и что у тебя есть теперь?

Пусть идет себе эта пара. Не будем мешать. Вернемся к Зоту Филипповичу. К нему пришел старинный друг его Мирон Васильевич Панков. Сережка с Наденькой и половины пути не успели одолеть, а друзья уже сидели за столом. Варвара Павловна суетилась на кухне. На плите грелся чугун с водой, а на кухонном столике на фанерных листах рядами выстроились пельмени — неизменные на Урале спутники любого торжества.

Чтобы скоротать время и нагулять аппетит, Зот Филиппович попросил у хозяйки грибков в сметане. Варвара Павловна подала их, но пригрозила пальцем:

— Только не вздумайте что-нибудь этакое!..

— Да ведь не мешало бы ради случая… — нерешительно сказал Зот Филиппович.

— Что вы, что вы! — испуганно замахала руками Варвара Павловна. — А врач что сказал?

— Мало ли наговорят врачи!.. Да ты не волнуйся. Я ведь к слову, все равно у нас ничего нету… Ладно, иди, Варенька, хлопочи…

А как только она повернулась к ним спиной, Зот Филиппович лукаво подмигнул Панкову. Тот усмехнулся и предостерегающе поднес к губам палец. Оба склонились над грибами и преувеличенно звонко загремели вилками. Едва закрылась дверь за женой, Зот Филиппович юркнул к буфету, бесшумно достал две стопки. Мирон Васильевич извлек из кармана сороковку, заранее откупоренную.

И если бы Варвара Павловна заглянула в щелку, то она увидела бы забавную картину: два пожилых, два солидных, уважаемых на заводе человека склонили свои седые головы и заглядывали под стол с тем выражением на лицах, которое бывает у мальчишек-проказников. Красилов держал в руках стопки, а Панков торопливо наполнял их.

Приятели глянули на дверь, осторожно чокнулись, Панков шепотом произнес:

— С приездом тебя, Филиппыч!..

Оба хохотнули вполголоса: «Вот, мол, какие мы хитрые, даже Варвару Павловну вокруг пальца обвели!» И поскольку действия их были слаженными, то было ясно, что так они «обводили» хозяйку не впервые.

Когда Варвара Павловна вошла в комнату, оба приятеля сосредоточенно уминали грибы. Ее нос уловил посторонний и очень подозрительный запах. Она строго поглядела на приятелей. Но они были недоступно серьезны.

Хозяйка вышла. И опять, как только закрылась дверь, все повторилось сначала. Стопки и пустая сороковка были спрятаны. Возвратившись с кухни и рассыпая дымящиеся пельмени по тарелкам, Варвара Павловна укоризненно покачала головой.

— И на минутку нельзя вас оставить одних!

— В чем дело, дорогая? — удивленно замигал Зот Филиппович.

— Опять в рюмку глядели?

— Это тебе показалось.

— Показалось… Посуду-то спрятали, а вон пробку от сороковки на столе оставили.

— Это мы промахнулись! — смущенно признался Панков.

— А чтоб не грешили больше, буду сидеть около вас, — строго сказала она и грузно опустилась на стул.

— Ну, так что же вы меня о Москве-то не спрашиваете? — лукаво усмехнулся Зот Филиппович.

— Спросим еще. Ты пока закуси с дороги, — подчеркнуто-равнодушно сказал Мирон Васильевич, но слова его говорили совсем о другом: «если начнешь тебя спрашивать, так ты еще дольше затянешь».

Варвара Павловна поняла, куда клонил Панков, и в тон ему сказала:

— Успеется. Ты ешь, а то пельмени остынут.

И уже по одному тому, что Зот Филиппович всячески затягивал разговор, было понятно: привез он важные новости, с которыми ему не хотелось расставаться сразу. С первым варевом пельменей было покончено. Варвара Павловна побежала за вторым. Зот Филиппович откинулся на спинку стула:

— Уф-ф!.. Как хорошо дома!.. Ну, Мирон, а теперь давай о новостях поговорим… А Надежды все нет?

— Задержалась где-то…

— «Где-то!».. Известно где! Докрутится она до беды с этим долговязым. Докрутится!

— За что ты так не любишь Трубникова? — осторожно спросил Панков. — Вот увидишь — из парня сталевар получится.

— Сталевар! — поморщился Красилов. — Дождется весны — и тю-тю! Знаю я этих голубчиков.

— Ты обещал московские новости рассказать, — попытался переменить разговор Панков.

Но попытка не удалась. Глядя в сторону, Зот Филиппович говорил с раздражением:

— Вот что я скажу тебе, Мирон ты мой Васильевич. Твоего Трубникова я не знаю. Это пока пустой звук для меня. А Надежда — дочь родная. Пусть она уже взрослая девица. Слишком много труда я вложил, чтобы стала она человеком. Труда и нервов. Ну-ка, вспомни один разговор. Годков пяток прошло кажется, да? Как вся родня ополчилась на меня, ты помнишь? Инженер, начальник цеха, заставил свою родную дочь, единственную, идти в цех на грязную работу!.. А я настоял. Пусть у станка поработает, если хочет быть хорошим инженером. Пусть няней походит возле больных с суденышком, если собирается стать толковым врачом. Так-то вот!.. А теперь все прахом полететь может. Надежда на рабфак собирается поступить. До рабфака ли, до инженерства ли ей теперь, когда этот балбес Трубников возле нее крутится?

— Зря ты так, Филиппыч. Будет она на рабфаке. Будет! Да еще и Сережку потянет за собой, — возразил Панков. — Как-никак, у парня восемь классов.

— Гм… «Восемь классов»! Мед бы пить твоими устами… Ладно, не будем спорить, — смягчился Зот Филиппович, но закончил все-таки ворчливо: — Тебе бы, Мирон, не сталеваром, а защитником быть.

На столе появился самовар. Зот Филиппович за чашкой чая сообщил московские новости. Во-первых, двух сталеваров и шесть подручных надо немедленно отправлять в Магнитогорск. Во-вторых, на Златоустовском заводе будут сооружать блюминг, третий советский блюминг. В-третьих, начнется строительство нового мартеновского цеха на заводе.

— Чуешь, что это значит! — глаза Красилова горели. — Много нам надо сталеваров!.. Раз уж ты, Мирон Васильевич, горой стоишь за Трубникова — бери его к себе в подручные. — И закончил буднично: — А начальником того нового мартена назначили меня.

Все морщинки на лице Панкова так и засветились:

— Хорошие вести привез, Филиппыч! Эх, если бы Варвара Павловна не была такой строгой — перекувырнуть бы по такому случаю по махонькой!

Хозяйка из какой-то секретнейшей кладовки извлекла графинчик сладенькой наливки.

…Поздно ушел Панков из дома Красиловых. Проводив его, хотя это и так было ясно, Зот Филиппович спросил:

— Надежды все нет?

Варвара Павловна пожала плечами. Зот Филиппович проворчал что-то невнятное и ушел в свою каморку.

Нет, не легко быть отцом взрослой дочери!.. А матери разве легче?

Наконец пришла Надя. Запорошенная снегом, разрумянившаяся, свежая, пахнущая морозом. Обычно озорные глаза ее светились радостью и счастьем. Может быть, в другую минуту Варвара Павловна залюбовалась бы своей дочерью — этакая красавица выросла! Но сейчас она сказала скрипучим голосом:

— Имей в виду, Надежда, я запрещаю тебе так поздно ходить по улицам с неизвестными людьми.

— Да какой же он неизвестный, мамочка? Он же в нашем кружке самодеятельности… — весело затараторила Надя. — А где же Мирон Васильевич? Ведь еще и одиннадцати нет.

— Перестань трещать. Раздевайся и ложись.

— Ты меня голодом хочешь заморить, мамочка. Разреши хоть перекусить. Вот столечко. — Она подскочила к матери и показала ноготок мизинца. — А папочка что?

— У себя твой папочка.

— И замком щелкнул?

— Щелкнул…

— Ясно. Это, наверно, из-за тебя? Стопочку пожалела, да?

— Не твое дело! Спать ложись.

— Голодная?

— Ешь скорее. Не тараторь.

Надя вздохнула и с сожалением сказала:

— Э-эх, мамочка!.. — Голос ее звучал обиженно. — Как жалко, что у тебя такое неважнецкое настроение. А я с тобой посоветоваться хотела, поговорить…

— «Неважнецкое»!.. И слово-то какое подцепила! Не иначе — от вздыхателя своего.

— «От вздыхателя»!.. Тоже словечко!

Мать замолчала, а дочь стала торопливо есть остывшие пельмени. Варвара Павловна поворочалась в постели минуту-другую, потом спросила своим обычным мягким голосом:

— О чем же ты хотела поговорить со мной?

— Да так… Пустяки… — уклончиво ответила Надя.

«Тоже характерец! Вся в папеньку родимого», — подумала Варвара Павловна. Надя поужинала, отнесла на кухню посуду, разделась, щелкнула выключателем и улеглась в постель.

Варвара Павловна спросила:

— Ну, так что же не говоришь?

— Потом, мамочка… Глаза слипаются…

Но ей не спалось. Она лежала с широко открытыми глазами. И если бы горел свет, мать увидела бы на лице дочери счастливую улыбку.

Глава 12 ПРИЗНАНИЕ

Скажи раньше Сережке, что он будет сидеть за одним столом вместе с Зотом Филипповичем, — он ни за что не поверил бы этому. Но все-таки это случилось.

Накануне Октябрьских праздников Наденьке исполнилось двадцать лет. Семейство Красиловых решило отметить это событие. Зот Филиппович сказал дочери, чтобы она пригласила своих приятельниц.

— И приятелей… Конечно, если есть такие…

Такие нашлись. Они сидели в конце стола: Сережка Трубников, Санька Брагин, Андрей Панков, Гринька Вохминцев. Среди гостей были Вера Кичигина, Валя Бояршинова, Фрося Черепанова. Был еще незнакомый Сережке очень подвижной, изысканно одетый молодой человек, знакомя с которым, Наденька сказала:

— Двоюродный брат Звонарев.

Этот двоюродный брат уделял Наденьке подозрительно много внимания. Кроме Звонарева, все ребята сидели притихшие, немножечко нахохленные и чуточку растерянные. Куда тут храбриться! На другом конце стола восседали почтенные, строгие люди. Одни их имена вызывали у молодежи почтительный трепет: мать Гриньки Вохминцева — Анна Васильевна, Зот Филиппович Красилов, Мирон Васильевич Панков, заместитель директора завода.

Застольной компании пока не образовалось. Может быть, потому, что не успели еще приглядеться друг к другу. Может быть, потому, что молодежь робела в присутствии начальства, а представители старшего поколения не хотели выглядеть легкомысленными. Даже именинница была необычно молчаливой.

Анна Васильевна перебирала в руках кисточки скатерти. Старший Панков сосредоточенно ловил вилкой мелкие грибы на тарелке. Заместитель директора говорил совсем не подходящие к случаю истины, вроде того, что вот и зима наступила, что надо бы как-то подтянуть транспортный цех, который не справляется с перевозками.

Пробовали петь. Старинный запевала Мирон Васильевич тонким дребезжащим голосом затянул песню про белого генерала, который вел на расстрел отважных коммунаров. Кто как мог поддерживал запевалу, но от этой песни не стало веселее, и она смолкла.

Санька локтем толкнул в бок Трубникова:

— Ну-ка, покажи, как наши умеют.

— Не могу, горло простудил, — трагическим шепотом сообщил Сережка.

— Врешь. Ты утром пел.

— То утром, а сейчас вечер. И вообще, чего ты ко мне пристаешь? Можно не только петь, а и плясать. Вот возьми да спляши…

— Мне как-то не того…

— Вот и мне тоже…

Одним словом, мужская половина молодежи была покамест не на высоте. Но Сережку можно было извинить. До песен ли ему, когда за одним столом сидит Зот Филиппович? Будет ли приподнятым настроение Сережки, если энергичный двоюродный братец переключил все внимание на Наденьку, нашептывая ей что-то смешное, и она весело улыбается.

— Кавалеры наши совсем скисли. Надюша, может, мы попробуем, а? Зот Филиппович, вы разрешите нам спеть? — спросила своим грудным сочным голосом Вера Кичигина.

— Что за вопрос, Верочка? Конечно, можно, даже нужно, даже необходимо!

— «Уж ты сад»? — деловито спросила Вера.

Валя Бояршинова и Наденька Красилова кивнули.

Вера чуть заметно дала знак Наде, и они запели:

Уж ты сад, ты мой сад…

Низкий голос Нади был как бы бархатом, на котором засверкал всеми оттенками богатый голос Веры.

Сад зелененький..

Восхищенно покачал головой Панков. Зот Филиппович задорно подмигнул ему. Мирон Васильевич оставил в покое тарелку и вилку. Заместитель директора замолчал. Анна Васильевна выпрямилась. Все переглянулись: дескать, вот что значит — молодость! И никто из них не решился подтянуть: еще чего доброго неверным звуком разрушишь это хрупкое и нежное создание — песню.

Ты зачем рано цветешь,
Осыпаешься?

Тут осторожно подключился рокочущий бас Андрюшки Панкова. И так хорошая песня стала еще наряднее.

Вступил Сережка Трубников. Его соловьиный голос сразу завладел песней. Вера Кичигина только того и ждала, чтобы запел Сережка. Она как бы посторонилась, и теперь ее красивый, сочный голос тоже стал фоном, тоже стал тем самым бархатом, на котором засиял всеми оттенками тенор Сережки Трубникова.

Вера поднялась вдруг, как настоящий дирижер, взмахнула полными руками. Заключительный куплет пели, повинуясь этим нежным девичьим рукам. Песня, покорная воле этой смуглой девушки, стала еще стройней. Вот Вера подняла над головой вытянутые кверху ладони, песня взлетела на самые верхи, и выше всех взметнулся голос Сережки. Вера резко опустила руки. Раздались аплодисменты.

Анна Васильевна всплеснула руками:

— Вот, чертенята, а!

Лицо Мирона Васильевича Панкова сияло:

— Ай, как спелись, разбойники! Не зря топтались возле нашего палисадника!

— Ну, Трубников, не ожидал. Честное слово! Сергей, как тебя по батюшке? — проговорил Зот Филиппович.

— До отчества еще не дорос, Зот Филиппович… — потупил глаза Сережка.

— Как не дорос? — строго повысил голос Красилов. — Слушай, что говорят старшие, они кое-что понимают. Если ты будешь варить сталь, как вот поешь, если ты будешь вкладывать в дело столько души, сколько вкладываешь в песню, из тебя получится второй Мирон Панков. Понял, Сергей, как тебя по отчеству?

— Васильевич…

— Давай-ко, Сергей Васильевич, чокнемся. Спасибо вам, ребята, за песню. И тебе, Мирон, спасибо — хорошего соловья подобрал на базаре!

И рухнула стенка, отделявшая Сережку от старого инженера…

…После Наденькиных именин было у Сережки еще одно знаменательное событие: он побывал там, откуда пришел на завод, — на базаре.

Был день получки. В очереди возле кассы вся панковская бригада стояла вместе. Люди расписывались в ведомости, укладывали в карманы пачки денег. Народ постарше отделял от пачек маленькую толику и прятал их в секретных карманчиках. Это называлось — «заначка». Согрешил и Мирон Васильевич. Проделал он это с хитрой улыбкой и отвел Сережку в сторону.

— Мы на семейном совете насчет тебя одну штуку решили. Человек ты теперь видный. Скоро даже женатым будешь…

— Поторопились решать. С женитьбой не спешу. Не дорос пока, — рассмеялся Сережка.

Половину каждой получки Трубников отдавал Панкову на хранение — на себя не очень надеялся. Так же поступил он и сейчас.

— Добре… — принимая деньги, сказал Панков. — Дело, брат, не в женитьбе. Это я к слову. Ты же рабочий, подручный сталевара. Тебе одеться надо получше.

— Одеться — это хорошо. — Сережка почесал за ухом. — Но грошей маловато…

— Ты пять получек получил? Получил. Деньги на ветер бросал? Нет, не бросал. Они у моей старухи, а она в нашем семействе — знаменитая копилка.

— Так я же обедал у вас. Потом всякие хлопоты…

— Обедал… Хлопоты… — передразнил его Мирон Васильевич. — Не хватит — своих добавим. Потом рассчитаешься. Забирай Брагина и Вохминцева. Через пять минут выходим.

Зашли на минуту в дом Панковых. Степановна передала мужу деньги и какой-то сверток.

— Что это? — спросил Сережка.

— Секрет. Поживешь — узнаешь, — уклончиво ответил Мирон Васильевич и взял пакет подмышку.

…И снова оказался Сережка на златоустовском базаре. Площадь кипела и бурлила, пела и ругалась. Плавно колыхалось море человеческих тел, пестрое и неспокойное.

Заискивающе улыбались Сережке пацаны в живописных лохмотьях.

— Значит, жив, Труба?

Сережка снисходительно улыбался в ответ.

Андрей спросил:

— Может, семечек купим для начала?

Они гуськом потянулись вдоль торговых рядов. Торгаши еще помнили Сережку. Увидев Трубникова, кое-кто из них боязливо прикрывал свои товары. Мирон Васильевич понял, что это означает, и строго спросил одну толстую перепуганную торговку, вдруг завязавшую мешок с семечками:

— Что ты — очумела?

— Да я не от вас хоронюсь. Вот этот длинный…

— Он честный рабочий.

— Знаю я, какой он честный!

— А ну тебя к черту! Купим у другой, — осердился Мирон Васильевич. — Пошли, ребята!

Сережка, замыкавший шествие, состроил торговке гримасу.

Нагрузив карманы семечками, они пошли к суконному ряду. Шли неторопливо, солидно.

Вскоре Сережка держал в руках новый костюм. Мирон Васильевич, строгий и придирчивый, заставил одеть обнову, поворачивал то спиной, то боком, дергал за полы пиджака и поминутно спрашивал Саньку и Андрея:

— Ну, как? Сойдет?

Минута была торжественная. Ребята тоже были очень серьезными и с ответами не торопились. Трогали пальцами пиджак, отходили в сторону, издали окидывали Сережкину фигуру и только тогда уж осторожно говорили:

— Да так, ничего… Вещь как будто подходящая…

Продавец видел, что имеет дело с солидными покупателями, поэтому не торопил с выбором, а предлагал:

— Может быть, вот этот костюм посмотрите? Молодому человеку коричневый больше к лицу.

— Как же коричневый, если у нас у всех темно-синие? — удивился Мирон Васильевич. — Пусть и у него такой будет.

Наконец костюм аккуратно уложили в пакет. Сережке хотелось плясать, прыгать, как мальчишке. Куплена первая вещь на деньги, заработанные самим.

Мирон Васильевич поглядел на него и поморщился:

— Фу! Не желаю видеть тебя в старом наряде.

Они тут же в магазине скрылись за ширму. Через минуту Сережка вынырнул оттуда в новеньком костюме.

— Ну вот, теперь ты похож на рабочего, — удовлетворенно сказал Мирон Васильевич. — А бывшую свою одежонку сверни. Пойдем-ка в одно место.

Мирон Васильевич привел недоумевающего Сережку к ларьку, где принимали утильсырье. Подал ему пакет, захваченный из дома. Приказал:

— Разверни.

В руках Сережки оказался его старенький, много раз залатанный лыжный костюм. Сережка вручил его сборщику утиля:

— Прошу принять мое прошлое.

Цена этого прошлого оказалась копеечная. Медяков едва хватило на разноцветную погремушку для младшего ребенка Панковых. Взяли еще две маленькие куклы в пестрых платьях. За них пришлось доплачивать.

Угрюмому и равнодушному приемщику утиля было невдомек, какое важное событие происходило сегодня в жизни Сережки Трубникова. Вручая голубоглазые куклы, он спросил простуженным басом:

— Женка двойню принесла?

— Не женат по причине малолетства.

— А куклы для кого берешь? Для себя?

— Хочу подарить милиционеру.

— Чудак! — отозвался приемщик.

Сережка еще что-то хотел сморозить в ответ, но, обернувшись, увидел, как вдруг заколыхалась базарная толпа. Милиционер вел за руку грязного подростка и выговаривал ему:

— Опять смотался из детдома? Опять к карманам потянуло?

— Последний раз, дяденька… Больше не буду, — хныкал тот.

— Знаем мы вашего брата!

Сережка знал этого беспризорника — Петьку Хомутова. У паренька, как и у Сережки, была нелегкая судьба.

— Товарищ милиционер, можно на минуточку, — почтительно обратился Сережка к милиционеру. И к Панкову: — Мирон Васильевич, ведь я такой же был?

— Точно, — согласился Панков. — Знаете, товарищ милиционер, разрешите нам забрать с собой этого пацана?

Беседа была непродолжительной. Милиционер отпустил Петьку, для порядку пригрозив пальцем:

— Смотри, не балуй, в хорошие руки отдаю!

Петька скоро пришел в себя. Он с восхищением разглядывал Сережку:

— Какой ты нарядный стал! Жених вроде. Работаешь где-нибудь?

— А как же! На заводе, в мартене, — гордо ответил Сережка. — Вот что, друг. Это позор — такому хорошему парню пропадать на базаре. Бросай свое ремесло. Иди к нам на завод.

— Верно! — подхватил Санька.

— Правильно! — одобрил Мирон Васильевич.

А Сережка, ободренный дружеской поддержкой своих друзей, продолжал:

— Рабочий — это, брат, такая сила! Они все могут! Честное слово, иди к нам, Петька. Знаешь, какие у нас ребята? Вот какие! — и он широким жестом показал на друзей — товарищей своих — Саньку Брагина, Гриньку Вохминцева, Андрея Панкова.

Петька улыбнулся. И вдруг с размаху шлепнул ладонью по Сережкиной руке:

— Идет!

А. Головин СТИХОТВОРЕНИЕ

Об этом городе ты мне давно писала:
Кругом в горах — огромное село,
В кремнистый этот уголок Урала
Тебя каким-то чудом занесло.
Здесь только ветры, да снега, да горы,
Да будто канонада по утрам —
Взрывают гор ущелья, по которым
Надсадно выли волки по утрам.
Народ в селе приветливый и скромный,
И школа — у подножия вершин,
А рядом — корпуса, цеха и домны,
Доносит ветер в классы ритм машин.
Писала: «Много дел, однако силы
Как будто прибывает с каждым днем…»
А мы сейчас с тобою старожилы
В том городе, что был тогда селом.

Н. Кутов СТИХОТВОРЕНИЕ

Когда в купе или в каюте
На жесткой койке плохо спишь,
То все мечтаешь об уюте,
Домой торопишься, спешишь.
Порядки местные ругая,
Гостиниц холод, грязь и тьму,
В свой дальний город приезжая,
Так рад жилищу своему.
Но стоит только чемоданы
Внести мне в комнату, опять
Вдаль манят города и страны,
Где не успел я побывать.
Вновь тянет в путь, большой и трудный,
Томит по странствиям тоска.
Боюсь, что в комнате уютной
Я обмелею, как река,
Боюсь, чтобы привычек сила,
Любовь к теплу и тишине,
Вдруг от меня не заслонила
Большую жизнь в моей стране.

С. Нариньяни РАССКАЗ О ВЕДУЩИХ ШЕСТЕРНЯХ

В девять господин Гартман поругался с бригадиром Банных. В десять он крупно разговаривал с инженером Тумасовым и, наконец, за сорок пять минут до шабаша Гартман дал приказание немецким монтерам бросить монтаж и демонстративно ушел с работы.

Гартман ушел, сильно хлопнув дверью, чтобы научить бригадира Банных с большим уважением относиться к установившимся канонам фирмы «КАСГ» и чтить привычки ее инженера.

— Вы скажите им, — просил Гартман переводчицу, — что наша фирма вышла из того возраста, когда легкомысленные эксперименты увеличивают прибыли держателей ее акций. Долголетняя практика фирмы «КАСГ» убедила нас, что топки котлов ее системы монтируются не менее шестидесяти дней и семнадцати часов. Менять свои убеждения мы не намерены, поэтому, если господин Банных и инженер Тумасов будут настаивать на более коротком сроке, мы вынуждены будем снять с себя ответственность за будущую работу электрической станции и не участвовать в монтаже котлов.

Девушка на ходу перевела речь господина Гартмана «господину» Банных и побежала по мосткам догонять немцев. Пока господин Гартман бушевал в котельной, господин Поляс кричал автогенщику Мордуховичу:

— Сумасшедшая страна, больные люди! Вы безнаказанно бросаетесь репутацией солидной фирмы «Бергман» и предлагаете ей несерьезные сделки. Вы требуете, чтобы мы смонтировали турбину на двенадцать тысяч киловатт за двадцать дней, когда турбина «Бергмана» с самого основания фирмы монтировалась по три-четыре месяца. Я монтировал турбины в Гамбурге, Берлине, Будапеште и в Стокгольме. Монтировал их в готовых станционных зданиях, чистоте которых может позавидовать комната любой фрау из Нейкельна. Вы же имеете смелость заставлять нас сокращать сроки монтажа. И где? — в здании вашего ЦЭС, в здании, которое не имеет крыши, фундамента и окон. Где вы видели, господин Мордухович, чтобы в машинном зале одновременно с монтажом турбины копали землю, лили в колонны бетон и сдирали над головой части старой опалубки? Турбина «Бергмана» не мясорубка, которую можно собирать на грязном столе рядом с немытой посудой и картофельными очистками, а инженер Поляс не мальчишка. Поляс, господин Мордухович, серьезный человек, и он не может согласиться на сроки монтажа, которые родились в не совсем здоровых головах ваших комсомольцев.

Конфликт назревал.

* * *

Господин Гартман, представитель фирмы «КАСГ», месяц назад прибыл на строительство. Поезд пришел в одиннадцать ночи. Несмотря на это, свежевыбритый Гартман ровно в восемь утра стоял перед столом начальника тепломонтажного отдела. Гартман впервые приехал в Советский Союз. Поэтому он очень сдержанно представился инженеру Тумасову и попросил проводить его на место работы.

По дороге к котельной немец ни разу не осквернил своих свежевыбритых щек улыбкой. Зачем улыбаться в чужой стране, чужому человеку?

Только взобравшись по трапу в котельный зал, Гартман внезапным вопросом нарушил молчание:

— А где же крыша?

— Запоздала. Железные стропила задержаны изготовлением в мастерских конторы Стальмоста.

— А вы передайте заказ другой фирме, — посоветовал Гартман, — потребуйте неустойку.

Тумасов улыбнулся. Воцарилось неловкое молчание. Первый совет немецкого инженера растворился в воздухе.

— А что это такое? — снова задал вопрос Гартман.

— Бетонировка фундамента под турбогенератор. Небольшое запоздание наших строителей. Щебенка заела, не хватает ее.

— Кризис? — осведомился Гартман.

— Нет. Недостача автотранспорта.

— Позвоните в гараж.

— Так там тоже недостача.

— Тогда в другой гараж, в третий, — советовал Гартман.

Тумасов улыбнулся. Он улыбался в это утро уже во второй раз.

— Но когда же все-таки кончатся все эти работы? Когда вы покроете здание крышей, остеклите котельную и помоете полы для того, чтобы нам можно было приступить к монтажу?

— А вы начинайте работу без окон и без крыши. Крышу мы будем стеклить одновременно с монтажом и вставкой оконных переплетов. А пол мы успеем помыть и после монтажа.

Гартмана такая система работ удивила. Он сначала растерялся от предложенного варианта, затем возмутился, а возмутившись — осмелел.

— Я, — сказал он, — привык монтировать котлы в готовом здании, и ваш способ работ мне незнаком.

— А вы познакомьтесь, — посоветовал Тумасов, — это не вредно. А кстати, познакомьтесь и с товарищем Банных. В этом деле он вам посодействует.

Товарищ Банных приехал на Магнитострой немногим ранее господина Гартмана. Банных прибыл к горе Магнитной по путевке ленинградских рабочих, и у него была своя точка зрения на темпы монтажа и строительства.

Сорок человек числил табель в бригаде товарища Банных. Сорок номеров было отведено им в ящике СУРС (стол учета рабочей силы). Люди ЦЭС регистрировались в ту пору только по табельным талонам платежной ведомости. Счетоводы вели с ними беседы языком скрипучих перьев. Людей звали по номерам, а номерам вели учет минусы и плюсы: минус — прогул, плюс — работает.

Ежедневно старший табельщик давал в СУРС рапортичку, в которой говорилось:

«Сим сообщаю вам:

В бригаде Банных числится на данное число 40 (сорок) рабочих номеров, из коих 4 (четыре) уехало, 15 (пятнадцать) прогуливает, 7 (семь) вновь поступивших».

— Довольно! — крикнул Банных счетоводно-табельному упоению. — Мне для монтажа нужен крепкий коллектив, а не задачник с числами. Как можно работать, ежели у вас человек — не человек, а номер две тысячи семьдесят первый. Мне нужен человек с именем, отчеством и фамилией. Я должен знать, откуда приехал он — из Тамбова или Донбасса, что привез он нам и что хочет взять взамен. В механизме моего коллектива сорок шестеренок. Для вас, товарищи табельщики, все шестеренки одинаковы, поэтому вы думаете, что, как ни поставь их, механизм будет работать. Чепуха! Шестерни бывают различных качеств. Одни называются ведущими, другие — ведомыми. И вот, когда мы проверим качество каждой шестеренки и сделаем им хороший подбор, машина завертится. Ведущие поведут ведомых, и смотришь — ведомые сами станут ведущими.

Человек был исходной точкой темпов, поэтому Банных стал внимательно изучать причины прогулов и низкой производительности.

Номера стали выветриваться из внутрибригадного обращения. Под табельным номером 2071 оказался демобилизованный красноармеец Шамков, а номер 2120 стал по списку бригадира Банных в лаптях сибирского колхозника Чусова.

Номера оживали, номера стали разговаривать своими собственными голосами, и Банных услышал, наконец, в своей бригаде и владимирское «окание», и украинский говорок, и «калуцкие» разговоры.

Бригада ленинградского слесаря Банных оказалась очень пестрой. Села из-под Тамбова, Рязани, Казани, с Урала дали в нее таких своих представителей, которым впервые в жизни приходилось держать в руках зубило. Банных искал ведущих людей, но их в бригаде было слишком мало. Старый табельщик по-прежнему сообщал:

«20 (двадцать) прогулов, 6 (шесть) уехало».

— Спросите господина Банных, — говорил господин Гартман переводчице, — почему так мало рабочих на монтаже?

— Прогуливают, — отвечал Банных.

— Прогнать с завода, — советовал Гартман.

— А где взять других?

— Наймите у ворот безработных.

Банных смеялся.

— Передайте господину Гартману, что, во-первых, у нас еще не выстроены ворота, а во-вторых, не имеется безработных.

Гартману было непонятно, почему в такой огромной стране нет безработных. Ленинградского же бригадира это не удивляло. Товарищ Банных решал вопрос по-своему. Он ходил в комитет комсомола, садился напротив секретаря Гагинского и говорил ему:

— Мало у меня в бригаде ведущих шестерен. Подбрось мне комсомольцев.

Гагинский думал. Он расспрашивал Банных о людях, выискивал у себя в памяти подходящих для монтажа ударников, и Банных жал ему руку.

Через неделю бригада Банных имела уже звенья. Шамков становился ведущим в первом звене, Голубков и Гордеев — во втором и в третьем, Матвеев — в четвертом, Слесаренко — в пятом.

Пять звеньев становились пятью пальцами бригадира Банных и постепенно сжимались в кулак. 31 июля троим опоздавшим на работу бригада впервые заявила:

— Проспали? Так сходите отоспитесь. Нам прогульщиков не надо.

В бригаде Банных шел кропотливый подбор шестеренок.

В середине второго месяца монтажных работ господин Гартман устроил первый серьезный скандал.

— Куда гонит господин Банных работу? — спрашивал он переводчицу.

— Передайте господину Гартману, что наши рабочие хотят смонтировать топку котла со всеми гидравлическими установками в тридцать дней.

— Не в тридцать, а в шестьдесят, — перебивает Гартман.

— Вы говорите — в шестьдесят, — разъясняет Банных, — а рабочие думают в тридцать.

— Какие рабочие? — пренебрежительно спрашивает Гартман и смотрит на промасленную буденовку Шамкова. — Не этот ли «зольдат» думает?

— Это не «зольдат», а демобилизованный красноармеец.

Гартман нетерпеливо машет рукой. Нечего спорить с фирмой «КАСГ». Топки ее системы Гартман монтирует шестьдесят дней и семнадцать часов.

Когда Банных попытался протестовать, Гартман собрал чертежи и ушел с работы.

Молодые инженеры Межеровский и Дмитриев подошли к котлу.

— Ушел?

— Ушел.

— А чертежи?

— Забрал.

Около Банных стоял рабочий фирмы «КАСГ». Он подождал, пока Гартман не скрылся из виду, и начал вести объяснения при помощи пальцев и улыбок.

— Чертежей не надо. Чертеж у нас в голове. Десять топок (при этом разжимаются пальцы обеих рук) мы смонтировали. В топках ничего страшного нет. Пусть Гартман кричит. Вы работайте, а мы поможем вам.

Гартман кричал и сердился все чаще и чаще. Чаще он стал уходить из котельной с чертежами. Чаще лазили Банных с Межеровским по котлу и разговаривали с немецкими монтерами при помощи жестов.

Шамков в звене был ведущим. Шамков вел старика Чусова, двух комсомольцев, двух таких же, как он, демобилизованных красноармейцев и двух слесарей.

Звено приступило к вальцовке. Накануне Шамков видел, как старые котельщики из бригады Гордеева вальцевали трубы. В руках Шамкова вальцовка была впервые, поэтому в пальцах чувствовалась робость.

Первую трубу Шамков вальцевал слишком долго. Он не знал, когда кончать вальцевание. Спросить у старых рабочих было неудобно. Ведущий должен знать все. Время тянулось бесконечным кольцевым транспортером. Чусов ждал конца, а Шамков не знал, когда он наступит. Пришел Банных, посмотрел на вальцовку и бросил взгляд на Шамкова.

— Хорош конец. Переходи на второй. Сколько по плану? — спросил Банных.

Вместо Шамкова ответил Чусов:

— Сорок.

— Образовался уже?

— Так точно, товарищ бригадир.

— А завальцуете сорок?

Шамков снова не ответил. Шамков боялся дать обещание и не выполнить его. Он заправлял вальцовку во вторую трубу и сделал вид, что не расслышал вопроса.

В этот день Шамков остался после восьмичасового рабочего дня, чтобы выполнить суточное задание. Глядя на Шамкова, остался Чусов.

Звено Шамкова день ото дня прибавляло в темпах. Сорок концов уступили место сорока пяти, сорок пять — пятидесяти, пятьдесят — шестидесяти.

Гартман бушевал и волновался. Он кричал, что такой спешки никому не нужно. Он доказывал бригадиру Банных, что больше сорока труб он не требует в день.

Шамков шел дальше. Он стал давать по семидесяти труб и, наконец, дал восемьдесят. Бригада товарища Банных кончала монтаж топки фирмы «КАСГ» на двадцать четвертые сутки. 3 сентября Банных уже готовился к опрессовке. Господин Гартман прибежал к Тумасову и потребовал десять суток на осмотр котла, прежде чем пустить его под гидравлическое испытание. Десять суток — и ни одного дня меньше.

— Может быть, господину Гартману хватит и двух часов на осмотр? — спросил улыбаясь Тумасов.

Гартман не стал продолжать разговор. За сорок пять минут до шабаша он дал приказание немецким монтерам бросить монтаж и демонстративно ушел с работы.

В час дня котел стали наполнять водой, начиналась опрессовка. Когда давление в котле поднялось на десять атмосфер, к Гартману послали человека с просьбой прийти на испытание. Гартман не явился. Давление поднималось все выше и выше. Манометр показывал двадцать атмосфер. Банных молча ходил у труб. К Гартману послали во второй раз. Во второй раз отказался прийти Гартман.

Стрелка поднималась уже к сорока, когда Гартман решил, наконец, послать своего человека. Человек пришел, оглядел трубы и убежал обратно. По трапу поднимался сам Гартман.

При сорока трех атмосферах давления начался осмотр котла. Из тысячи шестисот труб котла «Гонемага» заслезилась всего одна.

Гартман искал бригадира Банных. Он сжал ему ладонь и сказал переводчице:

— Передайте господину Банных, что фирма «КАСГ» побеждена. Топки ее системы можно монтировать не в шестьдесят дней и семнадцать часов, а в три раза быстрее.

4 сентября комсомольский котел уже был сдан котельному инспектору. Банных выделил Шамкову самостоятельную бригаду, а во главе осиротевшего звена поставил ведущим старика Чусова.

Вечером господин Поляс пришел к господину Гартману.

— Фирма «Бергман», — сказал он, — потерпела поражение в один день с фирмой «КАСГ». Вы помните этого мальчика Мордуховича, про нахальство которого я вам говорил? Он заставил меня изменить свое отношение к традициям нашей фирмы. Сегодня мы сдали готовую турбину, сдали на двадцатый день после начала монтажа. Это могло случиться только в этой непонятной стране.

* * *

Четвертого же числа вечером Мордухович отчитывался о работе своей бригады на комсомольском собрании и его ругали за нетактичное отношение к немецким специалистам.


Магнитогорск, 1931 г.

Н. Кутов ГРАНИЛЬЩИК Стихотворение

С камней за слоем слой снимая,
Сдувая пыльный порошок,
Своим упорством
                          краски мая
Искусный мастер
                         в них зажег.
Смеются камни…
                         Каждой грани
Гореть огнем
                   в его руках,
Так, скинув дымку,
                            утром ранним
Озера светятся в горах.

А. Шмаков ЭНТУЗИАСТ

Несколько раз мне приходилось встречаться с инженером цеха контрольно-измерительных приборов и автоматики Торчинским. Худощавый, скуластый, словно высушенный постоянными заботами, он неторопливо, взвешивая каждое слово, рассказывал об автоматизации. Его задумчивые, с налетом грусти глаза смотрели на собеседника и будто спрашивали: «Неужели еще не ясно»?

На этот раз лицо Майора Александровича было особенно печальным, разговаривал он неохотно и даже вяло. Я спросил, что с ним.

— Недавно похоронил сестру, умерла от рака. Возил ее в Москву к знаменитостям, но напрасно, сказали — поздно…

Густые брови его, полувыгнутые над темно-орехового цвета глазами, выразительно приподнялись.

— Бессильны мы еще во многом. Наука в большом долгу перед человеком… — и хотя сказанное относилось к медицине, но за этими словами угадывался более глубокий смысл.

Не сразу разговор наш перешел на автоматизацию мартеновского производства и статью в «Правде» о Торчинском.

— Признаюсь, слабо верил в силу печати до этого, а тут статья всколыхнула меня, подстегнула других. Зашевелились. Хорошо-о!

Слово за слово разговор наш становился все живее и передо мной вставал человек со своими каждодневными думами и мечтами, устремлениями и поступками.

Майор Александрович прибыл с группой молодых специалистов в Магнитку в 1933 году по призыву Серго Орджоникидзе.

— Приехал я сюда, как знаете, с Украины, после окончания Кировоградского вечернего техникума, совсем мальчишкой с дипломом техника-теплотехника в кармане, — он поднял голову, посмотрел на меня. — Интересно ли слушать об этом, а? Ладно, — с усмешкой произнес он, — расскажу по порядку.

Майор Александрович вздохнул, как бы собираясь с мыслями, а потом живо продолжал:

— Захотелось мне на Москву взглянуть после техникума. Сел в поезд и на последние рубли укатил в столицу. В это время только что возвратился из Магнитки Серго, а комсомол объявил призыв: молодые специалисты — на рабочие места. Призыв тот за душу взял, и я дал свое согласие поехать в Магнитку. Набралось нас, охотников, человек тридцать. Серго пригласил к себе в Наркомат. Я впервые в жизни видел такого большого человека. Пришли мы аккуратно в назначенный час. Серго оказался занят, но помнил о нас. Из его кабинета вышел человек, извинился, попросил подождать, а чтобы мы не скучали, направили нас в наркомовскую столовую.

Торчинский на минуту смолк, тряхнул головой и опять посмотрел на меня.

— Подкрепились мы хорошо, в те годы тяжеловато было с продуктами. Вернулись в приемную. Сидим, волнуемся. Приглашают к наркому. Заходим. Навстречу нам шагает обычный человек, приветливый, здоровается и прежде всего интересуется, как нас покормили. На приеме присутствовал работник ЦК комсомола. Серго и спрашивает его:

— Отстроили корпус-то для молодых специалистов в Магнитке?

— Отстроили, — отвечает.

Серго удивлен, нахмурил брови.

— А откуда известно, что корпус готов?

У работника ЦК комсомола пот проступил на лбу.

— Ну вот, поедете вместе с ними и доложите мне обо всем…

Затем Серго обрисовал нам Магнитку, рассказал о трудностях, какие поджидают нас, просил держать с ним тесную связь, а самое главное, не щадя своих сил, бороться с рутиной и бесхозяйственностью.

Мне запомнилась эта встреча. Какие мы были тогда специалисты, но Серго верил в нас, возлагал на нас большие надежды. Можно ли было их не оправдать? С тех пор моим правилом стало — никогда не отступать перед трудностями, начатое дело доводить до конца…

Да, это было так!

Недаром сталевары Магнитки называют инженера Торчинского энтузиастом. По его инициативе внедрена комплексная схема автоматизации теплового режима мартеновской плавки, проходящей без вмешательства самого сталевара.

Прошло три года упорных исканий, прежде чем Майору Александровичу удалось разработать ту комплексную схему автоматизации теплового режима плавки, которая сейчас внедрена уже на первых мартеновских печах.

Как и всякое новшество — автоматическое управление тепловым режимом встретило скептическое отношение одних и горячую поддержку других.

Идея автоматического управления плавильным агрегатом не нова. Сначала было внедрено полуавтоматическое управление мартеном на одном из металлургических заводов Запорожья. Сталевар задавал отдельные периоды плавки, а приборы исполняли его волю, «срабатывали», т. е. выполняли частичные операции и контроль за ними. Это была та необходимая ступень в разработке проблемы, без которой нельзя было всерьез говорить о комплексной схеме автоматизации теплового режима мартеновской плавки. Теперь ее разработал и внедрил на мартеновской печи Майор Александрович.

Перед инженером Торчинским, как и перед всем коллективом цеха, неоднократно ставился вопрос о высвобождении людей там, где их может заменить автоматическое управление производственным процессом.

Казалось, задача была проста — дать больше времени сталевару для наблюдения за технологическим процессом, а стало быть, и поднять производство стали.

Это был тот первый шаг вперед в повышении культуры производства и квалификации людей, который поднимал технику на новую ступень. Здесь следовало искать пути к дальнейшему движению технической мысли и технического прогресса в металлургии. К этому призывали металлургов решения XX съезда КПСС.

…Схема или система управления рождалась не на бумаге, а у мартеновской печи после долгих наблюдений и многодневных раздумий. Майор Александрович приходил в мартеновский цех и пристально следил за тем, как сталевары проводили плавку, вели тепловой режим печи. Казалось, все было обычно, сотни раз видено, известно. Но после продолжительного изучения, фиксирования отдельных процессов работы сталевара начала обнаруживаться закономерность ведения теплового режима. Это уже давало возможность составить электрическую схему: порядок включения отдельных аппаратов в работу сталевара.

Теперь следовало взяться за переделку имеющейся аппаратуры, ибо специальных приборов для вновь рожденной схемы не существовало, а были лишь приборы, фиксирующие те или иные периоды в сталеварении. Слово «схема» Торчинский употреблял часто и произносил его особенно энергично, вкладывая в него большой смысл.

Когда схема была открыта, Майору Александровичу пригодились золотые руки старшего электрослесаря Федора Яковлевича Малого, переделавшего всю аппаратуру на печи по указанию инженера. Торчинский не вмешивался в дела Малого — у слесаря была светлая голова, пытливый ум и руки умельца.

Малому помогал мастер цеха Тимофей Яковлевич Халезин. Он приложил много инициативы и труда, чтобы приборы, сделанные электрослесарем, оказались «пригодными в эксплуатации».

Инженер Торчинский часто заглядывал в мастерскую и торопил помощников. Он всех заразил своим энтузиазмом. Незаметно шли дни, недели, месяцы, пока, наконец, «схема» не была установлена на десятой печи и не включена в действие.

Этого часа нетерпеливо ждали не только энтузиасты автоматизации, но и скептики: что же будет в конце концов? Оправдаются ли расчеты Торчинского, не раз обдуманные в долгие бессонные ночи, окупится ли кропотливый труд Малого и Халезина, то огромнейшее физическое и умственное напряжение, которым жила все это время небольшая кучка энтузиастов.

Система вошла в жизнь, ее подтолкнула Всесоюзная конференция по автоматике, которая состоялась в Магнитогорске. Это была первая победа инженера Торчинского и его друзей. Десятая печь стала экспериментальной лабораторией и своеобразным институтом. Сюда приезжали мартеновцы из Запорожья и Кузнецка, Москвы и Тагила, смотрели, давали положительную оценку тому, что видели, учились.

Теперь следовало накапливать опыт, чтобы продвинуться еще дальше в решении основной проблемы. Так думал Майор Александрович. Первый опыт автоматизации теплового режима мартеновской плавки открывал заманчивую перспективу полной автоматизации производства стали.

Высвобождение сталевара от управления тепловым режимом плавки позволяло ему сосредоточить все внимание на технологии и уходе за печью, а стало быть, за увеличением стойкости сводов, бережливым расходованием жидкого топлива и электроэнергии, подтягивало культуру людей. Теперь немыслимо было сталевару, незнакомому с новой техникой работать на самоуправляемой печи, где применялись самые новейшие приборы.

Но скептики не успокаивались.

— А на сколько это увеличивает производство стали? — спрашивали они.

Вопрос был вполне резонным. Торчинский и его последователи не могли еще ответить на этот вопрос, ибо величину роста производства стали определить было пока трудно. Она, эта величина, определялась многими исходными данными, включая сюда и автоматизацию теплового режима. Было ясно, что задача может быть решена полностью позднее, но для скептиков важно было лишь зацепиться.

— Нам нужна автоматика не для автоматики… Карточные домики на песке: дунул — и ничего не осталось…

Геннадий Резанов, вдумчивый и рассудительный сталевар, работающий на десятой печи, хорошо заметил:

— Мы приветствовали новшество, хотя видели и его недостатки. Автоматика четко регистрировала периоды плавки, записывала их и хорошо «срабатывала». Шутя, мы прозвали ее нашим кляузником. Теперь не зазеваешься. Раньше сталевар крутил то одно, то другое колесо, больше бегал, чем наблюдал за плавкой. Теперь стоишь у печи и следишь за плавкой. Думаю, что на автоматику надо переводить смелее и другие печи, она подтягивает сталеваров, поднимает культуру нашего производства…

Сталевары Магнитки понимали значение автоматизации мартеновского производства, видели в ней большие перспективы повышения выплавки металла. Они всячески поддерживали и помогали инженеру Торчинскому своими советами. Но сам Майор Александрович не был удовлетворен сделанным.

Чтобы увериться самим и доказать скептикам, что автоматизация теплового режима влияет на рост производства металла, на мартеновской печи неоднократно производились соответствующие эксперименты — десять плавок с включенной, а потом столько же плавок с выключенной системой. Все тщательно замерялось и строго подсчитывалось. Так терпеливо проделывалось 17 раз! В результате оказалось, что сталевары при включенной системе автоматизации значительно экономили топливо и увеличивали съем стали с каждого квадратного метра пода печи.

Специальная комиссия, состоящая из скептиков и сторонников дела Торчинского, придирчиво изучила опыт и свои результаты заактировала и скрепила печатью.

«Во время эксплуатации с 8 июня 1955 года по 1 января 1957 года было установлено, — говорится в акте, — что, несмотря на некоторые несущественные недостатки системы, она работает надежно, позволяет путем поддержания наиболее рационального теплового режима повысить количество выплавляемой стали на 2,5 процента, сократить удельный расход топлива на 3,0 процента»..

Это было официальное признание. Ободренные энтузиасты подготовили аппаратуру и пустили такую же систему на второй печи. Показывая акт, который Торчинский бережно хранит в папке, спрятанной в рабочем столе, он с усмешкой говорит:

— Живем, дышим, побеждаем, — голос его сразу крепчает, — будем побеждать! Я уверен, получим теперь более внушительные результаты. Тогда опыт автоматизации теплового режима, нашего первого шага, можно будет обобщить и сделать смело второй шаг — приступить к автоматизации технологического процесса сталеварения и начать его с завалки мартеновской печи…

Он произносит это убежденно и уверенно, глаза его светятся большой радостью.

Инженер Торчинский — человек, одержимый своей благородной идеей, — не остановится на полпути. Он так же, как раньше, приходя в мартеновский цех, наблюдает за работой сталеваров. Как еще тяжелы условия их труда! Так не должно быть в наше время. Сейчас работают у мартена четыре человека, а должен стоять один сталевар. В этом конечная цель автоматизации мартеновского производства.

— Я лелею мечту и вижу не только отдельную самоуправляемую печь, а весь мартеновский цех. Ведь управляем же мы сейчас мощными электростанциями. А в мартеновской печи еще много дубинушки…

Двумя тонкими, с синими прожилками пальцами Майор Александрович трет переносицу, словно это помогает сосредоточиться на какой-то важной мысли.

— Сейчас делом автоматизации занимается кучка людей, а надо, чтобы проблемы ее на заводах разрабатывались большими коллективами инженеров и практиков. Надо иметь хорошую техническую базу на месте, чтобы можно было действительно решать насущные нужды автоматизации и не только идти в ногу с нею, но и опережать ее. Без этого немыслим технический прогресс…

Усталое лицо Торчинского преображается. Даже большое личное горе, которое он пережил недавно, отступает перед тем большим, чем горит день за днем, год за годом его душа. И, как бы угадав мою мысль, Майор Александрович говорит:

— Теперь душа согрета и никакие скептики не страшны. К черту их, — и счастливо смеется, глаза его молодо и задорно блестят.

— Не так давно на комбинате побывал начальник цеха КИПА из Новой Гуты. Человек он оказался грамотный, тонко разбирающийся в нашем деле. Заинтересовался комплексной автоматизацией на десятой печи. Сделал наброски в блокноте, записал очень много о нашем опыте. Я спросил его:

— Видели ли что-нибудь подобное в других странах?

— Принцип совершенно новый, — ответил он и попросил у нас чертежи. Мы, конечно, приготовили их и отправили по адресу через наше министерство, — и Торчинский с гордостью добавляет: — По комплексной автоматизации мартеновских печей нас еще никто не опередил за рубежом…

Мы вышли из цеха, где беседовали, поднялись на воздушный пешеходный виадук, пересекающий заводскую территорию, изрезанную железнодорожными горячими путями и автомобильными асфальтированными дорогами. Внизу шмыгали, гремя и саксофоня, грузовики и легковые машины, куцые паровозики-«кукушки», развозившие в чугунных рубахах-изложницах, пылающую солнцем жидкую сталь.

Отсюда, с высоты виадука, открывалась широкая панорама комбината. Влево уходили восемь домен-сестер, затянутых черным облаком пыли. Где-то за ними возвышалась ступенчатая гора.

Вправо тянулись грузные корпуса прокатных цехов, а рядом с ними отчетливо проступали на фоне белой-белой горы, напоминающей юрту, ажурные переплеты, каркасов и ферм вновь строящегося слябинга.

Упругий ветер дул с этой, западной стороны города. Торчинский шел спокойно, постукивая ботинками по деревянному настилу, приподняв меховой воротник своего полупальто. Он чуточку сдержал шаг.

— Красиво-о! — с восхищением сказал он, словно все, что так живописно раскинулось перед ним, видел впервые. — Почти двадцать пять лет любуюсь и не надоело. Завод и город растут, меняется и картина, всегда что-нибудь новое увидишь. Ветерок свежеет, будет морозец. Хорошо-о!

Майор Александрович ускорил шаг. Навстречу нам торопливо бежали с поднятыми воротниками, с глубоко натянутыми шапками рабочие. Виадук гудел под ними. Шла вечерняя смена. Многие, проходя мимо, приветливо кивали Торчинскому.

И было приятно сознавать, что инженера Торчинского знают на комбинате, где работают несколько десятков тысяч рабочих, что этот, внешне ничем не примечательный человек не затерялся бесследно в большом потоке магнитогорских металлургов.


1957 г.

С. Гершуни ЗЕМЛЯК Стихотворение

Развеян ветром горький запах дыма,
И смыты ливнями следы былых атак…
Как повесть братской дружбы нерушимой,
Стоит на пражской площади земляк.
Над ним роняет стройный тополь вату,
И шелестит раскидистый каштан.
Его приветствуют прохожие солдаты,
Приподнимает шляпу ветеран.
На мир глядит он гордо с пьедестала.
Гудки над светлым городом плывут,
И дети сыну Южного Урала
Цветы к подножью бережно кладут…
Но не забыли броневые плиты
Дыханье героических ночей,
Прохладу рудников горы Магнитной
И жар прославленных челябинских печей.
Бессонные, упорные недели
Под сводами бетонными цехов,
Где танк из острой ненависти сделан
Руками матерей и вдов…
В огне боев родное знамя братства
Пересекало тысячи дорог,
И не было нигде таких препятствий,
Чтоб наш земляк преодолеть не мог…
И вот на площади старинной Златой Праги,
Где видел Гуса уличный плитняк,
Как повесть прочной дружбы и отваги
Стоит земляк…
На пестрые потоки многолюдья,
На хоровод играющих детей
Из дула неподвижного орудья
Гладит семья спокойных голубей,

В. Машковцев СЛЫШИШЬ ЛИ, ФРАНЦИЯ? Стихотворение

Тополя за окошком вагонным бегут,
Где-то в сумраке тонет станция…
А тревожные думы
                           мне спать не дают,
Слышишь ли, Франция?
Электрический свет на газету лег,
Спят в Москве и в Париже дети.
Ты не знаешь, как я от тебя далек
И как близок в минуты эти.
Звезды яркие мирно ползут по стеклу,
То, что дорого мне, вспоминаю.
Пер-Ляшез я не видел,
                                  не видел Сен-Клу,
Но твоих коммунаров знаю.
Я твою «Марсельезу» знал наизусть
И носил ее в школьном ранце я.
Мы с тобою не виделись, ну и пусть…
Я люблю тебя, Франция!
Не берусь я задачи большие решать,
Но мне дорого счастье людское.
Твой рабочий
                     Бастилию шел разрушать,
А сейчас что же это такое?
Снова жадно читаю газеты листы, —
Много сложного в нашем мире.
Как не хочется верить, что это ты
Подавляешь свободу в Алжире.
Мерный постук колес. Безмятежье. Уют.
Проплывает за станцией станция…
А тревожные думы
                            мне спать не дают,
Слышишь ли, Франция?

П. Таганаев МАСТЕРА

1

После собрания бой между мастерами продолжался в будке газовщика. Невысокий, располневший Шерабурко то застегивал полушубок и шел к двери, то вдруг, повернувшись, снова расстегивал его, отбрасывал полы назад, словно они мешали ему разговаривать, и опять начинал кричать на своего сменщика Степана Задорова. Кричал так, что широкое лицо наливалось кровью, а седые лохматые брови топорщились.

— Рекордом блеснуть захотел, — наступал он на Степана. — Три тысячи тонн сверх плана! О, як сиганул!..

— Да, Кирилл Афанасьевич, за месяц три тысячи тонн. И дадим!

— Сначала дай, а потом хвастайся. У нас на Украине говорят: «Не кажи гоп, поки не перескочив»… Или ты думаешь, достаточно сказать «я добьюсь!» — и чугун сам в ковш польется. Чугун сделать надо!

— Сделаем. В прошлом месяце дали две тысячи тонн? Дали. Печь может дать и больше металла, чем давала. Коллектив это понимает, потому и согласился с моим предложением. Только вы…

— Коллектив! А я мастер или нет? Или со мной можно и не считаться — устарел, поседел, да?

— Кирилл Афанасьевич, послушай…

— Нет, друг! Если уж я для тебя теперь никто, тогда действуй. Сам покажи свои резервы.

— Мы все вместе покажем. Организуем дело по-новому. А почему бы и нет? Это вы, старики, боитесь нового…

— Брехня! — перебил Степана Шерабурко.

— Нет, Кирилл Афанасьевич, это правда. Факты налицо. Видите, что опыт ваш стареет, отмирает, а новому учиться надо. Это — трудновато. Вот и обороняете старое, сопротивляетесь.

— Ну и ворочай тут, новатор!..

— Почему я? Мы вместе будем. И напрасно…

Но говорить было уж не с кем.

2

Мастер Шерабурко, понурив голову, крупно шагал по поселку Некрасова к своему дому, обнесенному высоким дощатым забором. Вот Шерабурко уже слышит, как гремит тяжелая цепь, кольцо ее с визгом скользит по стальному тросу, натянутому от ворот до сарая. Это Дружок. Ростом с годовалого теленка, он весь серый, только грудь будто желтой салфеткой прикрыта.

Дружок от скуки носился за воробьями, которые все время то там, то тут пытались спуститься на снег и полакомиться хлебными крошками, оставленными собакой.

Когда Шерабурко открыл ворота, истосковавшийся Дружок бросился, было, к хозяину на грудь, но тот ударил собаку по морде — пшел!..

Татьяна Петровна видела, как муж вошел во двор и сразу поняла: не в духах… В добром настроении он со своим Дружком не так встречается. А тут вот ни за что ни про что ударил животину.

И раздевался, и умывался молча, посапывая. Только уж причесывая перед зеркалом упрямые седые кудри, буркнул:

— Приготовь-ка огурчиков.

— Один, два достать?

— Десяток! Все жмешься. Не чужие ведь.

— Не чужие, то правда, но зима еще впереди.

— Смотри, весной опять на свалку не выброси. Всю жизнь с оглядкой…

В буфете взял хрустальный графинчик, стопку. Татьяна Петровна тем временем достала из подполья полную тарелку мелких огурчиков — длинных, темно-зеленых, в пупырышках, и таких ядреных и пахучих!

Кирилл Афанасьевич блеснул дном стаканчика, два раза ткнул куском в нос, громко вдыхая запах хлеба, и принялся за огурец.

После долгого молчания Татьяна Петровна сказала:

— Что это ты сегодня. Собаку обидел и тут…

— Обидел! Понимать будет…

После борща откинулся на спинку стула, долго смотрел на узоры, выведенные на боках графина, размышляя, выпить все или оставить для следующего раза. Ах, эта водка!.. Махнул рукой и уже подобревшим голосом сказал:

— Ладно, мать, допью уж, что тут оставлять.

Заметив, что гнев мужа проходит, Татьяна Петровна смелее заговорила:

— Случилось что-нибудь на домне?

— Пока нет. Обязательства новые брали. Молодежь-то опять выскочила. Три тысячи тонн махнули!..

— Ну что ж, вам не впервые… И это выполните, бог даст.

— Бог даст, жди!

— Кирюша!

— Ну что — Кирюша, Кирюша… Ты бога к нам не примешивай. Понимай, не первый год с доменщиком живешь, пора уж и разбираться в нашем деле. Степану что — бухнул на всю железку, а теперь из-за него надувайся, тянись. — Шерабурко прошел к буфету, поставил на место графинчик, стопку (этой посудой он ведал сам). Потом опять сел к столу, молча смотрел, как жена мыла в теплой воде тарелки, ложки, вытирала их. Работала молча, понурив голову. Ему жаль стало жену — только было заговорила, опять раскричался, оборвал…

Повозился на стуле, прокашлялся и снова, но уже тише:

— Обязательство с трудом, но выполним. Однако надо и о будущем думать. В этом месяце возьмешь от домны все, что она может дать. А дальше? Хорошо так будет, а вдруг скажут: план занижен, добавить им. Вот тогда и кряхти. Понимаешь? Чугун делать — не вареники варить. План-то как-нибудь натянешь, а уж о прогрессивке, о премиальных и не думай…

— Ну, а что же Степан Васильевич и этот, как его…

— Чесмин?

— Да, что же они-то думают?

— Э-э… молодежь! Толкую тебе, что Степан сам предложил на собрании, а Володька что, тот — за Степаном. Они еще не терты, не понимают, что нам без резерва никак нельзя. Дали план — перевыполнили его. Не очень, но перевыполнили. Тут уж и не поругают и прогрессивка обеспечена. Так и двигай. А если план повысили — подбавь пару, резерв у тебя в кармане. Перевыполнили и этот план, но опять же не очень… Государству хорошо и тебе неплохо. Кто что скажет — план же обеспечен!.. А молодые этого не понимают. Вошли в азарт — бах! Вот и кончилась спокойная жизнь…

3

Сон не шел. Шерабурко лежал на спине, подложив руки под голову, смотрел в потолок. Многие вопросы волновали старого доменщика…

Луна медленно плыла над землей, вот она уже показалась из-за угла дома. Сначала ее холодный луч скользнул по гардеробу, потом поиграл на спинке никелированной кровати и стал медленно передвигаться по одеялу от ног к голове. Вот пучок света добрался до коленок, пояса, затем к груди, лезет медленно, но неудержимо…

А Кирилл Афанасьевич все не спит. На работе понервничал, а тут еще жена всплакнула… Он понимал ее, но ему тоже не сладко.

Как назло и по радио передают какое-то «Не искушай» композитора Глинки. Шерабурко сочувствовал ему. «Видать, человек на своем веку тоже всякое пережил. Вон какую музыку сложил… Душу рвет…» Дотянулся до приемника, выключил. Опять подумал:

«Тяжело тебе, Кирилл Афанасьевич, нескладно у тебя жизнь идет… И почему бы это, почему? Где это началось, когда?..»

Этого не может понять старый мастер. И подруга ничего не говорит. Перестала всхлипывать, заснула. В доме тишина. И в поселке ни петухов, ни собак не слышно.

«Так почему же, Кирилл Шерабурко?..»

И вот поднимается, встает перед глазами пройденный путь — длинный и нелегкий.

Только поженились на Украине — и на Урал. Город строить да завод-гигант. И как строили! А как жили? В палатках, а потом в бараках. Спать ложились в шапках, а утром отдирали их от стен — примерзали… Морозы, бури, снегопады… Потом среди степи домна встала. Кирилл смотрел на нее, придерживая шапку, чтобы не свалилась, и глазам не верилось…

Вереницей бежали года.

До мастера дошел. Денег много появилось. Забылась нужда первых строительных лет. Широко зажил…

На окраине города, в поселке индивидуальных застройщиков, выпросил хорошее место, свой дом построил. Это ж не хата под соломенной крышей, а дом! Под железом! Все четыре комнаты заставил полированными шкафами, столами да стульями. А потом и «Победу» завел, и в сберкассу денег натаскал порядочно. Тут были и заработанные на домне и приобретенные на рынке.

Поедут, бывало, в выходной день на «Победе» прогуляться в степь или в лес, что под Уральскими хребтами, а Татьяна Петровна пристанет: заедем на озеро… А уж она что захочет сделать — уговорит, добьется своего, да и он особенно-то не сопротивлялся…

Там свежую рыбу покупали по три рубля за килограмм, а в городе продавали по 10—12 рублей, «чтоб оправдать бензин»… Случалось, что яиц в деревне прихватывали. И опять — на рынок. И снова вечерком пересчитывали червонцы да радовались: «Вот так «Победа»!»

И случилось то, чего не ожидал Шерабурко: он стал хозяйничать своей собственностью, а она им. Она увлекла его, затянула, стала забирать у него все больше и больше времени. И о работе стал меньше думать, и из цеха стремился поскорее домой убежать — дела, хозяйство!

Иногда стыдился, мучился, но… А тут еще жена, Татьяна Петровна. Она рассуждала по-своему: Кирюша — старый мастер, потихоньку до пенсии доработает, а там…

Но его в цехе все чаще стали поругивать, упрекать… А на последнем собрании совсем оконфузился: все согласились принять новое обязательство, предложенное молодым мастером Задоровым, а он, Шерабурко, против: «Много, рискованно, не вытянем…»

Не согласился и сразу, в тот же день, почувствовал, что в смене оказался одиноким. Рабочие то ли сердились, то ли стыдились, но трудились молча, на мастера не обращали внимания — исчез тот душевный контакт, без которого нет трудовой спайки. Ох, уж эта молодежь: только из ремесленного и — своя гордость, свое мнение!.. А одиночество в коллективе — хуже наказания!

«Вот тебе и стаж, — думает про себя Шерабурко, — вот как они. «Ваш опыт стареет, отмирает…» А ведь в этом опыте — и пот и кровь… Неужели ты, Кирилл?..»

Нет, не весело ему в цехе, не весело. Да и дома… Вещи блестят, но молчат. Судьба не подарила ни одного ребенка. А старость надвигается — мир живет по своим законам. Кому все это, стащенное в дом, зачем? Придет неотвратимый час, и не станет Шерабурко на этой улице.

И в цехе его забудут: в списке рационализаторов не числится, в Книге почета нет. Ругать его на собраниях не будут — о мертвых плохо не говорят — и хорошим не вспомянут. И в доме ни души не останется. Умер Шерабурко — и никакого следа…

К горлу подкатился тугой комок, давит, мешает дышать. Кирилл Афанасьевич попытался проглотить его и раз, и два — не может. Тогда он встал тихонько, чтобы не разбудить жену, не одеваясь, в нательном белье, вышел в столовую, включил свет — ослепило, долго щурился. Потом осмотрелся. В комнате было неуютно, холодно. Поежился, пошел в прихожую, надел валенки, полушубок, запахнулся поплотнее и начал ходить из угла в угол.

А кругом такая тишина, словно весь мир — пустота. И опять в голову Шерабурко полезли свинцовые думы. Он пытался прогнать их прочь, начинал размышлять о погоде, о Дружке, но мысли опять поворачивали к Степану Задорову, к разговору с ним…

Тогда Кирилл Афанасьевич подошел к буфету и потихонечку, чтобы не скрипнули створки, открыл его. Тарелки, чуть склонившись к стенке, плотно прижались друг к другу и будто дремали. Чайные чашки взгромоздились друг на друга цирковой пирамидой — не дотронься, загрохочут. Только граненый хрустальный графинчик горделиво и заманчиво поблескивал. Взял его за длинную шею, взболтнул: «Э-э, как слеза…»

Осторожно, на цыпочках перенес на стол графин, стопку, кусок хлеба, тарелку с огурцом. И хотел уже бесшумно отодвинуть стул и сесть за стол, но вдруг вспомнил о своем одеянии, распахнул полушубок — рубашка и кальсоны. Улыбнулся, махнул рукой: «Ладно, Кирилл, сам у себя в гостях…»

Выпил, шепотком крякнул, толстыми, полусогнутыми пальцами взял огурец и стал закусывать. В рукав стекал соленый рассол. Покончив с огурцом, вытер пальцы о полу полушубка, прислушался — под ложечкой приятно теплило. Налил еще одну стопку.

«Скоро на работу, но с двух-то не опьянею. Выветрится, — подумал Кирилл Афанасьевич. — К тому времени — в глазу ни искорки. Войду, как солдат. Нет, рано вы меня старите, я еще…

Эх, Степан, Степан, молод еще ты, а выскакиваешь… Больше всех надо… Но и сам я хорош… Один, из всей бригады один. Значит, не подумал, бухнул на собрании…

И признаться теперь как-то уж…»

Налил еще полстопочки, подумал, посмотрел на нее, чуть добавил и выпил.

Жевал черствый кусок, смотрел в одну клеточку клеенки и продолжал думать свою думу.

«Да, брат Кирюха, Степан-то живет совсем не так. Придет домой, рассказывают, и за книгу. Даже о заграничных доменщиках читает. А то за чертежи засядет, что-то рисует, обдумывает. Башковитый!..

И что нынче за народ пошел: один после работы стишки сочиняет, другой на сцене песни поет, третий за книгами… Вот и этот. Сколько уж предложений внес. Рад всю домну по-своему перекроить. Азартный, черт, все вперед рвется: на работе первым, в институте первым, о досрочном выполнении шестой пятилетки речь зашла — и тут первым!

Недаром он и на демонстрации в Октябрьскую впереди всех шел, со знаменем. Тяжело против ветра, упирается, но идет и идет. А фотограф, проныра, чик его и в газету. Это уж навечно!

О нем мир будет помнить, а о тебе? Эх, Кирилл, Кирилл…»

Приподнял графин, посмотрел на свет — хороша влага, но… махнул рукой и поставил свой «советничек» в буфет.

А спать все не хотелось.

В 6 часов оделся и вышел из дома. Двор был полон лунного света. Дружок выскочил из конуры, заскулил, жалуясь на свирепый холод, ласкаясь к хозяину, пытался лизнуть его.

— О, дурашка… Скучно тебе одному, холодно. Ну иди, трошки погрею. — Шерабурко сел на ступеньку крыльца, посадил собаку между колен и прикрыл полами полушубка. Дружок сидел смирно, чуть вздрагивая всем телом. — Вот теперь согреешься, — рассуждал Кирилл Афанасьевич, — согреешься и доспишь свою ночь. Ну что?.. Эх, жизнь твоя собачья… А у меня свое горе, ты думаешь как… Ну иди, хватит…

В трамвае народу пока еще мало. Присев к окну, стекло которого мороз сделал узорным, Кирилл Афанасьевич стал прислушиваться к гудению колес, к их перестуку на стыках рельс. Но на каждой остановке в передние и задние двери толпами вваливался народ, в вагоне стало тесно и шумно, человеческие голоса уже забивали гудение торопливо бегущего трамвая.

Теперь Шерабурко невольно слушал обрывки разговоров: «Насадки плывут. Думаем, прикидываем…» («Это мартеновцы сошлись», — отметил про себя Кирилл Афанасьевич); «Мы вчера перевалку за час провернули. Красота!..» («Это прокатчики «провернули»…»); «Один скип хорошо ходит, а второй…» («О, наше, кто это?..»). Но тут вагон остановился и металлурги совсем громко заговорили, стали толкать друг друга в спину, стремясь поскорее выбраться на морозную улицу.

Когда Кирилл Афанасьевич стал подходить к своей домне, к нему снова вернулись мысли о сменщике, о том, что Степан Задоров много нового, своего вложил в доменную печь и уже увековечил себя.

«А моего там ничего нет — ни одной детали, ни одного узла, — рассуждал сам с собой Шерабурко. — Ничего я не изобрел, ничего не придумал. Опыт? Устареет и все. А где новое, мое?..»

4

Степан обошел печь, поговорил с первым горновым, позвонил в лабораторию, записал в журнал анализы и снова задумался. Из головы не выходили слова Шерабурко: «Покажи свои резервы…»

Медленно прошелся мимо приборов, сел на стол, достал из грудного кармана портсигар из прозрачной зеленоватой пластмассы и долго рылся в нем, выбирая твердую папиросу.

«Да-а, обязательство нелегкое — три тысячи тонн сверх плана! Это — 1900 тонн в сутки! Но ведь уже по 1800 давали. Значит растем… А если еще… Посидел, подумал и вышел на площадку.

На лбу Степана, как всегда, полумесяцем лежал русый чубчик. От этого лицо казалось мальчишеским. Но сам он, большой, широкоплечий, медлительный, временами казался даже неповоротливым..

Когда Степан Задоров пришел на первую домну мастером, многие говорили: Уж не чересчур ли тихоход…» А потом убедились: нет!

И в самом деле — домна не экскаватор, не токарный станок. На этом индустриальном гиганте нужны люди спокойные, много думающие. И Степан был таким. Недаром его любимым изречением было: «Это дело обмозговать надо»…

Вот и сейчас он «мозговал».

Склонился к фурме и через синее стекло смотрит в нее. В утробе печи — бело, еле различимые куски кокса мечутся, мелькают в огненных вихрях. «Хорошо идет печь — горячо, — радостно думает Степан. — А что если бы… А что если еще поднять температуру дутья. Но выдержат ли сопла? Примет ли печь такую температуру, не собьется ли с заданного ритма?..»

Вопросы возникали один за другим, мучили опасения. Но в то время упорно — вот уже который день! — жила, настойчиво напоминала о себе и другая мысль: поднять температуру дутья до 850 градусов, дать в печь 2800 кубометров раскаленного воздуха в минуту — и тогда… Ух, тогда в утробе домны еще сильнее забушует огненный ураган, и столб из шихтовых материалов еще быстрее станет двигаться вниз, превращаясь там в поток чугуна. А ведь в этом смысл борьбы доменщиков — сократить время пребывания шихты в домне.

Но как ответит на это печь? Н-да…

Он сказал газовщику, чтобы тот «посматривал как следует», и зашагал к начальнику цеха.

Бугров не удивился приходу Степана среди смены: если бы какое несчастье — по телефону начал бы трезвонить, а тут идет. Пожал руку и бесшумно опустился в кресло, продолжая рассматривать лежавшую перед ним бумагу, что-то, видимо, додумывал. Карандаш его передвигался с одной цифры на другую. Бугров думал медленно и, как всегда, левой рукой тер лысину.

Но вот, отложив бумагу, он бросил карандаш в пластмассовый стакан чернильного прибора и уставился на Степана.

— Ну, как печь?

— Ничего, Михаил Григорьевич, ровно идет.

— Слово-то сдержите? Три тысячи!

— Трудновато, но… Вот пришел… Задумал одно дело. — Мастер вертел в руках кепку.

Начальник цеха посмотрел на него, улыбнулся:

— Задумал да побаиваюсь — так, что ли? Волков бояться — в лес не ходить.

— Это правда, Михаил Григорьевич… А что, если температуру дутья еще поднять?

— Температуру? — Бугров опять начал гладить свою лысину. — Надо попробовать.

— Разрешите? Я… Мы попробуем.

— Давай, давай. Но учти: все процессы в печи ускорятся.

— Я понимаю. Вчера в институте с профессором обсуждали. Это мы после лекции. Так вот он говорит, надо исследовать, экспериментировать… Длинная история.

— Это нам не подходит. Я вот о температуре тоже думал, поднимать надо, но… Дело, дорогой, не только в этом. Если дутье в печь давать погорячее, то ей и кокса потребуется меньше. Не так ли?

— Рудная нагрузка возрастет.

— Вот именно! Пусть кокс на нас получше работает. Сейчас на тонне кокса мы проплавляем 2,4 тонны руды, а надо бы довести эту цифру до 2,6. Сейчас важно температуру дутья поднять, испытать наши сопла, устоят ли.

— А если нет?

— Ну… тогда опять думать будем, решать. А сейчас — пробуй, действуй, разрешаю. Но главное, печь ровно ведите. Температуру повышайте по 3—5 градусов в сутки — не больше. Приучайте домну постепенно, не срывайте ее с ритма — не дергайте.

5

Перед входом в будку газовщика, на прокопченной стене висел свежий «Крокодил». Шерабурко издалека увидел его, тяжелое предчувствие камнем ударило в сердце.

Да, там был нарисован он, Шерабурко. Лицо не его, а вот волосы художник схватил удачно: мелкие, седые кудряшки — жесткие, упругие. Возьми колечко, потяни — распрямится, а выпусти — мгновенно совьется в кольцо: «Нас не шевели, мы по-своему, в клубочек…» Конечно, это его волосы и ничьи больше.

Изображенный в «Крокодиле» держал в руках большой лист бумаги с заглавием «Новые социалистические обязательства коллектива домны».

Ниже рисунка — подпись: «Шерабурко размышляет…» и больше ни слова.

Кирилл Афанасьевич, вытирая со лба пот, осмотрелся кругом, обрадовался, что его никто сейчас не видит, начал успокаивать себя: «Не дюже здорово. После такой перепалки со Степаном могли бы…»

В этот день он стыдился смотреть людям в глаза, мало разговаривал. Но над ним никто не смеялся, все делали вид, что ничего не произошло. Он мысленно благодарил и рабочих и редколлегию, что к нему отнеслись милостиво.

Может быть, эта доброта коллектива и надломила его упрямство.

Надломила, но не сломила. Внешне он старался быть таким же, как раньше, — важным, строгим, неразговорчивым. Он все еще размышлял сам с собой: как быть дальше, как себя вести?.. Решение не приходило…

Молча ходил со Степаном, осматривал сложное, громоздкое хозяйство домны, прислушивался к гудению моторов, вентиляторов, к свисту воздуха. Был по-прежнему угрюмым, сердитым, хотя на душе уже потеплело и частенько, кстати и некстати, подвертывалась юркая, непоседливая, как воробей, мысль: улыбнуться сменщику, пожать руку… Но мешала гордость.

А Задоров тоже молчал. Он понимал, что мастеру нелегко, «Крокодил» есть «Крокодил», да и спор их по поводу новых обязательств еще не забылся.

…Жизнь на доменной печи шла как обычно, размеренно.

Шерабурко вышел на рабочую площадку. Горновые готовили канаву. Мастер посмотрел на часы: вот пройдет еще 50 минут, и они пробьют летку. Домна, словно разозленная, фыркнет огненными брызгами и отдаст скопившийся на лещади чугун.

Вот так и будет. В этом мастер был уверен. Здесь каждый рабочий хорошо знал свое дело, вел его исправно и не нуждался в постоянной опеке мастера. Так было не только на первой, но и на остальных домнах завода. За последние годы в цех пришло много инженеров, техников, выпускников ремесленного училища. Старые рабочие прошли школы техминимума, школы мастеров. Это были не просто рабочие, а специалисты своего дела, они в подсказках не нуждались. Недаром же в цехе все чаще стали поговаривать, что теперь на каждую печь мастер, пожалуй, и не нужен — один две домны вполне обслужит.

…От фурм Кирилл Афанасьевич направился в будку газовщика, на «капитанский мостик» домны, чтобы взглянуть на автоматические приборы. В глаза опять бросился «Крокодил»…

Газовщик Исмагилов, держа в левой руке «Плавильный журнал», правой выводил на Доске показателей цифры выполнения плана. Графа «Сверх плана» пока еще была пуста.

Заложив руки за спину, мастер посматривал на приборы, а сам думал: «Что-то туда запишем? Как запоет Степан… Не хихикают — и то хорошо. Эх, Кирилл, стареешь, брат. Брось разозленным бугаем ходить!.. Бросить? А почему они? Хоть бы поговорили, спросили: как думаешь, старик, — вытянем? Нет, не спросили! — Но, сделав несколько шагов, опять начал на себя ворчать: — Не спросили — значит, уже знали: не соглашусь. Знали, дорогой…»

Телефонный звонок спугнул его мысли. Приложил к уху трубку, в глубине ее слышался спокойный голос начальника цеха Бугрова:

— Кирилл Афанасьевич? Как новые обязательства начали выполнять?

— Да вот, воюем, — вдруг бухнул Шерабурко и тут же ругнул себя: «С кем, за что воюем? Балда!..»

Но начальник цеха, видимо, понимал душевное состояние старого мастера, не придрался к слову, а все так же добродушно продолжал:

— Давайте, давайте, покажите всем. У вас на печи кадры-то какие! Знания и молодой задор сочетаются с многолетним опытом кадровиков. Вашими обязательствами директор заинтересовался, да и из министерства звонили.

— Из министерства?

— Да. А что же, домна — не вагранка, каждая на учете. Там и мастеров знают.

— И… про меня спрашивали?

Тут начальник цеха что-то вдруг замялся, а потам сказал:

— Разумеется… Я заверил, что мастера первой не подкачают.

— Спасибо за добрые вести, Михайло Григорич, спасибо. Постараемся. Парни наши, думаю, подналягут, да и я, хоть и устарел уж…

— Но, но! Старый конь борозды не портит.

Шерабурко положил трубку и посмотрел на Исмагилова — молчаливого, узкоглазого казаха, черные волосы которого блестели, как крыло молодого ворона.

— Чуешь? Сам Бугров звонил насчет обязательств. И что же это такое? Меня ругать надо, а они…

Газовщик не понял его, удивился:

— Тебя ругают, шибко ругают?

— Да нет, Исмагилыч, хорошее говорят.

— О, у нас, в Казахстане, человек хорошее слово любит, шибко любит. С ним в степь, в горы идет, зверя бьет.

— Да кто ж доброе слово не любит? Слово, брат, великая сила, оно может и свалить человека и поднять его, сделать сильным, стальным. Это уж я, брат, знаю!..

6

Целую неделю постепенно приучали домну к новому режиму работы. Теперь воздух подавался в печь раскаленным до 850 градусов. Это радовало доменщиков: все считали, что 800 градусов — предел, что при этих соплах сильнее нагревать воздух рискованно. А вот попробовали — ничего, идет. Фурмы стоят!

Мастера и газовщики с соседних печей теперь частенько заходили на первую, посматривали то в фурмы, то на приборы, размещенные в будке газовщика. Здесь на высокой панели, как и на других домнах, стояло более полсотни замысловатых автоматических приборов. Все они, не зная отдыха, день и ночь несли свою вахту: одни медленно поворачивали диск, показывая цифры; другие сигналили цветными лампочками; третьи на специальной диаграммной бумаге выводили синими чернилами причудливые зигзаги… Посмотрит посторонний человек и не поймет, что автомат пишет, о чем сообщает, а доменщики этих кудесников понимают: вот здесь температура дутья, этот показывает движение шихты, а вот температура тазов, покидающих печь…

…Эти умные приборы показывали, что газовое хозяйство, фурмы, вся домна при новом температурном режиме работают хорошо, печь не сбивается с ритма. Доля кокса в шихте уменьшается, а доля руды растет. Это хорошо!

Теперь можно сделать еще один шаг…

7

Изменить систему завалки шихты решили в смене Задорова.

Пришли начальник цеха Бугров, инженеры технологической группы. Шерабурко, сдав вахту, пошел в душевую, помылся. В тепле так разморило его, что он совсем было решил сейчас же пойти домой спать, но вышел на улицу, посмотрел в сторону первой, тряхнул кулаком и торопливо зашагал к ней.

Когда вошел в будку газовщика, доменщики все еще толклись вокруг стола, что-то подсчитывали да пересчитывали, ставили разные «провокационные» вопросы и сами же отвечали на них. Сколько раз повторялось «а если?..»

Бугров повернулся к Шерабурко, улыбнулся:

— Ну как думаешь, Кирилл Афанасьевич? Лучше будет, а? Надо немножко придержать газ. Пусть он не спешит из печи на волю.

— Это резонно. Улицу отапливать не надо, это дело солнца, а не доменного газа. Но как лучше это сделать? — Он пожал плечами, помолчал: — Решайте, вы — инженеры, а я что…

— Иной практик больше инженера знает, — сказал Бугров.

— Може и так. Надо попробовать. А если что — начальство на месте, само решит, — глаза Шерабурко блеснули.

Но начальник цеха этого блеска будто и не заметил, он спокойно ответил:

— Да, если случится непредвиденное — придумаем решение на ходу. Командиры в наступлении так же делают? — Он взглянул на Степана: — Давай, действуй.

Мастер позвонил машинисту вагон-весов и дал команду. Сердито гудящую, прожорливую печь начали питать по-новому.

Раньше загрузку шихты начинали с кокса: он, падая с края конуса, прикрывающего ствол шахты сверху, ложился первым слоем по окружности, возле самой стенки печи, доменщики говорят — по периферии. Кокс горел, давая дорогу газу, который стремился с огромной скоростью улететь вверх, покинуть домну.

При такой системе загрузки доменщикам легче работалось — ведь шихтовый ствол кругом «обгорал», без всяких задержек медленно оседал, таял, превращаясь в шлак и чугун. Тут уж шихта к стенке не «пристынет». Но при этом много газу улетало впустую, к тому же стенки шахты все время калились, постепенно выгорали, сокращая и без того недолгий век печи.

И вот теперь доменщики решили к стенкам домны, к кладке, засыпать не кокс, а руду. Если раньше давали в печь дозу кокса, две дозы руды и снова две дозы кокса, то теперь стали засыпать дозу кокса, две дозы руды и две дозы кокса. При таком размещении материалов шихты, решили командиры, раскаленный газ уже не проскочит возле стенки ствола шахты — руда помешает, она придержит его, заберет у него почти все тепло, а тогда иди!

Сыпали и час, и два, и три… Домна вела себя спокойно. Мастера, начальник цеха то поднимались наверх и смотрели, как кокс и рудный агломерат с грохотом скользили по конусу, скрываясь в шахте, то снова спускались на площадку, заглядывали в фурмы, тревожно прислушивались к гудению печи, словно ожидая, что вот-вот что-то должно произойти.

Но ничего не происходило. Плавление руды продолжалось. Шихта беспрерывно оседала вниз и таяла. Горновые уже начали готовиться к выпуску шлака. Тогда инженеры и мастера один за другим пошли в будку газовщика. Они молча обходили приборы, подолгу задерживаясь возле них.

Приборы подтверждали, что печь работает нормально. Первым заговорил Степан Задоров:

— А идет ведь, Михаил Григорьевич.

— Куда же ей деваться, — ответил Бугров. — Заставим — пойдет. Но все еще может быть. Домна, товарищи, коварная штука. Всякое бывает. А пока дело идет. Вон смотрите, термопары уже показывают понижение температуры кладки. Так и должно быть, — сдержанно радуется начальник цеха. — Это хорошо! Пусть газ шихту греет, а не стенки печи.

— Вот так бы и шла все время, — тихо, будто про себя, сказал Степан. — Ладно обмозговали.

— Пойдет, дорогой, пойдет! — Бугров хотел даже похлопать по плечу молодого мастера, но вспомнил, что они на рабочем месте и кругом люди, раздумал. Он только сжал руку Задорова повыше локтя и направился к выходу, наказывая: — Если что — звоните мне и технологам.

Домна гудела бодро и радостно.

Шерабурко по-прежнему молчал. В нем боролись разные чувства. Он пытался сразу же уйти домой и не смог: захотелось посмотреть, узнать, как будет вести себя домна при завалке шихты по-новому. Он побаивался, что при такой засыпке середину шихтового столба может «продуть». Значит, не надо вводить это новшество. Но ведь он своими собственными глазами смотрел на приборы и видел, что поток газов идет хорошо, а стенки печи уже не «плачут» от нестерпимой жары, домна будет дольше жить, а это же миллионы!..

Где-то в глубине души прочно сидело сомнение: «Посмотрим еще… Похвали их за новшество, одобри, а вдруг дело не пойдет, вот тогда они же и посмеются: «О, старый, ты тоже…» Нет, уж, лучше подождать».

И Шерабурко ждал. Он молча ходил вокруг печи, смотрел, прислушивался, посапывая.

Когда начальник цеха ушел, Степан Задоров почувствовал себя свободнее и, сверкая глазами, заговорил:

— Ну, Кирилл Афанасьевич, дело-то ведь идет. Теперь можно и дутья добавить. Пусть гудит.

— Смотри не прогуди. Тут вот еще… Ну да поживем — увидим. Пойду. Старуха, небось, заждалась.

Ушел, так и не сказав, в чем он сомневался, чего опасался, что скрывалось под его «тут вот еще»…

А опасался он не зря. Уже перед концом смены, просматривая приборы, Степан увидел, что газ уходит из печи с очень высокой температурой. Это встревожило Задорова. «Улицу отапливать не надо, — вспомнил он слова старого мастера, — это дело солнца, а не доменного газа». Но почему же так тепло улетает?..

Присев к стволу, он быстро нарисовал профиль домны и стал над ним колдовать: то карандашом уплотнял шихту, то сверху вниз прорисовывал в шихтовом столбе узкий канальчик, то перекрывал воздух… Он вспоминал формулы химических реакций, температуру, при которой материалы в печи начинают спекаться, ошлаковываться, вспоминал разные случаи «прогаров» и «продувов», о которых говорили в институте и здесь в цехе, на рапортах…

«Мало я еще знаю, — начал упрекать себя Степан, — не научился по-настоящему регулировать газовый поток. А ведь в домне работает только газ».

По графику пришло время выпускать чугун. Степан бросил бумагу и зашагал к горну. Конечно, горновые могли бы и сами все сделать, они не просили его, но какой же мастер не захочет посмотреть, как идет изготовленная им продукция, да еще опытная, созданная по новой технологии! Каков чугун, много ли его натекло?..

Паровоз с грохотом подкатил ковши и нетерпеливо прогудел: «давай, да-а-вай!..» Горновые пробурили летку, и вдруг огненный поток вырвался из заточения и, излучая нестерпимый жар, озаряя стены и перекрытия, помчался вниз, к ковшам.

Бежит чугун, злится, простреливает воздух огненными стрелами, на концах которых вспыхивают, взрываются и мгновенно исчезают маленькие звездочки.

Стоит Степан Васильевич Задоров, любуется стремительным бегом огненного металла, и кажется ему, что чугуну действительно очень некогда, он спешит убежать отсюда в мартены, затем — на прокатные станы, чтобы преобразиться в различные швеллеры, полосы, уголки, тонкие поющие листы…

Станки, машины, машины, машины… они пашут землю и убирают хлеб, добывают нефть и роют каналы, стригут овец и доят коров… И где только не служит человеку металл! Милый ты, чугунок-чугунище!

Когда летку закрыли, на площадке сразу стемнело. Степан очнулся от раздумий, поговорил с обливающимся потом старшим горновым и пошел в будку. Долго смотрел на вздрагивающие стрелки, на выведенные автоматами зигзаги. Смотрел и беспокойно думал. В верхней части домны, на колошнике — четыре огромные трубы. По ним газ из печи уходит, вот в них-то и была очень высокая температура, она-то и волновала Степана.

«Значит, газ со свистом проносится через печь, — думал мастер, — не успевая отдать тепло. Но где же? Возле стенок — руда, этот слой не пропустит. Середина шихтового столба? Да, пожалуй, там же один кокс. Стенки сохраним, а газ упусти — так не пойдет. Чего коксу зря гореть».

И он опять склонился над столом.

«А если засыпать так… Тогда руда вперемежку с коксом будет по всей площади шахтного столба. И давать руды не 15, а 18 тонн. Ведь главная цель — увеличить рудную нагрузку. Слой шихты уплотнится, газопроницаемость будет более равномерной и замедленной. Не так ли, Степа? Факт. — Он бросил карандаш на стол, потер от удовольствия руки. — Тогда раскаленный газ начнет метаться по порам шихты, ища выхода, и станет все сильнее «обтекать» куски кокса и агломерата, растрачивая всю физическую и химическую энергию.

Обрадованный своей догадкой, Степан тут же позвонил начальнику цеха. Тот долго слушал, поддакивая, а потом заявил:

— Согласен. Меняй, это по-инженерному. Пробуй. Но… регулирование газовым потоком сверху — сложная штука. А тут еще такая нагрузка на кокс! Могут быть осложнения. Надо пробовать. Не получится — снова изменим. Не поищешь — не найдешь.

8

Шерабурко сегодня вышел в ночь. Только успел принять смену — в будку шагнул начальник цеха Бугров.

— Добрый вечер, — протянул руку мастеру.

— Добрый… Ночь уж, Михайло Григорьевич, — улыбнулся Шерабурко. — Что это начальству не спится?

— В парткоме был.

— Заседали?

— Угу. Там, между прочим, и о вашей печи говорили. — Бугров сел, тяжело дыша. — Фу, черт, одышка. Стареть начинаем, а? Афанасьевич?

— Выходит так. Я-то уж давно старею.

И замолчали, каждый по-своему раздумывая о надвигающейся старости.

…Молчание прервал Бугров. Поглаживая блестевшую лысину, он задумчиво произнес:

— Да, дело идет к старости, а сделано еще так мало… Ну, как печь? Не капризничает?

— Нет, Михайло Григорьевич, ровно идет, а температура-то, поглядите, — 850 градусов! И нагрузочка хороша. Вот цифры: каждая тонна кокса расплавляет 2700 килограммов руды!

— Вот видишь, а ты упорствовал. Время и труд все перетрут. Теперь вы свое обязательство даже перевыполните. Задоров прав. Мы о своих резервах плохо осведомлены, потому и трусим.

— Сплоховал трошки, каюсь. Думал, не так будет, а тут…

— Эх, Кирилл Афанасьевич, — честь кадровиков топчешь. Она ведь десятилетиями создавалась. Надо молодых вести за собой, а ты… — Бугров кинул шапку на стол и зашагал. На Шерабурко не смотрел. Но мастер и без того прятал глаза. Сидел и бурчал:

— Я же не желал худшего. Соображал так: начнет по молодости нажимать, расстроит печь, она и зачахнет. С домной, чертом, возжаться, сами знаете как… Не будет давать чугуна — и все… — Говорил это, а душу совесть жгла: не о том думал тогда, когда ругался со Степаном.

Заботился о спокойном будущем, боялся, что молодежь все резервы выложит… Вот какие у него тогда думки были. Он это хорошо помнит. Сказать бы сейчас, признаться — стыд одолевает, гордость, врожденная шерабуровская гордость не позволяет.

Вот и сидит, склонив голову, говорит, что, мол, ошибся, просчитался и что его обидели.

— А он, Михайло Григорьевич, тоже хорош. Степан-то наш, — продолжал Шерабурко. — Это, говорит, саботаж, исподтишка… Трошки обидно. Я ведь сам вот этими руками в голой степи коммунизм строил.

— Строил? — Бугров резко повернулся и, еще сильнее ссутулившись, все так же держа руки в карманах тужурки, двинулся на Шерабурко: — Строил, говоришь, а теперь? Что, свою норму выполнил и хватит?

— Зачем же, и сейчас строю, да сил уже прежних нет. Был бугай, да изъездился. А они — молодые.

— Но и таким, как ты, в отставку рано еще. Подумаешь полсотни с небольшим прожил и — в старики. Нечего прежде времени стареть. — Бугров надел шапку, собрался было уходить, замешкался, опять присел на стул и заговорил: — Стране чугуна много надо. И тут опыт старой гвардии, знаешь как!.. Теперь надо и во сне о чугуне думать.

— Чугун, чугун… — Шерабурко посмотрел начальнику цеха в глаза. — Вы, Михайло Григорьевич, на меня не шумите… У меня новость есть. Хотел это дело еще раз проверить, но скажу сразу уж.

— Что такое?

— Вчера ребята открыли шлаковую летку, смотрю, а из печи вместе со шлаком чугунок потянуло. Немножко, но идет. Горновые-то — молодежь, может, и не заметили, а мой глаз не обманешь. Вот я и думаю: температуру в домне подняли, рудная нагрузка возросла, металла стекает больше, он теперь и накапливается быстрее, ему уж и места мало. Значит, почаще спускать его надо.

— График менять?

— Вот именно. Ведь и по ковшам видно, что домна стала больше чугуна давать. Вот выпускать бы его из печи не шесть, а семь раз в сутки!

— Это ты умно придумал, Афанасьич, умно. Мне как-то и в голову не приходило.

— Это надо видеть, придумывать тут нечего, а нам виднее. И потом… Уж извини меня, Михайло, я с тобой по-простому. Скажу прямо: ты нас, мастеров, делу научил, на домнах сами теперь хозяйничаем, а ты только рапортички просматриваешь да потом требуешь: давайте больше чугуна! По на рабочих местах редко бываешь. А производство видеть надо все, до тонкостей, тогда и глаз все примечать будет… Словом, график менять надо — вот мое предложение.

Бугров долго стоял, задумавшись, и смотрел на пол, потом прошелся, бросил взгляд на Шерабурко:

— Н-да… Ты прав, Афанасьич. Со всех сторон прав. Но тут всплывает вопрос посложнее. Твой глаз уловил очень важное дело. Смотри: чугун и шлак поднялись высоко. Пространство около фурм, где бушует пламя, уменьшилось, газы сильнее стали давить на столб шихты, они теперь снизу как бы поддерживают его и замедляют движение шихты вниз.

— Стало быть, шихта хоть и не подвисла, но движется плохо, — вставил мастер.

— Во-во, точно. Замедляется весь процесс, понимаешь, гвардия?

…Только в третьем часу ночи начальник цеха собрался уходить домой. Он тряс руку Шерабурко и улыбался:

— Ну так как, обязательство свое выполните?

— Теперь уж наверняка. Вон как она чугунок-то дает, только отвози!

— Ну, смотрите. Если закрепитесь — ваш опыт перенесем на все печи. Только носа не задирайте, домна зазнаек не любит.

9

Татьяна Петровна, ожидая мужа, уж несколько раз подходила к окну. «Где он? На рапорте у начальника цеха? Так неужели же после ночной смены надо столько времени людей держать? Ах, эти начальники!..»

Но так и не уследила, когда муж подошел к дому. Он быстро вынырнул из переулка и вот уж — на мостике.

Легко ему сегодня шагалось.

Кирилл Афанасьевич широко распахнул ворота и крикнул:

— Дружок! Все дрыхнешь, старый дьявол…

Дружок бросился к нему и, встав на дыбы, взвизгивая от радости, положил лапы на грудь хозяину. Шерабурко теребил своего друга за уши и смеялся:

— А-а, пес, обрадовался… Обрадовался, дурашка. Сейчас тебе обед хороший приготовлю… А ну-ка, порезвись. — Он щелкнул стальным смычком, швырнул цепь в сторону. — Ну!.. — Дружок бросился к воротам, потом обратно. С жадностью хватая пастью воздух, он подбегал к хозяину, тот делал вид, что хочет поймать собаку, но сам только приседал, хлопал в ладоши да вскрикивал, а Дружок от радости все громче взвизгивал и метался по двору, как шальной.

Татьяна Петровна не вытерпела, накинув на голову пуховый платок, вышла на крыльцо:

— Да хватит тебе, Кирюша. Есть не хочешь, что ли?

— Есть? Хочу! Сегодня побольше готовь. Сальца шматок достань да огурчик. — Он взял жену за плечи, привлек к себе, в упор глядя в глаза подруге, как тогда, в молодости, еще там, над Днепром…

— Та шшо ты, старый, сегодня, — заулыбалась Татьяна Петровна и ласково оттолкнула мужа.

— Так у меня же сегодня праздник, Татьянушка, — ответил Шерабурко.

— Свет, свет, и в среду у него праздник! Это потому, что выпить захотелось?

— Чуток захотелось. Но не в том дело. Идем в хату.

Не торопясь разделся, повесил одежду, посмотрел на жену.

— Я сегодня предложение сделал.

— Какое такое предложение? — Она перестала резать хлеб, уставилась на мужа.

А он, краснея от натуги, уж стягивал застывшие кирзовые сапоги и продолжал:

— Знаешь какое? Рационализаторское. График выпуска чугуна трошки изменим.

— График? Я ж этого не понимаю, Кирюша.

— Ну, значит, чугун из утробы домны будем выпускать не шесть, а семь раз в сутки. Не понимаешь? Не первый год с доменщиком живешь, пора бы уже знать нашу технологию. Главное пойми — чугуна больше давать будем.

— И это ты сам додумал?

— А то уж Шерабурко ни на что неспособен?

— Ну что ж, тебе теперь награду дадут или только в газете — пропечатают?

Он посмотрел на жену, помолчал, старательно вытирая полотенцем шею, потом тихо сказал:

— Не о том, мать, хлопочешь. Рано еще. Наше дело… Вот испытаем с ребятами, убедимся, тогда уж…

Пил он сегодня не морщась, нахваливая свежую настойку. И супруге налил, приневолил, она пригубила самую малость, остальное вылила в графинчик — не выплескивать же добро. Он уничтожил сало, огурцы, потом за борщ взялся. А уж борщ его Татьяна Петровна варила такой, что за уши не оттянешь!

…Убирая со стола, она спросила мужа:

— Спать ляжешь или нет? Может, в сберкассу сходишь? В новом году еще не бывали. Проверил бы там, как процент начислили.

— А ну тебя! Я и так с этими домашними делами… Сама сходи. У меня другие думки.

— Боже ж мой! Влюбился в кого-нибудь?

— Угадала. В Домну Ивановну. К пересменке в цех схожу.

— Без тебя не обойдутся?

— Степан-то дотошный, меня подкует, а вот третий мастер у нас молодой, новичок. За ним и присмотреть чуток не грех, помочь ему. Раз новое дело начали, надо всем сообща… Скорее то дело сделаем. Сама же о премии говорила, — улыбнулся жене Шерабурко.

— Ну тогда иди уж.

— Ага, сдалась. Вот еще в парикмахерскую зайти треба. — Он повернулся перед зеркалом, пытаясь разглядеть свой затылок. — Надо постричься. Нечего прежде времени стареть, — громко повторил он слова начальника цеха.

10

Кирилл Афанасьевич давно уже скрылся в переулке, а супруга его все еще смотрела на дорогу и думала: «И тот мужик и не тот. В сберкассу вдруг не пошел, это он-то, мой Кирюша!.. О своих серебряных кудрях начал заботиться, и шутки шуткует, а глаза молодые стали, задорные, мечутся в них искорки неугомонные, как бесенята… Посмотришь в эти глаза и чудится: вот-вот парубок гопака кинет… И как это все, почему, Кирюша?..»

Нет, Татьяна Петровна, не понять вам своего Кирюши! Он и сам себя сейчас плохо понимает. А весь секрет в том, что Кирилл Шерабурко здесь, в Уральской степи, начинает новую, можно сказать, третью жизнь.

Сам он это, хоть и смутно, но понимал, чувствовал, а она, Татьяна Петровна, понять этого не могла. Стояла у окна и все думала: «Почему же он всю жизнь ничего не изобретал, а вот теперь выдумал? И почему он в последнее время был все грустным и стонущим, а теперь стал веселым, помолодевшим?.. Кириллушка, доменщик ты мой, седовласый парубок…»

А ее доменщик все так же широко шагал по улице. Он прошел уже две остановки, мимо него лихо, с грохотом проносились красные и голубые трамваи, они звонили, звали его, но он не останавливался — шел и шел. Ему хотелось побыть наедине, поразмышлять, посмотреть на солнечный белокрылый город, на голубое небо, вот на этих мокроносых мальчишек, что пыхтят у снежного бруствера, и вон на те трубы, что стоят за прудом, подпирая небо…

Старый доменщик молодо шагал по родному городу и радовался тому, что он, простой человек, вместе со всеми тружениками страны Советов может вот так просто и широко шагать по земле. И он теперь готов обойти всю планету, стремясь дойти до самого заветного, о котором ему говорили большевики еще тогда, когда он зубилом и кувалдой рубил очугуневшую от морозов землю, строил на уральской реке новую крепость советской индустрии.

Я. Вохменцев ПЕРВАЯ БОРОЗДА Стихотворение

Вот по степи прямая, как стрела,
Она дорожкой черной пролегла.
Струится пар. Весенний воздух чист.
Фуражку сдвинув, смотрит тракторист
На свежий след желанного труда.
За бороздой — другая борозда.
Их, неразлучных, сразу пять легло.
Ласкает землю робкое тепло.
Склонись к земле — пульсирует она,
Рожденью новой жизни отдана.
Впотьмах побеги пробуют пути.
Здесь даже камень может прорасти
Каким-нибудь лиловым стебельком.
…О чем ты, парень, думаешь? О ком?
Струится пар. Весенний воздух чист.
И гордо улыбнулся тракторист.
Еще из танка в смотровую щель
Он видел этот голубой апрель.

А. Гольдберг ПЕРВЫЙ ДОМ Стихотворение

Мы жнем камыш,

Как жнут поля в июле.

С. Солунова
Наш первый дом
В тумане кроется,
За волчьим логовом,
За холмом.
Он в ледяной воде до пояса
Шумит саженным камышом…
Вода покалывает стужею.
Болото всасывает нас.
Усталость резким полукружием
Обозначается у глаз.
А мы, уральские, московские,
Чтоб лучше дело шло на лад,
Читаем громко Маяковского
О том, что будет город-сад.
По небу те же тучки бегают.
Дождями также сумрак сжат,
И лишь одна строка, с телегою, —
Как говорится, невпопад…
Мы разбудили степь моторами.
На горло стали ковылям.
И это значит —
Скоро, скоро мы
Дадим простор
Жилым огням.
И пусть еще в тумане кроется
Наш первый дом из камыша, —
Мы жнем камыш.
Он низко клонится
В соленой стуже Куяша.

М. Гроссман СКАЗАЛИ МАЛЬЧИКУ В РАЙКОМЕ… Стихотворение

Сказали мальчику в райкоме:
— Не можем, брат. Не обессудь…
И вот он вновь в отцовском доме,
Лежит и — нету сил уснуть.
В его мешке в порядке строгом
Тетрадка, книга, кружка, нож —
Все, что хотел он взять в дорогу
И что теперь уж не возьмешь.
В тетрадке вырезки и схемы
Уже, выходит, ни к чему, —
Нет, не ему пахать со всеми,
Пшеницу сеять не ему.
Печально дождик бьется в стекла.
Глядит малец из-под бровей:
«Земля как следует намокла б,
Для урожая нужно ей…»
…Пускай мальчишке отказали —
Годами вот не вышел он —
Пусть на попутном самосвале
Не он отправился в район,
Не мок в палатке, не печатал
В стенной газете слов: «Дадим!»,
Пусть не о нем грустят девчата,
И нету подвигов за ним, —
Но путь прожитый не напрасен:
Пусть мальчик мал — он сын страны,
Он своего дождется часа,
Своей работы и весны.
Наш путь вперед не прост, но ясен,
И всем нам хватит целины.

А. Вотинцев ГЕНКА

— Вы видели нового рабочего в бригаде Хамзина? — спросила меня табельщица Аничка Водовозова.

— Нет, не видел. А что?

— Да ничего? Совсем еще мальчишка!..

Вскоре мне пришлось пойти в эту бригаду. Плотники Хамзина ставили леса и опалубку перекрытия коксосортировки. Стучали молотки, звенели топоры, на складе лесоматериалов пилы выводили визгливые песни. Наматывая на барабан бесконечный трос, глухо урчала лебедка подъемника.

— Здравствуй, Хафиз! — обратился я к бригадиру.

— Здравствуй, здравствуй! — ответил Хафиз. Он вогнал топор в бревно, снял кепку, вытер пот со лба, протянул руку. — Здравствуй! Хорошо что пришла! Якши! Мала-мала говорить надо!

Хафизу — за пятьдесят, но он крепок, как дуб. Годы осыпали его голову сединой, изрезали лицо глубокими морщинами, а он все стучит да стучит топором… По-русски он говорит плохо, и речь его — смесь исковерканных русских и татарских слов.

— Хороша что пришла! — повторяет он и сразу переходит к делу. — Как будем работал? Скоба нет. Ходил склад. Кладовщик говорил — привезу. Не привез! Сукин сын. Скоба нет — работа стоит! Тебе надо его мала-мала накажи!

С топором в руке к нам подошел молодой, красивый Гайса, не слезая с лесов, вмешался в разговор Ахмет, скороговоркой сыпал слова Рафу. Мне порядком влетело от бригадира.

Когда страсти перекипели, я спросил Хафиза:

— У тебя в бригаде новый рабочий?

Лицо Хафиза расплылось в улыбке.

— Ага! Вчера Аначка приводил, говорил — бери своя бригада. Моя смотрел — якши малый, моя — бирал!

— Где он?

Хафиз поднял голову, осмотрел леса.

— Его верху! — сказал он и закричал: — Эй, малай!

— Что? — донеслось сверху, и стриженная под машинку белобрысая мальчишечья голова с большими глазами свесилась вниз.

— Николай Иванович звал! — крикнул Хафиз.

— Не спускайся, не надо! — сказал я мальчику. — Тебя как зовут?

— Геннадий.

— Давно у нас?

— Второй день.

— Как работа? Нравится?

— Нравится.

— Не тяжело, тебе?

— Мне? — его глаза выразили удивление. — Нет, не тяжело. Работа интересная. И он, — Геннадий показал на Хафиза, — все мне показывает, и Гайса тоже показывает.

Все заулыбались.

— Его хороший парень, — одобрительно сказал Хафиза. — Мала-мала работай, — хороший плотник будет! Он грамотный — газета вслух читает, письмо моя писал. Шибко быстро пишет. Ну ладно, хватит болтай…

И опять застучали молотки, зазвенели топоры…

Вечером Геннадий пришел в контору.

— Можно к вам?

— Заходи, Гена, заходи! Садись!

Он сел и с любопытством начал рассматривать развешанные на стенах схемы и планы, пачки чертежей на столах, ощупал глазами технические справочники. Его взгляд остановился на логарифмической линейке.

— Это что? — спросил он.

— Линейка.

— А для чего она?

— Считать. Это, брат, умная линейка: она и делит, и множит, и корни извлекает, и в куб возводит… все считает…

— Да ну? А можно ее посмотреть?

Я подал ему линейку. Он взял ее в руки, осмотрел со всех сторон, осторожно сдвинул с места бегунок.

— А как по ней считать?

Я объяснил. Он слушал внимательно, наморщив лоб.

— Обязательно научусь считать по линейке! — сказал он.

Вошла рассыльная и сказала, что меня вызывают.

— Я подожду вас, можно? — спросил Гена.

— Подожди. Только я не скоро приду.

— Ничего, я подожду.

Когда я вернулся, он сидел на том же месте и читал учебник строительных материалов.

— Что, интересно? — спросил я.

— Интересно!

Меня удивило, что он заинтересовался книгой, написанной жестким техническим языком.

— Что же ты там вычитал?

— А все интересно! Про кирпич — как его делают, и про дерево тоже интересно.

— Молодец! А ты ужинал?

— Нет еще.

— А в столовую ты не опоздаешь?

— Успею еще.

— Гена, — спросил я, — а где твои родители?

Он опустил голову и тихо ответил:

— Я — один. У меня никого нет.

— Как один?

— Мы в Ленинграде жили. Папа на заводе работал, корабли строил. Потом его на войну взяли, и он не вернулся… убили его… Я папу плохо помню, я тогда еще маленький был…

— А мама?

— Мама умерла… Заболела и умерла…

— А сестры, братья у тебя есть?

— Никого нет, я — один! Как мама умерла — меня в детдом взяли. Я шесть классов кончил, а потом в школу послали, на плотника учиться. Потом сюда привезли, к вам…

— А где живешь?

— В общежитии. У нас хорошо. Ребята, только шумят, читать не дают.

— А ты любишь читать?

— Люблю! А у вас есть книги?

— Есть.

— Вы мне дадите почитать? Вы не бойтесь, — я не запачкаю. Я всегда, прежде чем читать, оберну бумагой. Это еще мама меня приучила. Вы мне дайте книгу про корабли, как их строить надо?

— У меня таких книг нету. У меня все про бетон, да как дома строить. А про корабли — нету.

— А про бетон дадите?

— Дам.

— А когда?

— Да хоть завтра.

— А вы не забудете?

— Нет, не забуду.

— Вы на платке узелок завяжите, чтобы не забыть. Мама говорила, что папа всегда на платке узелок завязывал, чтобы не забыть что надо.

Я вынул из кармана платок и завязал узелок.

— Вот так, хорошо! — сказал Гена. — А завтра можно к вам зайти?

— Можно! Только днем-то мне некогда будет!

— А я вечером приду. Мне днем тоже некогда.

Гена встал, взял кепку.

— Я пойду! — сказал он. — До свидания!

Он ушел. Я слышал, как каблуки его ботинок пересчитали ступени лестницы.

Через окно я видел: он шагал по дороге, заложив руки за спину. «Совсем как взрослый!» — подумал я, и почему-то у меня мелькнула мысль, что, наверное, вот так же, заложив руки за спину, ходил отец Геннадия, инженер, который строил корабли…

Геннадий приходил ко мне почти ежедневно. Если удавалось, — я выкраивал час и мы разговаривали, если было некогда, — я без всяких стеснений выставлял его, он не обижался и уходил. Вопросам его не было конца, но больше всего он интересовался кораблестроением. Работал он хорошо, прилежно, и Хафиз часто говорил:

— Якши малай! Хороший голова!

В отношениях Хафиза к Геннадию я уловил что-то не совсем обычное. Он особенно старательно объяснял Геннадию секреты врубок и сопряжений, показывал, как грамотно подбить клин под стойку, как установить анкерный болт. Тыча узловатым пальцем в чертеж, он говорил:

— Ты смотри! Балка. Сверху смотри, считай, сколько сантиметра будет, меряй. Отсюда погляди — тоже мала-мала считай, метра меряй. Потом можно опалубка делай.

Или так:

— Ай, малай! Зачем сюда лишний гвоздь колотил? Его плохо! Ты думал: много гвоздь забивал — якши будет? Нет, плохо будет. Думай, считай нет: сто гвоздей забивай — плохо будет…

Однажды я наблюдал такую сценку. Расположившись на досках и бревнах, бригада обедала. Рабочие в большинстве приносили еду из дома: кто облупливал яички, кто пил молоко. Среди них сидел Генка и с аппетитом управлялся со здоровенной краюхой хлеба, запивая молоком. Хафиз вынул из своего узелка большую домашнюю лепешку и протянул ее Геннадию. Тот отказывался, но Хафиз настоял. Геннадий взял и съел лепешку. Хафиз оглянулся, увидел меня и как-то смутился.

Вечером он сказал мне:

— Его отец нету, мать нету. Наша бригада его смотри, мала-мала помогай, учи.

Геннадий много читал. И читал он не механически: все прочитанное надежно, надолго укладывалось в его памяти. По моей просьбе в библиотеке ему стали давать книги на мой абонемент, и он стал ходить туда два-три раза в неделю.

— Что это у вас за читатель появился? — спросила меня библиотекарша. — Не успеваем ему книги подбирать!

Однажды я сказал начальнику участка:

— Что с Геннадием делать будем? Ему учиться надо.

— Да, надо! Что же ты предлагаешь?

— Был я в техникуме. Директор сказал: «Приму, пусть сдает экзамены». Спрашивал Геннадия. Он говорит, что надо готовиться: в седьмой-то класс он не ходил. А работать и так быстро подготовиться к экзаменам у меня, говорит, пороху не хватит.

— Так. Дальше что?

— А дальше — вот что! Давай посадим Геннадия у меня в комнате, дадим ему книги и — пусть долбит. За два месяца он подготовится. Я за ним присмотрю.

— Так-то оно, так, да что он есть-то будет? Об этом ты думал?

— Думал. Назначим его на этот срок табельщиком или кладовщиком. Получит он сотни три в месяц, это, верно, не густо, но ничего, проживет.

— А кто за нарушение штатной дисциплины отвечать будет?

— Отвечать? Да мы с тобою и будем отвечать, кроме нас некому. Переживем как-нибудь, а мальчишка учиться будет.

Начальник долго думал, постукивая карандашом по столу. Потом рассмеялся:

— Кладовщиком, говоришь? Ну, что же, — согласен! Подпишу приказ!

У меня в комнате поставили стол, миром собрали учебники, и Геннадий начал заниматься. Он приходил в восемь часов утра, уходил вечером. Было составлено строгое расписание уроков, отменены беседы на посторонние темы.

Начались экзамены. Признаюсь, мы, взрослые, переживали их не меньше Геннадия.

Он сдал на круглые пятерки.

Завтра начало занятий в техникуме. Вечером в моей комнате стало тесно: пришел начальник, чинно уселись на стульях Хафиз, Рафу, Ахмет, с трудом приплелся старый Фатых, веселым смехом наполнила комнату Аничка. Пришел парторг Михаил Петрович…

Геннадий стоял у стола смущенный, озабоченный. Я смотрел на него и думал, что вчера он держал экзамен перед преподавателями, сегодня сдает экзамен перед нами, перед всем нашим коллективом… И еще я думал, что завтра уже не увижу его в этой комнате, за этим колченогим столом.

— Ну, что же, Гена! — сказал начальник. — Вот ты и уходишь от нас. Учись! Трудно будет — приходи к нам, поможем!

— Ты, Генка, нас не подводи! — затараторила Аничка. — Ты помни — мы за тебя всем комсомолом поручились, ты не подкачай!

Хафиз встал, подошел к Геннадию, положил руку ему на плечо.

— Ты, малай, хорошо работал, хорошо учиться надо! Понимал?

— Понял, все понял! Буду учиться хорошо! — ответил Геннадий.

— А кончишь, наверно, уедешь в Ленинград, корабли строить? — спросил я. — Это же твоя мечта.

Генка вспыхнул, тихо, серьезно сказал:

— Никуда я не поеду. Хочу здесь, с вами работать…

А. Гольдберг НАХОДКА Стихотворение

Спускается солнце на степи,
Кончается день трудовой.
Колодника ржавые цепи
Нашел тракторист молодой.
Застыли в молчанье ребята,
Кому-то глазами грозя.
И кто-то сказал: — Маловато
Мы ныне вспахали, друзья!
…Всю ночь пустовали палатки,
Не теплился свет в фонаре,
Но плугов стальных отпечатки
Упорно тянулись к заре.

Ю. Королькевич ЗЕРНО Стихотворение

Возьми,
возьми в ладонь зерно…
Такое теплое оно,
что ощутишь ты сразу,
вдруг
всю ласку материнских рук,
больших,
мозолистых,
и нежных,
нежнее сна,
нежней надежды,
нежней мечты,
любви нежней…
Спроси у совести своей:
чьей
теплотой напоено
пшеницы чистое зерно?
И вспомнишь ты…
…Бескрайность степи.
Машину тащит на прицепе
упрямый трактор сквозь буран.
И первый полотняный стан.
И за уши дерет мороз.
Вставать не хочется до слез.
Но ты встаешь
и рубишь дом
таким вертлявым топором,
что трудно удержать в руках.
Ползет поземкой в сердце страх..
А степь без края — широка.
А ветер мнет тебе бока.
И хочется бежать домой,
к заботам матери родной.
Но совесть говорит:
— Постой!
Хранишь ты на сердце билет,
а на билете чей портрет?
И ты воюешь с топором,
и рубишь первый в жизни дом.
Ты вспомнишь…
…Солнце горячей.
Под снегом лопотнул ручей.
Но к ночи кончилась подтайка.
Хватают зло за пальцы гайки,
хватают так,
что кожи нет.
Ты степь клянешь,
клянешь весь свет
и, ободрав на пальцах кожу,
по-злому думаешь:
— Дороже
здоровье мне
и жизнь моя,
чем эта с трактором возня!
Довольно!
Все!
Пора Домой!..
А совесть говорит:
— Постой!
Хранишь ты на сердце билет,
а на билете чей портрет?
И прилипают пальцы к гайкам.
И сбрасываешь ты фуфайку.
Ты вспомнишь…
…Зной все злей и злей.
Пот на губах все солоней.
За трактором хрустит ковыль.
И горло забивает пыль.
С трудом дается целина.
А степь молчит, раскалена.
И сердце просится домой,
туда,
где речка под горой
холодной плещется волной.
Но совесть говорит:
— Постой!
Хранишь ты на сердце билет.
А на билете чей портрет?..
И ты глотаешь пыль и пот,
И плуги рвут седой ковыль.
Спроси у совести своей:
чьей теплотой напоено
пшеницы чистое зерно?
И вспомнишь…
…Пелена дождей.
Вода
и грязь среди степей.
Буксует у машины скат.
И не вперед,
и не назад.
Вода с тебя вовсю бежит.
А в кузове зерно лежит.
И ты, сорвав с себя пальто,
под скат бросаешь.
И мотор,
напрягшись,
вытолкнул машину.
И вновь столбы проходят мимо.
И снова хочется домой,
в обратный путь,
в совхоз родной,
куда,
устав шального ждать,
к тебе переезжает мать.
А с нею едет и она —
товарищ,
друг,
любовь,
жена.
С груди ты достаешь билет,
глядишь на Ленина портрет.
Струится в бункере зерно,
твоим теплом напоено.

Я. Власов АКАДЕМИК И ГЕРОЙ

СЛАВНЫЙ ЮБИЛЕЙ

10 ноября 1955 года Шадринский драмтеатр был заполнен гостями не только из Курганской, но Омской, Свердловской, Новосибирской областей, Алтайского края и Москвы. Люди съехались сюда на торжественное заседание, посвященное 60-летию колхозника артели «Заветы Ленина», директора опытной станции при колхозе — Терентия Семеновича Мальцева.

Директор Курганского сельскохозяйственного института т. Бугаев подробно рассказывает о замечательном пути, пройденном юбиляром — от сына крестьянина-бедняка до выдающегося ученого, известного теперь не только в нашей стране, но и за ее пределами.

Оглашается Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении Т. С. Мальцеву звания Героя Социалистического Труда. Юбиляра приветствуют и поздравляют секретарь Курганского обкома КПСС, представители Алтайского крайкома партии, трудящиеся Новосибирской, Тюменской, Свердловской и других областей, сельхозартели «Заветы Ленина». Ему вручается Почетная грамота Курганского облисполкома, большое количество почетных адресов, ценные подарки. В его адрес поступило более 150 поздравительных телеграмм, в том числе от Совета Министров РСФСР, Министра сельского хозяйства СССР, академика Т. Д. Лысенко, от колхозов, совхозов, машинно-тракторных станций, научных учреждений страны.

На трибуну поднимается Терентий Семенович. Взоры присутствующих устремляются на этого высокого, сутуловатого человека с мягким, типично русским лицом, без бороды и усов, с крупными чертами и большими светлыми глазами. В его густых темных волосах, зачесанных назад, заметны первые серебряные нити.

Что-то горьковское, близкое чувствуется в несколько угловатой фигуре Мальцева, в его светлом и ясном взгляде. Он обладает необыкновенной одаренностью, неуемной пытливостью ко всему окружающему и неутомимой жаждой к новым знаниям, несмотря на свой уже преклонный возраст. Терентий Семенович взволнованно благодарит партию, ее Центральный Комитет и Советское правительство, которые помогли ему, рядовому советскому крестьянину, овладеть марксистско-ленинской наукой о законах развития природы и общества. Он благодарит своих односельчан-колхозников, которые доверили ему самое ценное — землю и неустанно помогают ему в поисках путей к высоким урожаям.

Зал тепло рукоплещет выдающемуся новатору колхозной земли.

МАЛЬЦЕВСКИЙ САМОУЧКА

Тяжелым и безрадостным было детство Терентия Семеновича. На низеньком отлогом пригорке речки Канаш раскинулась деревня Мальцево. Рядом с двухэтажными домами и каменными кладовыми богатеев приютились жалкие лачуги бедняков. Кучка кулаков владела половиной земли, а третья часть хлеборобов была безлошадной. На одной из трех улиц стояла ветхая, крытая щепами, избенка Семена Мальцева, с оконцами, заклеенными бумагой и затыканными тряпьем. Вокруг — повалившийся тын, сарай и пригон для лошади и коровы.

Семилетний Тереша, одетый в лохмотья с отцовского плеча, бегает во дворе. Хорошо здесь — за сараем, на солнышке. На голых ветвях черемухи неугомонно чирикают воробьи. Ослепительно сверкает только что выпавший снег. Мальчик с увлечением занят любимой игрой: тонкой длинной палочкой он старательно выводит буквы и целые слова — «у миня бумаги нету. егорку дали фшколе книшку петка деретца».

Буквы большие, раскарячистые, смешно валятся во все стороны, цепляясь друг за друга. Однако каждая вновь написанная буква приводит в неописуемый восторг; большие голубые глаза Терешки светятся радостью. Вот ежели бы руки да ноги не мерзли, можно писать целый день.

Окоченевший от холода Тереша возвращается в избу. Под порогом теленок, в переднем углу стоят кросна́, на которых ткут холст. Мамка возится у шестка. Тереша лезет на печку. Там у него припрятаны береста и уголек. Здесь тепло, жаль только — на бересте мало помещается букв.

Под вечер Тереша снова выходит на улицу. Там его ждет Федька — первый друг и приятель, который уже ходит в школу. У Федьки есть книжка с картинками, тетрадка и карандаш, и еще такая доска, на которой особой палочкой можно писать сколько хочешь, как на снегу: напишешь, сотрешь и опять можно писать.

Но тятька и мамка не любят Федьку и его отца, говорят, что Федька «мирской» — православный, отец его курит табак и пьет чай, молятся они кукишем. Терешины тятька и мамка «двоеданы» — старообрядцы. «Мирские» — все нехорошие, с ними вместе нельзя ни пить, ни есть — грешно. Но ведь Федька — хороший, не дерется, показывает Тереше буквы.

Друзья встретились. Федька рассказал про школу, показал, как пишутся цифры. А потом они долго перегоняли глызку.

Дома Терешу ожидал ужин из картофельной похлебки и черного хлеба.

— Ешь да ложись, спи, — говорит мамка.

— Нет, я спать не хочу, дождусь тятьку, он опять расскажет про теплые страны.

Семен Мальцев с полуночи ушел на работу. Он поденно молотил у кулака Прокопия Потаповича. С полуночи до позднего вечера бьют цепом батраки по тяжелым снопам. Это страшно утомительная работа. Даже такой широкоплечий и сильный мужик, как Семен Мальцев, приходит домой поздним вечером, шатаясь от усталости.

— Тереша, ты еще не спишь? — спросит отец, входя в избу и снимая чекмень. Он горячо любил единственного сына, с трех лет живущего с мачехой.

— Тебя жду, тятя. Расскажи про теплые страны.

Семен Мальцев восемь лет отслужил в царской армии. Был он в Туркестане и часто рассказывал сыну об этой солнечной стране, о нравах и обычаях тамошних жителей, о жестокости офицеров, тяжелой доле солдата. Сын слушал отца с затаенным дыханием. Детская фантазия рисует Тереше новый, сказочный мир, который существует где-то далеко… И мальчику хочется узнать о нем все больше и больше. Но отец устал, а в полночь ему снова идти на гумно — молотить кулацкий хлеб.

— Тятя, а я пойду в школу?

— Что ты мелешь?! — строго отвечает отец. — О школе не смей и думать. Эта школа «мирская», туда грех ходить.

— Тятенька, отпусти!

Федька тоже учится.

— Грамота мужику не нужна, — твердо говорил Семен, укладываясь рядом с сыном на полатях. — Ты думай, как бы побольше робить. Вот вырастешь, женю тебя… Заведем вторую лошадь, может дадут еще землицы… справимся, поставим новую избу…

Но не удалось Семену Мальцеву «справиться». Однажды летом, когда маленький Тереша сидел на улице и по обыкновению писал на песке, подошла к нему женщина.

— Вот какой грамотей! — удивилась она. — На бумаге надо писать, а не на песке, — и погладила его вихрастую голову.

Тереша сказал, что у него нет ни карандаша, ни бумаги, что в школу его не пускают, а учиться ему шибко хочется.

— Постой, парень, кажется, у меня карандаш есть, — и она подарила Тереше маленький огрызок карандаша. Это событие он запомнил на всю жизнь.

Как-то Федька сказал своему другу:

— Айда к нам в школу… Тихонько, вечерком, когда стемнеет. Отец не узнает. А учитель, он хоть строгий, но хороший, тебе книжку даст.

— А не врешь? — Тереша стоял с широко раскрытыми глазами. — Нет, тятька заругается…

Но жажда знаний была сильнее страха наказания, и Тереша решился пойти в школу. Учитель удивился просьбе мальчика, но книжку дал. С трепетным волнением мальчик возвращался домой. У него в руках была книжка сказок, и Тереша с увлечением прочел ее. Потом он принес вторую книжку, третью. После сказок учитель дал рассказы, а потом и научные книжки, в которых описывалось, отчего происходит дождь, снег, гром, молния. Перед ребенком открывался новый, бесконечно интересный мир. И чем больше Тереша читал, тем больше тянуло его к книге.

Однажды отец захватил его с книжкой, очень рассердился и строго наказал сына.

Но Тереша книжек не бросил. В школе он не учился ни одного дня, но в девять лет уже бойко читал и писал и скоро прослыл по деревне грамотеем.

— Счастье другим отцам, — с горечью говорил Семен Мальцев, — у них ребята о книгах не думают.

Всполошившись не на шутку, отец пошел за советом к кержацкому начетчику. Тот заинтересовался Терешей и решил принять в его судьбе «горячее участие».

— Приспособим его в молельню.

Отец купил Тереше «псалтырь», и мальчик вскоре выучил его наизусть. Но «приспособить» мальчика к поповским делам так и не удалось.

Суровая школа жизни окончательно сформировала мировоззрение мальцевского самоучки. В 1916 году отец провожал сына в царскую армию.

А в январе 1917 года часть, в которой служил Мальцев, попала в немецкий плен. Здесь, в лагерях для военнопленных, за колючей проволокой, на тяжелых изнурительных работах, в тайных кружках русских солдат, впервые узнал Мальцев о большевиках, о Великой Октябрьской социалистической революции. Перед Терентием Семеновичем открылся новый, до сих пор неведомый мир.

НА ШИРОКОЙ ДОРОГЕ

Вернувшись домой в 1921 году, Терентий Семенович принялся за хозяйство. Он много читает сельскохозяйственной литературы, заводит знакомство с агрономами, завязывает переписку с редакциями газет и журналов. Покончить со старыми способами земледелия, с нищенскими урожаями — вот какую задачу ставит перед собой Мальцев.

Первым в деревне он начинает применять раннюю весеннюю подборонку с целью задержания влаги, углубление пахотного слоя, сортирование семян, применение лапчатой бороны для борьбы с сорняками и другие агротехнические приемы. На маленькой грядке своего огорода опытник проводит испытание и изучение различных сортов зерновых культур.

В 1925 году Мальцев организует первый в Шадринском округе сельскохозяйственный кружок, члены которого в складчину приобретают сельскохозяйственные машины. А в 1930 году по почину членов кружка во главе с опытником организуется колхоз «Заветы Ленина». Терентий Семенович становится колхозным полеводом.

Вот только здесь, в колхозе, и началась настоящая научная деятельность Мальцева. В 1931 году он побывал в г. Козлове (ныне Мичуринске) у великого преобразователя природы И. В. Мичурина. Три дня пробыл Терентий Семенович в гостях, а сколько нового узнал за это короткое время! Тогда и родилась у зауральского опытника мысль, которая больше уже никогда не давала ему покоя: научиться применять метод Мичурина в зерновом хозяйстве для выведения новых сортов яровой пшеницы. И следующей весной он впервые на опытном участке колхоза проводит скрещивание различных сортов яровой пшеницы, а еще через год высевает свои первые гибриды и становится селекционером.

В 1935 году Мальцев избирается делегатом II Всесоюзного съезда колхозников-ударников и встречается с академиком Т. Д. Лысенко, который дружески беседует с опытником, дает ему ценные советы, а главное, подсказывает, как надо учиться, овладевать марксистско-ленинским диалектическим методом, без которого нельзя успешно распознать тайны жизни, нельзя переделывать природу.

И колхозный полевод начинает изучать марксистско-ленинскую философию. Он читал «Анти-Дюринг» и «Диалектику природы» Ф. Энгельса, с особо страстным увлечением — ленинский труд «Материализм и эмпириокритицизм». Он находит твердую почву под ногами: нет в мире ничего непознаваемого, а есть еще непознанное. И он, Мальцев, не пожалеет своих сил, чтобы познать побольше из того, что еще не познано.

С новой силой закипела работа в колхозной хате-лаборатории. С весны до осени, с восхода солнца до темна Терентий Семенович в бригадах, босый, закатав штаны до колен, бегает от одного участка к другому, руководит полевыми работами. На его опытном участке испытывается более тысячи сортов яровой пшеницы, вики, нута и других зернобобовых.

В эти годы Т. С. Мальцев работал и успешно применял в своем колхозе целый комплекс агротехники, обеспечивающей ежегодные высокие урожаи при самых неблагоприятных природных условиях. Опытник правильно определил, что главная и самая ценная зерновая культура Зауралья — пшеница. В колхозе широко стали применять черный пар для уничтожения сорняков и накопления влаги в почве.

Мальцев оригинально разработал способ борьбы с одним из самых злейших сорняков — овсюгом. После ранней весенней подборонки поле остается не засеянным. Как только наступает тепло, оно покрывается густой щетиной всходов овсюга. Тогда пускают культиваторы, уничтожают овсюг и пускают сеялки.

Мальцев отлично изучил почвенно-климатические условия колхоза. Лето здесь сравнительно короткое, очень часто засушливое. Ранние посевы попадают под июньскую засуху. Растение, страдая от недостатка влаги, быстро «стареет» и выбрасывает тощий колосок. В первой декаде июля выпадают дожди, но они уже не могут поправить дело. Поздний же посев может погибнуть от ранних осенних заморозков, которые иногда начинаются в конце августа.

Вот почему надо сеять в лучшие агротехнические сроки в почву с большим запасом накопленной влаги, чистую от сорняков. Сокращению сроков посева помогает применение двух сортов яровой пшеницы — позднеспелого и скороспелого. Если весна ранняя, сухая, то большую часть пшеницы можно посеять позднеспелым, наиболее урожайным сортом. При запоздалой, сырой и холодной весне — увеличить посев скороспелым сортом.

В 1939 году Т. С. Мальцева приняли в члены Коммунистической партии. Он неустанно и повседневно учится, изучает Маркса, Энгельса, Ленина, Дарвина, Тимирязева, Вильямса, читает художественную литературу.

На его рабочем столе стоит фотография, на которой он снят в 1937 году вместе с Т. Д. Лысенко. На оборотной стороне ее написано:

«Вы настоящий мыслитель-биолог. Много сделали Вы для практики, еще больше Вы сделаете и для теории в сельскохозяйственной науке.

Любящий Вас Т. Лысенко».

Слова академика полностью подтвердились. За выведение нового, улучшенного сорта яровой пшеницы Мильтурум-553-С Мальцеву присуждена Сталинская премия. В том же 1946 году он впервые избран депутатом Верховного Совета СССР, а затем избирается во второй и третий раз. Ныне Т. С. Мальцев — почетный член Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина.

Тесными узами колхозный ученый связан со своим народом. Он ежегодно получает тысячи писем со всех концов страны.

НОВАЯ СИСТЕМА ОБРАБОТКИ ПОЧВЫ И ПОСЕВА

27 лет существует колхоз «Заветы Ленина». За это время бывали всякие годы — сухие и «мокрые». Но не было еще случая, чтобы артель не выполнила своих обязательств по хлебосдаче государству или не обеспечила бы колхозников хлебом, а посевную площадь — семенами.

Больших успехов в борьбе за урожай новатор добился благодаря упорной борьбе против косности и рутины, против сторонников старого.

Шла весна 1948 года, колхоз только начинал сев. В первой декаде мая участок в 450 га был подборонен. Ожидались всходы овсюга. Предполагалось уничтожить их путем культивации, а затем засеять пшеницей. Чинуши и бюрократы, для которых важен был не урожай, а сводка о досрочном завершении сева, принудили председателя колхоза немедленно засеять этот участок. Понятно, что сорняки загубили пшеницу. На этом поле собрали только по 4 центнера с гектара.

Но Мальцев выделил на участке два небольших клочка в несколько гектаров, на которых тощие всходы пшеницы, заглушенные буйным овсюгом, были продискованы, уничтожены и после этого опытник снова произвел посев, но уже по своему методу. Здесь он получил урожай по 19,5 центнера с гектара, то есть в 5 раз больше, чем при посеве по старой, шаблонной агротехнике. Получив такие результаты, Мальцев написал об этом в Центральный Комитет партии. Его поддержали. Постановление Центрального Комитета партии и решение правительства об организации Шадринской опытной станции при колхозе «Заветы Ленина» создали для новатора самые лучшие условия в его работе. Как раз в это время стали оформляться теоретические положения новой системы обработки почвы и посева, и Мальцев приступил к практической их проверке.

Еще в 1943 году, проводя большой и разносторонний опыт по борьбе с овсюгом, Терентий Семенович произвел посев на небольших участках без пахоты, по взлущенной почве с осени и по весенней лущевке. Результаты поразили его. Урожай здесь был выше, чем по зяби и весновспашке.

Другой мог бы пропустить такой случай без внимания. Но не таков Мальцев. Он стремится выявить причину, почему урожай по дискованию выше, чем по зяби и весновспашке? Он подмечает и ряд других интересных фактов на полях колхоза. Так, в 1948 году, когда летом 50 дней не было дождя, часть посевов, особенно там, где почва была очень рыхлой, стала подгорать. А рядом, на дороге, росла и нормально развивалась совершенно зеленая пшеница. Оказалось, когда весной агрегат сеялок переводили с одного участка на другой, семяпроводы случайно не были закрыты и пшеницу посеяли на дороге.

Кто из хлеборобов, агрономов, научных работников не видел такого явления! Но никто на это никогда не обращал внимания. Мальцев же глубоко задумался. Он взял лопаточку, откопал несколько стеблей на поле и на дороге. В первом случае почва потеряла структурное строение: у растений корней меньше, они, находясь в мягкой распыленной почве, не смогли брать влагу из нижних слоев. Во втором случае почва была структурной, у растений корней больше, они уходят глубже.

— Чем больше живу, учусь, познаю, тем больше убеждаюсь, как я мало знаю! Как жаль, что у меня нет образования! — однажды заметил Мальцев.

И он снова перечитывает труды корифеев науки. В трудах великого русского ученого Д. И. Менделеева он встречает высказывания о том, что в земле

«…корни свободно проникают без всякой механической обработки».

Для чего же люди веками пашут землю? Менделеев отвечает: для уничтожения сорняков, чтобы облегчить доступ воздуха в почву, лучше заделать семена, правильнее распределить почву и влагу на поле.

Оказывается, что много веков тому назад римлянин Плиний писал в своей «Естественной истории»:

«Сеять же бобы и вику по непаханной земле — это значит экономить труд».

Все это очень интересно! И Мальцев штудирует сочинения В. Р. Вильямса.

«…Стремление придать верхнему горизонту пахотного слоя прочную комковую структуру посредством обработки есть стремление достигнуть недостижимого».

Василий Робертович утверждает, что однолетние травянистые растения всегда разрушают структурность почвы и ни при каких обстоятельствах не могут ее восстановить и что восстановить структурность можно только введением в севооборот многолетних трав.

Много бессонных ночей проводит колхозный ученый над книгами, много размышляет над высказываниями виднейших ученых.

Почему однолетние растения не могут, а многолетние могут создавать структурность почвы? Какая тут разница? В чем она? Многолетние растут в иных условиях: почва не пашется. Однолетние же всякий раз засеваются по снова взрыхленной почве, когда в нее свободно проникает воздух, и корни их, потом вывернутые кверху, минерализуются и вымываются.

Нередко, встревоженный этими вопросами, он встает с постели, включает свет и опять садится за книги. Деревня спит. Ни огонька! Ни звука! Даже собаки не Лают. Хорошо читается и думается в эти часы.

Интересно и мудро сказал И. В. Мичурин:

«Мои последователи должны опережать меня, противоречить мне, даже разрушать мой труд, в то же время продолжая его, и только из такой последовательно разрушаемой работы и создается прогресс».

Да, только так и можно двигаться вперед! Мичурин призывает к творческому освоению его колоссального научного наследства!

В декабре 1948 года Мальцев выезжает в Москву. Для него дорога, даже самая длительная, не скучна. В дороге можно несколько отдохнуть, а главное — о многом подумать. И он думал. А что, если однолетние растения поставить в те же условия, как и многолетние? То есть не пахать почву. Но как сеять? Пахать под пар, а потом несколько лет применять лишь поверхностную обработку почвы? Тогда корни и однолетних будут создавать структурность, плодородие почвы. Иначе и быть не может!

Так постепенно складывались у Мальцева новые теоретические выводы. И если раньше он часто делал их уже в результате своих опытов, то сейчас уверенно закладывает свои новые опыты после того, как его теоретические взгляды в основном уже сложились. Марксистско-ленинское учение об объективности законов природы помогло колхозному ученому сделать эти выводы. Нельзя отменить зиму и засуху, но надо приспособиться к ним.

Осенью 1949 года в колхозе «Заветы Ленина» впервые вместо зяблевой пахоты на землях, чистых от сорняков, на площади в 450 гектаров производится лущение стерни дисковыми лущильниками. Весной следующего года, после закрытия влаги, на этой площади был произведен посев без пахоты. Практика полностью подтвердила теорию. Лето было богатое осадками. Вызревание посевов на парах затянулось, кое-где пшеница вылегла. На лущевке она прочно стояла, созрела раньше, а урожай был от 20 до 40 центнеров на гектар. В последующие годы в колхозе смело стали заменять зяблевую пахоту лущевкой.

В это же время зародилась мысль и о глубокой вспашке пара на 50—60 сантиметров плугами без отвала, которая так же успешно была осуществлена. Сначала ее производили обычными тракторными плугами, отнимая от них отвалы. Позднее, по просьбе Терентия Семеновича, на заводе были изготовлены специальные плуги без отвалов с несколько измененной стойкой.

Одновременно создавались и другие новые почвообрабатывающие орудия.

Мальцев заметил, что предпосевная обработка дисковыми культиваторами образует слишком глубокий и рыхлый верхний слой, который в засушливые годы глубоко просыхает и задерживает поступление влаги к корням из нижних слоев почвы. Получается странное положение: посев страдает от недостатка воды в то время, как под ним, в нижних слоях почвы, накоплен большой запас влаги. И опытник сконструировал свою лапчатую борону, которую колхозники называют «Смерть овсюгу», а применение этих борон — «артиллерийской подготовкой», начисто уничтожающей сорняки и подготовляющей поле для посева.

Мальцев немало задал работы конструкторам сельскохозяйственного машиностроения. Так, у него давно родилась идея создать почвообрабатывающий комбайн — такое широкозахватное орудие, которое может, не оборачивая пласта, рыхлить почву на любую глубину, в пределах 50—60 сантиметров, и одновременно выбирать из нее крупные посторонние предметы, вносить удобрения и семена. Он говорит:

— Земледелию коммунизма нужен свой инвентарь, построенный на иных принципах, чем у нынешних почвообрабатывающих орудий, прадедом которых был плуг эпохи рабства.

Много важных изменений внес Мальцев в конструкцию уборочного комбайна, особенно увеличения объема соломокопнителя.

Терентий Семенович разработал и новые севообороты с укороченной ротацией.

Научные работники подсчитали, что применение новой системы обработки почвы и посева на 44 процента снижает себестоимость центнера зерна, производительность труда повышается на 43 процента против обычного. Сейчас Мальцев пришел к выводу, что достаточно глубины вспашки 30—35 сантиметров, это еще более уменьшит себестоимость центнера зерна.

НОВОЕ ПОБЕЖДАЕТ

7 августа 1954 года в деревне Мальцево царило необычайное оживление. И по улицам, и около нескольких десятков палаток, выстроившихся правильными рядами за околицей, где сооружалась тогда электростанция, и во дворе школы — всюду можно было видеть группы людей. Вон поблескивают на солнце около сотни легковых автомашин различных марок, десятки грузовиков, множество автобусов.

В этот день в Мальцево приехали более тысячи гостей со всех концов страны: из Алтая и Казахстана, из Ставрополя и с Поволжья, из Крыма и Херсонщины, из Челябинской, Свердловской, Тюменской областей и из всех районов Курганской области.

В 10 часов утра гости собрались в наскоро сооруженном огромном брезентовом зале, который своей высотой соперничал с новенькой двухэтажной школой.

За столом президиума члены Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза и колхозники, академики и председатели колхозов. Открывается Всесоюзное совещание по изучению новой системы обработки почвы и посева, разработанной Шадринской опытной станцией при колхозе «Заветы Ленина», созданной по решению ЦК КПСС. Впервые такое совещание собирается в колхозе. Да оно и понятно, участники его обсудят такие вопросы, которые поставлены и доказаны на полях мальцевского колхоза, а их не свернешь, не уложишь в портфель и не увезешь в Москву.

На трибуну поднимается полевод колхоза «Заветы Ленина» и директор единственной такого рода в стране опытной станции Терентий Семенович Мальцев. Он склоняется над конспектом, потом рывком поднимает голову, смотрит в притихший зал, делает жест рукой и начинает доклад.

По общему мнению присутствующих ученых-агробиологов, крупных партийных и советских руководителей, журналистов и колхозников, доклад Мальцева, его убедительные доводы потрясли всех. Седовласые ученые и колхозники слушали доклад колхозника, ставшего ученым нового типа, с необыкновенным вниманием и интересом: говорил человек, пришедший в науку от практики, сливший ее воедино с наукой.

Мальцев докладывал о новой системе обработки почвы и посева, оснащенной совершенно новой агротехникой. Дело было не в частных поправочках, а в коренном изменении того, к чему люди привыкли веками, в полном потрясении основ старого и замене его новым.

Веками наука считала, что однолетние зерновые культуры истощают почву, уменьшают плодородие и что восстанавливать ее можно только путем посева время от времени многолетних трав.

А Мальцев утверждал, что земля оскудевает не от урожая, а от частых перепашек. Урожай же не только не уменьшает плодородия почвы, но, наоборот, увеличивает его, так как растения берут из земли меньше, чем дают ей. Иначе не было бы и почвы, которая создана миллионами поколений растений в течение веков. Почва, как и вселенная, не нуждается в отдыхе.

Так колхозник Мальцев поправил, дополнил, развил учение Вильямса, доказал, что плодородие почвы создают не только многолетние растения, но и однолетние и что речь должна идти не о восстановлении, а о непрерывном нарастании, Так сказать, расширенном воспроизводстве плодородия.

Это открытие родилось не в тиши кабинета, а возникло из колхозной практики, оно не было плодом догадки или случайной находкой. Оно было строго и научно обосновано.

Как создавалась почва? Путем вечного отмирания растений и разложения их стеблей на поверхности земли и корней там, где они росли. Надо перестать пахать каждый год, прекратить насильственное нарушение объективного закона, в силу которого плодородие создается лишь в том случае, если корни и стебли растений отмирают и разлагаются там, где они растут. А ведь хлеборобы до сих пор заботились только о том, как бы нарушить этот закон!

— Все это так просто! — воскликнул один ученый, прослушав доклад Мальцева.

И самое убедительное: все теоретические положения подтверждались практикой колхоза «Заветы Ленина», урожаями по 20—30 центнеров с гектара по непаханной почве в течение 3—4 лет подряд. И не только в этом колхозе, а во всем Шадринском районе, в десятках других колхозов Курганской области.

«Первоклассный биолог и теоретик», — сказал о Мальцеве на совещании его учитель Т. Д. Лысенко — президент Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина.

Более 30 лет неутомимого труда отдал Т. С. Мальцев поискам путей к высоким урожаям. Они не были для него безмятежными, а прошли в беспрестанной борьбе с рутиной и косностью, тупостью и жестоким сопротивлением старого и отживающего. И всегда он черпал свои силы в непоколебимой вере в победу нового, в победу марксистско-ленинской науки. За последние годы колхоз «Заветы Ленина» посетили несколько членов Президиума Центрального Комитета КПСС, а незадолго до совещания — первый секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущев.

Доклад окончен. Зал содрогается от грома рукоплесканий. А после перерыва участники совещания поехали на поля. Там их ожидало как бы продолжение доклада, наглядная иллюстрация к нему: не диаграммы и сводки, а живой урожай на полях колхоза.

Привольно раскинулись тучные нивы среди дремлющих на солнце березовых рощ. Типичный зауральский пейзаж. Длинной вереницей, более чем на километр, растянулся на дороге, вьющейся среди изумрудных массивов зреющих хлебов, этот невиданный поезд автомашин, окутанный пылью.

Вот передняя машина остановилась. Из нее вышел Терентий Семенович. Подтягиваясь к ней, останавливаются и остальные. Гости выходят и восторженно смотрят на открывшуюся перед ними картину. Безбрежное море царицы полей — пшеницы. Напоенное солнцем, оно плещется и шелестит от ветра. Гости трогают колосья, вымолачивают на ладонях уже зреющее зерно и пытаются определить урожай. У всех у них: и у коренных хлеборобов, и у представителей науки, и у партийных работников в этом богатый опыт.

— Центнеров двадцать пять, не менее, — говорит один.

— А то и все тридцать, — добавляет другой. — На пару наверное посеяны.

— Это поле не пахано с 1951 года, — громко возвещает репродуктор, установленный на специальной автомашине.

Мальцев, взяв в руку портативный микрофон, рассказывает о том, как создавался этот урожай.

Вот уже третий год участок не пахали, а проводили только поверхностную обработку. В 1950 году, когда поле принадлежало колхозу имени Ленина, Ольховского района, влившегося потом в артель «Заветы Ленина», тут красовались все сорняки, какие только есть в Зауралье. А пшеница дала урожай по 4 центнера с гектара. В 1951 году оно паровалось по новому, мальцевскому способу и его точно подменили: сорняки исчезли, урожай почти удесятерился. И так третий год подряд.

— Это самый убедительный довод в пользу новой системы обработки почвы и посева, — говорит украинский колхозник своему соседу из Алтая. — Надо будет и нам ее применить.

— Да, это лучший агитатор! — подтвердил алтаец.

Мальцев особой трубкой берет почву и показывает ее гостям. И все видят антрацитовый блеск черной земли, которая стала структурной, мелкокомковатой. Распыление, получившееся в течение частых перепашек, исчезло.

Гости осматривают чистый, без единой травинки пар, в который, как в масло, деревянная палка углубляется на полметра. Они наблюдают пахоту плугом без отвала, рассматривают дискованные лапчатые бороны, кольчатые катки, бороны с ножевидными зубьями и другие, новые, нигде еще не виданные орудия обработки почвы, созданные Шадринской опытной станцией.

— Все это до крайности просто и талантливо, — заметил после осмотра Т. Д. Лысенко.

А кругом снуют озабоченные кинорепортеры. Несколько десятков журналистов, видных советских писателей торопливо делают записи в своих блокнотах.

— Этот колхоз — народный университет! — воскликнул директор какой-то машинно-тракторной станции.

И это верно! Только за последние два года здесь побывало более двух тысяч экскурсантов со всех концов страны.

И как бы подтверждая то, что науку творит народ, а ученые только обобщают опыт масс, кругом на полях в это время работали колхозники. Они сегодня были безгранично горды за своего колхозного новатора Т. С. Мальцева, которого всегда поддерживали и которому всегда верили, ибо с ним они никогда не были без урожаев.

Заботясь о всенародном деле подъема целинных и залежных земель, Т. С. Мальцев заложил интересный опыт на полях Шадринского конесовхоза. Своей целины в колхозе «Заветы Ленина» не оказалось. Несколько гектаров целинной земли в конесовхозе он обработал по-своему: не стал ее пахать, а сделал только поверхностное рыхление. Урожай в первый год был не хуже, чем на целине, вспаханной на 22 сантиметра с предплужником. Зато состояние почвы, обработанной по-мальцевски, более структурное. Это значит, что запас плодородия здесь со временем не только не выпашется, не уменьшится, а станет еще больше.

Открытие Мальцева сделало бы честь любому ученому. Всех поражает его необыкновенная скромность. Ни в своем докладе, ни в беседах в поле, он ни разу не сказал: «я открыл», «моя система», «мой метод». Он говорит: «наша станция», «мы думаем», «в нашем колхозе». Весь свой поистине богатырский труд он сливает с трудом народа, с титаническими подвигами Коммунистической партии.

И еще одно важное обстоятельство. Мальцев — враг всякого шаблона. А поэтому призывает всех творчески применять новую систему обработки почвы и посева, не копировать слепо опыт колхоза «Заветы Ленина», а строго учитывать особенности местного климата, почвы, высеваемых культур.

Участники совещания посетили и другие колхозы Шадринского района. Были в Понькинской МТС. И всюду они убеждались, что на полях, обработанных по-мальцевски, растет чудесный урожай. Нет, не упрощением, не примитивом является то, что создается на шадринской земле; это — сложная и стройная новая система обработки почвы и посева!

Старое, как известно, не уходит со сцены без борьбы, оно еще цепляется, старается удержаться. Совещание в Мальцево показало блестящую победу нового над старым. Это была награда новатору за все его труды, невзгоды и переживания, порой прямую травлю, которую он претерпевал в течение многих лет от приверженцев старого, от чинуш и бюрократов.

И он, достойный этой награды, подлинный Мичурин в зерноводетве, неутомимый искатель, немало утомленный в дни совещания, но радостный и помолодевший, был счастливейшим из счастливых советских людей.

Впрочем, у Мальцева в этот момент не было и тени самоуспокоения. Он знал, что разработка новой системы еще не закончена, она только начата. И в его голове рождались новые дерзновенные творческие планы дальнейших работ.

СЕГОДНЯ И ЗАВТРА

За эти годы новая система обработки почвы и посева широко изучается в различных зонах страны. Опытные станции при колхозах, так же как в д. Мальцево, организованы на Украине, в Молдавии. К посеву 1957 года в стране по-мальцевски обработано свыше двух миллионов гектаров. Книга Т. С. Мальцева «Вопросы земледелия» вышла в Москве, а объемистый том «Через опыт — в науку» дважды издавался в Кургане.

В речи на Всесоюзном совещании комсомольцев и молодежи, отличившихся на освоении целинных и залежных земель, 21 января 1956 года Н. С. Хрущев сказал:

«Надо, товарищи, о системе ведения сельского хозяйства на целинных землях подумать. Очень интересная система Мальцева»

(«Правда» за 22 января 1956 г.).

По сообщениям печати, всюду, где эта мальцевская система применяется, на целинных землях в Казахстане и на Алтае она дает хороший результат.

Большой интерес работа Мальцева вызвала и за границей. Новатор-ученый получает письма из Китая, Чехословакии, США и других стран.

* * *

Тихое утро. И деревья, и земля, кровля построек припудрены изморозью. Но вот поднялось солнце, изморозь исчезла, стало по-летнему тепло.

В полях утихает неугомонный грохот машин. С каждым днем все исчезает и исчезает желтая пожня и все больше становится необозримый пласт черной земли, которую готовят труженики деревни под урожай будущего года.

То и дело снуют грузовики, доверху наполненные зерном, картофелем, овощами. Неумолчно стучат топоры: заканчивается строительство скотных дворов.

Быстроногий «ГАЗ-69», плавно скользя, мчится по мальцевским добротным дорогам. Ласково пригревает солнце погрустневшую природу. Черемуха и тополь уже уронили свой роскошный летний наряд и стоят обнаженные, стыдливо прижимаясь друг к другу. Неумолимый октябрь дерзко срывает последние изумрудные и золотисто-пурпурные одежды с березы и осины.

— Я — больше колхозный полевод, чем директор опытной станции, — рассказывает Терентий Семенович. — В кабинете редко бываю.

Да, трудно представить Мальцева — этого неутомимого опытника и искателя — сидящим в кабинете за составлением каких-либо инструкций. Его привыкли видеть шагающим по полям, где он маленькой лопаточкой ковыряет землю и долго, внимательно рассматривает ее на ладони; или метровой остроконечной палкой измеряет глубину вспашки; или рассматривает созревающий колос пшеницы, зерно; или, наконец, откапывает и изучает корни растений, а потом беседует с бригадирами, трактористами, прицепщиками там же в поле, на стане, а чаще всего в борозде, у трактора, комбайна.

На одном предвыборном собрании в деревне, где избиратели встречались со своим кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР Т. С. Мальцевым, выступил председатель колхоза и сказал:

— Надо просить Терентия Семеновича, чтобы он оставил работу в своем колхозе и ездил бы как инструктор по всем колхозам и учил нас, как надо выращивать высокий урожай.

Терентий Семенович справедливо ответил:

— Если я, товарищи, буду ездить по колхозам учить, то мне нечему будет и учить.

В пути Мальцев рассказывает о том новом, над чем сегодня работает творческий коллектив станции и над чем он будет трудиться завтра.

Из всех особо злостных сорняков упорно не сдаются полевой овсюг и березка (вьюнок). Овсюг удается заманить на майский солнцепек и уничтожить одним ударом. Пырей можно за одно лето начисто разгромить беспрерывной канонадой дискований в пару. Путем осады в течение парового сезона научились изгонять с полей и осот. А нагловатая березка устояла и при глубокой пахоте. Наоборот, она как будто чувствует себя даже лучше, веселее.

И в самом деле. Подрезанный и сдвинутый с места на глубину 50 сантиметров вьюнок в этом влажном слое быстро выпускает дополнительные корни и развивается благополучно. А его основной корень с такой глубины успевает выгнать на поверхность новое растение.

Сейчас опытник решил доконать этого врага измором. В колхозе по предложению Мальцева применяется занятой ржаной пар. Сразу после уборки, совсем без обработки, прямо в стерню, поле засевается озимой рожью, а еще лучше в смеси с озимой викой. Стерня предохраняет молодые растения от вымерзания. В начале июня посев скашивается на сено, а потом участок подвергается глубокой вспашке на 45—50 сантиметров плугами без отвалов.

Рожь сильно угнетает березку, и она идет под укос крайне истощенной. Почва к этому времени очень просыхает. Некоторое время после вспашки она не подборанивается и просыхает еще больше. Березка частью погибает. Кое-где она еле выбивается на поверхность лишь через шесть недель и уничтожается последующей обработкой.

Но как быть с влагой? Начиная с июльских дождей, ведется подборонка пара с целью закрытия влаги. И ее в течение осени и весны можно запасти вполне достаточно для доброго урожая.

Мальцев привык всегда подтверждать слова жизнью, практикой. Машина останавливается. У дороги большое черное поле. Опытник заходит на полосу и сгребает лопаточкой верхний сухой слой почвы.

— Вот она, влага! — говорит Мальцев. — Стоит такая сушь, а влага есть. — Он берет влажную почву рукой и сжимает ее в комок. — А вон и стоги сена. Это будет новый кормовой резерв. И березку уничтожили. Важно так же и то, что сенокос теперь можно начинать на две недели раньше обычного.

Новым в работе станции является и глубокое дискование. До сих пор почву лущили на 5—6 сантиметров. В этом слое и располагается значительная часть корней. А что если слой расположения корней увеличить? Скажем, удвоить глубину дискования?

Попробовали, осеннее дискование провели на 10—12 сантиметров, а предпосевное — обычно, на 5—6 сантиметров. Предположение подтвердилось. Для развития растений, для урожая появились новые благоприятные условия: сверху — рыхлый слой, он предохраняет почву от высыхания; затем слабо уплотненный, где воздух встречается с влагой; потом уплотненный — хранилище воды, и на глубине 50 сантиметров — плотный. Количество корней у растения, то есть потенциальный запас органических веществ в почве, создающих плодородие, значительно увеличивается. Все это обеспечивает лучшее сохранение и использование почвенной влаги для создания урожая.

Много внимания Т. С. Мальцев уделяет разработке такого способа использования целинных и залежных земель под яровые, при котором плодородие почвы не только не уменьшилось бы, а нарастало.

Машина снова останавливается. По обе стороны дороги жнивье. Это поля Шадринского конесовхоза. Два года тому назад здесь была поднята двадцатилетняя залежь. Но по одну сторону дороги она была вспахана обычным способом, а по другую — только продискована по методу Мальцева. Как в прошлом, так и в этом году, урожай на обоих участках был, примерно, одинаковым.

Терентий Семенович заходит на поле, подкапывает большой кусок почвы и выносит его на дорогу. Затем он такой же кусок подкапывает с другого участка и кладет его рядом.

— Ну, смотрите, смотрите! — говорит он. — Одинакова ли почва там и тут? Нет, она совсем неодинакова! Там, где находилась залежь, обычно почва рыхлая, рассевается, как мука. С участка же, где проведено было дискование, у нее совсем иной вид. Сверху на 5—6 сантиметров перепревший дерн, с большим количеством корней, а ниже нетронутая, как кусок антрацита, девственная почва. Ясно, что здесь плодородие не оскудевает и не оскудеет.

Обочиной дороги недавно прошел трактор, четко отпечатав гусеницами свой след. При этом верхний слой почвы, нетронутый плугом, разрезался на ровные сдвинутые с места кирпичики толщиной в 3—4 сантиметра. Терентий Семенович берет один из них и говорит:

— А вот это — работа природы. Целина! — Он отряхивает почву с корней растений. — Что мы здесь видим? Сверху сплошной войлок из корней растений, толщина его 2—3 сантиметра. Он покрыт тоненькой пленочкой, образовавшейся от разлагающихся стеблей, а еще выше живые растения.

Опытник долго, пытливо разглядывает дернину, ощупывает ее, как бы стараясь проникнуть в тайну почвообразования.

— Почва, ее плодородие создаются сверху, — продолжает Мальцев. — Вот нам надо найти такие способы увеличения плодородия, которые создавали бы его быстрее, чем в природе. Для этого надо познать объективные законы природы и суметь использовать их в своих интересах, для повышения урожая. Мы это можем и должны сделать.

Мальцев полон новыми планами большой, смелой, творческой работы.

— Мы открыли пока как бы одну крышку: путь увеличения плодородия почвы, — говорит Мальцев. — Там мы увидели и открыли еще несколько крышек: пути накопления влаги, экономия на обработке почвы, необходимость и пути выведения новых, более крупнозерных сортов хлебов. А сколько еще надо открывать этих крышек!

Открывать все новые и новые пути к крутому подъему сельского хозяйства, находить новые резервы увеличения урожаев, неустанно творить для счастья своего народа, для блага социалистической Отчизны — в этом величайшая сила колхозных масс, народа-богатыря, единственного творца истории, в этом непобедимость руководства Коммунистической партии и залог победы коммунизма.

М. Аксенов, бригадир тракторной бригады Полетаевской МТС, Герой Социалистического Труда МОЯ ПОЕЗДКА В КИТАЙ

Это было в начале апреля 1956 года. Мы уже заканчивали комплектование бригады прицепными орудиями, готовясь при первой возможности начать полевые работы, когда пришла телефонограмма, сообщавшая о том, что мне следует немедленно направиться в областной Совет профсоюзов.

По дороге в Челябинск я ломал голову над тем, с какой же целью меня отрывают от работы накануне посевной. Но все возникавшие предположения сам же отбрасывал.

В облпрофсовете мне сразу сказали:

— Тебе нужно немедленно поехать в Москву. Там получишь командировку и самолетом направишься в Китай.

И вот, собрав все необходимое в дорогу, я 8 апреля сидел уже в вагоне поезда «Челябинск — Москва». Теперь свободного времени было достаточно и можно было уже обстоятельно подумать о предстоящей поездке в Китай.

Мне хорошо известно из газет, что машины у китайцев, главным образом, наши, сделанные на советских заводах. Если так, то особых трудностей в работе не предвидится.

Но ведь Китай покупает машины и в других странах. Что, если встретятся тракторы таких марок, которые мне еще не приходилось видеть? Как быть в таких случаях? Этот вопрос занимал меня некоторое время, а потом стал казаться не таким уж серьезным и трудным. Если человек знаком с тракторами, допустим, десяти различных марок, то вряд ли для него трактор одиннадцатой марки будет «ларцом с секретом». К тому же китайские механизаторы не осудят своего гостя, если он скажет им откровенно:

— С этой машиной я встречаюсь впервые в жизни. Давайте вместе ее осваивать.

Мне захотелось конкретно представить людей и условия, в которых придется работать. Я стал вспоминать все, что читал о Китае в газетах и книгах. Читал о нем в разное время не так уж мало, но…

Еще вчера я мог считать, что знаю Китай, а теперь вдруг увидел, что мои представления о нем самые что ни на есть поверхностные и скудные. Немножко знаю географию Китая — приблизительные очертания страны, названия крупнейших городов и рек, довольно смутно представляю климатические условия и растительность. Немножко знаю историю этой страны, но лишь в пределах последних десятилетий, знаменитых напряженной борьбой и победой революции. Там теперь тоже строят социализм — в деревне есть уже кооперативные хозяйства и госхозы, в которых все больше появляется сельскохозяйственных машин.

Что же еще я знаю о Китае? Там в глубокой древности изобрели порох, научились делать чудесный фарфор, придумали рецепт необычайно ярких и удивительно устойчивых красок, а также отгородились от всего мира знаменитой Китайской стеной. Кроме того, вспоминаю, что мужчины носили косы, а женщины будто бы мучили себя тесной обувью, чтоб иметь миниатюрные ножки.

Этим, пожалуй, и ограничивались мои представления о Китае, о великой стране, которая имеет 600 миллионов населения и могучую культуру, насчитывающую добрых пять тысячелетий своего существования.

Я стал думать о том, как использовать оставшееся до отлета время, чтобы хоть немножко пополнить свои знания об этой великой стране. Если брал в руки газету или журнал, то искал, нет ли в них чего-нибудь о нашем восточном соседе и друге.

В Москве, в Центральном Совете профсоюзов, дали мне возможность познакомиться с литературой о Китае и послушать лекции о нем. Кроме того, я в столице запасся книгами по сельскохозяйственной технике и набрал всяких сувениров, чтоб можно было подарить на память китайским друзьям.

И вот утром 15 апреля самолет «Ил-12», в котором я занял одно из 25 пассажирских кресел, поднялся с Внуковского аэродрома и взял курс на восток.

Все места в нашем самолете были заняты. В числе пассажиров было два чеха и человек шесть немцев. Оказалось, что это врачи, направляющиеся на Тибет. Один из них знал русский язык и взял на себя роль переводчика.

Мы вели дружеские беседы, обменивались впечатлениями. Иностранцы восторгались бескрайными просторами нашей страны. Земля и леса еще были голыми, лишенными ярких красок. Одни озера и реки сверкали во всем своем весеннем величии.

В Иркутске, который был — после Казани, Свердловска, Омска, Новосибирска и Красноярска — шестым приземлением на нашем пути, мы получили иностранные паспорта, переночевали и рано утром уже на китайском самолете полетели дальше.

Не только иностранцев, которые впервые увидели Сибирь, но и русских, давно знакомых с ней, поражает своими размерами, очертаниями и тонами красок увиденный с воздуха Байкал.

Если над нашей территорией самолет все время шел на высоте две, две с половиной тысячи метров, то над Монголией и Китаем он поднялся значительно выше — до пяти тысяч метров. Вот где уже чувствуется, что воздух стал разряженнее.

Еще две посадки — в Улан-Баторе и в маленьком городе с большим названием — Далай-Саин-Шанда, расположенном в пустыне Гоби или Шамо, — и мы завершаем последний отрезок длинного пути. Впрочем, по мере развития техники, этот путь становится все короче. И наши подрастающие сыновья, вероятно, будут совершать полеты из Москвы в Пекин, как говорят у нас на Урале, обыденкой, т. е. за один день туда и обратно.

Горы и горы, и еще раз горы — это и есть Северный Китай. Представляется, что в будущем вертолет должен тут потеснить все другие средства передвижения.

Но, пролетая над этими горами, думаешь не только о их будущем, но и о далеком прошлом. Именно по этим горам вьется еще до нашей эры построенная Великая Китайская стена, величайшее сооружение в мире. Ее видно с самолета.

В полдень 17 апреля наш самолет приземлился на Пекинском аэродроме Син Зин-сяо. Он немножко напоминает аэродром в Свердловске.

На Китайской земле меня любезно встретили представители Всекитайской Федерации профсоюзов, сотрудники Министерства сельского хозяйства, а также группа директоров машинно-тракторных станций, которые, как сразу же выяснилось, являются участниками открывающегося в этот день Всекитайского совещания передовиков сельского хозяйства.

— Как вы доехали? Как ваше здоровье? — спрашивали меня встречающие товарищи через молодую переводчицу Ху Эн.

Через несколько минут мы на автомашине поехали в город, в гостиницу с «четырехэтажным» названием: Синь-Чао-Фан-Тинь. Это очень уютная гостиница, безукоризненно чистая. Мебель обита мягким бордовым материалом. В число предметов, которые администрация считает необходимым постоянно иметь в номерах, входят фрукты и лимонад.

В гостинице меня познакомили с переводчиком Ван Гуаном, который затем был моим неизменным спутником в поездке по Китаю. По специальности он — инженер и работает преподавателем в одном из институтов Пекина.

На следующее утро, часов в 7, ко мне в номер явился переводчик Ван Гуан и вместе с ним мы направились в наше посольство. Мне нужно было сообщить о своем приезде и выяснить ряд вопросов.

Работники посольства поинтересовались, где я остановился, как устроился, как с питанием. Все, говорю, очень хорошо, только трудно сразу целиком переходить с русской еды на китайскую. Нельзя ли, мол, это сделать как-нибудь постепенно. Надеюсь, мол, что искусные здешние повара не сочтут это прихотью и не станут обижаться на меня.

«Это, — отвечают мне в посольстве, — дело не очень сложное. Поможем».

За завтраком рядом со мной сидел советник посольства т. Зюзин. Он, видимо, перед этим вел на кухне «дипломатические» переговоры, и договаривающиеся стороны легко пришли к полному согласию.

После завтрака — это было 18 апреля — мы сразу же поехали на совещание передовиков сельского хозяйства. Оно проходило в здании ЦК профсоюзов. Вместительный зал был переполнен людьми, собравшимися со всех концов великой страны.

С докладом выступил Министр сельского хозяйства Лю Луй-лон. Он, подводя итоги года, говорил о работе всех провинций и уездов, отмечал, как принято в таких случаях, достижения и недостатки. Сидевший рядом со мной переводчик вполголоса переводил каждую фразу доклада. Передо мной возникала широкая картина старательного, напряженного труда земледельцев. И всякие заминки в их работе возникают чаще всего из-за недостатка опыта в обращении с машинами.

Закончив доклад, министр сообщил, что на совещании находится представитель Советского Союза. В этот момент я со всей остротой почувствовал, какая большая ответственность возложена на меня. Мне приходилось бывать представителем Полетаевской МТС, представителем Сосновского района и даже Челябинской области, но когда вас с высокой трибуны называют представителем СССР, вы непременно сразу же мобилизуете все свои силы, чтобы оправдать это высокое звание.

Мне предоставили слово сразу после доклада. Я сказал, что от имени трудящихся Советского Союза горячо приветствую передовиков сельского хозяйства Китайской Народной Республики и вкратце рассказал, какие задачи решают труженики сельского хозяйства нашей страны.

Затем был объявлен двадцатиминутный перерыв; после него начали работать секции. Каждый участник секции рассказал, что он лично сделал за год и какие в его работе были недостатки.

Во время перерывов руководители секций высказывали мне свои пожелания о том, что они хотели бы услышать в моих выступлениях. Кроме этого, я просматривал уже отпечатанные на машинке другие выступления ораторов и, таким образом, имел возможность входить в курс работы каждой секции.

Больше всего мне приходилось строить свои выступления на сравнениях работы наших и китайских тракторных бригад, а также отвечать на многочисленные вопросы. Китайские механизаторы очень подробно расспрашивали, как у нас проводится технический уход за тракторами, как налажен учет в бригадах, как организованы взаимоотношения с колхозами.

Оказывается, у них питание людей, работающих в тракторных бригадах, идет через МТС. Бригадир только тем и занимается, что доставляет продукты и запасные части. Я сказал, что это не бригадир, а экспедитор. Если бригадир хоть на день отлучится из бригады, он тем самым уже выбьется из нормальной колеи — будет не в курсе работы бригады, а значит, и не сможет по-настоящему руководить. Китайские товарищи согласились с моим мнением.

Много неувязок у них бывает во взаимоотношениях полеводческих и тракторных бригад. Механизаторы полеводам выполненную работу сдают один раз в месяц — в этом вся беда. У нас же работа сдается каждую смену — есть возможность сразу устранять все ненормальности.

Все поступившие в бригаду нефтепродукты у них хранятся под открытым небом, а у нас для этого имеются специальные погребки.

Крепко запомнился мне такой вопрос:

— Если тракторист систематически не выполняет нормы выработки, как вы поступаете с ним — помогаете ему или еще что?

За этим «или еще что» мне почувствовалось «или снимаете с работы», и я ответил, что кадрами нельзя разбрасываться. А плохого тракториста надо посадить на прицеп к хорошему, и через некоторое время он научится работать.

Четыре дня продолжалась работа секций, а затем снова состоялось объединенное заседание, на котором инженер, сотрудник Министерства сельского хозяйства, подвел итоги секционной работы. Его доклад был насыщен очень интересными примерами, показывающими изобретательность, находчивость и настойчивость китайских механизаторов сельского хозяйства. Вот некоторые из них.

У тракториста Абдуласарова (МТС Ейян, Внутренняя Монголия) однажды во время пахоты сломался отвал пятикорпусного тракторного плуга. Дело пахло не просто длительным простоем, а явным срывом работы. Ни в МТС, ни вообще в стране запасных отвалов нет. Поломки отвалов случаются так редко, что эта деталь не входит ни в какой комплект запасных частей.

Что же оставалось делать трактористу? Сообщить начальству о случившемся, а самому сидеть и ждать, когда из Советского Союза пришлют новый отвал. Ведь иного выхода, казалось бы, нет.

Но заботливый тракторист нашел иной выход. Он своими руками сделал в кузнице новый отвал, поставил его на место сломавшегося и стал пахать.

А в МТС Дя-м-с был такой случай. В дни самой напряженной полевой работы вышел из строя трактор «ДТ-54». У этой машины оборвало клапан и пробило поршень. Необходимо ставить новый поршень, а его нет и не скоро будет.

Своими силами тракторист ничего не мог сделать. Специалисты МТС тоже бессильно разводили руками. Но среди коллектива механизаторов нашелся смельчак, мастер на все руки, слесарь Ван Мин-ли. Он кустарным способом отлил поршень и обработал его на токарном станке. Трактор был возвращен в строй.

Вся работа совещания имела практический, целеустремленный характер. Оно, по сути дела, было коллективным поиском наилучшего пути крутого подъема всего сельского хозяйства социалистического Китая.

Была у этого совещания одна очень интересная особенность, которая, на мой взгляд, является поучительной для нас. Каждая крупица положительного опыта, каждое дельное практическое предложение, если они находили одобрение, не застревали в стадии благих пожеланий, занесения в протокол, как пригодные в дальнейшем к распространению, а немедленно поступали в реализацию. Это в буквальном смысле.

Меня несколько удивило и в то же время очень обрадовало, когда я при первой же поездке на китайские поля увидел, что погребки для хранения нефтепродуктов, о которых говорили на совещании, уже сделаны во всех тракторных бригадах. От признания участниками совещания полезности этих погребков до их появления в тракторных бригадах прошло не более двух дней. Руководители Министерства сельского хозяйства, видимо, еще находясь в президиуме совещания, сразу же спустили в машинно-тракторные станции соответствующие распоряжения, которые там сразу же были выполнены.

Должен сказать, что в первую мою поездку на китайские поля я увидел еще один пример оперативности китайских товарищей. Произошло это так. Один из директоров МТС, выступая на секции, говорил о том, что сев хлопка идет медленными темпами. Он предложил участникам секции сообща подумать, что можно срочно предпринять, чтобы ускорить темпы сева хлопка. Кто-то из зала подал реплику:

— Надо попросить товарища Аксенова, чтобы сейчас же на практике показал, как в Советском Союзе это делают.

— Верно! Верно! — поддержали предложение все присутствующие.

Как я говорил выше, еще по дороге из Челябинска в Москву мне хотелось представить, какие трудности могут встретиться в моей работе на китайской земле. И теперь я, наблюдая за оживившимся залом, подумал, каким далеким было мое представление от реальной действительности. Вот она, совершенно непредвиденная трудность. Ведь у нас на Урале хлопок, как известно, не растет и сеять его мне никогда не приходилось. Но, однако, отказываться от предложения под этим предлогом — значит разочаровать хороших людей, которые верят в мои силы и знания. Да и вообще позорно. Остается единственный выход: назвался груздем — полезай в кузов. Но «лезть в кузов» очертя голову тоже нельзя: еще оскандалишься.

Я принял предложение, но откровенно сказал товарищам, что сеять хлопок мне не доводилось по одной естественной причине, а поэтому я прошу дать мне день для того, чтобы обстоятельно познакомиться с техникой, а также с условиями, в которых придется работать.

И вот я — на китайских полях. Тут мне, потомственному крестьянину, куда легче ориентироваться, чем в городе. Жадно присматриваюсь ко всему. Земля каштановая, мягкая, и всюду обработана превосходно. Края полей заделаны так тщательно, как будто их готовили на выставку — на межах ни бороздки, ни комочка. Да и на полях комьев не увидишь — все они гладко прикатаны.

Мы находимся в зоне Пекинской МТС. Директор МТС т. Чжан, вместе со мной приехавший из Пекина, знакомит меня со своим хозяйством — с техникой, с людьми. Техники на полях довольно много. Тут есть тракторы самых различных марок — и английские, и французские, и чехословацкие и, конечно же, наши, советские.

Присматриваюсь к хлопковым сеялкам. Трактор «ДТ-54» тянет их три штуки. Какой марки сеялки? Тоже, оказывается, советские — сделаны в Узбекистане. Это легкие сеялки. Три штуки их для трактора «ДТ-54» — нагрузка явно маловата.

Вместе с нами находится начальник технического отдела Министерства сельского хозяйства Китая т. Чжан Чин. Говорю ему, что буду работать на пяти сеялках. Он отвечает:

— Хорошо. К утру сеялки будут подготовлены. — И тут же отдает соответствующее распоряжение работникам МТС.

Из МТС мы поехали в колхоз «Красные звезды», где я провел остаток дня, знакомясь с хозяйством. «Красные звезды», как мне сказали товарищи, пока что единственный колхоз на весь Китай, где много теперь кооперативных хозяйств, а также и госхозов. Председатель колхоза т. Юй Чао-кай стал охотно рассказывать мне о новой жизни китайских крестьян, о своем хозяйстве.

Размеры первого китайского колхоза, хотя он не является укрупненным, не совсем обычны. В нем насчитывается только трудоспособных мужчин 4500 человек. Хозяйство большое и многоотраслевое. Здесь сеют озимую пшеницу, чумизу, кукурузу, хлопок, водяной рис, гаолян, а также сажают картофель и различные овощи.

— Сколько же всего земли в колхозе? — поинтересовался я.

— 47 500 му, — с достоинством ответил Юй Чао-кай.

Много это или мало — русскому человеку с непривычки трудно представить. Хочется сперва перевести на гектары, и тогда сразу дойдет до сознания. Китайское му равняется нашим шести соткам. Я умножаю цифру 47 500 на шесть и получается совсем внушительная цифра — 285 000. Но это сотки. Отбрасываю два нуля и получаются гектары — 2850 гектаров. По нашим меркам на такой колхоз этой земли мало.

Вечером мы вернулись в Пекин, а утром из него направилась в сторону Пекинской МТС длинная вереница автобусов и легковых автомашин. В них ехали все участники совещания, которое решило на один день перенести свою работу на поля. Это было, если не ошибаюсь, 25 апреля. Мы приехали в колхоз в 9 часов утра.

Я, не теряя ни минуты, переоделся в рабочий костюм и приступил к делу. Начал с технического ухода за трактором «ДТ-54» (проверка крепления, смазка, полная заправка машины). Не совсем удобно было работать, когда за каждым движением твоих рук внимательно следят сотни глаз, но на это роптать не приходится.

Завершив технический уход, приступил к сцепке пяти сеялок. Все они, как и было обещано, оказались на месте. Мне помогали главный механик Пекинской МТС т. Лю Бо-ин, переводчик Ван Гуан и некоторые другие.

Когда сеялки были сцеплены, мы вместе с агрономами МТС проверили каждую из них на норму высева и глубину заделки семян. Затем сделали разбивку поля, провешили его. И только после этого я сделал первый заезд. Агрегат захватывал в ширину уже не шесть, как это было при трех сеялках, а десять метров.

Участники совещания рядами стояли на пашне с часами в руках и наблюдали за моей работой. Они учитывали, сколько времени уходит на гон, на повороты, на проверку качества сева.

Как и при трех сеялках, я водил трактор все время на третьей скорости. Машина тянула хорошо, не обнаруживая ни малейших признаков перегрузки. Работа продолжалась часа четыре.

Специалисты сразу подсчитали, что производительность труда повысилась на 64 процента по сравнению с тем, что давали китайские трактористы при трех сеялках.

Потом на этот же трактор посадили лучшего бригадира Пекинской МТС т. Чжао Пин-зуна. Он — за рулем, а я рядом с ним в кабине. Он работал один час и все поглядывал на меня, видимо, довольный тем, что и у него хорошо получается.

Потом таким же образом поработал часок бригадир второй Пекинской МТС.

Наша посевная работа в этот день была завершена заседанием, проведенным тут же, в поле. Итоги подвел инженер из Министерства сельского хозяйства. Он заявил, что у меня на посев одного му уходило времени на 8 минут меньше, чем у китайских бригадиров, работавших со мной. Они очень осторожно делали повороты и на этом теряли время.

Бригадиры тоже выступали на полевом заседании и рассказывали, что они не раз думали о неполной загруженности трактора тремя сеялками, но не решались прицепить больше, опасаясь, как бы это не принесло вреда трактору, а теперь убедились, что опасаться совершенно нечего.

Совещание приняло решение о повсеместном применении этого опыта, и, как мне рассказывали потом, на другой же день за тысячи ли от Пекина (ли — китайская мера длины, равная 576 метрам) на севе хлопка тракторы «ДТ-54» тянули уже не по три, а по пять сеялок.

Вечером все участники совещания вернулись из колхоза в Пекин, ночевали там в гостиницах, а утром снова поехали в ту же первую Пекинскую МТС, где товарищи попросили меня практически показать, как следует проводить технический уход № 3 за трактором «ДТ-54». Но к этому делу приступили не сразу. Сперва хозяева познакомили гостей со своим хозяйством.

Эта МТС, как выяснилось из разговоров, является самой первой в Китае по времени ее организации. Она расположена в бывшей помещичьей усадьбе, где все стены зданий покрыты барельефами драконов.

Мне стало любопытно узнать, для чего тут так много этих самых драконов.

— Некоторые у нас раньше считали, — с улыбкой ответил мне переводчик, — что драконы охраняют их благополучие.

Ремонтные мастерские МТС размещены в складских помещениях. Для ремонта машин здесь нет никаких удобств. И особенно плохо то, что потолки очень низкие — талью пользоваться нельзя.

Техники в МТС уже довольно много. Тут, кроме советских тракторов «ДТ-54», есть и германские «ИФА-65», и чехословацкие «Джет-35» и даже каким-то чудом попавшие сюда американские «ФОТ». Прицепной инвентарь и комбайны советского производства и частично — чехословацкого.

Мы осмотрели также общежитие трактористов, столовую, склад запасных частей, завезенных из доброго десятка стран. Только после этого руководители МТС подготовили место и трактор для демонстрации технического ухода.

Приступая к работе, я решил сделать краткое вступление и сказал, что у нас в Советском Союзе обычно для технического ухода делают мостик, на который ставится трактор. Говоря откровенно, тут я немножко покривил душой — желаемое и требуемое инструкциями выдал за действительное. Но не раскаиваюсь в этом. Китайские товарищи попросили меня подробно рассказать, что представляет из себя этот мостик. С моих слов переводчик Ван Гуан (он ведь инженер) быстро набросал чертеж мостика и передал его директору МТС Чжану. И сразу же механизаторы МТС, в том числе и сам директор, сбросивший пиджак, взялись за работу. А через полчаса мостик был готов.

Забегая вперед, я должен сказать, что после этого во всех китайских МТС, где мне удалось побывать, я видел новенькие мостики для технического ухода за тракторами и много раз думал, да и теперь думаю, что нам этой оперативности следует учиться у китайцев.

Когда мостик был готов, на него поставили трактор, а снизу подостлали циновки из гаоляновой соломы. Под трактор можно было лезть в галстуке.

Переодевшись в рабочий костюм, я приступил к делу. Сначала, как и полагается, спустил масло в ведра, затем проверил, чистая ли сетка масляного насоса, исправна ли шплинтовка болтов шатунных и коренных подшипников. Потом промыл картер, поставил обратно и стал проверять надежность крепления мотора с рамой, сочленение коробки скоростей с двигателем и т. д. Другими словами, делал все то, что полагается делать при техническом уходе № 3. За каждым движением моих рук внимательно следили окружившие трактор механизаторы и поминутно задавали мне обстоятельные вопросы. Вот, для примера, некоторые из них.

— Как проверить, что масляный фильтр грубой очистки после промывки его действительно будет иметь хорошую проходимость?

— Как добиться, чтобы не было течи масла из подшипника бортовой передачи?

— Можно ли проверить зазор в подшипниках опорных катков, не разбирая катков?

Пустых же вопросов или продиктованных стремлением «подсидеть» не было задано ни одного. Чувствовалось, что товарищи имеют хорошую теоретическую подготовку и упорно стремятся в практической работе добиться совершенства. С такими людьми всегда приятно работать.

Технический уход № 3 можно провести за два часа, но в этот раз он занял часов 12. Вечером, после окончания работы, оставшиеся на месте механизаторы МТС аплодисментами проводили нашу машину.

На следующий день, т. е. 29 апреля, участники совещания с утра совершили экскурсию на Великую Китайскую стену, которая проходит в 50 километрах от Пекина. Она действительно великая. Длина ее около 4 тысяч километров, высота достигает 10 метров, а ширина такая, что по ней могут пройти два грузовика в ряд.

Начато строительство этого удивительного сооружения еще за два-три столетия до нашей эры. Позднее работы по строительству много раз прекращались и начинались снова.

На том участке, который мы осматривали, стена хорошо сохранилась, только вся обросла мохом и поседела.

Строители стены старались оградить свою страну от вражеских набегов. Примерно через каждые 10—15 метров в стене имеются бойницы, соединенные потайными ходами с внутренней стороной.

Между прочим, в Китае высокими стенами огорожены старые вокзалы и заводы. Вся страна, как объяснил мне переводчик, отгораживалась от внешних врагов, а внутри страны богачи отгораживались от народа.

На обратном пути в Пекин мы осмотрели гробницу императора Мин Шса-лина, построенную в 1409 году. Видимо, это усыпальница всей династии Мин, господствовавшей в Китае без малого триста лет. В одной ограде находится 13 императорских мавзолеев, и в каждом мавзолее на постаменте, окруженном столбиками, установлена каменная гробница.

Дорога к этому каменному кладбищу, окруженному садом, асфальтирована. У самой дороги попарно стоят огромные скульптуры. Сперва видишь пару львов, потом слонов, потом тигров, а ближе к усыпальнице стоят каменные часовые.

— Не каменные, а грунтовые, — пояснил мне переводчик.

— Как это грунтовые?

— Ну это же русское слово — грунт?

— Да, русское, — кивнул я и подумал, что он подразумевает глину.

Глиняные изваяния, однако, оказались прочными — время пощадило их.

В темную ночь по этой дороге проходить, вероятно, бывает страшновато.

Тогда же, т. е. 29 апреля, мы побывали в двух самых достопримечательных местах Пекина — в парке Бэйхай и в «Храме неба».

Слово «бэйхай» в переводе на русский значит «северное море». Но мне кажется, что это место не совсем правильно называть парком и еще менее правильно — морем. Как представляется мне из рассказов китайских товарищей, это рукотворный остров, созданный в глубокой древности при рытье каналов, ставших потом озерами (отсюда — море). На многочисленных насыпных холмах потом возникли сады, чудесные дворцы и другие выдающиеся архитектурные памятники.

В течение многих веков Бэйхай был местом увеселений императорских семей и дворцовой знати. И каждое поколение вносило свою лепту в украшение этого острова. А теперь здесь действительно парк, который в то же время является уникальным архитектурным музеем.

«Храм неба», расположенный в другой части города, был построен в 1420 году и служил совсем для другой цели. Те же императоры здесь совершали молебствия, прося богов о ниспослании хорошей погоды и богатого урожая.

В нашем понимании храм — одно здание. У китайцев же это в большинстве случаев целый архитектурный ансамбль, который состоит из многих сооружений.

После осмотра храма мне в память особенно врезался «алтарь неба». Он имеет круглую форму и состоит из трех ступенчатых ярусов разного диаметра. Каждый ярус имеет девять ступенек и обнесен перилами из фигурных мраморных столбиков. Общее число таких столбиков — 360, т. е. равняется числу градусов, на которые делится окружность.

Очень запомнилось также круглое здание Хуанцюнюй, предназначенное для хранения «таблицы неба», которая во время торжественных церемоний переносилась в «алтарь неба». Это здание знаменито своей акустикой, своим круговым резонансом. Если два человека встанут лицом к стене, даже в противоположных сторонах, и будут разговаривать, то они будут слышать друг друга так, как будто соединены телефоном. А построено это удивительное здание в 1530 году.

«Храм неба» — выдающийся памятник древней китайской архитектуры.

30 апреля — канун великого праздника. Мне утром сообщили, что советская сельскохозяйственная делегация, хотя она и состоит из одного человека, должна вместе со всеми иностранными делегациями поехать в летний дворец, который является резиденцией правительства. И я поехал. В просторном зале было уже много людей. Сюда собрались делегации из 60 различных стран мира, прибывшие в Пекин на празднование Первого Мая.

На столах в зале ожидания стояли вазы с фруктами, конфетами, бутылки с напитками, но к ним почти никто не прикасался. Видимо, так и полагается в дипломатическом мире.

Не просидели мы с переводчиком на диване и двух минут, как к нам подошел смуглый, невысокого роста человек, которого я по внешнему виду принял было за индуса. Он поклонился мне и подал руку, говоря что-то на своем языке. Из его слов я понял только одно «СССР». Но переводчики сразу же выручили меня. Оказалось, что этот человек из Вьетнама и захотел познакомиться со мной как с представителем Советского Союза, где он бывал.

Я крепко пожал ему руку. Вьетнамец подарил мне значок отличника сельского хозяйства своей страны, а я ему — маленького формата набор открыток «Москва».

После этого я познакомился и обменялся сувенирами с делегатами Монголии, Индии, Туниса, Индонезии и некоторых других стран. Видно было, что все они с уважением относятся ко мне — гражданину СССР.

Вскоре нас стали приглашать поочередно на прием к руководителям Китайского правительства. Моя очередь оказалась первой.

Когда я вошел в просторный кабинет, то увидел Мао Цзе-дуна, Чжоу Энь-лая, Лю Шао-ци, Чжу Дэ, Дун Би-у и других руководителей партии и правительства.

Мао Цзе-дун пожал мне руку и заговорил по-русски:

— Слышал, слышал, как вы хлопок сеяли в Пекинской МТС. Что ж, желаю успехов.

Потом он улыбнулся и, рассматривая меня, спросил:

— А что, у вас на Урале все такие здоровые?

— Есть и такие, — ответил я.

Тридцатого же апреля мне довелось присутствовать на Всекитайском слете передовиков производства. Он явился, по сути дела, объединенным заключительным заседанием проходивших параллельно в конце апреля отраслевых совещаний. Одним из них и было совещание передовиков сельского хозяйства.

На слете с интересным докладом выступил председатель Всекитайской федерации профсоюзов Лай Жо-ян. Он рассказал о том, с каким энтузиазмом народ Китая выполняет план первой пятилетки. Мне хочется привести некоторые выдержки из этого доклада.

«Три года тому назад еще были люди, которые считали, что не выполним первый пятилетний план, а сейчас все мы уже увидели, что задания первых трех лет первого пятилетнего плана не только выполнены, но и перевыполнены.

Какая сила дала нам возможность добиться этих успехов и обеспечивает нам возможность одержать новую победу в деле социалистического строительства? Эта сила заключена в рабочем классе и во всем народе, руководимом своим славным авангардом — Коммунистической партией Китая… Под руководством КПК и при бескорыстной помощи Советского Союза и стран народной демократии наш народ уже добился великих, потрясших весь мир достижений, и несомненно, что в дальнейшем люди всего мира будут свидетелями еще больших наших успехов».

Говоря о необходимости поддерживать инициативу передовиков и постоянно общаться с народом, докладчик заметил:

«Кто ограждает себя от масс, того ждет такая судьба, какая постигает рыбу, если она выпрыгнет из воды и останется под яркими лучами солнца».

С чувством глубокого удовлетворения и патриотической гордости уезжал я с этого слета передовиков.

Праздничные дни 1 и 2 Мая я провел в Пекине. Первомайский парад войск и демонстрация проходили на площади Ти Ан-мынь, против бывшего императорского дворца, где теперь государственный исторический музей.

С трибуны мне было хорошо видно демонстрацию, продолжавшуюся с 10 часов утра до трех дня. В ней приняли участие 500 000 человек. Это внушительное, грандиозное зрелище.

Колонны были оформлены ярко, с большой любовью и вкусом. Здесь можно было увидеть представителей всех категорий населения, всех многочисленных национальностей, населяющих великий Китай. Даже монахи, и те шли в колоннах.

Над колоннами я видел портреты основоположников марксизма-ленинизма, выдающихся деятелей Китая, лозунги, написанные иероглифами, знамена, макеты сооружений и машин, транспаранты, таблицы, диаграммы и много цветов.

Над колоннами демонстрантов, над правительственной трибуной, над праздничным Пекином взлетали тысячи голубей, символизирующих миролюбие китайского народа.

Вечером 1 Мая в гостинице «Пекин» состоялся банкет, устроенный Чжоу Энь-лаем в честь иностранных делегаций, а потом мы приняли участие в уличных гуляниях.

Он был прекрасен, первомайский вечерний Пекин! Тепло, светло, нарядно. Счастливые, улыбающиеся лица, песни, музыка и пышный, многоцветный, продолжительный фейерверк.

Отрадно сказать и о такой особенности праздника. За весь первомайский вечер на улицах и площадях многомиллионного Пекина я не видел ни одного пьяного. Это не значит, конечно, что китайцы употребляют только безалкогольные напитки. Они просто знают меру. А нарушивший ее, очевидно, предпочитает не демонстрировать свое состояние.

Днем 2 мая я побывал только на экскурсии в знаменитом пекинском зоопарке. В нем имеются представители фауны чуть ли не всего земного шара. Но и здесь у носорога лишь один рог. Звери обходятся без прогресса.

Остальное время в этот день у меня заняла подготовка к предстоящей поездке в город Нанкин.

Из Пекина мы выехали поездом 3 мая в седьмом часу утра. Вагон оказался мягким, но не купированным. Только кресла и столики.

За окном расстилались рисовые поля, перемежающиеся деревьями. По пути много городов, но все маленькие. Самым крупным был город Тяньцзинь, расположенный на реке Хайхе, невдалеке от Желтого моря, в 70 километрах от столицы Китая. Тяньцзинь считается морскими воротами Пекина. Населения в нем около трех миллионов. Много промышленных предприятий, в том числе и первый в Китае тракторный завод.

Заслуживает внимания порядок, существующий в китайских поездах. Пассажиры очень дружелюбны, общительны. Они постоянно и охотно беседуют друг с другом, играют на музыкальных инструментах, прихваченных с собой, играют в карты.

При входе в вагон старшего по возрасту, младший вежливо уступает ему место, хотя и платил за него.

Через каждый час проводник проходит по вагону и предлагает пассажирам чай, еще не заваренный. Его заваривают тут же, а поэтому он всегда бывает свежим.

Если на остановке застанет передаваемый по радио урок гимнастики, то все пассажиры выходят на платформу и делают физзарядку. Кстати, китайцы делают физзарядку два раза в сутки — в 10 утра и в 4 вечера. Для этого прерывают работу или другие занятия.

Только 4 мая в 9 часов вечера наш поезд прибыл в Нанкин, насчитывающий около миллиона населения. Город расположен по обоим берегам реки Янцзыцзян и на островах ее. В городе много зелени, и кажется, что весь он утопает в садах.

На пароходе мы пересекли реку, ширина которой в этом месте свыше двух километров. На пристани нас встретили профсоюзные работники и сразу же повезли в гостиницу, где мы вместе с ними ужинали и долго беседовали.

Утром 5 мая мы познакомились с городом, а часов в 8 поехали на пристань и снова на пароходе пересекли реку. На другом берегу нас уже ожидали директор техникума механизации сельского хозяйства Чжан Цзи-юй, директор Нанкинской МТС Дя Чан-лин и несколько других товарищей. Все вместе поехали в техникум, который расположен в 17 километрах от пристани.

Здесь, после непродолжительной беседы с руководителями техникума, меня попросили выступить перед студентами, которых собралось в просторном зале около 1500 человек, и рассказать о своей работе. Молодежь оказалась очень внимательной. Я завершил свой довольно подробный рассказ призывом к студентам — «учиться, учиться и еще раз учиться», как завещал Ленин.

Потом преподаватели показали мне цехи кафедры ремонта машин. В цехах они задавали мне вопросы по ремонту и регулировке узлов и механизмов трактора «С-80», комбайна «С-6» и самоходного комбайна «С-4».

Несколько позднее в цехи пришли и студенты. И мне пришлось уже большой аудитории отвечать на многие вопросы.

6 мая мы побывали в замечательном Нанкинском парке Шуан-у-ху, окруженном живописными озерами, посмотрели на лодочные гонки, а затем вместе с преподавателями техникума и директором Нанкинской МТС поехали в пригородный госхоз, расположенный на целинных землях.

Любопытна история этой целины. Она веками находилась под водой реки Янцзыцзян, или, как ее сокращенно называют, Янцзы. Теперь на реке воздвигнута могучая плотина, и ниже плотины освободились из-под воды большие земельные массивы. Ими река компенсировала людям то, что она захватила выше плотины. Богатая илом освоенная целина дает превосходные урожаи овощей, картофеля, озимой пшеницы, гаоляна и других культур.

В госхозе (к сожалению, название его у меня в записках оказалось настолько неразборчивым, что не поддается расшифровке), хотя он и очень молодой, бросается в глаза устроенный быт рабочих. Нигде не увидишь строительных лесов. И объясняется это, кстати, весьма просто. В Китае так осваивается целина: сперва приезжают одни люди и строят все необходимые здания, а потом в готовых поселках размещаются другие люди, которые уже ничего не строят, а только осваивают целину.

Хотя земля в госхозе богата илом, все же она довольно твердая, как и полагается целине. Из-за этого механизаторам часто приходится производить регулировку плугов, а дело это требует определенных знаний и навыков.

По приезде в госхоз мы начали свою работу с регулировки пятикорпусных плугов трактора «ДТ-54». Точнее сказать, сперва я один этим занимался, а преподаватели техникума только смотрели. Однако вскоре стало ясно, что не все они наблюдали за моей работой. Когда я, приведя плуг в надлежащий порядок, сел в кабину трактора, то сразу же обнаружил, что трактор не поворачивается вправо. Значит кто-то из преподавателей тайком от меня успел разрегулировать правый фрикцион трактора.

— Вы извините, пожалуйста, — сразу же сказал мне один преподаватель, — мы это сделали для того, чтобы в вашем присутствии каждый из нас попробовал отрегулировать фрикцион.

— Пожалуйста, — ответил я.

Их было человек 6—7. Они поочередно занимались регулировкой фрикциона. Каждый из них старался это делать точно так же, как делал я. Все они оказались способными и прилежными механизаторами, все научились выполнять эту работу правильно и довольно быстро.

Потом мы занимались также регулировкой лущильников и сеялок, на что потратили весь день.

Весь день 8 мая мы провели в Шанхае. Это один из крупнейших городов мира, насчитывающий населения около 8 миллионов человек.

Мы долго смотрели на Шанхай с крыши 17-этажного здания, воздвигнутого на берегу реки Хан-Тудян. Отсюда виден весь город. Он действительно огромен и красив. Особенно великолепна набережная, где расположены построенные богачами всего мира дворцы высотою от 5 до 17 этажей. Застройщики не испытывали нужды ни в средствах, ни в материалах, ни в искусных мастерах. Они обосновывались здесь со всеми удобствами и роскошью.

А внизу, на улицах, до сих пор сохранились пограничные мраморные столбики, отделявшие французскую часть города от английской, английскую — от американской, а всю иноземную часть — от собственно китайской. В крупнейшем городе своей родной страны китайцы были оттеснены на окраины, где потемнее и погрязнее.

Но все это — достояние истории. Новой, свободной жизнью живет теперь Шанхай, как и все китайские города и села.

Скажу откровенно, многое в Китае по-настоящему радовало меня, но одно смущало: здесь в больших городах еще сохранились рикши. Правда, это уже не прежние «лихачи от голода», бегающие по мостовым в деревянных башмаках. Теперешний рикша в шляпе и при часах. Он восседает на велосипеде. Но сколько физических усилий тратит он для того, чтобы крутить педали велосипеда, у которого на прицепе — тележка с седоком, а то и с седоками.

В этот же день мы на моторной лодке прокатились по реке Хан-Тудян в устье реки Янцзы, впадающей в Желтое море. Впрочем, здесь, кажется, уже не Желтое, а Восточно-Китайское море. Ведь между ними граница на воде вилами начертана.

Потом совершили экскурсию по городу. В нем всюду асфальт прочный, гладкий, без выбоин. А дома такие, что хочется долго смотреть на них как на выдающиеся произведения архитектурного искусства.

Жил я в Шанхае на десятом этаже богатой гостиницы в бывшем английском сеттльменте. Откроешь створку и — оторваться трудно от окна. Так приковывает облик города. Он захватывает, волнует, радует.

Надо, чтоб каждый город был красивым. Это и поднимает настроение и повышает работоспособность людей.

Утром 9 мая мы поехали в первую Шанхайскую МТС. Директор МТС Ху Пинь обстоятельно познакомил нас со своим хозяйством. При этом присутствовали директоры второй и третьей Шанхайских МТС.

Здесь меня несколько удивила встреча с трактором «СТЗ-НАТИ» производства Алтайского завода. Дело в том, что эти тракторы у нас давно сняты с производства, а ранее выпущенные уже списаны, как износившиеся. А у китайцев этот трактор-«старичок» даже сохранил свою облицовку, хотя на нем очень много работали.

Вообще отношение китайцев к технике можно поставить в пример всем «прочим флагам». Я видел в Китае много старых автомашин, на которых нет даже ни одной царапинки. Конечно же, в таких руках любая машина намного переживет свой, установленный конструкторами, век.

Когда ознакомление с МТС было закончено, механизаторы попросили меня отрегулировать трехкорпусный навесной плуг чехословацкого производства. Это не составило большого труда, так как у нас на тракторе «Беларусь» примерно такие же плуги.

Потом механизаторы трех Шанхайских МТС попросили меня поделиться опытом своей работы. Разговор шел в форме вопросов и ответов. Вопросы задавались самые разнообразные. Они касались и обязанностей каждого работника тракторной бригады, и организации труда в бригаде и в МТС, и вопросов планирования труда, и графика работы, и соцсоревнования, и премирования за хорошую работу, и агротехнических методов, применяющихся в Советском Союзе.

Вечером мы вернулись в Шанхай, побывали на спектакле в театре оперы, а утром 10 мая снова поехали в эту же МТС, где мне предстояла новая работа.

Оказалось, что на складе давненько уже лежит рассадо-посадочная машина, завезенная сюда из Советского Союза, но механизаторы не могут ее собрать, так как инструкция утеряна.

Весь день 10 мая и почти полдня 11 мая я собирал эту машину, а механики МТС помогали мне.

А когда сборка была закончена, то возникло новое затруднение — в МТС нет трактора с ходоуменьшителем, т. е. такого, скорость которого не превышала бы 700 метров в час.

Пришлось для этой цели приспосабливать чехословацкий трактор «Джет-25». На первой скорости и на сниженных оборотах он стал давать необходимую при высадке рассады скорость. И дело пошло хорошо. И снова я получил от работников МТС горячую благодарность.

Вечером 11 мая мы поездом выехали в город Ханьчжоу, расположенный не очень далеко от Шанхая, на озере Си Ху. Город этот довольно оригинален. Он лежит на самом берегу горного озера, образуя вокруг него узкое кольцо, и на многочисленных островах. Часть островов связана между собой красивыми мостами, а сообщение с остальными островами — только водой. В середине озера прямо из воды поднимается высокая круглая башня. С нее ночью прожекторами освещается все озеро.

Утром 12 мая мы побывали в парке Лин-инши и осмотрели питомник, где разводятся различных пород и цветов рыбы. Есть красные, желтые, черные и другие. Есть тонкие, как змейки, и толстые, по форме похожие на гигантских головастиков.

После обеда мы совершили поездку по озеру, побывали на каждом острове. Все они заняты великолепными по архитектуре зданиями санаториев, где отдыхают трудящиеся Китая. Более разумного использования этих мест не придумаешь. Воздух здесь такой чистый и ароматный, что он может делать чудеса.

Промышленности в городе нет, за исключением чайных и шелковой фабрик.

13 мая мы на автомашинах ездили в с.-х. кооператив, расположенный в 20 километрах от Ханьчжоу. Основная отрасль этого хозяйства — чаеводство.

Председатель кооператива Сун Гуан-шун любезно показал нам свое хозяйство и рассказал о нем. Площадь под чаем не очень большая, только 685 му, но доход приносит хороший. Ведь чай тут снимают четыре раза в год.

Выращивают также рис и озимую пшеницу. И с одного поля снимают в год три урожая — два раза рис и один раз пшеницу. В этом отношении нам, северянам, конечно, не угнаться за южанами.

В селе Мина-Зяц, где находится кооператив, хотя оно невелико, имеются детские ясли, клуб, школа, магазин. Село электрифицировано.

После обеда мы вернулись в город и совершили экскурсию на шелкоткацкую фабрику. Мне раньше никогда не приходилось бывать на такого рода фабриках, и меня очень интересовал принцип работы ткацких станков.

Вечером 14 мая мы были уже в Шанхае, а утром 15 мая вылетели в Пекин, где я пробыл еще три дня, т. е. до 18 мая. Это время ушло на отчеты о проделанной работе, на подготовку к возвращению домой и на прощание с китайскими друзьями. Со многими из них я попрощался при встречах, а со всеми — по радио.

Утром 18 мая наш самолет поднялся в воздух и взял курс на Москву.

Хочется еще раз сказать об огромном интересе китайцев к жизни советских людей. Позднее мне довелось много раз выступать с рассказом о своей поездке в Китай перед различными аудиториями в Московской области и у себя на Южном Урале. И я увидел, как огромен интерес у наших людей ко всему, что происходит в Китае. И теперь еще часто люди обращаются с просьбой рассказать им о поездке в Китай.

Кроме того, я поддерживаю письменную связь со многими китайскими друзьями. В письмах они называют меня братом. Приходят порой письма от людей, которых я не помню, а в своих записных книжках не могу найти их имен.

Я у себя на Родине с удовольствием рассказываю о том, чему мы можем поучиться у китайцев. А мы очень многому можем и должны учиться у них. Да и не только у них. Дружественные поездки за границу взаимно обогащают людей. И надо их практиковать чаще.

Буду очень рад, если мой рассказ, опубликованный в книжке, хоть в маленькой степени послужит делу дальнейшего укрепления братской советско-китайской дружбы.


Записал Я. ВОХМЕНЦЕВ

К. Мурзиди УРАЛ-РЕКА Стихотворение

— Я по Уралу тосковал,
Любому признаюсь.
Давно в Магнитке не бывал,
Узнаю ли? Боюсь…
— Узнаешь. Нынче — что вчера:
Все те же рудники,
Все та же самая гора
Да рядом две реки…
— Я долго пробыл на войне,
Но не забыл пока:
В магнитогорской стороне
Всего одна река.
В тридцатом, раннею весн