Пленник стойбища Оемпак (fb2)


Настройки текста:



Владимир Христофоров Пленник стойбища Оемпак Повесть и рассказы

Мальчик из дома напротив Повесть в рассказах

Альберту Мифтахутдинову, моему другу, посвящается

Отец

— Эх, папа, на войну как хочется…

— Там же убить могут, сынка.

— Так мы же на танке поедем.

Из разговора с четырехлетним сыном Геком

— Не верите? — отец удивленно уставился на нас с Кузей. — Так смотрите, — он задрал рубаху к затылку, повернулся голой спиной. — Это, брат, не шутка, а осколок бронетанкового снаряда. Трех ребер как не бывало!

С почтительным уважением мы долго рассматривали глубокий, шириной с ладонь, шрам на отцовской спине.

— До сердца не дошло, — не то вопросительно, не то утвердительно сказал Кузя.

— Не дошло, — вздохнул, будто сожалея, отец и опустил рубаху.

— Ну а потом что, дядь Гена?

— Потом? Йотом из окружения выходили, к своим пробивались.

— А награду за что дали?

— Вот за это и дали. Сам дед Ковпак вручал.

— Покажите, — потребовал Кузя.

Отец подошел к шкафу, достал с верхней полки лиловую коробочку.

— Смотрите.

Кузя разочарованно вытянул губы.

— Фи-и! У моей мамки тоже такая медаль есть, а она на войне не была.

Отец не обиделся, а вдумчиво растолковал:

— Понимаешь, очень много народу на войне воевало. Несколько миллионов. И почти каждый солдат хоть маленько, да отличился в бою, а значит, и награду заслужил. Но попробуй начни-ка всем вручать медали и ордена — воевать некогда будет! Вот почему хотя война и закончилась, а фронтовиков продолжают вызывать в военкомат: до вас, мол, очередь дошла, получите свою боевую награду. Поживу еще — глядишь, и моя очередь подойдет. — Последнюю фразу он произнес, правда, неуверенно.

За печкой заворчала бабушка:

— И мелет, и мелет. Как не надоест? Лучше бы по воду сходил, прости мя, господи…

— Успею, мам. — Отец взглянул на печь, заговорщицки подмигнул мне, а Кузе взъерошил рыжий вихор. — Приходи еще. Расскажу, как в разведку ходил.

В разведку к фашистам отец мой никогда не ходил. Не пробивался к своим из окружения. Никакой осколок бронебойного снаряда в него не попадал. Потому что на войне он вообще не был.

В его бумагах долго хранился газетный портретик знаменитого хирурга, ставшего впоследствии академиком. Это он сделал отцу уникальную операцию на левом легком — одну из тех, за которые получил Государственную премию. Случилось это перед войной, когда меня еще и в помине не было. Отцу выдали «белый билет» — бессрочное освобождение от воинской обязанности. Поэтому, когда началась война, от нашей семьи на фронт ушла мать. В то время она работала инструктором в городском авиаклубе. Ее зачислили в женский полк тяжелых бомбардировщиков.

От матери осталось несколько фронтовых писем и фотокарточек.

Мы жили в Семипалатинске. Нужды сильной не испытывали. Деньги с фронта присылала вначале мать, потом брат отца — дядя Петя. Без их помощи нам пришлось бы туго, так как отец работал всего-навсего простым счетоводом в каком-то мелком филиале. Это в последнее десятилетие перед пенсией он дослужился до главного бухгалтера областного совета профессиональных союзов.

В нашем городе отцовское имя произносили с уважением (особенно женщины), искали повод с ним познакомиться, а иные, наверное, не прочь были бы выйти за него замуж. Всех привлекал в нем мягкий рассудительный характер, сильно развитое чувство отцовства, постоянство — он ведь так и не женился второй раз.

Отец кроме всего прочего имел талант выдумщика, любил помечтать. Родственники и знакомые всегда посмеивались над его чудачествами и особенно над постоянным стремлением к хозяйственным преобразованиям в доме.

За что бы отец ни брался — это превращалось в целое предприятие. Задумки шли от дедов и прадедов — людей хватких, мастеровых, — а силенок и умения на их исполнение ему порой не хватало. Ведь с пятнадцати лет он стал конторским служащим.

Однажды затеялось у нас строительство новых ворот. Несколько недель отец искал плотника «подешевле». Наконец привел мужика с лицом алкоголика. Весь вечер они ходили вокруг старых ворот, что-то измеряли, записывали, спорили. Затем мастер угостился стопкой водки, получил небольшой аванс и… исчез. Я уехал в пионерский лагерь. А когда вернулся, перед моими глазами предстало некое грандиозное сооружение, напоминавшее триумфальную арку. Сбоку ее приютилась миниатюрная калиточка — на нее не хватило лесоматериала, а может, «вдохновения» отца. Но к ней отец придумал, как он полагал, очень хитрый замок. От угла дома надо было отсчитать восемь досок, сдвинуть девятую, затем просунуть руку и нащупать засов ворот, потянуть его на себя, подойти к калитке и дернуть безобидно торчащий гвоздик, который через сыромятный ремешок соединялся со щеколдой. Хитроумный замок оказался с капризами. Стоило перестараться и вытянуть засов немножко длиннее, он мгновенно выскакивал из скобы — той, что у калитки, и намертво, будто волчий капкан, заклинивал руку между досками. Попадались в этот капкан не жулики, а хозяева да родственники. Приходилось стоять в неудобной позе и звать на помощь. Позже я приноровился и просто перелазил через заплот — так у нас называли забор.

Новые ворота просматривались за несколько кварталов. По признанию соседа дяди Миши, они служили ему верным ориентиром на ухабистом пути от забегаловки «Голубой Дунай» к родной хате.

Отец, показывая мне сооружение, точно удоистую корову, похлопывал свежеоструганные доски и гордо приговаривал: «Знатно сработано, а? Как на ВДНХ, а? А главное, по дешевке удалась!»

И вот наступил знаменательный день. Приехала машина с углем. Отец сосредоточенно распахнул створы ворот и из глубины двора заботливо помахал водителю: давай, мол, трогай. Машина резко попятилась задом — громко и яростно скрипнули подсохшие доски. Ворота закачались, но устояли, а задний борт кузова уперся обоими углами в колонны ворот. Отец задумчиво обошел свое вдруг оказавшееся узким творение, зачем-то попытался просунуть ладонь между машиной и воротами. «Минутку», — вежливо сказал он водителю и направился в соседний дом, где жил дядя Саня — шофер, токарь, слесарь, водопроводчик, изобретатель дешевых ветряных двигателей и заядлый голубятник. Вскоре вышел и он сам, в майке и с рулеткой в руках. После соответствующих измерений габаритов машины дядя Саня авторитетно подтвердил, что размеры ЗИС-5 соответствуют ГОСТу.

— Да ты не расстраивайся, Гена, — добродушно похлопал он папу по животу, — ну, подумаешь, заузил на каких-нибудь пару сантиметров. Это же — тьфу! — и растереть нечего. Ворота не сапоги — давить не будут, — философски подытожил дядя Саня и не спеша убрался восвояси.

Уголь пришлось сгружать прямо у ворот, потом целую неделю таскать ведрами в завозню. «Знала я, что так и будет», — заявила бабушка.

Бесполезное сооружение из досок повлекло за собой реконструкцию всей ограды. Чтобы не таскать каждую осень уголь в завозню, отец решил рядом с калиточкой устроить углярку, да место ей определил не где-нибудь, а под самыми окнами. Куда бы проще, казалось, расположить ее у глухой стены соседского дома, но у отца имелись свои соображения.

Дело в том, что в глубине нашего двора стоял еще один домик-флигелек, в котором проживала семья дантистов. Он и она нелегально занимались практикой на дому. Поэтому мимо наших окон днями и ночами сновали какие-то подозрительные типы. Это отцу не нравилось. Он мечтал соорудить вдоль глухой стены нечто вроде галереи без крыши — специально для соседей и их пациентов. Поэтому углярке там было не место.

Не обошлось и на этот раз без некоторых усовершенствований. Чтобы удобнее было брать уголь со дна, торцевую стенку ящика отец сделал разборной. Крышка предусмотрительно была сооружена с противодождевым скосом, и потому доски надо было составлять строго последовательно. Перепутал — появлялись щели и даже лишние доски. Мне часто приходилось наблюдать из окна, как отец, шевеля губами, терпеливо комбинирует. (Как мы не догадались тогда пронумеровать доски?) Я же, чтобы избежать «дощатой головоломки», прыгал внутрь углярки и там наполнял ведро.

Окна над угляркой с тех пор ни разу не открывались. Ветер выбивал из щелей черную пыль, а бабушка очень дорожила своими тюлевыми шторами.

Весной и осенью наш двор раскисал и превращался в труднопроходимое болото. От углярки к крыльцу тянулась черная непросыхаемая тропинка. Чтобы не месить грязь и не таскать ее домой, мы решили покрыть двор разветвленной сетью тротуаров по следующей схеме: крыльцо — уборная — калитка — углярка — крыльцо.

— А хорошо солнечным утром пройтись по сухим прохладным кирпичам босиком, — мечтал отец.

В то лето мы как раз перекладывали русскую печь. Старый кирпич пошел на сооружение тротуара. А что это был за кирпич — не пойму до сих пор. Казалось, прокаленный десятилетиями, он должен быть словно камень. Мы блаженствовали до первых дождей, которые превратили кирпич в месиво. Подсохло — образовались дорожки, густо посыпанные красной пудрой. Она постоянно попадала нам в нос, уши, рот. Именно в тот период отец замечательно и подолгу чихал. Кошка забивалась с испугу под кровать, бабушка выходила из дома, а я добросовестно начинал считать, взмахивая, словно секундант, полотенцем. После такого чиха отец приговаривал: «Да язви его в душу!» И в изнеможении откидывался к стенке, не забывая все же заинтересованно выдавить из себя: «Сколько?»

Поскольку двор из-за узких ворот оказался недосягаемым для машин — посередине его разбили цветник, «для зелени». Это мероприятие вызвало целую бурю негодования у родни: «Жрать нечего, а он цветы рассадил».

Среди цветника из фанеры и мешковины соорудили летнюю купальню, проще — душ.

Других достопримечательностей в ограде не было, если не считать кучи трухлявых бревен, которую мы распилили с отцом, когда мне исполнилось шестнадцать. Говорят, купил он их по случаю в день моего появления на свет. «Вышло, как у кавказцев, — любил говорить отец. — У них в честь рождения закапывают вино. А я бревна купил. И распилили мы их со взрослым сыном. Разве это не замечательно?»

Наш дом был сложен примерно из таких же почерневших, растрескавшихся бревен. До революции он принадлежал татарину-барыге. Потом из соседнего в то время захудалого городишка сюда переехал мой отец с бабушкой и кучей меньших братьев и сестер. Считалось, что они приехали чуть ли не в столицу. Но вышло по-иному. Столицей края стал тот городишко, который они покинули в поисках лучшей доли…

В татарской части города, неподалеку от двух мусульманских мечетей и пожарной каланчи, отец и присмотрел этот дом. В нем были две большие комнаты с русской и круглой печами, шесть окон, кладовая и вентиляционные отверстия под потолком, где летом ласточки устраивали гнезда. Позже отец, не без моей помощи, реконструировал избу. Достроил кухню и сени, как обычно, по своему замысловатому «плану». Это осложнило вход и выход. Например, чтобы оказаться на крыльце, необходимо было открыть на кухне дверь, спуститься на две ступеньки, затем захлопнуть ее и плотно к ней прижаться. Только при таком положении можно было открыть вторую дверь — из сеней. Короче, двоим в этом лабиринте без синяков не разойтись.

В средней комнате находился погреб, по-нашему — подполье. Время от времени мы попеременно в него сваливались. Случалось это чаще всего летом, когда бабушке не давала спокойно жить мысль о том, — что подполье не успеет просохнуть и опять появится плесень. Иногда она открывала его на ночь, а перед этим весь вечер делала нам предупреждения, чтобы мы были осторожнее, не бродили ночью по комнатам — точно мы были закоренелыми лунатиками. Особенно бабушка досаждала отцу, так как подполье находилось как раз рядом с его кроватью. Просыпаясь утром, он опускал ноги на крышку погреба. Когда крышки не оказывалось, он валился на труду песка, в которой зимой хранилась морковка.

Бабушка туда падала обычно днем, когда нас не было дома, и она, радуясь удобному случаю, открывала подполье и тут же забывала об этом. К счастью, никто не калечился — погреб был неглубок.

Но чаще всего, конечно, сваливался я. Летом наша улица томилась от безделья, пылищи и жары. Ребята моего возраста, по разным причинам не уехавшие в пионерские лагеря или в деревни к дедушкам, с тоски начинали курить, сквернословить, бить стекла, устраивать каверзы прохожим.

Одно такое лето мы были охвачены игрой, глупее которой трудно придумать. Мы превращались в «слепых». Считалось высшим шиком пройти всю улицу с закрытыми глазами. Однажды это и мне удалось, правда, при этом я сбил две урны, ударился лбом о телеграфный столб, наступил на спящую собаку, а кто-то из прохожих угостил меня подзатыльником.

Игра входила в привычку. Утром я не открывал глаза, как все нормальные люди, и даже умудрялся завтракать на ощупь. Поэтому я чаще всех падал в погреб.

А еще мы играли в инвалидов: подвязывали ногу или руку, мастерили костыли и ковыляли вдоль пыльной улицы.

Все окна на ночь закрывались двустворчатыми ставнями, запирались длинными болтами. А чтобы их нельзя было вынуть с улицы, на концах болтов были устроены дырочки, куда втыкались специальные чекушки из железной проволоки. Они обертывались тряпочками из старых чулок. Этим преследовались две цели: зимой не проникал в избу холод, а если бы кому вздумалось с улицы провернуть болт, чтобы выпала чушка, то тряпочки бы этому помешали. Некоторые жители нашей улицы для верности навешивали на ставни маленькие замочки.

Бабушка не любила «чужого глаза». Когда на кухне зажигалась керосиновая лампа, она тотчас задвигала шторки на окнах, бежала закрыть ставни. И успокаивалась лишь только после того, как прикалывала к верхним перекладинам оконных переплетов газетные листы — вдруг кому взбредет в голову встать на завалинку и взглянуть в щель между створками ставень: а ну-ка, чем они тут занимаются? До сих пор на меня действует раздражающе вид незащищенных окон…

Над отцовской кроватью всегда висела «под рукой» ижевская одностволка довоенного выпуска. Под матрацем в изголовье лежал коротенький ломик — на случай «рукопашной», в сенях и завозне была устроена сложная сигнализация из пустых консервных банок.

То были первые послевоенные годы. Боялись грабителей. Вся наша окраинная улица на ночь, как могла, запиралась, спускала собак, вооружалась… И только тогда засыпала чутким нервным сном. Было несколько происшествий, но к бандитам они не имели отношения. Например, у кладовщика исчезла целая поленница березовых дров. Не пойму до сих пор, как можно было их украсть? Ведь надо открыть ворота, въехать во двор на телеге, погрузить дрова. Потом у старой еврейки Марии Наумовны, после того как ее посетила гадалка, исчезли две серебряные ложечки и поднос с замороженными пельменями. Кассирша кинотеатра тетя Шура недосчиталась в своем курятнике петуха, помеченного сбоку ярким чернильным пятном.

Но ходили упорные слухи о прибытии в город какой-то банды — не то «черной руки», не то «белого Креста». Говорили о разрытых свежих могилах. Эти слухи держали некоторую часть горожан в состоянии постоянного страха.

В нашем доме ревнителем всех мыслимых и немыслимых мер предосторожностей была бабушка. Но и отец благодаря сильно развитому воображению тоже был в какой-то степени подвержен этим страхам. Правда, я подозреваю другое, более сложное чувство, нежели один страх перед грабителями. В то время он очень увлекся литературой о войне, особенно о партизанах и разведчиках.

Долгими вечерами при неярком свете керосиновой лампы читал нам отец вслух про захватывающие подвиги партизанских отрядов Медведева, Ковпака, разведчика Кузнецова, молодогвардейцев… За едой он непременно замечал:

— Эх, такое бы сальце (или хлеб, чай, суп) партизанам, когда они отсиживались в сторожке, помнишь?

А если я вдруг начинал капризничать и отказывался есть кашу, отец делал преувеличенно страшные глаза, сильно удивлялся и чуть ли не в укор мне ставил, что, может быть, именно эта порция каши могла бы спасти от голодной смерти какого-нибудь узника Освенцима. Или вдруг говорил, что в ленинградскую блокаду за чашку крупы давали белое пианино.

Больше всего мне нравилось, когда отец имитировал голоса Сталина и Левитана.

«Дорогие братья и сестры! Наше Отечество в смертельной опасности. Враг наступает…»

«Сегодня в шестнадцать ноль-ноль по московскому времени наши войска в кровопролитных боях, уступая превосходящим силам противника, оставили город…»

Я еле сдерживался, чтобы не разреветься. И тогда отец неожиданно запевал бодрую солдатскую песню.

Мы принимались маршировать, кося глазами в сторону печи, которая якобы была трибуной, а на ней находился командующий парадом.

Парад закрывала бабушка. Она выходила из-за печи и, еле сдерживая улыбку, стыдила: «Господи, что стар, что мал — никакого ума! Хватит, сказала, пыль поднимать! Спать пора. Опять завтра не добудишься…»

Отец обожал оружие и военную форму. У меня сохранилась очень характерная фотография, снятая, видимо, во время какой-то пирушки. Он сидит перед аппаратом, а позади наброшенная на гардероб простыня. Одет отец в новенькую парадную гимнастерку, перехваченную комсоставским ремнем, темные галифе, хромовые сапоги. При единственной своей медали «За доблестный труд в Великой Отечественной войне» он сидел напыщенный и важный. Он был доволен собой и нравился себе именно из-за этой ладно скроенной «военной» формы.

Далекая тетя Лида время от времени перебирала содержимое своих бездонных сундуков и, собрав кое-что из одежды своего мужа — генерала, отсылала нам. Мне доставались погоны, орденские колодки, звездочки, а отцу — шапки, кителя, брюки…

В нашем фанерном гардеробе висел и единственный костюм из черного габардина. Надевал его отец два-три раза в году по самым торжественным случаям. Процесс этот, как правило, превращался в довольно хлопотное дело. По комнатам распространялся едкий залах нафталина и тройного одеколона. Отец носился от гардероба к зеркалу и обратно, покрикивал на бабушку, отвешивал мне подзатыльники. Казалось, что это не кончится до утра. Брюки не сходились, узел на галстуке не сразу завязывался, подтяжки не действовали — я давно повыдергивал из них резинки на рогатки. Отец потел и раздражался. Но вот он бросался к вешалке и, сбивая все на ходу, вылетал из дому. Костюм сидел на нем мешковато, галстук — набекрень, манжеты далеко вылезали из рукавов, а тесные довоенные штиблеты заметно меняли походку.

Иногда, правда очень редко, отец в гостях подливал и мог явиться домой в чужих галошах или без шапки, а однажды пришел в женском тулупчике, принадлежавшем жене его брата. Весь следующий день он мучился и жалобным голосом просил у бабушки какой-нибудь отравы или яду. Та приносила кружку горячего молока, задавая один и тот же вопрос: «Господи, и кто только выдумал это зелье?» Однажды в таком состоянии отец сказал дяде Пете: «Знаешь, брат, вот если бы сейчас меня застрелили, я бы только спасибо сказал…»

Я долго раздумывал над его фразой — как бы он спасибо сказал тому, кто его застрелит, и почему-то пришел к мысли, что мгновенно не наступает никакая смерть — всегда, наверное, остается время на то, чтобы произнести последнее слово.

Страсть отца к оружию чуть не закончилась для всех нас самым печальным образом.

Дядю Петю угораздило привезти с фронта трофейный пистолет системы «Вальтер». Отец выклянчил его и спрятал в сенях над дверьми. Там, в потолке, между двумя досками находилась широкая щель. Как-то мы полезли с Кузей на чердак, чтобы устроить в нем штаб нашей подпольной организации (мы считали соседей-дантистов фашистскими шпионами). Первым влез я. Нога моя нащупала на полу какой-то твердый предмет. Я сдул пыль и освободил его из мешочка — в полумраке тускло блеснула отполированная кожа кобуры. Мы сунули находку в портфель, скатились с крыши в сугроб и бросились в конец улицы к Кузиному дому. На пути нам попался дядя Тимофей — милиционер, муж тети Шуры, кассирши из кинотеатра «Октябрь». Я упал и выронил портфель. «Ого! — удивился дядя Тимофей, подняв портфель. — Что у тебя тут, кирпич, что ли?»

Обошлось…

Долго наслаждались мы разглядыванием пистолета из вороненой стали, патронов с тяжелыми тупыми головками. Потом не удержались и по разу выстрелили в принесенный чурбан.

Заснул я с «Вальтером» под подушкой. А утром, сунув его в задний карман брюк, отправился в школу.

В средних классах у нас ходила привычка внезапно щелкать друг друга ребром расслабленной ладошки по заду — давать «леща». Известный в школе шалопай Феля на перемене незаметно подкрался ко мне, но я даже не почувствовал «леща» — Феля взвыл от боли, со всего размаху трахнув по рукоятке пистолета. И хотя вельветовая курточка почти полностью прикрывала задний карман, для внимательного взгляда не представляло большой трудности распознать находившийся там предмет.

— У него в кармане пистолет! — разнес по школе пострадавший Феля.

На большой перемене я сбегал домой и подменил «Вальтер» пугачом.

В конце уроков ребята-старшеклассники, прижав меня к стенке уборной, потребовали показать, что у меня есть. Для приличия я слабо посопротивлялся, а потом вынул пистолет и с криком «хенде хох!» ткнул им в грудь Фели. Тот ойкнул и растерянно приподнял руки. Все засмеялись.

Бабушка узнала про мой секрет, донесла отцу. И вот в обед, скорее заинтересованно, чем возмущенно, он спросил, как мне удалось обнаружить тайник.

— Надо же! — искренне удивился он. — А я думал, что там сверху, над щелью, сплошные потолочные доски.

После некоторого раздумья он сдвинул брови.

— Я его, пожалуй, выкину. За эту штуку в тюрьму можно попасть. Понял? Молчи!

— Понял, чего не понять. Могила! — провел я ребром ладони по горлу.

Но вечером, когда улеглась бабушка, мы пошли на кухню и стали чистить трофейный немецкий пистолет. Окно было закрыто ставнями. От печи исходило хлебное тепло, заговорщицки помигивала наша старинная «семилинейка». Да и мы сами походили на самых настоящих заговорщиков. Пахло металлом и оружейным маслом.

Отец с предовольнейшим видом показывал мне устройство «Вальтера».

— Да-а, а стволик-то того, в нагарце, — неопределенно заметил отец. — Чистить придется. Не знаешь, отчего это?

Я пожал плечами.

— Ну ладно, скрытник! Стреляет-то он хоть как? Я ведь ни разу и не попробовал…

— Стреляет что надо, — важно, со знанием дела ответил я.

— Гляди ты, сколько лет, а не отсырел!

Я уловил в словах отца нотки сожаления о том, что ему не пришлось стрелять из настоящего боевого пистолета. Поэтому уговаривать долго не пришлось.

В завозне при свече мы выбрали пару коротких и очень толстых досок, одну за другой прислонили их к кухонной двери. Отец взглянул на печь, и я услыхал: «Мама, мы сейчас тут пальнем по разу, ты не пугайся». — «Да ты что, сдурел совсем, что ли! В доме разве можно палить?»

Она еще долго ворчала.

Мы выстрелили из дальней комнаты по два раза. Звенело в ушах. Ударило в нос пороховым дымком. Слегка оглохшие и возбужденные, мы принялись исследовать пулевые отверстия.

— Ты видишь?! — вдохновенно повторял отец. — Ты видишь? — Он любовно трогал дырочки вначале на первой доске, потом на второй. — Боюсь, и дверь пробило, — сказал отец, обнаружив с некоторым удивлением четыре отверстия в самой двери.

Мы вышли в сени. Чем-то сильно пахло. Зажгли спички. И на полу увидели щепки и поблескивающие осколки посудной глины. Установили: пробив навылет дверь, одна из пуль попала в нижнюю перекладину табуретки и разнесла ее. А за перекладиной стоял глиняный ночной горшок…

На следующий день мы с отцом вырезали четыре палочки и заткнули пулевые отверстия в двери. Много лет спустя я зашел в наш дом — там жили чужие люди — и первым делом украдкой посмотрел: на месте ли заплаточки? Сохранились…

Отец убрал пистолет и велел мне забыть о его существовании. «Завтра брошу с моста в реку».

Пистолет я нашел к вечеру следующего дня. Отец хитро пристроил его к задней стенке гардероба. Он всегда недооценивал мои способности: не было такого угла в доме, где бы не побывал мой нос. Оставаясь в доме один, я начинал лазить по ящикам, сундукам, тумбочкам, буфету, гардеробу, кладовке… Определенной цели не было — просто, по словам бабушки, «шарился». Заглядывая в бесчисленные отцовские коробочки и пеналы, папки с бумагами и фотографиями, открывая даже вышедшие из употребления сахарницы и заварные чайники, я с замиранием сердца заглядывал внутрь — будто надеялся найти там нечто невиданное, какую-то драгоценность.

А какой жгучий интерес вызывали у меня отцовские бумаги! Когда еще не умел читать, я помню, нюхал эти листки и разглядывал насекомоподобные буковки сквозь увеличительное стекло… Что за тайны хранили эти строки?

И потом, когда меня научили читать, все равно любил копаться в отцовских папках. Он хранил все: санаторно-курортные книжки, копии фотографий и личных листков по учету кадров всей нашей родни, выписки из приказов, протоколы профсоюзных собраний, конспекты лекций в университете марксизма-ленинизма, облигации, газетные вырезки о воспитании детей, брошюру профессора о взаимоотношении полов и многое другое.

Пропажу пистолета отец обнаружил в тот же день, заглянув мимоходом за гардероб. На этот раз он крепко отругал меня, пообещал немедленно ликвидировать «пушку» и… тайно закопал в подполье. Я нашел его и там. Дальнейшие поиски успеха не приносили — я подумал, что «пушка» действительно ликвидирована, и успокоился.

Одно время я болел дурной привычкой — привирать, так, без всякого смысла. Например, если меня спрашивали о только что просмотренном фильме, я мог, не моргнув глазом, сказать, что в кинотеатре произошел пожар и одна девочка сильно пострадала. Возвратясь от дяди Пети, я однажды бухнул, сам себе удивляясь, что к нему приехал друг-фронтовик, дважды Герой Советского Союза, и сейчас они собираются к нам в гости, чем вызвал целый переполох в доме. Или вдруг сообщал, что директор школы Яков Васильевич утром попал под машину, а к обеду ему отрезали ногу.

Отец выбивал из меня эту дурь в буквальном и переносном смысле слова. Но один раз он ошибся. Зато я с тех пор старался не врать.

На столе как-то появился новый перекидной настольный календарь. «Как пачка листовок», — смекнул я. В тот вечер отец пришел с работы уставшим и раздражительным. И сразу обнаружил пропажу календаря.

— Где? — грозно спросил он. — Я спрашиваю, где мой новый календарь?

Я помялся, но открыл ему, что наделал из него «листовок» и раскидал по соседским дворам, засунул под двери и ставни.

Как мне показалось, он был даже ошарашен таким изощренным враньем.

— Одевайся! — почти радостно приказал он. — Не найдешь — убью!

Он толкнул меня в сени. Мы молча зашагали по темной улице.

— Вот здесь! — Я подвел его к закрытым ставням полуподвального этажа маленького двухэтажного домика.

Отец зажег спичку и наклонился к самой земле.

— Здесь ничего нет, — с некоторой торжественностью произнес он.

— Да не здесь, а там, — показал я на широкую щель в ставнях. Немного подумав, отец забарабанил в окно. Где-то в глубине строений забрехал пес. Ждать пришлось долго. Наконец громыхнула цепь, и ворота открылись ровно настолько, чтобы в образовавшуюся щель могла пройти борода хозяина. Он имел ишака, и потому ребята с нашей улицы называли его басмачом, а иные утверждали, будто он служил у немцев полицаем. Борода никак не мог понять, что от него требуется. И я думаю, только авторитет моего отца заставил его среди ночи открыть ставни. На землю упали белые листовки. Красным карандашом я написал на них: «Смерть нимецким оккупантам!» На мое счастье, сосед был неграмотен.

— «Нимецким», — процедил отец. — Грамотей.

Он смял в кулак листки и призадумался, не зная, видимо, как поступить в сложившейся ситуации. Потом обнял меня за плечи.

— Этот человек, сынок, воевал вместе с Чапаевым.

Больше он ничего не сказал…

— …Потерпи, сынок. Вот выйду на пенсию, продадим наш дом и поедем с тобой путешествовать. Поживем в Москве. Потом на Брянщину махнем, в партизанские леса. В Европе побываем, посмотрим, что там и как. Приоденемся. Я куплю себе костюм, шляпу…

И вдруг спросил бабушку:

— Мам, а ты поедешь с нами в Европу?

— Чего я там не видела, в твоей Европе-то?

— Ну как чего? Посмотреть, где там Петька и мамка, — он имел в виду мою мать, — били немцев… Наймем тебе служанку, как барыня будешь…

— Наймешь, наймешь, — вздыхала бабушка. — Мне уже помирать давно пора, а ты — Европа, служанка…

Когда до пенсии отцу оставался год с небольшим, я уже начал работать в газете. Ему почему-то всю жизнь казалось, что всех честных людей в день выхода на пенсию должны награждать. Не орденом, так медалью уж точно. И все ждал этого. «Как-никак, 45 лет верой и правдой… — говорил он. — С деньгами, брат, дело имел, а это не шутка. Я для бухгалтера, скажем, значок специальный бы ввел, как в гражданской авиации. У них — за налетанные часы, а у нас — за количество безукоризненных ревизорских проверок. Сколько их было на моем веку! И ни-ни — копейка в копейку!»

Провожали его на пенсию тепло, сердечно. Отец, конечно, разволновался — пенсионные торжества ведь чем-то сродни панихидам. И ответная речь у него не получилась — забыл все слова, хотя перед этим он целую неделю репетировал текст перед бабушкой и даже перед зеркалом.

Орденом или медалью его не наградили, зато вручили роскошную Почетную грамоту Президиума ВЦСПС. Отец ею очень дорожил и при случае показывал всем, объясняя, что вот здесь, ниже текста, не факсимиле, а подпись, сделанная лично рукой самого председателя.

У отца давненько побаливал желудок. Но обследоваться всегда не хватало времени. Поэтому на пенсии он сразу вплотную занялся этим вопросом. А спустя полгода меня в далекой командировке разыскала телеграмма: «Через два дня операция. Срочно приезжай…»

Я не успел — приехал ночью, а операцию сделали днем. С порога больничной палаты меня встретили его горящие печалью и болью глаза.

— Ну как? — коснулся я губами его впалой щеки.

— Пока терпимо, — виновато прошептал он сухими побелевшими губами.

И вдруг посмотрел строго и подозрительно:

— У тебя что, грипп?

— Да нет, чуть простыл.

— Смотри не зарази меня, — неожиданно сказал он, — надо выжить. Планов у нас с тобой много…

За стеной кто-то требовал морфия, последними словами обзывая врача.

На отцовской тумбочке все было так, как на его бухгалтерском столе — аккуратно, продуманно, удобно. Очки завернуты в мягкую фланельку. Несколько ювелирно отточенных карандашей. Перочинный нож. Стопка чистой бумаги. Вырезки из журнала «Здоровье». Блокнот с адресами и телефонами. Конверты, много всяких пузырьков. И свернутый в кольцо старый офицерский ремень. Я догадался, что в больницу отец пришел в своей любимой «парадной» гимнастерке. «Неужели с медалью?» — подумалось машинально.

На верхнем конверте стояло мое имя — распоряжение на тот случай, если операция закончится неудачно. Она и закончилась неудачно, только ему об этом не сказали, а меня предупредили, что больше месяца он не проживет.

Но отец не сдавался. Он протянул вдвое больше, чем ему было отмерено. С величайшим упорством, ежеминутно преодолевая немыслимую боль, он вел борьбу за жизнь. И сейчас мне тяжело писать об этом.

Чудак, он мне как-то даже чуть ли не с хвастливостью признался, что его муки почище самых изощренных гестаповских пыток, и если он еще сомневался раньше, то теперь знает, что сумел бы их вынести!

Над его кроватью в простой раме под стеклом висел портрет нашей матери, увеличенный с одной из ее фронтовых фотографий. Знакомый художник раскрасил его. И время удивительным образом оживило краски. Они смягчились и приобрели естественность и глубину. Я любил этот портрет. Мать была в гимнастерке. Наверное, она только сняла лётный шлем и за секунду до съемки тряхнула головой, чтобы рассылались прижатые волосы, провела по ним рукой, скользнула к щеке — в этот момент и щелкнул фотоаппарат.

Отец велел снять портрет и убрать в другую комнату. В последний день он поманил меня и указал пальцем в щель между косяком и створкой двери. Я наклонился и пригляделся: сквозь щель была отчетливо видна половинка материнского портрета, который я поставил на стол и прислонил к стенке. Мне показалось, что отец хочет видеть его. Я направился в комнату, но он вдруг заволновался, пытаясь что-то произнести, сделал рукой протестующий жест. Тогда я убрал портрет со стола и спрятал в гардероб. Отец успокоился и устало закрыл глаза. Может быть, он хотел остаться наедине со своей близкой смертью. Мне никогда не разгадать этого.

Перед закатом того же дня он взглядом попросил меня наклониться к нему и сильно сжал мою руку. Он собрал остатки сил, и я расслышал его последнюю просьбу: в тумбочке у кровати надо было вскрыть двойное дно, взять пистолет и бросить его с моста в реку. Я так и сделал.

Отца похоронили в гимнастерке, при ремне, с единственной медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».

По-солдатски, так, как он хотел.

Тетя Даша

С Ленькой Кузнецовым судьба свела меня в тот далекий день, когда мы пошли в первый класс. Отец мой был в отпуске, а бабушка сказала, что в школу она меня не поведет. Может быть, она стеснялась своей старости и не хотела показаться людям жалкой? И в самом деле, наверное, печально видеть в праздничный день первого сентября сгорбленную старуху с маленьким испуганным внуком рядом с молодыми красивыми мамами.

Накануне вечером я примерил новую белую рубаху и, ткнувшись лицом в теплые бабушкины колени, вдруг заревел:

— А кто-о меня-я поведе-е-ет? — Бабушка, готовая сама вот-вот расплакаться, провела ласково ладонью по моему белобрысому затылку и утешила:

— Дарью попрошу. Она молодая, собой ладная. Своего парнишку поведет, да и тебя прихватит. Вот вы рядком да ладком и пойдете.

— А чо-о па-пка не еде-ет? Знает же, что у нас мамки нету…

— Чо-чо, — вздохнув, передразнила бабушка, — в сунутории он, лечится.

Рано утром она повела меня вдоль улицы. Мы зашли в угловой полутораэтажный деревянный дом.

— А, Матвеевна, заходи, заходи, — приветливо кивнула нам молодая худенькая женщина в светлой кофте и длинной черной юбке. Она подтолкнула ко мне крепкого, словно груздь, ладного паренька в ситцевой рубахе, с самодельной тряпичной сумкой для учебников.

Наверное, бывает и такое в жизни: женщина вынашивает и рожает настоящего богатыря, а сама, словно отдав ему весь запас жизненных сил, вдруг начинает постепенно угасать и чахнуть.

Не тогда тетя Даша была еще относительна здоровой. Она взяла нас обоих за руки, мы перешли пыльную улицу наискосок и оказались в большом шумном школьном дворе. Там гремел оркестр, пылали букеты наших знаменитых семипалатинских георгинов, кто-то что-то кричал с трибуны.

Наконец мы отделились от ее ласковых рук и самостоятельно пошли к двери школы. Ленька все оборачивается, стараясь подольше видеть материнское лицо. Я тоже оглядываюсь, ищу тетю Дашу. Она нам машет, взгляд ее перескакивает с меня на Леньку, с Леньки на меня, словно соединяя нас.

Кузнецовы занимали угловую комнату на втором этаже. Это была самая большая и светлая комната во всем доме. Солнце до самого вечера бродило в полукруге высоких окон, попеременно заглядывая то в одно, то в другое. Почти насквозь просматривались две неширокие песчаные улицы. Стены комнаты были увешаны плакатами с дорожными знаками, схемами улиц и моторов: дядя Гоша, отец Леньки, преподавал в автошколе.

Обстановку составляли длинный стол впритык к стене между двумя окнами, широкая кровать в углу, топчан для Леньки и скамья возле печи.

Дом этот уже тогда мне представлялся очень ветхим. Как, впрочем, все дома в этой части города. И мы жили в таком же. Бревна, черные от времени, высохли и окаменели до звонкой сухоты, однако тепло сохраняли надежно. Форточку чаще всего заменяла отдушина под потолком. Летом воробьи любили устраивать там гнезда.

Неизвестно, сколько лет простоял этот дом до того февральского дня 1857 года, когда в нем поселился новоиспеченный прапорщик сибирского 7-го линейного батальона Федор Михайлович Достоевский со своей первой женой Марьей Дмитриевной, урожденной Констан, француженкой по деду. Они заняли комнаты на втором этаже и прожили здесь почти два с половиной года, вплоть до 2 июля 1859 года, когда бывшему государственному преступнику-петрашевцу «высочайшим указом» разрешено было вернуться в центральную Россию.

А спустя восемьдесят шесть лет, осенью 1945 года, в одной из этих комнат поселилась семья фронтовика, бывшего командира автороты лейтенанта Кузнецова. Отец Леньки носил линялый фронтовой китель и синие брюки галифе, а шею заматывал жиденьким серым шарфом. Человеком он был чрезвычайно добрым. Слегка загнутым хищным носом и сутулой спиной дядя Гоша походил на большую птицу. Он осторожно передвигал по комнате непомерно длинное тело, боясь нечаянно что-нибудь задеть. При этом он все время как-то смешно похрюкивал своим удивительным носом.

Мы, тогдашние пятиклассники, не были взволнованны, когда наша учительница русского языка и литературы Валентина Федоровна однажды сообщила, что Ленька Кузнецов живет в доме великого Достоевского. Этого писателя мы еще не «проходили», а Ленька по русскому и литературе был, что называется, ни в зуб ногой. Это обстоятельство вынуждало учительницу частенько стыдить его примерно такими словами: «Знал бы Федор Михайлович, какой грамотей поселится в его квартире! Эх, Кузнецов, Кузнецов…» Ленька виновато моргал белесыми ресницами, и руки его беспомощно свисали ниже колен — так он сгибался под тяжестью упреков учительницы. На перемене, однако, ворчал: «Ну чо, скажи, она пристала ко мне со своим Достоевским?.. Чо я ему, родня, чо ли? Подумаешь, книги писал».

Ленька, как и его отец, обладал техническим складом ума и потому стал неплохим инженером. Уже после института мы встретились на перроне Свердловского вокзала. Помнится, на глаза попалась рекламная афиша, приглашавшая на фильм «Дядюшкин сон». Я сказал:

— Посмотри обязательно. В вашем доме и даже в вашей комнате Достоевский писал эту вещь.

— Да ну! — воскликнул Ленька. — А я ведь, признаться, так ничего и не знаю про это.

— Эх ты, технарь! Ничего-то ты не знаешь, кроме своих двигателей внутреннего сгорания.


Да, это была такая щемяще-земная, такая сильная в своем драматизме любовь. Я, лишенный с младенчества матери, чувствовал ее всем трепетным мальчишеским сердцем. Внешне это было чувство крайне стыдливое, по-крестьянски суровое, однако в основе его лежала глубокая нежность и взаимное самопожертвование. Казалось, послевоенная неустроенность лишь только для того и существовала, чтобы подчеркивать его высокое мужество. Так оттеняет красоту драгоценного камня намеренно простенькая, незамысловатая оправа. Сейчас эти слова звучат, может быть, излишне красиво, потому что не все прошли через послевоенную неустроенность с ее не всегда сытой жизнью, с дровяными печами и керосиновыми лампами, трижды подшитыми валенками и тощими пирожками в школьном буфете, с болезнями и незажившими ранами, разбитыми человеческими судьбами и еще не успевшими высохнуть от слез похоронками в комодах.

Впрочем, если бы не тяжкий недуг, который часто и надолго приковывал тетю Дашу к постели, я, быть может, так остро и не ощутил бы в те годы чувство, которое светило всей небольшой семье Кузнецовых и согревало меня.

Зимой по утрам еще темно. Схватив портфель, я пулей вылетаю из сеней в звонкую стынь, тенью проскальзываю вдоль заборов, сворачиваю за угол и пинком распахиваю легкую калитку. В коридоре дома Достоевского уже чадят керогазы и примусы. А в квартире Кузнецовых вовсю пылает большая печь. Дядя Гоша не признавал примусов. Он вставал чуть свет и тихонько на корточках начинал колдовать возле печи. Я представляю, как потом он чистит картошку, как жарит ее на громадной сковороде, и ровно в семь тридцать эта сковорода перекочевывает на середину стола. Вот к этому моменту стремлюсь поспеть и я.

В доме у нас завтракают с неохотой и зевотой, обычно чайком с гренками да, может, еще яичком всмятку. Кузнецовы начинают день основательно. В три руки мы дружно за обе щеки наворачиваем обжигающую картошку, а хлеб макаем в подсолнечное масло. Тетя Даша, как обычно, возлежит на высоких подушках и с ласковой полуулыбкой наблюдает за нами. Она обладала каким-то особым даром одобрения. Если я вдруг смущаюсь или что-то не так у меня выходит, она легким кивком головы успокаивает меня, подбадривает. Она всегда следит, как мы переходим улицу. Мы это знаем и тоже оглядываемся.

У тети Даши были на редкость выразительные руки. Она как бы стремилась ими восполнить малоподвижность тела. Рассказывая, тетя Даша дополняла слова разнообразными мягкими жестами, руки ее то трепетно взлетали, то нежно очерчивали невидимый круг, будто показывая нам со всех сторон хрупкую и драгоценную вещь.

А когда она заплетала косу, пальцы ее казались мне маленькими, добрыми и очень ловкими живыми существами.

После завтрака мы подходили к ней. Она поправляет нам воротнички, пробегает пальцами по пуговицам, ободряюще взъерошивает чубы, потом шепотом произносит:

— Мальчуганы вы мои…

Дядя Гоша, как обычно похрюкивая, ворчливо бубнит:

— Ну хватит, хватит — опоздают…

Однажды летом — это когда мы уже превратились в довольно зрелых лоботрясов — физрук Василий Васильевич устроил отборочные соревнования перед городской олимпиадой. Надо было шесть раз обежать наш квартал. Я считался бегуном средней руки, но в тот день на мне был новенький спортивный костюм, и я расхаживал по школьному двору с гордым видом олимпийского — не меньше — чемпиона. Василий Васильевич тоже был несколько ошарашен моим видом и, словно извиняясь, сказал, что на олимпиаду отбирают спортсменов не по внешности, а по результатам.

Поднимая пыль, первая тройка бегунов ринулась за угол. Я сильно волновался, мне очень хотелось попасть на олимпиаду по одной простой причине: в соседней школе училась красивая девчонка Лиля, которая мне очень нравилась. Она считалась отменной бегуньей, прыгуньей, пловчихой, гимнасткой. Мне хотелось покрасоваться на стадионе в своем костюме типа «экстра-класс-прима-люкс-пирамидон», как мы тогда говорили.

По сигналу физрука я с некоторым замешательством неуклюже затопал своими длинными «костылями» (наш жаргон) за Ленькой Кузнецовым. Около водозаборной колонки мы чуть не сшибли тетку с полными ведрами на коромысле. Ленька умчался вперед, а я успел схлопотать крепкий подзатыльник. Но совершенно верно говорят, что вместе с подзатыльником человек получает стимул двигаться вперед несколько быстрее, чем до него. Я резво припустил за бегунами, догнал их и… сорвал дыхание. Последний, шестой круг бежал не помня себя — мир в моих глазах стремительно мерк, земля проваливалась. И вдруг я увидел бледный овал лица в окне второго этажа углового дома. Тетя Даша смотрела на меня, и тогда я подумал в том, что, если даже я не добегу, все равна она не упрекнет меня, а утешит, и мне тогда наплевать на насмешки мальчишек. Как ни странно, эта мысль меня успокоила, и я добежал с неплохим временем. Физрук удивленно покачал головой и включил меня в список лучших бегунов школы.

На стадионе в день соревнований я не ходил, а, что называется, парил над землей от распиравшей меня гордости. О предстоящем забеге я почти не думал, мысли мои были заняты Лилей. Наверное, поэтому я умудрился побежать совсем не туда, куда надо.

Тем же летом начался капитальный ремонт углового дома по улице Достоевского. Кого-то из жильцов переселили далеко на окраину города, кто-то переехал к родственникам. Кузнецовы остались на месте. Мы с Ленькой на месяц отбыли в пионерский лагерь и вернулись, чтобы остаток каникул слоняться по улицам.

Кровать вместе с тетей Дашей во время ремонта постепенно перемещалась по комнате. Во время побелки тетю Дашу накрыли с головой газетами, и вот тогда я впервые почему-то подумал, что она может умереть.

Под слоями штукатурки обнажились дощатые стены дома. Прежние хозяева обклеили их старыми газетами и листками бумаги, густо исписанными темно-рыжими чернилами. У нас с Ленькой появилось занятие — мы громко читали поблекшие слова, которые можно было еще разобрать. Рукописные листы почти не поддавались прочтению. Они насквозь произвестковались, покрылись бурыми пятнами, при попытке отделить их от стены тотчас же рассыпались в лохматистый, словно асбест, прах. Однако запомнились четыре понятных слова: «…роман… холодно… впаду… отчаяние…»

Если эти страницы действительно принадлежали перу Достоевского, при умелом обращении они могли бы раскрыть новые подробности из жизни великого писателя. Но, наверное, тогда было еще не до музеев и не до реставрационных работ. Расторопные штукатуры, привыкшие к заклеенным стенам купеческих домов, небрежно соскребли мастерками, возможно, драгоценные строки. В памяти остались лишь эти четыре слова: «…роман… холодно… впаду… отчаяние…»

Вполне вероятно, что речь идет о романе «Село Степанчиково», написанном Достоевским в годы сибирской ссылки. Федор Михайлович возлагал на него большие надежды, однако роман был встречен холодно. От него отказались журналы «Русский вестник» и некрасовский «Современник», был он напечатан в реакционных «Отечественных записках». В то время сам Достоевский считал роман лучшим своим произведением. Однако «Село Степанчиково» прошло почти незамеченным. «Достоевский вышел весь. Ему не написать ничего более» — таков был приговор самого Некрасова. Эти слова, кажется, не дошли до писателя, но достаточно было других, чтобы впасть в отчаяние. Тем более, ранее написанная повесть «Дядюшкин сон» также не получила одобрения критиков. Интересно, что спустя пятнадцать лет Достоевский отзовется о ней как о «вещичке голубиного незлобия», «плохой» и попросит в случае постановки ее в театре не указывать его имени на афишах.

Достоевский, о котором потомки будут говорить как о «едва ли не величайшем гении после Шекспира», тогда, в свой сибирский период, «только делался весь». Но в его сознании уже жили герои величайших произведений — «Записок из мертвого дома», «Преступления и наказания», «Идиота».

Тогда, не слишком прилежно пытаясь разобрать слова на истлевших листках, мы о нем ничего не знали, как не знаем теперь, кому же все-таки они принадлежали. Ведь вполне возможно, что после Достоевского в этом доме жил писарь, учитель, литератор…

Но была еще одна находка, о которой — не будь этот рассказ документальным — я бы не осмелился упоминать: уж больно много находок, связанных с именем Достоевского.

Когда перестилали полы, мы с Ленькой, взбудораженные самим актом разрушения, вертелись возле плотника. Тетя Даша лежала на боку, подперев рукой голову, и тоже с явным любопытством наблюдала, как изломанные половицы, постреливая, открывали взору нутро подполья.

Мы бессмысленно разворошили все эти пыльные холмы, ущелья, долины, и возле самой стены Ленька нашел овальную вещицу, тускло блеснувшую, словно старая алюминиевая ложка в черных крапинках. Тетя Даша поднесла вещицу близко к глазам и долго ее рассматривала. Мы все, включая плотника, стояли полукругом у ее изголовья.

— Не золото, — огорчился усатый плотник. — Но серебро — точно! У Кузьмича, верно, золотой обнаружили! Хозяева от счастья пол-литру нам… гм-гм… А это серебро. Серебро это. Чекушку… гм-гм… значит.

— Медальон, — шепотом произнесла тетя Даша и стала осторожно сдувать с него пыль. В ее прозрачных руках овальная вещица вдруг распахнулась. Это было так неожиданно, что у нас с Ленькой приоткрылись рты, а плотник даже циркнул от восхищения слюной.

Внутри медальона оказались две прядки волос — темная и посветлее; в стенки были вделаны две крошечные, плохо сохранившиеся фотографии. На одной угадывалось женское лицо, на другой — мужское, с короткой бородкой.

Первым нарушил молчание плотник. Он громко поскреб щетину на щеке, хмыкнул:

— Ишь, ровно два голубка. А все одно, была это — как ее? — любовь и — нету.

— Есть! Есть! — Тетя Даша рассмеялась счастливо, будто наконец освободилась от тягостных сомнений, вздохнула и тихонько закрыла медальон, а руку спрятала под одеяло. — Теперь он будет моим, — сказала она.

Голос ее от краткого дыхания был тих и слаб. Я впервые обратил внимание на глаза тети Даши. Светло-серый их цвет казался темнее из-за слегка опущенных век. Они притягивали и одновременно пугали. Угадывалась в них какая-то неземная усталость и мудрость. Видимо, ощущение усиливалось расширенными зрачками. Эту особенность ее глаз замечали и другие. Только много лет спустя Ленька мне сказал, что тетя Даша принимала лекарства, от которых зрачки были всегда неестественно расширены.


С тех пор тетя Даша никогда не расставалась с медальоном, подолгу его рассматривала, и это помогло ей сделать настоящее открытие. На черненой шероховатой задней стенке медальона можно было различить едва заметные инициалы «М.Д.». Тетя Даша умела фантазировать, придумывать любопытные истории, и на эту серебряную вещицу она распространила благодатный дар своего воображения.

Тете Даше за этим старинным медальоном с прядками волос, фотографиями и инициалами виделись, наверное, живые люди. Они, эти люди — женщина и мужчина с короткой бородкой, — жили не где-нибудь, а именно здесь, в этой комнате, пили чай и смотрели в окно на пыльный перекресток двух улиц, радовались и печалились, целовались и крепко любили друг друга. И так же шелестел по вечерам о бревенчатые стены дождь, а в отдушине под потолком каждую весну воробьи свивали гнездо.

Инициалы на медальоне дают нам основание предполагать, что он принадлежал первой жене Достоевского Марье Дмитриевне. Может быть, и такое прочтение не менее для нас ценное: «Марья Достоевская». Но ведь медальон могла носить, скажем, какая-нибудь Меланья Дормидонтовна. Наконец, медальон, если он действительно принадлежал жене Достоевского, мог вполне относиться к той девичьей, астраханской поре жизни юной Марии, когда она связала свою судьбу с молодым чиновником. Достоевский застал Исаева в Семипалатинске уже окончательно спившимся человеком, а после смерти его просил руки Марьи Дмитриевны.

Много версий. Но есть еще один интересный для этой истории факт: в Семипалатинске Федор Михайлович увлекался собиранием древних чудских вещей из серебра… А медальон был серебряный, старинной работы.

Тетя Даша ничего про это не знала. Может, она даже не читала ни одной книги Достоевского. Но однажды она рассказала нам историю, якобы услышанную от старухи Калистратовны с первого этажа, которая, в свою очередь, знала эту историю от своей матери, проживающей в доме с незапамятных времен.

История эта может, наверное, пояснить слова друга Достоевского, семипалатинского прокурора Врангеля: «Желанного счастья он не нашел… Марья Дмитриевна вечно хворала, капризничала, ревновала».

…Дважды в день — на рассвете и поздним вечером — мимо дома проходил высокий слепец с изуродованным лицом. Он постукивал железным наконечником посоха о нижние плахи заборов, калитки, фундаменты домов. В те далекие времена одно окно подвального помещения домика Достоевского находилось вровень с песчаной землей. Железный посох слепца с такой легкой осторожностью прикасался к стеклу, что оно лишь отзывалось негромким звоном. Почему-то именно на этот звук реагировали дворовые псы, и следом за ним поднимался яростный лай. Матушка Калистратовны просыпалась и начинала готовить самовар для хозяев с верхнего этажа. Там, по ее словам, жила одинокая молодая пара: худой, некрасивый военный и его очень привлекательная маленькая жена, любившая подолгу спать.

Утренний чай хозяин обычно пил в одиночку, потом закуривал папиросу и, глядя в одну точку, подолгу сидел не шелохнувшись. Когда мать Калистратовны вносила самовар на кухню, ей часто слышалось из соседней комнаты странное посвистывание вперемешку с заливистым смехом молодой хозяйки. Над чем могут так потешаться ранним утром двое людей? И откуда этот свист? Любопытство взяло верх, и однажды она тихонько приоткрыла дверь. Вот какая картина предстала перед ее глазами. Сам хозяин в ночной рубахе стоял возле стены на стуле и увлеченно насвистывал. Из отдушины в ответ раздавалось слабое попискивание, а следом приглушенный озорной смех хозяйки, лежащей на высоких пуховых подушках.

…В этом месте рассказа мы с Ленькой поднимали глаза к потолку и смотрели на черное пятно отдушины. Все лето мы ждали, когда там, как обычно, устроится птичье семейство. Но отдушина пустовала… Мы в то время еще никак не связывали это печальное обстоятельство с тем, что случится в комнате поздней осенью.

— А потом? — нетерпеливо понукали мы умолкнувшую тетю Дашу. — А потом что?

Потом, по рассказам матушки Калистратовны, от молодой хозяйки просто житья не стало. Она постоянно плакала, капризничала, жаловалась на головные боли, дурной климат, но более всего ее раздражало ежедневное рассветное постукивание посоха слепца с изуродованным лицом. От ее истеричных всхлипов просыпался весь дом.

— Военный человек, — говорила в задумчивости тетя Даша, — запретил слепцу ходить этой дорогой. И с тех пор… — она сделала паузу, — с тех пор птицы надолго перестали вить здесь гнездо.

— Почему? Откуда они узнали, что слепец перестал ходить этой дорогой?

— Дело совсем не в слепце. Просто птицы не селятся там, где люди плохо живут. И еще там, где человек должен умереть. Птицы это чувствуют.

Здесь она спохватывалась и добавляла:

— Птицы к нам прилетят следующей весной, когда выветрится этот запах после ремонта. Ждите их обязательно. — Она раскрывала медальон и смотрелась в него, словно в два разъединенных маленьких зеркальца.


Вскоре после смерти Исаева Марья Дмитриевна, как потом напишут исследователи, попала в губительный водоворот столкнувшихся влечений: вчерашний ссыльнокаторжный писатель Достоевский и полунищий учитель из Кузнецка Вергунов — молодой и красивый. Она выбрала Достоевского, любившего ее, по его же словам, «больше жизни». А Врангель напишет в своих воспоминаниях: «В Федоре Михайловиче она приняла горячее участие, приласкала его, не думаю, чтобы глубоко оценила его, скорее, пожалела несчастного, забитого судьбою человека. Возможно, что привязалась к нему, но влюблена в него ничуть не была… Федор же Михайлович чувство жалости и сострадания принял за взаимную любовь и влюбился в нее со всем пылом молодости… Сцену разлуки (когда Марья Дмитриевна покидала Семипалатинск. — Прим. автора) я никогда не забуду. Достоевский рыдал навзрыд, как ребенок… Он даже бросил свои «Записки из мертвого дома»… Он доходил до отчаяния».

Вторая жена Достоевского — Анна Григорьевна вспомнит много лет спустя: «В последние годы обострившаяся болезнь покойной сообщила особую мучительность их отношениям. От врачей, лечивших Марью Дмитриевну, я узнала, что к концу жизни она была и психически не вполне здорова».

Историк литературы О. Миллер упрекнет в письме Анну Григорьевну: «Неотмоленный грех берете Вы на душу, скрывая от общества такую великодушную черту, как отношение Ф.М. к М.Д. и Вергунову. Этой черты не понял Добролюбов в «Униженных и оскорбленных», Вам ли с ним соглашаться?»

Не много известно об отношениях этих трех людей. Но мы знаем: когда, казалось, иссякла всякая надежда на взаимное чувство и женитьбу, Достоевский решает пожертвовать собой и устроить ее счастье с Вергуновым. Он просит своего друга Врангеля помочь бедному учителю в устройстве его судьбы. Это письмо — выдающийся человеческий документ, по словам исследователя Д. Гроссмана, является драгоценным источником нравственной биографии Достоевского.

Анна Григорьевна, верный друг Федора Михайловича, не любила говорить о семейной жизни Достоевского с Марьей Дмитриевной. Она была мужественным человеком, любила Достоевского, ценила его талант, но и сама не раз страдала от тех черт его характера, которые порой сильно омрачали их жизнь: болезненной ревности, губительной страсти к картам, приступов мучительной раздражительности… Она, быть может, в иные минуты прошла через те же муки, какие выпали на долю Достоевского, когда он жил с Марьей Дмитриевной.


Утром на заборе углового дома появилась надпись: «Полякова — проститутка!» — с большим восклицательным знаком. Буквы крупные, четкие, старательно выведенные мелом. Наверное, их хорошо видно из окон нашей школы. Мы с Ленькой, что называется, остолбенели и молча по складам дважды перечитали последнее слово. Запретное для нас, но встречавшееся в отцовских книгах. Нехорошее это было слово даже по странно скачущему звучанию. Я почувствовал, что краснею: за этим словом стоял иной, жутко отталкивающий и одновременно притягивающий неведомый мир.

Полякова была наша самая молодая и симпатичная учительница. Мы все буквально млели под взглядом ее красивых серых глаз, беспричинно вспыхивали румянцем, рассматривая ее нежные руки, беззащитную девичью шею и слегка полноватые ноги. Она излучала обаяние и еще не осознаваемую нами женственность. Мы ничего не знали о частной жизни учительницы. Но однажды в класс проник слушок, будто в школу прибегала устраивать скандал Поляковой жена нашего военрука. Где-то она видела их вместе, и у них будто бы давно роман.

Как мы отнеслись к этому? Тотчас разыскали военрука и долго его исподтишка разглядывали. Он был малоразговорчивым человеком, сухим, мрачноватым. Девчонки считали, что внешность у него ничего и он, очень даже может быть, донжуан. Мы посмотрели на военрука и в недоумении пожали плечами. Мы не хотели верить ничему дурному и выразили хорошенькой учительнице свои чувства на ближайшем уроке невообразимой прилежностью, предупредительностью и даже каким-то участием.

В таких случаях мальчишки жестоки, но, наверное, душевная чистота Поляковой уберегла ее от нашего презрения. Мы просто никак не могли поверить в то, что она и он могут быть где-то вместе совершенно одни.

Мы молча стояли у забора. Первым нашелся Ленька.

— Скорее! — закричал он и принялся стирать буквы ладошкой.

Я прикоснулся к ним осторожно, словно боясь обжечься. Мел глубоко въелся в занозистую шершавость досок. Ленька вскрикнул и сунул пальцы в рот. Мы беспомощно оглянулись и, видно, одновременно подумали о теге Даше, потому что, не сговариваясь, ринулись обратно во двор, вверх по лестнице на второй этаж.

— Мама, у нас на заборе… слово… плохое…

Тетя Даша на секунду задумалась, в глазах ее будто промелькнула тень:

— Идите и не обращайте внимания. Идите!

— Да нет, там слово… про нашу учительницу.

Она удивленно подняла глаза:

— Какое слово? Хотя… Вот что, намочите тряпку и быстренько сотрите. Потом поговорим.

Мокрой тряпкой мы тщательно смыли надпись и удовлетворенно посмотрели друг на друга — мы были довольны собой, совершив этот, казалось нам, чуть ли не героический поступок.

Днем тетя Даша подозвала нас обоих к себе:

— Послушайте меня внимательно и запомните. Я слышала про надпись и от соседки. Человек, который написал это слово, оказывается, не знает его значения. Он ошибся. Учителя не могут быть плохими людьми, потому что они учат вас. Они просто могут вам нравиться или не нравиться, — тетя Даша перевела дыхание и устало опустила веки. Лицо ее было бледным.

Утром надпись появилась снова, и мы снова стерли ее мокрой тряпкой. Так повторилось еще и еще раз. И тогда все вместе мы разработали хитрый план.

Стоял сентябрь. Потеплее одевшись, мы на ночь занимали свои посты: Ленька возле слухового окна на чердаке, я — на куче угля во дворе. Не спала и тетя Даша. Попеременно мы бегали в дом греться и пить чай.

На вторую или третью ночь, перед самым утром, кто-то остановился возле забора, и я услыхал легкое постукивание мела о доски. Потом человек торопливо прошагал вдоль забора и перешел на противоположную сторону улицы. Я свистнул, и мы с Ленькой осторожно пошли следом. К нашему удивлению, это была женщина. Она вошла в подъезд большого дома, не обратив на нас никакого внимания. Мы в недоумении остановились перед дверью.

— Звони, — шепнул мне Ленька, — я что-то боюсь…

Дверь распахнулась почти мгновенно. Мы обомлели — на пороге стоял наш военрук в пижаме.

— Вы? Что случилось?

— Нам женщину, которая только что вошла, — смело сказал Ленька, хотя голос его по-прежнему дрожал от волнения и страха.

— Какую женщину? — сурово переспросил военрук.

Она, наш личный враг, показалась в глубине коридора. Обойдя военрука, мы шагнули к ней, и я протянул записку, которую дала нам тетя Даша.

— Велено ответить сейчас же.

Она развернула записку, охнула, скомкала ее, беспомощно, с каким-то отчаянием махнула рукой: мол, пожалуйста, уходите. Мы слышали шуршание бумаги, отрывистые слова, смысл которых разобрать не могли.

Военрук резко повернулся к нам:

— Вон отсюда, сопляки!

Мы пришли и все рассказали тете Даше.

— Хорошо, ребята. Теперь все будет хорошо, — обрадовалась она. — Вот увидите. Молодцы, вы вели себя как настоящие мужчины. Никогда не позволяйте ни себе, ни другим обижать женщину.

Больше мы не видели на заборе этой надписи. Что написала в записке тетя Даша, мы так и не узнали.

Лишь однажды при мне тетя Даша упрекнула дядю Гошу с улыбкой. В ее словах я поначалу различил лишь похвалу моему отцу и той женщине, которая сшила мою красивую курточку. Эту похвалу я принял на свой счет, а потому зарделся, очень довольный собой. Теперь я догадываюсь: была уязвлена материнская гордость тети Даши, и упрек невольно сорвался с ее губ:

— Посмотри, Гоша, какая на нем курточка! Никогда не скажешь, что мальчик растет без матери. Всегда так красиво одет…

Сказала она это вполголоса, думая, что мы слишком заняты своим делом и пропустим ее слова мимо ушей. Но я услыхал и оглянулся на тетю Дашу. Взгляд ее был устремлен на Леньку. Столько было в этом взгляде любви и нежности! Словно бы впервые я посмотрел со стороны на своего друга. Ходил он всегда в одинаковых опрятных хлопчатобумажных костюмчиках, время от времени покупаемых в нашем универмаге «Одежда». В такой же скромной одежде ходило большинство наших мальчишек, и оттого они казались воспитанниками послевоенного детдома.

Мой отец одно время ухаживал за женщиной-портнихой. Выкраивая из материала заказчиц лишние лоскутки, она умудрялась довольно часто шить мне кое-что из одежды. Курточки выходили подчас театрально-нарядными: верхняя часть была из одной ткани, на обшлага и пояс шла другая.

Так вот, я тогда покраснел от радости, услышав похвалу. Мне бы догадаться немедленно снять курточку и великодушно подарить ее Леньке, но на такой поступок я не был способен. В этом возрасте мы все в большей или меньшей степени эгоисты.

Дядя Гоша стирал в корыте белье. Стирал он так же, как делал и все остальное, не спеша, вдумчиво, добродушно похрюкивая. Я помню его красные и очень жилистые руки в мыльной пене. Он как-то по-особому бережно обращался с каждой одежкой: обстоятельно намыливал со всех сторон, осторожно сжимал своими ручищами и тер сжатыми кулаками, потом окунал в пену, потом полоскал в другом тазу и легонько выкручивал, а жгуты складывал на спинку стула. При этом он вполголоса рассуждал:

— Кхн-кхн! Рубашонка Ленькина еще ничего. Еще ты покупала, Дарья. На ярмарке, помнишь? Еще кавалерист тогда свалился с лошади, кхн-кхн. А твоя рубаха, Дарья, того, пора замену делать. Погоди, неужто со свадьбы еще? Ну да! Я помню, на ней цветочки такие махонькие, кхн-кхн, были. Голубенькие такие… А и не беда. В следующую получку купим тебе новую рубаху, кхн-кхн.

— Пальто тебе надо, — ворчала тетя Даша. — Никто уже в шинели не ходит.

— Шинель, она, Дарья, вечная. Да ты не переживай. Поправишься ты, не кручинься. Вот поправишься, купим тебе все новое и поедем к морю. Покажу я вам море. А ты поправишься, к весне поправишься. Чует мое солдатское сердце. Оно не ошибчивое, кхн-кхн.

Тетя Даша согласно кивала, но в глазах ее стояли слезы. Вот тогда и вырвались у нее эти слова. Может быть, она хотела отвлечь себя и дядю Гошу от тяжких мыслей. А дядя Гоша медленно разогнулся, посмотрел сначала на жену, потом на меня и Леньку, машинально сжал мокрыми руками тряпку, и пенная вода яростно брызнула белыми струйками из-под пальцев.

— Ты что это, Дарья, — сказал он сурово и вместе с тем мягко. — Разве можно так говорить о нем, кхн-кхн! Пацан как пацан. Обыкновенный. И бабушка у него есть — вон какая мировая! И отец — серьезный человек. А у нашего Леньки бабушки нет. — Он поглядел на меня и ободряюще подмигнул: — Бабка у тебя что надо! Завидую тебе. Есть сказки кому рассказывать.

Я молча пожал плечами. Бабушка моя сказок почти не знала, но об этом я никогда не сожалел. Бабушка была для меня неизмеримо больше и важнее, чем просто бабушка, мать моего отца. Я это осознал поздно, много лет спустя.

Тетя Даша горько вздохнула и отвернулась к стене. Тогда дядя Гоша подошел к кровати и просто положил свою большую руку на ее лоб:

— Не обманывает мое солдатское сердце. К весне, кхн-кхн…

В комнате наступило тягостное молчание. Ленька насупился, враждебно покосился на отца. Я грыз ручку и многое бы отдал в тот миг, чтобы оказаться не в красивой курточке, а в хлопчатобумажном застиранном костюмчике, в таком, какой был на Леньке. Наверное, мое сердце уловило что-то бесконечно сокровенное и печальное, недосягаемое для посторонних в семейных взаимоотношениях Кузнецовых, какую-то затаенную тоску по светлым и беспечным дням.


Умерла тетя Даша глубокой осенью. Птицы в то лето так и не свили гнезда в ее доме.

Ленька стоял без слез возле калитки, может быть удивляясь впервые возникшему чувству пустоты и одиночества. Стараясь его как-то подбодрить, я брякнул:

— Ну, как дела?

Он поднял на меня свои сухие глаза и совсем по-взрослому усмехнулся:

— Какие же могут быть дела? Отец не пускает в дом… Там он… с мамой.

Я поднялся на второй этаж и вошел в комнату. Тети Даши нигде не было. Стол был накрыт одеялом и пуст, лишь возле стены нелепо лежала подушка. Дядя Гоша, согнувшись, что-то делал в углу комнаты. Я увидел постеленную солому и что-то белое за его спиной. Очертания этого белого предмета мне показались невероятно знакомыми. Я не мог двинуться с места, потому что узнал в этих очертаниях подогнутые ноги и свисавшие руки, узнал тетю Дашу. Первой мыслью было зажмуриться и выбежать вон. Дядя Гоша обернулся, назвал меня не имени и сказал:

— Иди помоги мне, сынок. Не бойся.

В мои протянутые руки тихо опустилась голова тети Даши. Ее распущенные волосы были влажны и теплы, а глаза плотно закрыты. Они как-то странно провалились, но мне показалось, что вот-вот они раскроются и я услышу знакомый ласковый шепот: «Мальчуган ты мой»… На ней была длинная белая рубашка, я различал еле приметные, когда-то, наверно, очень яркие синие цветочки.

Дядя Гоша что-то делал, так же неторопливо и основательно. А в глазах его светилась нежность и боль.

Сам не зная того, дядя Гоша подготовил меня к тяжкому испытанию, которое меня ждало через несколько лет — к смерти отца. Это ведь тоже надо уметь — собрать человека в последний путь. И не у каждого хватает на это мужества.

Я поправил цепочку медальона на тонкой шее тети Даши.

— Ну вот, — сказал дядя Гоша. — Спасибо тебе, остальное я сам сделаю.

— Надо бы позвать мою бабушку, — вымолвил я. — Ее всегда зовут…

— Нет, ничего. Я ведь старый солдат, я привычный.

— Мне можно идти? Там Ленька…

— Иди. А нет, погодь. — Он аккуратно положил тетю Дашу на соломку, шагнул к окну, порылся в картонной шкатулке и протянул мне деньги: — На-ко, возьми. Мороженое купи себе, кхн-кхн…

Я взял мятые бумажки, вдруг растерялся и, как всегда в такие минуты, оглянулся на тетю Дашу, ища поддержки и одобрения. Но я ничего не мог различить, мои глаза застилали слезы.

Тома

— Пап, а почему Димка дурак? — спросила за столом моя сестренка Томка.

Я прыснул в тарелку и украдкой состроил ей короткую гримаску.

— Он опять дразнится, па-а-п, — уже обиженно протянула сестренка.

— Будет вам! — сказала бабушка и ласково посмотрела на нас. Взгляд ее голубых глаз, даже если она строжилась, всегда был ласков.

Не прекращая хлебать суп, отец мудро посоветовал дочке:

— А ты, Томча, не обращай на него никакого внимания, вот он и перестанет.

— А-а, какой ты хитренький, — покачала головой Томка. — Не обращай… А если он мне мешает?

— Ничего я ей не мешаю, выдумывает все.

Я принял серьезный вид человека, озабоченного своими мыслями. Хотя, признаться, мне в ту минуту страшно хотелось ответить на Томкину жалобу одной из самых свирепых гримас, на которые было способно мое лицо.

Бабушка утерла губы, произнесла:

— Когда я ем — я глух и нем; когда я кушаю — я никого не слушаю.

Я поддакнул:

— Правильно, бабушка. Вещие твои слова.

— Ага, будешь еще дразниться, все расскажу, все расскажу… Такое расскажу! — Тома слегка скривила губы и в такт словам покачала толовой, всем своим видом давая понять, что якобы знает про меня что-то ужасное.

Я моментально перебрал в памяти все свои совершенные злодеяния за последние дни. Их, в общем-то, было предостаточно: украденные в отцовском шкафу ружейные пистоны, курение с уличными мальчишками, нарисованный фашистский знак на воротах соседа…

— Фи! Рассказывай, мне-то что, — пожал я, однако, плечами как можно равнодушнее, но на всякий случай мгновенно вытаращил глаза и свел угрожающе брови — мол, только попробуй!

— Ага! Ага! — радостно закричала Томка, смотря то на меня, то на отца. — Он опять, пап. Вот только что…

— Ну хватит! Не дадите поесть спокойно. Сами разбирайтесь, — построжился отец.

Некоторое время ели молча, постукивая ложками о тарелки. Тикали ходики. За окном в солнечном свете на кого-то лениво взлаивал Пушок.

Тома, как и я, сидела в одной майке. Было душной жарко от летнего зноя и горячего супа.

— Пап. — Томка что-то пощупала у себя на груди под майкой. — Пап, вот потрогай здесь. Какие-то комочки… Немножко больно. Что это?

— Хи-хи! — раздельно и тихо хихикнул я себе под нос, может быть смутно догадываясь о происхождении комочков на Томкиной груди.

Отец отставил ложку, посмотрел на бабушку, потом на дочку. Погладил ее по полове, притянул к себе:

— Это ничего, Томча, это так надо. Растешь ты у нас. Скоро совсем большой станешь.

Увлажнились глаза у бабушки. Она вздохнула и скорбно посмотрела куда-то вбок. Я не мог в том возрасте догадываться о ее чувствах. Но, конечно же, она в те минуты скорбно подумала о том, что такие вопросы девочки обычно задают матерям. А матери у нас не было. Нашей мамой был папа.

Видимо инстинктивно о чем-то догадавшись, Тома покраснела и уже совсем плаксиво и совсем некстати пронюнила:

— А Димка опять дра-а-знится-я…

Отец уже совсем строго посмотрел на меня, пытаясь придать размягченным глазам суровость:

— Пре-кра-тить! Выгоню!

Я решил более не испытывать отцовское терпение, наскоро выпил стакан киселя и вылез из-за стола. Подошел к буфету, зачем-то потренькал ногтем о стекло створки. Делать было совершенно нечего. Пыльное знойное лето уныло тянулось, словно бесконечный караван верблюдов в пустыне. И конца, казалось, этому не было видно. До школы оставался еще месяц, а в пионерский лагерь в тот год мы с Томкой почему-то не поехали. Уже невмоготу было слоняться по пустым улицам.

В большой комнате я выдвинул ящик со своим богатством. Там лежала коробочка со старинными монетами, еще коробочка с рыболовными принадлежностями, складной нож, дяди Петины офицерские погоны, полевая сумка, карандаши, компас, ружейные гильзы и много всякой другой всячины. Без интереса я погремел монетами, переложил вещи, вздохнул тоскливо и протяжно.

Вошла Томка. Покрутилась у окна, переставила без надобности горшки с геранью, посмотрела в окно и принялась расчесывать волосы своей большой кукле, при этом что-то тихо нашептывая. Еще некоторое время поширкала спичечными коробками. У нее был целый набор этих коробочек. В одной она устроила спаленку для самодельной куколки, в другой хранилась посудка из пластилина, в третьей — одежки. Потом порывисто вышла. Я услышал ее и бабушкин голоса. Бабушка собиралась на базар, отец на работу.

Я бездумно разглядывал свое богатство. Снова вошла Томка, постояла с секунду за моей спиной, но ничего не сказала. Это надо было понимать так, что после обеденного инцидента мы не разговариваем! Она замурлыкала какой-то мотив, уставилась в зеркало, выискивая что-то на своем лице. Затем я услышал скрип открываемого шифоньера. Сестренка порылась там, взяла платье и начала возле своей кровати переодеваться. Все это я видел краем глаза, но ее ежедневные переодевания меня совершенно не интересовали. А вот когда она напялила на голову зимнюю вязаную шапку, присланную из Прибалтики нашей тетей Лидой, я не выдержал:

— Может, и валенки достать, воображала несчастная!

— Не твое дело, — огрызнулась Томка. — Что хочу, то и делаю!

Перед зеркалом она долго устраивала шапку на голове, вертелась, пытаясь увидеть свой затылок, то прятала косу под шапку, то распускала волосы на плечи. Шапка, кстати сказать, имела довольно странную конструкцию. От шеи она круто поднималась вверх, плотно облегала затылок, а вот над ушами получались нелепые бугры, напоминающие рожки молодого козленка.

— На роль огородного пугала очень даже сгодишься, — сказал я.

— Что бы ты понимал! Если хочешь знать, Любовь Орлова носит такую шапочку.

Я спохватился, что своими комментариями первым начинаю перемирие, хотя Томку следовало бы проучить за ябедничанье во время обеда.

— Да носи, носи, хоть воронье гнездо напяль.

— Дурак! — бросила Томка и скрылась за дверью.

— Пушок! Пушок! Пуша ты моя хорошая, — услышал я ее голос со двора.

Меня тоже потянуло из дому.

Двор наш давно для меня не таил ничего интересного, разве только узкий сыроватый проход за сараем — по-нашему, завозня. Там сквозь щель в заплоте можно было наблюдать жизнь соседского двора, принадлежащего большой семье Красильниковых. Сам он работал шофером на грузовике. Оба его сына все дни возились с железками, но они были старше меня, и я не удостаивался чести быть членом их компании.

После обеда солнце намертво повисло над красильниковским двором. Зато в нашей ограде пролегла полоса спасительной тени — в это время хорошо было сидеть на приступках крыльца, разглядывая высвеченную до белизны бревенчатую стену Другого соседского дома, в котором проживала старая еврейка Мария Наумовна. В эту стену мы любили бросать ножи и стрелять из самодельных луков. С двух концов дом венчали два сооружения внешне очень похожие друг на друга — дощатый домик уборной и фанерный домик летней купальни. За день вода в бачке нагревалась, и отец после работы всегда принимал душ, напевая свою любимую песенку: «Голубка моя, как люблю я тебя»…

Раскаленный неподвижный воздух палил щеки, временами казалось что ты постепенно глохнешь от зноя и медленно плавишься. Я стянул майку и оцепенел посреди ограды, совершенно не зная, что придумать. Томка на корточкам возле колодца возилась с Пушком.

— Пушок! Пушок! Ко мне! — позвал я собачонку и похлопал по голому колену.

— Так и пойдет он, — крикнула Томка. — Правда, Пушок, ты не пойдешь к нему? Вот умница! Ты у меня хороший, умный.

Собачка преданно виляла шелковистым хвостом, я видел скошенные в мою сторону ее блестящие глаза.

— Пушок! Кому говорю? К ноге!

Томка ехидно засмеялась, но Пушка не выпустила.

Я лениво зевнул и отвернулся — не было никакой охоты связываться с Томкой.

Знойную тишину всколыхнул близкий протяжный крик:

— Ка-ра-син! Ка-ра-син…

Я подошел к заплоту и уставился в щель. Улица лежала в пыли. Я с тоской подумал о том, что и здесь не предвидится никаких событий, которые могли бы развеять мою скуку.

— Ка-ра-син, — бесстрастно раздалось совсем рядом.

В полоске между досками показалась вначале задумчивая морда понурой лошаденки, затем согнутая неподвижная фигура керосинщика, бочка. Сзади погромыхивало мятое ведро. Из горловины бочки торчала ручка черпака.

Лошадь самостоятельно обогнула телеграфный столб посреди улицы, но с озадаченным видом замерла возле полувысохшей лужи, покрытой блестящей фиолетовой коркой. Это место мой отец называл язвой нашей улицы. Вместе с соседями четырех близстоящих домов уже много лет подряд мы тщетно пытались осушить эту «язву»: прилежно ссыпали золу и шлак, мусор, битый кирпич… Но наступала весна — и «язва» превращалась в огромную лыву от калитки до калитки.

Наша улица прямехонько вела на кладбище, и почти каждая похоронная процессия невольно приостанавливалась как раз напротив наших ворот. Бабушка крестилась и вздыхала, думая в эти минуты о вещих приметах…

Керосинщик имел удивительную способность совмещать сразу два действия — спать и одновременно сзывать монотонным голосом население, нуждающееся в керосине. Но возле лывы он встрепенулся, ошалело посмотрел по сторонам и с ленивой профессиональностью стеганул лошаденку:

— Ка-ра-си-и-н.

Мои ноздри приятно пощекотал сладковатый запах керосина. Я не удержался и по привычке скрипучим голосом передразнил:

— Ка-ра-си-и-и-н…

Керосинщик, не поворачивая головы, выкатил глаз и матюгнулся в мою сторону. Все это было давно знакомо. Я поплелся в уборную. Над срубом колодца торчала Томкина попка в синих трусиках. Это была ее манера — свеситься по пояс в колодец и что-то там разглядывать, отчего эта самая ее попка не раз испытывала на себе бабушкины или отцовские хлопки.

«Ну я задам сейчас ей, ну задам!» — обрадовался я неожиданно возникшей перспективе хоть каких-то действий. Даже раздумал в уборную сходить.

Томка подняла лицо. Оно было мокрым от слез. Меня будто резануло по сердцу — такое стояло в нем отчаяние, такая ни с чем не сравнимая боль… Совсем как у той лани в нашем замызганном приезжем зоопарке, который все называли зверильницей.

— Чего ты? — строго спросил я и этими словами окончательно открыл в ней какой-то слезоточивый клапан.

— Ша… Ша-а-почк-а-а… — Она заревела так, как могла реветь только она.

— Допрыгалась со своей шапочкой. У, дура несчастная! — Я заглянул в колодец и в подземном небесном оконце увидел свою округленную рожу. Пахнуло холодной сыростью и плесенью. По углам на веревках висели бидончики и ведра с продуктами.

— Где твоя шапка? — буркнул я в колодец. Зашаталось эхо, сморщив чистый осколок голубого неба и мою рожу.

— Зде-ся-я, — всхлипывая, протянула жалобно Томка. — Я только хотела посмотреться-я… — Она с новой силон возобновила рев.

— Не вой! «Здеся»… — передразнил я ее и увидел шапку — желтое пятно у самой воды сбоку. Пятно вроде бы не плавало, значит, зацепилось.

— Вот она!

— Где? Где? — Томка мгновенно прекратила рев и перегнулась в колодец.

— Тащи бельевую веревку, сейчас организуем спасательные работы.

Сестренка резво метнулась к дому. Я нашел подходящий кусок проволоки, загнул крючок.

— Внимание! Дамы и господа! — сказал я высокопарно, чтобы рассмешить Томку. — Сейчас состоится ни с чем не сравненное извлечение из недр земли бриллиантовой короны несравненной царицы Тамары.

Сестренка хихикнула, на ее мордашке появилась довольная гримаска.

— Публику прошу не шуметь, с первых рядов не вставать.

С этими словами я театрально бросил моток веревки в чрево колодца. Мы враз наклонились, и мое ухо пощекотали Томкины волосы. Я завел крюк под шапку, слегка подсек и повернул голову вбок:

— Дамы и господа! Торжественный момент наступил. Работают все громкоговорители, включая телефоны и наушники. Фоторепортеров прошу не мешать. — Я почувствовал на щеке горячее Томкино дыхание, слегка дернул веревку, она спружинила, шапка вытянулась, но не отцепилась.

— Димочка, родненький, порвешь, — заверещала в ухо Томка.

— Не учи ученого. Вижу, что зацепилась. — Я перешел на другую сторону сруба, подергал — бесполезно. Посмотрел на Томку, готовую вот-вот снова открыть слезоточивый клапан.

— Заревешь — убью. Поняла? — Я притронулся к своему затылку и чуть не отдернул руку — так он был горяч. Щеки и лицо пылали жаром. У Красильниковых из глубины бесчисленных сараев протяжно завыл в самую душу ишак. Раздумывая, я легонько поддергивал веревку — никак.

— Подержи, — приказал я Томке и побежал к завозне. Там валялся большой моток толстого каната.

Глаза у Томки округлились:

— Ты что, туда?

— Нет, туда. — Я показал пальцем в небо.

— Ты с ума сошел. А вдруг сорвешься или утонешь…

— Помолчи, несчастная! Я уже раз тонул — два раза не тонут, — сказал я и вспомнил, как однажды в Карасином озере меня опутали водоросли и я еле выбрался на берег.

Томка огляделась, словно ища защиту:

— Димка! Не надо, нельзя! — В ее глазах опять блеснули слезы.

Я сурово погрозил ей кулаком и привязал конец каната к бревну:

— Там воробью по колено, а на дне, может быть, клад лежит.

— Клад? — переспросила Томка. — Какой клад?

— Обыкновенный. Сундук с драгоценностями.

— С драгоценностями, — эхом выдохнула Томка, но тут же опять усомнилась: — Выдумки это все. Никакого там клада нет.

— Посмотрим.

Признаться, мне давно хотелось пошарить дно колодца. Однажды я крючком вытянул ржавый обрез винтовки. Как он туда попал, никто сказать не мог. Отец предположил, что, может быть, обрез с времен гражданской войны. Но раз там оказался обрез, значит, могло быть еще что-то. Ведь нашла наша соседка в подполье своего дома чемодан с царскими бумажными деньгами…

Я попробовал на прочность канат и под Томкины охи и ахи сполз ногами в колодец. Но прежде нащупал в стене выступ, поднял в приветствии одну руку:

— Дамы и господа! Эксперимент продолжается. Пока никаких интервью. Цветы и поздравительные телеграммы прошу складывать у ног царицы Тамары.

Томка на этот раз шутку не восприняла, а схватилась за канат, точно пытаясь вытянуть меня наверх.

Я протянул ноги и повис. Канат был сплетен из очень жестких, торчащих во все стороны колючих щетин. Ладони ожгло болью. Перебирая руками, я опустился до половины колодца и пытался найти ногами хоть какую-нибудь опору, но пальцы скользили о мокрые доски. Донный холод стал проникать в меня до самого нутра. Ныли от напряжения мышцы рук и спины. Я со страхом посмотрел наверх. В небесном оконце повис силуэт Томкиной головы.

— Ну что, Дима?

— О-о, има-а, — гулко отозвался колодец.

Я опустился еще метра на полтора, нащупывая выступы между досками. Звякнул бидон с молоком.

— Има… Има… — гудело вокруг меня.

— Не ори! — крикнул я и сполз до самой воды, потому что не было никаких сил висеть на согнутых руках. Мне казалось, что в ладони кто-то сыпанул горсть горящих углей. Я с трудом сдержал в себе мучительный порыв разжать пальцы и почти не почувствовал неземную стужу колодезной воды. По-настоящему сделалось страшно. «А ведь отсюда не выбраться», — мелькнула молнией мысль. Мне казалось, что вот сейчас кто-то схватит меня за ноги и утянет в бездонную глубину подземного мрака. Стуча зубами, я все же потихоньку погрузился в воду. Рукам стало немного легче. А вот и проклятая шапка. Я протянул руку и как можно аккуратнее снял ее с гвоздя, напялил на голову. Выбраться бы теперь…

Я не смотрел наверх, боясь, что может слететь шапка. А посмотреть мне очень хотелось. Подтягиваясь на руках, я не знал, сколько метров оставалось до выхода. Ладони уже свыклись с болью, и сейчас я бы тогдашнее свое состояние выразил так — вылез на одних нервах.

Стало светлее, а доски суше. И вот наступил момент, когда я почувствовал, как мою руку обхватили Томкины горячие ладони и потянули вверх.

— Не мешай, Том, — прошептал я.

— Чуточку, самую чуточку осталось, — также шепотом отозвалась сестренка.

Я перевалился на сруб и замер, прерывисто дыша. Томка осторожно сняла шапку и погладила меня по голове:

— Димочка, родненький, ты просто чудо!

Ее слова прозвучали ободряюще, они придали мне силы, я приподнялся и медленно произнес в пространство:

— Дамы и господа! Прошу не толпиться. Эксперимент закончен…

Томка счастливо рассмеялась, наклонилась ко мне, ойкнула:

— Димка, руки! Кровь…

Она осторожно повернула мои ладони кверху:

— Дима-а… Миленький…

— Спокойно. Обыкновенная кровь. Пустяки…

— Пойдем, Димочка, пойдем скорее, я их перебинтую, смажу йодом.

— Еще чего — «перебинтую!» Что папка скажет? Смазать — смажь, не возражаю.

Мы вошли в дом. Томка опрокинула флакончик на кусок ваты и с видимым удовольствием стала обстоятельно смазывать каждую царапину. Я мужественно сдерживался, чтобы не кривиться от щиплющей боли.

— А у тебя, сестрица, ничего получается. Папка правильно решил — быть тебе врачом.

— И буду. Вот вырасту…

Вспомнив обеденный разговор, я машинально посмотрел на ее розовый сосочек за краешком майки. Скосил глаза на свою грудь — никакой разницы, может быть, только у меня чуть темнее…

— Хватит, Томка, ты меня просто замучила.

— Сейчас, сейчас. Вот здесь только и здесь. А теперь ложись. Ты больной, я тебе градусник поставлю. Ой, да ты же в мокрых трусах, возьми сухие…

— Еще чего! Высохнут на мне. И никаких лежаний с градусниками. Градусник ставь своей кукле, она привычна.

Сестренка с нежностью посмотрела на меня:

— Дима, а я нисколечко не обижаюсь на твои гримасы. Это я просто так. Смешно же… Сделай ту, зверскую.

Я оттянул уголки губ к ушам, вытаращил и свел глаза к носу и косо наморщил лоб. Я знал, что в это время у меня шевелятся уши. Томка в смехе запрокинула голову:

— Совсем и не зверская, а смешная.

Так мы немного подурачились, и я забыл о приключении с шапкой.

— Дима, пойдем я тебе что-то покажу, — загадочно проговорила Томка.

Мы вышли на солнцепек. Подкатилась Пуша и ласково посмотрела на нас. Казалось, еще совсем небольшое усилие — и она заговорит человеческим языком. Мы подошли к песочнице.

— Вот здесь. — Тома опустилась на четвереньки и принялась одним пальцем осторожно разгребать песок.

— Нет, я забыла. Кажется, здесь. — Она передвинулась чуть в сторону.

— Ага, Дима, смотри.

Наши головы сошлись, и опять Томкин завиток пощекотал мне ухо.

Под ее пальцами что-то блеснуло. Она аккуратно раздвинула ладошками песок, и я увидел цветное оконце внутрь. Все ясно. Это была наша старая игра «в кладики». Мы делали в песке ямку, заполняли ее цветными стеклышками, катышками яркой фольги, красивыми камушками, лепестками цветов и чем придется. Потом накрывали осколком прозрачного стекла и края засыпали песком. Охи интересно было спустя день разглядывать эти кладики. Каждый старался устроить свой кладик красивее и богаче. Потом спорили, у кого он получился лучше, не раз ссорились до слез и расшвыривали друг у друга эти творения. Но я давно не играл в девчоночью игру, меня стали привлекать всякие стреляющие и взрывающиеся вещи. А Томка, оказывается, потихоньку от меня играла.

— Красиво? — прошептала она и вздохнула. — Как будто совсем другой мир…

— Здорово! — великодушно оценил я кладик. — Как у Хозяйки Медной Горы.

— А у меня еще тут кладик. Еще красивее. Давай искать. Только осторожно, не наступи.

Я посмотрел на свои ладони. Тома нашлась сразу:

— На палочку.

Я принялся щупать вокруг себя песок. Томка на четвереньках ползала по краям песочницы. Солнце жгло затылок будто под увеличительным стеклом. Еще чуть-чуть — и задымятся волосы. Мне это ползанье стало порядком надоедать, но вот я почувствовал, как кончик палочки скользнул в сторону. Я раздвинул песок.

— Томка, нашел!

Мы прильнули к оконцу и затаили дыхание. Под стеклом в таинственном полумраке на спичечном коробке лежала одна из Томкиных куколок. Коробок был подвешен на нитках к четырем столбикам и слегка покачивался. Все вокруг было устелено серебристой фольгой.

Что-то нехорошо мне сделалось внутри.

— Спящая красавица, — восторженно прошептала Томка.

И снова неясное предчувствие какой-то беды всколыхнуло мое сердце.

— А ну тебя. Придумала тоже, — сказал я и, помедлив, добавил. — Могилка…

— Прям, могилка, — обиделась и надула губы Томка. — Это же хрустальный склеп. Она спит… — И вдруг схватила стекло, подняла куколку на свет: — Вот видишь, она и проснулась. Видишь?

— Ладно, пойдем, а то мне голову напекло до жути.

В тени мы сели на приступки крыльца. Томка побаюкала куколку, что-то неслышно нашептывая, отложила в сторону и занялась Пушком.

Опять делать было совершенно нечего. За калиткой прогромыхало ведро — возвращался керосинщик. Я было открыл рот, чтобы истошным голосом завопить: «Ка-ра-си-ин», но передумал. Мне не хотелось, чтобы сестра слышала непечатную ругань керосинщика. В присутствии бабушки я это делал с удовольствием, чем вызывал ее вздохи и причитания. Чихнуло и затарахтело в ограде Красильниковых. Знать, опять испытывают мопед. Мой взгляд скользнул по бачку купальни.

— Томка, давай искупаемся.

— Давай, — с восторгом согласилась она. — Я тоже не могу, так жарко сегодня.

— Вода там уже теплая.

— Да хоть и холодная. Холодная даже лучше.

Обычно мы с Томкой плескались в купальне вместе.

И веселее, и экономнее на предмет воды.

— Только сначала ты, а потом я, — сказала Томка.

Я удивленно посмотрел на нее:

— С чего это? Папке воды не достанется, сама знаешь.

— Да-а, — непонятно протянула Томка. — Тогда купайся ты, а мне что-то расхотелось.

— Как хочешь, а я не могу дальше печься в этой жаре.

Я залез в купальню, снял еще не высохшие трусы и приоткрыл кран. Прохладные струи ласково зашлепали по моему горячему телу. Я громко зафыркал, подставляя лицо ниспадающей благодати.

— Дима, Дима-а, — услыхал я Томкин голос за брезентовым пологом, заменявшим дверь.

— Чего?

— Я тоже… хочу.

— Ну и залезай, пока не поздно.

Она робко заглянула, потом нерешительно переступила порог и зажмурилась от брызг:

— Ой, как здорово!

— Раздевайся скорее, водичка что надо.

— А я буду так. Все равно высохнет.

— Ну и глупая. Чего это сегодня с тобой?

— Ничего…

Однако повернулась ко мне спиной, быстро стянула майку и трусики, как-то боком вошла под струи.

Я сделал ладони лодочкой и плеснул на сестренку. Она радостно завизжала, запрыгала. Неловкость ее тут же прошла, и мы принялись, как обычно, беситься. Боль в руках я совсем не чувствовал. Боль успокоила прохладная вода.

— Томка, хватит, — сказал я. — Папке не достанется. — Повернул краник и посмотрел на сестру.

Ее тонкое голенькое тельце лоснилось и словно бы просвечивало, напоминая маленькие мраморные статуэтки, какие я видел у тети Лиды. Струи воды трогательно повторяли нежные изгибы и впадины ее тельца, прозрачными горошинами срывались с кончика носа и кончиков ушей, пропитывали блестящие и казавшиеся литыми темные волосы. А глаза в слипшихся густых ресницах казались волшебными кладиками. Я впервые залюбовался сестренкой и тронул блестящую каплю на ее носу:

— Уф-ф, какая ты… Мокрая, будто мышь…

Я опустил глаза и увидел ее ярко-розовые сосочки. Замер от неожиданности. В них угадывалась какая-то пугающая припухлость. Струйки воды огибали эту припухлость, скатывались вниз, а покатые кончики сосочков были странно сухи, словно бы они тотчас, как на них Попадала вода, испаряли ее своим жаром…

Томка растерянно и беззащитно посмотрела на меня:

— Ты что, Дима? — И быстро отвернулась.

Мы молча оделись и вышли на солнцепек. Неловкость, возникшая в купальне, прошла и забылась быстро, но с того дня я почему-то перестал дразнить свою сестренку.

Ксения Ивановна

Она приехала со старухой матерью из Поволжья. К той поре, когда я ее впервые увидел, война уже закончилась. И лишь мальчишки с непонятным упорством все еще продолжали украдкой чертить на заборах паукообразную свастику и некогда грозные слова: «Смерть немецким оккупантам!»

Она была по национальности немка. Наша немка, русская. Но все же немка. Звали ее Ксения Ивановна.

В тот август я вместе с отцом отдыхал в небольшом санатории. Деревянные его корпуса смотрели широкими окнами на Иртыш.

Это был остров в пойме реки, с глухими тропками среди шиповника и барбариса, с единственной дорогой, разбитой телегами. Высоко над головой даже в самые тихие дни лениво шелестели листья ив и тополей. Светлые неожиданные поляны горели яркими пятнами одуванчиков. В липких паутинных овражках спела фиолетовая ежевика. Тихий отрадный уголок в нескольких километрах от нашего города.

В обеденном зале за столом с нами сидели две, как тогда казалось мне, пожилые женщины интеллигентного вида. Я постоянно робел и оттого даже на обычные вопросы отца отвечал как-то не так, как если бы это было дома. Отец мой тоже не отличался изысканностью манер и речи. Всю жизнь он работал бухгалтером, пережил кончину жены и теперь остался с матерью, сыном и дочкой.

Для меня тот августовский сезон являл собой как бы первый выход в свет: трижды на день — во время завтрака, обеда и ужина — необходимо было быть очень умным и серьезным.

Ах, если бы не эти женщины!

Меня смущало все: волнующий аромат духов, кофточки с немыслимыми кружевами, оголенные руки, подкрашенные волосы. Так близко и так часто видеть женщин мне пока не приходилось. Жили мы в большой бревенчатой избе на городской окраине, куда еще не провели электричество. Единственный стол был покрыт стертой клеенкой. Через день бабушка варила гороховый суп на постном масле, речь ее была пересыпана народными словечками, вроде молоко «сеялось», «суседи», «мерекать», «дебалтерия», «заплот», «лыва»… Так говорил и я.

На сестренку Тому я обращал ровно столько внимания, сколько на пушистого сибирского кота Ваську: если было настроение, навязывался с игрой, а чаще потихоньку устраивал различные мелкие каверзы. Томка умела драться, но при отце немедленно пускалась в рев, чтобы лишний раз пожалели.

За неделю до окончания срока путевки я пришел в столовую один. Отец по каким-то срочным делам спозаранку уехал на велосипеде в город.

Уткнувшись в тарелку, я старался не глядеть в сторону соседок.

Обсасывая сливовые косточки, осторожно выплевывал их прямо на скатерть.

— Господи, где только рос этот молодой человек! Будь у меня ребенок с такими манерами…

Я чуть не подавился и враз оцепенел. Так обо мне еще никто не говорил.

— Ну что вы! — с мягкой укоризной вмешалась вторая женщина, с седой прядью в гладко зачесанных волосах. — Он ведь еще очень молод…

Она слегка наклонилась ко мне:

— Не огорчайтесь, пожалуйста. Розалия Николаевна немного погорячилась. Это случается. А косточки следует класть сначала на ложечку, а потом в блюдце или на салфетку.

Сколько бы я тогда отдал, чтобы исчезнуть, провалиться и даже умереть! Это потом отец принес домой увесистую кипу листов отпечатанных на машинке «Правил этикета». В памяти осталось: вилку клади с левой стороны тарелки, ложку — с правой; когда входит дама — встань; не спрашивай у хозяйки рецепта блюда; спускаясь по лестнице, иди на полшага впереди дамы, поднимаясь — чуть приотстань…

Ужинать я не стал.

Перед отбоем в палату неожиданно пришла медсестра и соседка по столу — та, с седой прядью. Они сообщили, что отец сегодня не вернется, а чтобы мне не было скучно — если я не против, — то до утра останется Ксения Ивановна. Я уставился на носки вишневых туфелек Ксении Ивановны. Она сделала шаг и погладила меня по голове. Я сжался, исподлобья глянул вверх — ее большие добрые глаза странно блестели… Ласковый их свет проник в меня и вызвал щемящее чувство теплоты в груди. А прикосновение руки воспринялось как знак того, что она не оставит меня в беде. Это было ново. Даже отцовские глаза в минуту нежности не могли вызвать чувство, подобное этому. Мужчины так смотреть не умеют.

Ксения Ивановна, видимо, тоже уловила мою душевную напряженность. Она слегка откинула голову, глядя куда-то поверх моей головы, часто-часто заморгала… Я подумал, что, наверное, ей попала в глаз соринка.

Ксения Ивановна убрала руку.

— Твоя сестра Тамара в тяжелом состоянии.

— А-а! — Я с облегчением вздохнул. С Томкой вечно что-нибудь происходит. «Вертихвостка этакая», — как бы сказала бабушка. Я успокоился, потому что любая, пусть даже самая жестокая определенность всегда легче неведения.

Стемнело быстро. Ксения Ивановна прилегла на соседнюю кровать. Я вытянулся под простыней, замер. Нестерпимо ярко белел высвеченный лупой зеленоватый плафон. Томка… Мне вспомнились конопатинки на ее острых скулах. Они появлялись весной. Вспомнились отливающие коричневым блеском тяжелые косы.

— Дима, ты не спишь?

Я вздрогнул:

— Нет.

— Спи. — Она помолчала. — О чем ты думаешь?

— Да что-то плоховато мне, Ксения Ивановна. — Это вырвалось нечаянно, и у меня вдруг перехватило горло.

Странно, но точно так же скажет спустя почти четверть века мой пятилетний сын, не по годам серьезный Гек. Однажды, во время затяжной и непонятной ссоры с его матерью, я подойду к нему, поглажу светлую голову и спрошу: «Ну, как дела, Гек?». Сын посмотрит на меня виновато снизу вверх и тихо произнесет: «Да что-то плоховато мне, папа»…

Отец вернулся к концу следующего дня.

Я сидел на берегу, беспокойно поглядывал на рощицу черемуховых кустов — там проходила дорога. И когда появилась знакомая фигура — отец шел устало, пошатываясь, — меня будто ударило током: даже в походке угадывалась огромная, ни с чем не сравнимая беда.

Отец улыбнулся горячими глазами, облизал страшные от трещинок и белого налета губы. Сел, трудно сглотнул, сказал: «Такие дела, Димча. Нет у нас с тобой больше Тамарки. Утонула она…» Прежде чем брызнули из глаз слезы, я сорвался с места и побежал к реке. Мне не хотелось, чтобы отец видел мои слезы.

В женщине рядом с отцом я узнал Ксению Ивановну. Появление ее воспринималось как подтверждение вчерашней мысли, что она не оставит меня, а теперь и отца в беде…


Пришла зима.

Ксения Ивановна стала бывать у нас теперь чаще. Она жила по другую сторону Иртыша, преподавала немецкий язык в геологоразведочном техникуме. Приезжала обычно в воскресенье, ранним пригородным поездом, который все называли трудовым. Вечером отец провожал ее на вокзал.

Неизменная шоколадка с футболистом на зеленой этикетке мало меня интересовала. Я ждал Ксению Ивановну! Как ждал всегда отца из командировок.

Уже с вечера у меня что-то словно обмирало в груди, я смотрел на часы, торопил время. Бабушка по традиции с ночи ставила квашню с тестом, чуть свет затапливала печь, гремела чугунами. Я тоже вылезал из-под одеяла и некоторое время еще сидел в сонном оцепенении, потирая припухшие ото сна розовые щеки. Бабушка, как обычно, ворчала: «И дрожжи нынче не те, и мука-крупчатка — одно название». Я зевал, терпеливо ждал, когда она подсунет мне первый пирожок.

— Бабушка, а чо папка так долго спит?

— Отстань ты от меня, ради Христа, — отмахивалась бабушка, воюя с ухватом, — пусть спит, на то и выходной даден.

— Дак Ксения Ивановна должна приехать, забыла, чо ли?

Бабушка выпрямлялась, лицо ее пылало от печной жары.

— Ты-то, ты-то чо об ей печешься? Ну приедет — приедет, не приедет — тоже слава богу. Осподи, прости мя, грешную! И чо он в ей отыскал? Других нет, чо ли? Сроду у нас не было нерусских. А тут — немецкая женщина…

Вставал вскоре отец. В доме прибирали, и все становилось на свои места. Отец налаживал инструмент для бритья, приносил зеркало и, завернув ворот рубахи вовнутрь, начинал неторопливо намыливать помазок. Я устраивался напротив, стараясь не пропустить ни одного его движения. Отец брился сосредоточенной вдумчиво, строго посматривая на меня. Я трогал свой нежный подбородок, горестно вздыхал: мне тоже хотелось бриться.

Потом отец выстригал торчащие из ноздрей волоски и, напевая «О голубка моя, как люблю я тебя!», обливался, фыркая, тройным одеколоном. Брызги попадали и на меня. Однажды отец ни с того ни с сего свалился вдруг боком со стула и ударился головой об пол, У него побаливало сердце. Подскочила бабушка, закричала, чтобы я скорее тащил подушку. Я не решался класть подушку прямо на пол, замешкался, бабка неожиданно резко рванула ее и заботливо, с необычайной ловкостью подсунула под отцовскую голову. Пока раздумывали, что делать, отец открыл глаза. «Надо же, — искренне удивился он, — сроду такого не случалось». И как ни в чем не бывало продолжал бритье. Правда, уже без «Голубки».

Бабушка торопила отца, расставляла посуду, доставала свое любимое варенье — клубничное. Гора румяных пирожков томилась в духовке. А я прислушивался: не звякнет ли щеколда калитки, не зальется ли лаем Пушок.

— Идет! Идет! — кричал я, краснея от волнения и бросаясь в сени.

Ксения Ивановна с морозным румянцем на щеках долго обметала веником валенки, сдержанно улыбаясь, прогоняла меня в тепло. Порог она переступала с некоторой нерешительностью, побаиваясь, очевидно, бабушкиного взгляда.

— Проходите, проходите, — приглашал степенно отец. — А мы как раз чаевничать собираемся. Вот и вы с нами. Отогреетесь…

Ксения Ивановна цепляла пальто за деревянный крюк вешалки, сделанной мной. А я всегда запоздало думал: если бы я знал, что в наш дом будет приходить она, то сделал бы вешалку какой-нибудь необыкновенной, красивой, легкой.

Ксения Ивановна молодо проводила ладонями по гладким волосам, трогала на затылке тугой узел. Проходила в комнату.

Про разговоры за столом я начисто забыл. Они велись о незнакомых людях, погоде, городских новостях. Я пил чашку за чашкой и хвастливо считал: «…пятая… седьмая…»

— Лопнешь! — упрекала довольным голосом бабушка: обильное чаепитие в нашем доме считалось чуть ли не доблестью. Сама она восседала у самовара в простеньком ситцевом платке, строго поглядывала то на отца, то на гостью. В разговор не вмешивалась, а на традиционные вопросы о здоровье отвечала всегда одинаково: «Пора уж на тот свет»…

Я никак не мог понять отца — рад он приходу Ксении Ивановны или нет. Теплота в его голосе вдруг пропадала, и слышалась не то досада, не то раздражение. Но эти оттенки мог улавливать лишь я. Внешне отец казался мягким, добрым, предупредительно-вежливым. Может, его сковывало присутствие бабки?

Утренний чай обычно заканчивался бабушкиными причитаниями по Тамаре-покойнице: «Осподи, как ей там, бедняжке, в земле-то стылой? — Она прикладывала концы платка к вздрагивающим губам. — Говорила ведь, говорила — не ходи, не ходи! Нет, пошла. А мне б настоять, да вот, вишь, не пошла супротив, старая дура. А теперь…»

И хотя я тоже тосковал, запоздало мучился мыслью о своих прошлых каверзах, причитания бабушки вызывали во мне почему-то чувство стыда. Перед Ксенией Ивановной. Может быть, сидела в нас наследственная гордыня сибиряков-переселенцев, для которых было страшнее смерти показаться перед посторонними жалким и убогим.

Отец сдержанно успокаивал бабушку, но порою и сам вдруг резко поднимался и уходил на минуту-две в другую комнату. Бабушка, размягченная и подобревшая, притрагивалась к рукаву гостьи и шепотом выговаривала: «Намедни отдала нищенке Томино пальтишко — совсем новое. А бельецо все чистое, трахмалено. Лежит себе в сундуке, будто поджидает ее, бедняжку. Царство ей небесное! Егор-то кручинится — вижу ведь, не слепая. Третьеводни опять пришел ночью — пья-не-ехонек, света белого не видит! Слышу потом — плачет. Мальчонка кабы не разбудил, думаю. Зелье это, оно любого сломит. Я-то отжила, приберусь скоро, а его, горемыку, на кого?» — кивала бабушка в мою сторону, и губы ее вновь начинали мелко трястись. Но через некоторое время она, словно стыдясь своей слабости, сурово повязывала платок и отстранялась от гостьи, скороговоркой бормоча под нос: «Наелся, напился, бог напитал, никто не видал, а кто видел — не обидел».

После чаепития Ксения Ивановна помогала бабушке мыть посуду, чего бабка терпеть не могла, потом занималась со мной. Это были самые счастливые часы: я млел от радости общения с ней. Она присаживалась на скамеечке спиной к теплой печи, раскладывала на коленях тетрадки, ласково втолковывала мне про падежи и глаголы. Я слушал внимательно, слегка приоткрыв рот. С трепетным восхищением заглядывал в ее глаза — они были какой-то особой, родниковой чистоты, рассматривал в упор продолговатое лицо с еле наметившимися лучиками-морщинками на висках, удивлялся ее выпуклым розовым ногтям — они походили на дольки свежего чеснока.

— Да сосредоточься ты наконец! — сердилась она. — Где твои мысли? Вот повтори, что я сказала.

Отец бродил по комнатам, не зная, куда себя деть. По-хорошему, надо бы и дров подколоть, снег разгрести в ограде, подшить пимы. Но стеснялся Ксении Ивановны. К тому же он тихонько тосковал по воскресной бутылке портвейна, бесконечным фронтовым рассказам брата Петра. Второй брат, младший, погиб в войну, его портрет, украшенный бумажными цветочками, висел в бабушкиной комнатенке-светелке за русской печью.

В кино мы перестали бывать еще с осени. Одним словом, не хотел отец показываться с Ксенией Ивановной на люди. Но я об этом тогда не догадывался, несли случалось нам втроем гулять — а мы обычно ходили за город к Баб-карьеру, — я вышагивал важно, говоря всем своим видом: вот, видите, раньше мы вдвоем гуляли, а теперь с нами Ксения Ивановна! Это, брат, не шутка… Отец же, напротив, под перекрестными взглядами любопытных соседей стушевывался, умолкал, сосредоточенно смотрел вперед.

Однажды Ксения Ивановна появилась совершенно неожиданно — не в воскресенье, как обычно, а вечером в субботу. Были гости — дядя Петя с женой. Ели пельмени, попивали винцо и слушали очередную историю про войну. Дядя еще не успел сносить фронтовой китель, сидел важный, слегка хмельной. Он вел рассказ про то, как, возвращаясь однажды на велосипеде с какой-то попойки по случаю удачного боя, поехал не в ту сторону, а прямо к немцам.

Приход Ксении Ивановны вызвал за столом небольшое замешательство: бабушка поджала губы и начала без надобности переставлять посуду на столе, дядя прищурился, пытаясь сфокусировать глаз, точно мушку придела, на вошедшей. Я вскочил.

— Зашла на минутку. Была на совещании, думаю, дай забегу проведать, — неуверенно, словно оправдываясь, проговорила Ксения Ивановна.

Я очнулся первым и, подражая отцу, предложил:

— Да вы проходите, Ксения Ивановна. Садитесь с нами. Замерзли поди с дороги…

Отец обрадованно подхватил:

— Конечно, конечно. Раздевайтесь скорее, пельмешечек вот…

Ксении Ивановне ничего не оставалось делать, как принять приглашение.

Через несколько минут, когда все немного освоились, дядя продолжил:

— Ну, он меня, значит, за шею в обхват, а я его, значит, снизу финкой — той, что висит у меня над кроватью. — Дядя умолк, давая слушателям почувствовать смертельную ситуацию.

— Кого же это вы так? — не удержалась Ксения Ивановна. Начала рассказа она не слышала.

Дядя с недоумением посмотрел в ее сторону:

— Да его, немца…

Всем стало неловко.

— Чай, чай давайте пить, дорогие гости, — не в меру возбужденно зачастил отец. — Но поначалу винца. Так сказать, по утешительней.

Засиделись допоздна. Меня обычно прогоняли спать в десять-полдесятого, а тут уперся — ни в какую!

— Да уж пусть сегодня посидит, выспится завтра, — заступилась жена дяди.

Я клевал носом, невнимательно оглядывал сидящих. Мне было тепло и счастливо оттого, что Ксения Ивановна здесь и что все такие добрые, говорят друг другу только хорошие слова, улыбаются, шутят.

«Поезд ушел», — так сейчас любят говорить по разным поводам. В тот вечер «трудовой» ушел в самом прямом смысле, и все хором уговорили Ксению Ивановну остаться ночевать.

Отправляясь спать, я всегда старался прикрыть створки дверей так, чтобы оставить щель пошире. Сквозь нее я еще долго видел лысую голову отца и часть его лица. Отец любил по вечерам читать. Читал вдумчиво, шевеля губами, вздыхал, а то и похохатывал, потирая от возбуждения руки. Я смотрел и мужественно боролся со сном: щипал себя за живот, таращил глаза — ждал момента, без которого жизнь моя могла бы утратить эту маленькую, но очень необходимую радость. Когда отец вставал, с хрустом потягивался и шел в комнату разобрать себе постель, я зажмуривал глаза, ждал. Отец поправлял одеяло, шлепал босыми ногами тушить лампу. Назад пробирался на ощупь, почти всегда запинаясь о порог. Я потихоньку залезал коленями на подушку, вытягивал руки в темноту, слегка водя ими из стороны в сторону. Отец натыкался, с притворным испугом фыркал и, приговаривая добрым шепотом — ну ладно, ладно тебе, — легонько отталкивал от себя тонкие и горячие мои пальцы. А я чувствовал отцовское тепло, пахнущее только им, старался ухватиться за рубашку или подштанники, молча сопел от усилий и счастья.

Отец засыпал нескоро, долго ворочался, иногда бормотал какие-то слова. Я же, затаившись, прислушивался, потом не выдерживал:

— Пап, а пап! Ты сейчас сказал «крыша». Почему?

— А? Чего? — возвращался из своего мира отец. — Димча, не спишь, что ли? Завтра же в школу!

— А ты прошептал «крыша». Зачем?

— Крыша? Погоди, какая крыша? — думал некоторое время отец. — А-а-а, крыша! Все правильно. Крышу надо перекрашивать, проржавела насквозь.

— Пап, а пап? С открытыми глазами спят?

— Ну тебя к шутам, спи.

— А бабушка скоро умрет? — опять приставал я.

— Не скоро, успокойся.

Успокоившись, я засыпал.

«Как здорово, что она останется! — подумал я. — И все утро завтра будет снами и, может быть, весь день. — Но тут возникла другая мысль: — Где же Ксении Ивановне спать? В нашей комнате всего две кровати — моя и отца, а Томину давно продали. Может, на сундуке? Да нет, он слишком короткий. Наверное, на полу».

Отец разобрал свою постель и сказал равнодушно:

— Ты, Днмча, отвернись и спи.

— А где она будет спать? — шепотом спросил я.

— Где, где? Не на полу же…

— А сам ты?

— И я с краю, кровать широкая. Успокойся.

Я ничего не сказал, но сердце мое сжалось. Этого я никак не ожидал. Конечно, я знал, что родители спят вместе — вон у Леньки Кузнецова, например. Но ведь то отец и мать… «А-а, — неожиданно догадался я. — Может быть, она перейдет к нам жить!» От этой мысли у меня перехватило дыхание, но она, эта мысль, не могла растопить во мне глухую и непонятную злость, почти ненависть к своему отцу. Тогда я не знал названия чувству, имя которому — ревность!

Мой слух улавливал все. Вот она еле слышно разделась, легла и затихла. Отец, напевая «Голубку», громко задул лампу. Вот он запнулся, как обычно, о порог, поравнялся с моей кроватью, напевать перестал, остановился. Я сжал зубы: «Фиг под нос! Да если хочешь знать, я к тебе больше никогда не прикоснусь. Не буду даже разговаривать, а если захочу, то и умру назло вам всем!»

Они лежали молча. Я, закусив угол подушки, начал постепенно жалеть себя, думать о себе в третьем лице, как об очень несчастном и всеми покинутом. Я даже увидел со стороны жалкую фигуру ушастого мальчика с тонкой шеей и глазами, полными слез. В этом человеке я узнал себя, и у меня защипало в горле, горячие слезы пролились на подушку. Боясь разрыдаться, я до онемения в челюстях все сильнее сжимал угол подушки, вспомнил, как однажды отец ударил меня, как смеялся надо мной, когда я у зеркала прилизывал свой непокорный вихор… Ярость отняла у меня последние силы, и я затих, потихоньку икая и судорожно вздрагивая всем худым телом со сжатыми у подбородка коленками. Потом уснул, инстинктивно сдвинув щеку с мокрого пятна.

Что-то переменилось с этой ночи…

Вечером следующего дня я подслушал, как бабушка выговаривала отцу: «Сдурел ты совсем! Какая она тебе жена, немецкая-то? Мало своих? Вон Марея Васильевна — сурьезная женщина, хозяйственная, на руку мастерица — тебя и Диму обошьет с ног до головы. Помяни мое слово, не из наших она. — Бабка перекрестилась. — Шут его знает, придумали советски каку-то ерунду — лубов. Тьфу! Мы про это слышать не слыхивали, венчались и жили, детей растили». Отец без надежды на понимание возражал: «Не соображаешь ты, мама, ни-че-го… Лубов! — передразнил он. — Книжки я те зря, что ли, читал про любовь. Сама же плачешь, жалеешь».

— Книжки — одно, жисть — друго, — убежденно отрезала бабушка.

— На войне ты, Гена, не был — вот в чем загвоздка, — в другой раз снисходительно выговаривал отцу дядя Петя. — А ежели был бы, не то б говорил. Ихняя порода известная… Насмотрелись за четыре года.

Отец взрывался:

— При чем тут, язви тебя, война? Она и в Германии-то сроду не была. Ты вот вроде начитанный, можно сказать, ответственный пост занимаешь, а разницу между фашистами и немцами не видишь.

— Для меня лично разницы нет! — отрубал, сердясь, дядя. — Не забывай, чей портрет висит в маминой комнате и почему он в траурной рамке. Степку нашего немец убил. А фашист он был или нет — мне плевать! Одно слово — немец.

В разговор робко вступала жена дяди:

— Да и то правда. Я, конечно, ничего не имею против Ксении Ивановны. Женщина она умная. Только… — Она умолкала, не зная, какой привести аргумент не в пользу Ксении Ивановны.

— Что «только», что «только»? — настаивал отец.

— И маме вон больше по душе Мария Васильевна, — уходя от прямого ответа, продолжала она. — И о Димке не забывай. А ну ребятня начнет дразнить мальчонка мачехой-немкой…

— Ну уж насчет Димы я спокоен. Слепые вы, что ли? — мрачнел отец.

Я улавливал настроение взрослых и по тому, как они замолкали, когда отец входил. Знал, о ком говорят. И мне казалось, что в доме затевается какой-то заговор, который теперь уже никакими силами нельзя было предотвратить.


Ксения Ивановна продолжала изредка наведываться к нам. Она тоже чувствовала растущее отчуждение и, наверное, думала с безотчетной тоской о том еще очень нескором времени, когда совсем забудется война и люди не будут так категоричны. Но, наверное, и ее тогда не будет на этом свете.

Ксения Ивановна пристальнее, чем всегда, поглядывала на моего отца, пытаясь разгадать его и понять. Ей очень нравился этот мягкий и неторопливый человек, хлебнувший тоже немало горя. И вот однажды почти веселым голосом она сказала:

— Представляете, что произошло со мной? Иду я мимо ветеринарного института — тротуар там примыкает к стене — и вдруг слышу, что-то упало сзади меня, даже валенок задело. Оглянулась — кирпич. Сверху свалился. Наверное, с крыши. Надо же…

Сказав это, она взглянула вначале на отца, потом на бабушку.

Отец удивленно откинулся, с досадой произнес:

— Как же это так, Ксения Ивановна! Вы же взрослый человек. Надо поосторожней быть. Ведь жизнь — одуванчик, дунул — и…

Бабушка недовольно поджала губы, замахала рукой, как бы отгораживая сидящих внука и сына от неприятных вестей.

— Век живу, — она покачала головой, — а такого не слыхивала, чтоб кирпич падал на голову. Как же он сам может свалиться?

— Может — не может! — перебил в сердцах отец. — Убьет, а потом разбирайся — может или не может. Вы уж там больше не ходите, пожалуйста, Ксения Ивановна.

Меня поразила нелепость всех сказанных слов. Ведь Ксению Ивановну могло убить!

— Там всегда падают кирпичи! — крикнул я зло. — На меня тоже чуть не упал. — Мой голос дрогнул, я побледнел.

Это окончательно вывело из себя отца.

— Ну так какого черта ходишь там? Я спрашиваю тебя! — Губы его дрожали.

Ксения Ивановна вздрогнула, испуганно притронулась к руке отца:

— Подождите, подождите. Не кричите на него, не надо, прошу вас. Он ни в чем не виноват. Просто иногда он встречал меня там.

Я опустил голову, упрямо выпятив нижнюю губу.

Отец вскочил:

— Вон из-за стола! Я тебя стучу вмешиваться в разговоры старше. Быстро! Иначе вышвырну, как паршивую собаку.

Я судорожно глотнул, глянул прямо отцу в глаза, отставил стул и быстро вышел из комнаты.

Спустя много лет, перед самой кончиной, отец скажет мне прерывистым шепотом: «Я знаю… Ты с того дня перестал называть меня папой. Прости, если можешь».

Зооветеринарный институт, прозванный в шутку коннобалетным, занимал мрачное угловое здание неподалеку от вокзала. Построенное пленными японцами, оно вызывало в памяти старинные крепостные казематы с узкими глубокими окнами, каменной оградой, увенчанной металлическими пиками, высоченной двухстворчатой дверью в темной нише.

Я внимательно исследовал каждый метр тротуара. Никаких кирпичей и осколков на утоптанном снегу не было. Запрокинув голову, долго изучал край крыши: соображал, как и откуда мог свалиться кирпич. В одном месте мое внимание, привлек какой-то предмет, чуть-чуть торчащий из-за края. Я перешел на противоположную сторону улицы, но разглядеть предмет так и не удавалось. Тогда-то и родилась мысль слазить на крышу и посмотреть. Я обошел институт — у парадного входа курили студенты. В фойе было темно, я незаметно прошмыгнул мимо дежурной. Под широкой лестницей оказалась дверь. Она вела во внутренний двор. Я сразу увидел узкую пожарную лестницу сбоку на стене. Однако дотянуться до нее вряд ли смог бы даже взрослый человек. Я огляделся, подыскивая какой-нибудь ящик. Возле разобранного трактора ходил человек.

«Веревка! Вот что». Бистро сбегал домой и украдкой взял в кладовке бабушкину бельевую веревку. Вернулся. Человек куда-то ушел. Выждав некоторое время, я привязал к веревке железяку и метнул ее на лестницу. Подождал, пока железяка опустится ниже, схватил ее, продел в петлю и затянул. Порядок! Только сейчас почувствовал страх перед отвесной стеной, даже спина моя как бы ощутила пустоту. Противно заныло в самом низу живота. Я оглянулся и лизнул сухие губы. «Подумаешь, только поднимусь, гляну на эту штуковину и — назад». Таким способом намеренно упрощенная задача поглотила часть страха. Я подтянулся, ухватился за первую перекладину лестницы.

— А-а, попался! — закричал кто-то сзади и дернул меня за ногу. Я разжал руки. Передо мной стоял усатый человек в промасленном комбинезоне. Его вытаращенные глаза на чумазом лице казались неестественно белыми. — Марш отсюда, стенолаз! Нашел тоже игрушку. Увижу — уши пообрываю…

— Ладно, — протянул я небрежно. — Веревку вот отвяжу.

— Я те отвяжу! А ну — брысь…

Бабушкина веревка плакала. «Буду помалкивать, — решил я. — Стирали недавно, а там авось забудется». Поздним вечером я сказал, что сбегаю к Леньке Кузнецову переписать задание, а сам помчался к институту. Входная дверь оказалась запертой. Обошел вокруг здания, зачем-то потрогал заиндевевшую от стужи стену. Вернулся назад.

Во сне мне привиделся чердак родного дома, где мы с Ленькой устроили штаб подпольной организации ЮМ — юные мстители. Объектом наших террористических актов был мрачноватого вида старик, живший в конце улицы. Ставни его дома на ночь запирались на маленькие замочки, а за высоким забором гремела цепью свирепая псина. Взрослые поговаривали, что во время войны он не то выдал немцам партизана, не то сам служил полицаем. Этого было вполне достаточно, чтобы время от времени на его воротах появлялась свастика. Но однажды «предатель» устроил на своем чердаке засаду и плеснул оттуда на «юных мстителей» разбавленной кислотой. К счастью, обошлось — повылазил лишь мех на шапках и воротниках.

Утром я озаренно улыбнулся: «Ну конечно же! Раз есть крыша, значит, должен быть и чердак. Ха-ха!»

Сразу после уроков в школе, бросив дома портфель, я побежал к институту. Ничто не помешало мне подняться на третий этаж и еще выше на полэтажа по узкой лестнице. Тесная квадратная площадка была завалена ящиками, сбоку стояли ведра и швабры. На потолке угадывался люк. Я осторожно взобрался на радиаторы — звякнул задетый головой замок. Замок там! Я устало прикрыл глаза. Изогнувшись, нащупал, однако, металлическую дужку. Замок есть замок! Вот отверстие для ключа, вот петля… Что-то насторожило меня. Я сменил затекшую руку, приподнялся на цыпочки и в упор уставился на замок — средоточие всех сиюминутных зол. Гм, а где же вторая петля? Наш дом тоже запирался на висячий замок. Всегда ведь должно быть две петли: одна на самой двери, вторая — на косяке. Боясь разувериться в своем неожиданном открытии, я торопливо уперся в крышку люка — она скрипнула, подалась. Посыпалась сухая земля. Просунул руку в образовавшуюся щель и наткнулся на скобу. Подтянулся, а потом изо всех сил толкнул крышку вверх. Потолок вздрогнул от глухого удара. Порядок.

На захламленном чердаке стоял густой затхлый запах. В глубине тусклыми полосками лежал неясный свет. Огибая балки, я пробрался к огромному полукруглому окну, потрогал стекло. В оттаявший пятачок просматривались голые ветки деревьев, крыши дальних домов, коричневое здание вокзала. Близкие провода в мохнатом инее походили на корабельные канаты, какие можно увидеть летом в затоне. Переплет окна состоял из четырех расходящихся планок-лучей. Я поискал, за что можно ухватиться, но никаких ручек или задвижек на раме не оказалось. Прислонившись лбом к стеклу, сразу почувствовал острые обжигающие уколы ледяных кристалликов. Не хотелось мне разбивать стекло — боялся шума, боялся быть пойманным и наказанным.

Я снял шапку, приложил ее к нижнему сектору окна и, зажмурившись, резко даванул — стылое стекло звонко лопнуло. Пахнуло морозом и дымом. Я замер, прислушался. Стекло-то может кому-нибудь упасть на голову. Во дела… Я вытащил торчащие по краям осколки, высунулся.

Край крыши был совсем рядом. Вдоль него тянулся металлический барьер, почти занесенный снегом. Отступать поздно. С трудом протиснулся наружу, неловко повис вниз головой. Ворочая ногами, опустился еще ниже и коснулся варежками твердого наста, потом высвободил одну ногу, вторую — и неожиданно заскользил вниз. Я не успел даже испугаться: просто небо качнулось и поплыло куда-то вбок, завертелись деревья. Прямо перед собой, будто с колеса обозрения, увидел я институтский двор с пристройками. Я неосознанно открыл рот, чтобы закричать «мама», но мысль о том, что у меня нет мамы, неожиданно отвлекла и родила новую: «Почему же я никогда не слыхал, чтобы звали на помощь папу? Наверное, потому, что смешно. А если крикнуть «караул»? Нет, так кричат, когда кто-то грабит. И тут я нашел нужное слово и даже проговорил шепотом: «Помогите, пожалуйста!»

Я подтянул ноги к животу, одновременно поворачиваясь боком к барьерчику, прислонился к нему, и опять тошнотворный страх сковал мои мышцы, опять противно заныло в самом низу живота. Так я лежал довольно долго, пока страх сам по себе не утих и я не поверил в устойчивость своего тела, достаточную, чтобы не ощущать под собой бездну. Я отвернулся, поднял глаза к чердачному окну. Оно было совсем рядом. Попытался ползком подтянуться к нему, но каждый раз сползал вниз. Стали замерзать руки и лицо. «Если не шевелиться, можно уснуть и ничего не почувствовать, — вяло думал я. — И никто до самого лета не хватится человека, лежащего на краю крыши. А может, и летом никто не хватится».

Тогда я вспомнил про отца. Снова возникла передо мной его усталая фигура — там, на берегу Иртыша, когда утонула Тома. О Ксении Ивановне я все еще не думал, как не думал и о бабушке. Отец — вот кто стоял ночью перед моей кроватью, и я, сжавшись, делал вид, что сплю, — не хотел видеть отцовских слез… Если ползком продвигаться вдоль края крыши, то можно добраться до угла здания, где не было снега, а оттуда снова наверх. Там уже не страшно, останется пройти весь обратный путь, сползти к чердачному окну, и, по словам дяди Пети, дело будет в шляпе. Я втянул голову и, ухватившись за стойку барьерчика, подтянулся вперед. Правая щека омертвела, ломило пальцы. Через каждые два-три метра слизывал с губ солоноватые капельки снега. «А-а, ерунда, совсем мало осталось, — успокаивал я себя. — Доберусь, не маленький».

И только теперь я подумал о Ксении Ивановне. Сегодня вторник, и до воскресенья еще далеко. Расскажу ей про крышу. Нет, пожалуй, не расскажу. Но откуда все-таки взялся кирпич? Может, с трубы свалился? Через некоторое время я с удивлением прошептал любимую поговорку отца: «Ин-те-рес-но девки пляшут»… Почему же мне тепло? Ведь я мерзнуть должен. Вон и пальцы будто к печке прислонены, только покалывает чуть-чуть.

Да и щеку совсем не чувствую.

Перед самым носом выросла большая воронка водосточной трубы. Из снега торчали веточки с прилипшими к ним перьями. Гнездо! Крыша здесь образовывала угол, я снег не держался. Через равные промежутки виднелись края соединений железных полос. Цепляясь за них, я на четвереньках поднялся вверх. Теперь назад! Но я опять вспомнил о Ксении Ивановне и оглянулся в поисках предмета, который свесился за край крыши. Я увидел его сразу. Добраться до него можно было, лишь снова спустившись к водосточной трубе, а там опять ползком вдоль барьерчика. Я вспомнил весь проделанный путь, снял варежку, приподнял нижнюю рубашку и приложил ладони к теплому животу. Так я долго сидел на коньке крыши и по сторонам не смотрел, хотя все же отметил, что отсюда виден почти весь левый берег, мост, протока и остров.

Наверное, можно было бы, вглядевшись пристальнее, найти крышу своего дома…

И я вдруг понял, что если не сделаю сейчас то, что задумал, всю последующую жизнь буду презирать себя за трусость и малодушие. И я сделал это, как что-то неприятное, но необходимое. Непонятным предметом оказался полузанесенный снегом рваный резиновый сапог. Не думая о последствиях, я со злостью метнул его на проезжую часть улицы и попятился назад, часто дыша и громко нашептывая: «Так-так! Так-так!»

На чердаке упал лицом на кучу тряпичной рухляди и долго лежал не двигаясь, лишь вздрагивая от внезапной волны озноба. Мне было страшно, и я не чувствовал радости от сделанного.


Все воскресенье я маялся: слонялся по комнатам, дул на оконные узоры, трогал вздувшиеся пальцы и щеку, пробовал читать.

А когда бабка пошла закрывать ставни, я даже не зажег лампу, сел в темноте на кровать и только тогда понял, что сегодня Ксения Ивановна не приедет.

Не приехала она и в следующее воскресенье. Отец встал, на удивление, рано:

— Пойдем, Димча, на лыжах пробежимся. Грех в такую благодать сидеть дома, — бодро сказал он и громко запел: — И тот, кто с песней по жизни шагает, тот не боится ничего и никогда…

Отец всегда путал слова, придумывал свои. Однако мне от этого не стало, как раньше бывало, весело: я не подтянул отцу, почувствовав в его поведении неестественную веселость, а в глазах не то беспокойство, не то озабоченность. «Ему совсем не хочется петь и идти на лыжах. Это все ради меня».

— Что-то не хочется. Лучше в Дом пионеров схожу, — пробурчал я и недружелюбно посмотрел на отца.

Отец ничего не сказал.

После завтрака я не пошел в Дом пионеров, а сел на своем стульчике возле окна и просидел так до самой темноты. В доме было непривычно тихо и тоскливо. Я впервые тогда сделал для себя открытие: вот, оказывается, как плохо может быть! Подходила бабушка, клала мне на голову теплую руку, то подсовывая творожные шанежки, то предлагая сыграть в «дурачка»… От этой ласки у меня щипало в носу, и, чтобы не разнюниться, я дергал плечами и мотал головой. Отец начинал на кухне, как бы для бабушки, читать книжку про Ковпака, но голос его постепенно стихал, он останавливался на полуслове, сморкался и присаживался к поддувалу печи курить.

В моем дневнике появились двойки. Учительница вызвала отца в школу. Вернувшись, он тихо и долго толковал мне о пользе знаний, подробно рисовал картину недалекого будущего, когда я стану врачом или инженером и все люди будут уважительно говорить: «А что тут особенного? Они с отцом оба башковитые…»

— Завтра поеду на левый берег, — неожиданно оборвал я отца.

Он умолк. Но, видимо уловив в моем голосе какие-то новые нотки, промолчал. Вздохнула, но ничего не сказала и бабушка.

Ехать надо было шестичасовым поездом. Я промучился всю ночь, боясь проспать, а в пять растолкал бабку:

— Бабушка, достань мне хорошую одежду.

Причитая и кряхтя, бабушка поднялась, долго рылась в сундуке. Наконец вручила мне пропахший нафталином коричневый костюмчик, белую рубашку и шелковый бант в горошину.

— Бант не надо, не маленький, — серьезно проговорил я. — Денег дай. — Помолчал и вдруг ласково, совсем по-взрослому прошептал: «Горе ты мое луковое, что бы я без тебя и делал?» Бабушка немедленно откликнулась всхлипом и полезла в кошель.

— Пресвятая богородица, сохрани ты только мне внученька. Уж он такой… такой…

Я быстро оделся и прытко побежал по еще припорошенным снегом темным улицам города. В зале ожидания пахло хлоркой и гарью от круглых печей. Курили в проходе мужики, кто-то надсадно кашлял, ревел ребенок. Возле зарешеченного окошка кассы стоя дремала очередь. И в вагоне был этот же запах — послевоенной людской неустроенности.

Я не знал, где сходить, но спросить не решайся, словно боясь, что, если спрошу про геологоразведочный техникум, все тотчас же догадаются, зачем и к кому я еду.

На конечной остановке морозно дуло, посвистывали паровозы, позвякивали длинными молотками обходчики. Станции здесь как таковой не было — просто тупик. Поглубже вобрав голову в плечи, я зашагал в сторону высоких огней мясоконсервного комбината, долго петлял среди низких домиков с плоскими крышами, пока не вышел на широкую улицу с многоэтажными зданиями. Здесь мне объяснили, как пройти к техникуму, и вскоре я стоял перед массивным особняком. Я знал, что Ксения Ивановна живет при техникуме, но войти сразу чего-то побоялся.

Было еще очень рано. Поеживаясь, побрел вдоль металлической ограды, увидел людей, сидящих на корточках возле большой вентиляционной решетки на асфальте. Оттуда шел поток горячего и сытного запаха близких корпусов мясокомбината. Здесь же вертелись собаки, завороженные этим запахом. Подошел автобус и забрал людей. Я вернулся к техникуму и решительно толкнул тяжелую дверь. Как и полагалось, в глубине фойе сидела за столиком женщина-вахтер. Она сонными глазами немигающе уставилась на меня, а узнав, кто нужен, оживилась и все объяснила:

— На втором этаже, сынок, вторая дверь слева. Жди там. У них сейчас консультация.

Я нашел дверь, попробовал ее приоткрыть, но она так ужасно заскрипела, что я в страхе отпрянул, еще некоторое время побродил по коридору, а потом устроился на широком подоконнике. Теплые радиаторы приятно согревали ноги. Я прислонился к стенке и с облегчением прерывисто вздохнул, словно после долгого и опасного пути. Внутри что-то словно отпустило…

Проснулся от легкого прикосновения к плечу. И сразу увидел ее ласковые глаза и удивленную улыбку.

— Ты пришел? — Ее рука легла мне на голову.

— Приехал. Собрался вот и приехал…

Тесным кружком стояли девушки с тетрадками. Лица у них были приветливые, и мне от этого стало опять хорошо.

— Ты просто молодец, Димча! — сказала Ксения Ивановна, назвав меня так, как называл отец. Глаза ее на мгновение затуманились, как тогда в санатории, когда она пришла ко мне в палату. — Пойдем скорее ко мне, будем пить чай, а после обеда побродим в нашем парке. — Она обняла меня за плечи, притянула к себе.

В тесной комнатке, разделенной ширмой, сидела в кресле древняя старуха с трясущимся подбородком.

— Мама, вот Дима, о котором я тебе рассказывала. Он к нам в гости, — сказала Ксения Ивановна.

Я слегка поклонился.

Старуха пошевелила губами и что-то невнятно пробормотала.

— Она плохо по-русски говорит, но ты ей понравился, и она рада тебе. Раздевайся, мой руки — и за стол.

Мне положили на тарелочку пирожное, а варенье оказалось даже вкуснее бабушкиного.

Поговорили о школе.

— Одни двойки, — доверительно признался я. — Не знаю, что и делать.

— Зато я знаю, что делать. Будешь у меня весь день заниматься, — с ласковой строгостью произнесла Ксения Ивановна. — Ты меня огорчаешь…

— Я вас не буду огорчать, честное слово! В следующий раз захвачу дневник.

Ксения Ивановна переоделась за ширмой в старенький халатик. Оттого, что он был старым и поблекшим, она выглядела совсем по-домашнему. Нежностью и любовью наполнилось мое сердце: как было бы хорошо, если бы она приезжала к нам в этом халате с поблекшими разлапистыми цветами.

— Дневник, пожалуй, брать не надо, — произнесла Ксения Ивановна. — Я тебе верю и так.

— А-а, ну да! Вы же сами его увидите, когда снова приедете к нам. Ведь так? Так?

— А ты очень хочешь, чтобы я приезжала к вам?

Я торопливо кивнул головой.

— Наверное, этого мало… — уклончиво ответила она.

— Да вы не обращайте внимания на разговоры. Бабушка добрая. Она только так… И папа тоже добрый.

— Ну и ладно. Не думай об этом. Все будет хорошо. Пойдем я покажу тебе наш спортзал. Поиграешь, а я закончу свои дела. Если хочешь — вот книги на этажерке, журналы. Хорошо?

— Еще как! — Я весь сиял, не веря, что могут быть такие счастливые дни.

После обеда мы пошли в парк, который одним краем подступал к высокому берегу Иртыша. Долго стояли возле штакетника, рассматривали город на той стороне.

— Ксения Ивановна, вон метизно-фурнитурный завод. Видите? Левее — моя школа и горка, с которой можно скатиться прямо на лед реки…

Позади утробно гудели громады мясоконсервного комбината.

— Скоро весна, — грустно проговорила Ксения Ивановна. — Папа твой, наверное, в отпуск собирается?

— Да, куда-то на Черное море, — ответил я. — Меня вроде на лето хотят отправить к тете Лиде в Ригу.

— Это хорошо. Я в Прибалтике ни разу не была… Папа летом поедет?

— Папа? Нет, кажется, весной.

— С бабушкой останешься до каникул?

— С ней. — Я вдруг насторожился, уловив какую-то напряженность в голосе Ксении Ивановны, и поспешно добавил: — А мне что-то не хочется в Ригу…

На самом деле мне очень хотелось поехать к тете Лиде, увидеть Ригу — теперь уже с высоты своего возраста, — там я жил год, но тогда мне было всего восемь.

— А вы куда-нибудь поедете?

— Нет, мне еще нельзя… А Мария Васильевна у вас бывает?

— Мария Васильевна? — переспросил я, чтобы оттянуть время. — Мария Васильевна — нет, давно не была.

— Она, наверное, хорошая женщина. Тебе нравится?

— Фу-у! Что в ней такого? — Я вспомнил позавчерашний день, когда мы с отцом приходили к ней на примерку: Мария Васильевна шила мне куртку с замками-молниями. Разве можно ее сравнить с Ксенией Ивановной?

Вечером я стоял в тамбуре вагона до тех пор, пока не тронулся поезд. И даже когда захлопнулась тяжелая дверь, я еще некоторое время видел ее, стоящую в темном платке. Одинокая фигура женщины на морозном перроне маленькой станции. Мне стало тоскливо и одиноко. Я еще не знал, что это ощущение — только начало и что в жизни еще много раз будет нарастать и всегда горько удивлять хрупкость, казалось бы, даже очень прочных связей, сомнительность поступков и беспечная легкость произнесенных слов.


Все последующие дни я находился как бы вне времени. И даже потом, прожив почти вдвое больше лет, чем тогда, я не мог до конца понять своего тогдашнего состояния. И если в зрелом возрасте это вполне осознанная тоска по любимому человеку, то у меня было все гораздо сложнее и драматичнее, чем просто тоска. Молчаливым унижением вымаливал я каждое разрешение снова приехать в гости к Ксении Ивановне. Нет, не у отца своего, который чувствовал, что мною владеют силы гораздо большие, чем те, которым он мог противостоять. Вымаливать эти поездки приходилось у самой Ксении Ивановны. Она пугалась чувства, вспыхнувшего в моем сердце, понимала, что не имела никакого права поддерживать его во мне: я принадлежал своей семье — отцу и бабушке. Но душа Ксении Ивановны невольно сжималась от тоски, ощущая потребность отзываться взаимной любовью. Это была естественная потребность всех женщин — жалеть и оберегать.

Ксения Ивановна однажды позвонила моему отцу. Она, не знала, что думает он о еженедельных поездках сына к ней. Возможно, она боялась, что отец расценивает мою привязанность как результат ее влияния, желание любой ценой войти в его семью. Но отец так не думал.

— О, вы совсем нас забыли, Ксения Ивановна…

— Да все как-то некогда. Экзамены… Дима не поздно вчера вернулся?

— Как всегда. «Трудовой» от вас уходит в девять. Мы так и ждем его, около десяти.

— В школе у него все в порядке?

— Вы знаете, отметки стали лучше. Значительно. Спасибо вам! Это ваше влияние.

— Ну что вы! Мальчик он способный. Надо только поддерживать в нем интерес к учению.

— Да-а, это верно…

— Вы не против, что он ко мне приезжает? Я все время его об этом спрашиваю. А вот вашего мнения до сих пор не знаю.

— Да как вам сказать, Ксения Ивановна… Я не против. Но что-то происходит с ним. Наверное, трудный возраст.

— Вы берегите его, у него открытое сердце.

— Спасибо. А вы к нам когда?

— Трудно сказать…

— Ну, будете на нашей стороне — заходите…

— Спасибо.

— До свидания.


Воскресенье мы провели как обычно: позанимались немецким, сходили в кино, побродили по берегу. Вечером, когда уже пора было уходить на станцию, я попросил:

— Можно, я останусь ночевать? — И, боясь отказа, торопливо и умоляюще добавил, что уеду самым ранним, семичасовым. — Можно, а? Ну один разок. Я вам по-немецки книгу почитаю…

Ксения Ивановна растерялась, волна нежности была настолько внезапной и сильной, что она в порыве прижала меня к себе. Я еле сдержался, чтобы не зареветь, прильнул к ее халату мокрыми глазами и затаил от счастья дыхание.

— Этого нельзя, Димочка. Дома будут беспокоиться.

— Я позвоню.

— У вас нет телефона.

— Я позвоню соседям Леньки Кузнецова. Он сбегает предупредить.

— Этого нельзя — обидится отец.

— Отец не обидится. Он позволяет все. У нас с ним такой уговор.

— Этого нельзя, Дима, пойми.

— А я останусь. Позвоню сейчас и останусь, — твердо сказал я и с решительным видом вышел из комнаты, предоставив Ксении Ивановне одной пережить последствия возникшего вдруг во мне упрямства.

Мне постелили на кушетке. Ксения Ивановна легла на стол, подставив к нему тумбочку.

Перед рассветом я открыл глаза и чуть не закричал от ужаса: посередине комнаты, на столе — оттого, наверное, неестественно высоко, — неподвижно лежала на спине Ксения Ивановна. Лицо ее, освещенное голубоватым зимним светом, казалось неживым, а длинные волосы были словно кем-то аккуратно уложены веером на подушке. Но это было мгновение. Я успокоился и долго смотрел на Ксению Ивановну. А пока я разглядывал ее, внутри снова заныло. Я приподнялся и замер, пытаясь услышать ее дыхание. Удары собственного сердца барабанным боем отдавались в ушах. Я опустил голову на подушку, но потом встал и на цыпочках подошел к ней. Веки Ксении Ивановны дрогнули.

— Что ты? — ласковым шепотом спросила она. — Спи, еще рано.

— Что-то страшновато мне, — тихо признался я и, не спрашивая разрешения, лег на самом краю стола.

Так лежали мы, не шелохнувшись, остаток ночи.

Ксения Ивановна проводила меня до станции. Когда поезд тронулся, она нагнулась, прижалась мокрой щекой к моему лбу и оказала властно, почти жестко:

— Я прошу тебя, Дима, не приезжай больше ко мне. Не надо. Прощай!

Так она со мной никогда не говорила.

Я медленно, словно старик, поднялся в тамбур, прошел, не оглянувшись, по вагону, отыскал свободное место, сел, не видя ничего вокруг, оцепенел. Поезд дернулся, мимо поплыли пятна фонарей. И тогда я заплакал. Судорожные всхлипывания потрясали мое тело, а поезд, набрав скорость, уже с грохотом влетал в решетчатый туннель железнодорожного моста. Кто-то пытался успокоить меня, я зло отбросил чьи-то руки, стянул шапку и уткнулся в нее лицом, громко рыдая.

Резкий толчок вагона свалил меня на пол. Я растянулся на животе, размазывая по лицу угольную грязь. Вдруг сильные руки подняли меня, усадили и прижали лицо к промасленной телогрейке. Эти руки не гладили и не успокаивали, а лишь крепко держали мою голову. От этих рук и телогрейки резко пахло машинным маслом и металлом. Я услышал над собой суровый голос их обладателя:

— Чего уставились? Горе у человека.

И я успокоился. Мужественно сдерживал судорожную дрожь.

А поезд уносил меня все дальше и дальше, к новым волнениям и страхам, новым радостям и печалям.

Спустя много лет я приехал в родной город к тяжелобольному отцу. Он умер. На похоронах я увидел ее. Она шла спокойно, отрешенно глядя куда-то поверх голов. Она, казалось, совсем не изменилась. Лишь прибавилось седины. Я не подошел к ней. Мне стало отчего-то неловко за эту свою детскую привязанность и в то же время очень больно.

Бабушка

— Есть хочу! — сказала среди ночи Стелла.

Я открываю глаза. В углу комнаты шуршит и поскрипывает иглой невыключенный проигрыватель. Надо бы встать и убрать адаптер, но вылезать из-под одеяла не хочется, да и стыдно нагишом… Пусть вертится сколько ему влезет.

Свет от крохотной лампочки индикатора с трудом пробивает плотную и вязкую комнатную темноту. Словно в густом красноватом тумане еле проглядывают очертания мебели: закругленные спинки венских стульев, резная рама старинного трюмо, овал круглой печи.

Мне хорошо лежать с ней под одеялом, хотя мы почти не касаемся друг друга. Я слышу ее теплое дыхание и ощущаю волнующий запах незнакомого тела.

Я догадывался раньше, как может быть хорошо лежать впервые с девушкой. Но, оказывается, я не догадывался, что может быть так хорошо…

В ту ночь мы лишь прикоснулись к возможным в будущем радостям и восторгам — виною тому была моя и ее неопытность. Но это нас нисколько не смущало. Нам хватало счастья и без этого. Мы даже были рады, что так вышло. Значит, потом — завтра или через месяц, через много месяцев — все равно! — нас будет ожидать новая ночь и новое счастье близости. Желания не беспредельны, и не стоит торопиться.

— Хочу есть! — опять произносит Стелла.

— Где же я возьму? — говорю я шепотом. — Проснется баушка…

— Ну хоть корочку! Я просто умираю, — выдыхает она с легким капризным оттенком и в нетерпении пошевеливает под одеялом ногой.

Она лежит вжавшись в стену. Черты лица расплылись, и у меня непреодолимое желание заглянуть в эти другие глаза. Я подумал, что если мне обнять ее, деться ей будет некуда, что вообще тогда она никуда не денется. Но я страшусь ее наготы, другое дело, когда одеты…

— Закрой глаза. Принесу тебе целую буханку хлеба.

Она кокетливо хихикает:

— Не смотрю, не смотрю…

Я снимаю адаптер с вертящейся пластинки — автостопов тогда еще, кажется, не было, — но светлячок не выключаю, а дружески ему подмигиваю, словно сообщнику.

На кухне впотьмах шарю по полкам. Звякнул стакан в подстаканнике. По ту сторону русской печи скрипнула кровать.

— Не шарься, всю посуду перебьешь, — шепелявит бабушка. На ночь она вынимает зубы. — Суп в духовке, еще теплый. Господи, вот дожила-то, папка в командировку, а сынок — девку в дом! Погоди, все папке обскажу, помяни мое слово. — И строго: — Рано ишшо! Укрепись на ногах поначалу-то.

— Молчи, бабушка, — громким шепотом взрослого отзываюсь я. — То дерево не приносит плодов осенью, что не цветет весной, — совсем некстати повторяю я недавно где-то вычитанную и понравившуюся мне фразу.

Кровать возмущенно стонет.

— Тьфу ты, язык что помело… А вот как сейчас подымусь да веником вас, веником. Глаза б мои не глядели, вот тошнехонько-то…

— А ты и не гляди, — смягчив голос, говорю я. — Спи себе на здоровье.

— Папке все обскажу…

— Не скажешь, ты у меня хорошая, баушка.

За печью снова вздохнуло:

— Жужжилку-то выключи. Всю ночь и шебуршит, и шебуршит…

— Уже выключил, спи.

С теплым чугунком в руках и двумя ложками я иду в большую комнату.

Стелла сидит на краю постели в тоненькой комбинации. Она озорно улыбается. Надо же, не испугалась совсем.

— О чем вы говорили?

— О супе.

— Давай его сюда скорее! — Она зачерпывает ложкой похлебку. — М-м-м! Вкуснятина! Гороховый…

— Ага, на постном масле, с луком. Бабушкин рецепт.

— Никогда такой суп не ела…

Я подумал: «Где уж вам в вашей генеральской семье есть такой суп», но ничего не оказал, а по-прежнему смотрел на нее, смутно улавливая изгибы тела под тонкой тканью. Когда лежишь под одеялом, немногое разглядишь, но памятью своих ладоней я помнил ее тело на ощупь. Я думал о нем, а язык мой, будто заведенный, лишь твердил:

— Ты ешь, ешь…

— Мы с тобой как брат и сестра, правда? — наивно лепечет Стелла, и в тембре ее голоса не проскальзывает совсем никакой иной глубинности.

— Угу, — грустно соглашаюсь я и отхлебываю гороховый суп.

Потом, словно почуяв что-то неладное, мы торопливо оделись и на цыпочках, не дыша, прошли кухню, коридор.

Ночь встретила нас окраинной духотой огородов, глубоким звездным небом. Мне стало отчего-то невыносимо хорошо, я взял ее под руку, прижал к себе, и мы побрели по ночным улицам, ощущая себя вдруг повзрослевшими, неся в себе тайну, которая касалась теперь лишь нас двоих. Я чувствовал себя мужчиной, хотя, повторяю, между нами в ту ночь ничего не было, как не было ни в следующую ночь, ни во все последующие…

А была совсем другая девушка, поразительно похожая на Стеллу. Они все одинаковы в свои семнадцать лет: и ведут себя поразительно одинаково, и с уст их срываются одни и те же слова. Индивидуальность, если она есть, приходит позже.


…Я слежу, как бабушка разливает чай, и впервые думаю о ее молодости. Ведь была она молода, как Стелла. И была у нее своя первая ночь…

— Бабушка, а как ты выходила замуж?

Она строго посмотрела на меня своими небесно-голубыми глазами, поправила седенькие волосы под платком, поджала губы.

— Как! Как! Давно это было, не помню, — отрезает она, не желая, видимо, рассказами смягчать свою сердитость на меня.

Но через минуту отчего-то не выдерживает:

— Я свово Митрия только раз и видела до свадьбы. В ту пору не рассуждали про лубов. Сговорятся те и эти родители — делу венец! Ничего, жили, детей ростили. Нонешнее все это — баловство одно, все он, дьявол, головы вам мутотрит.

— Да ты не волнуйся, бабушка. Девушка она порядочная, из генеральской семьи.

— Енерал не енерал, а ишшо рано семью-то заводить. — Задумалась. — Жил-был енерал, всех людей питал; умер енерал — люди не хоронят, собаки не едят.

— Ну ты даешь, баушка! Это у тебя язык что помело. Он наш генерал, хоть и в отставке. А семью? Хе! Я еще десятый должен закончить. Мы с ней просто так, музыку послушали…

— Молисся, молисся за вас, окаянных, а толку — ровно казамат какой-то.

— Может, каземат?

— Не перевертывай-то слово. Казамат он и есть казамат!

— Тюрьма, что ли?

Бабушка в сердцах замахивается на меня полотенцем:

— Кака така тюрьма? Типун тебе на язык! Я говорю, казаматная ноне молодежь, распутная.

— А-а, — соглашаюсь я и проглатываю яичный желток.

Бабушка тем временем достала большую глиняную крынку, в которой замешивала тесто, высыпала туда гороху, налила воды.

— Опять гостеванье затевается, — сказал я понятливо и в то же время вопросительно.

— Бог их знает. Кондратьевна вроде бы напросилась с Лампией…

— Знаю-знаю. Где Кондратьевна с Лампией, там и бабка Калина с Глазливой… Вот папке скажу, что без него у тебя тут каждый вечер сборища.

— Говори, говори. Я не такое скажу, — необидчиво произносит бабушка. — Куда же им, горемычным, деться? Пущай приходят. Горошницы вот наварю — пущай едят, не обеднеем…

— Да, пущай, пущай, — грустно передразнил я бабушку, мысленно ставя крест на предполагаемом новом свидании в отцовской комнате.


Наш дом для гостеваний окрестными старушками одиночками был выбран еще и потому, что мы не платили за электричество. Много лет назад одного из бабушкиных сыновей — монтера убило током на телеграфном столбе, с тех пор, как провели электричество, была у нас такая льгота — не платить за свет. Вот и тянулись к нам с наступлением сумерек соседские бабки. Особенно, если отец бывал в отъездах. Эти старушечки-горбушечки, как я их прозвал, опекали меня сызмала: кто шанежкой угостит, кто сказку расскажет, иная в баню сводит… Наверное, я уже был достаточно большим мальчиком, потому что до сих пор в моей памяти видится в жарком тумане огромный зал женской бани, стоящие у лавок длинноволосые тетки и все остальное…

Иногда я устраивал старухам «развлечения». Однажды, по какому-то поводу озлясь на свою бабушку, в новых ботинках зашел на середину огромной лужи и замер там, изображая телеграфный столб. Бабка металась с ремнем вокруг лужи, но я был недосягаем. По мере развития моего интеллекта усложнялись и «развлечения». Притаившись у двери, я ждал прихода старушек и пугал их диким криком. Однажды я вздумал кидать зажженные спички в бутылку с порохом. Мне казалось, что он загорится медленно и будет только дым. Когда раздался взрыв, все до единой старушки свалились с лавок, в комнате повисла синяя гарь, а на моем оглупевшем от испуга лице блуждала довольная улыбка. Очухавшись, бабки бросились ко мне, так как кроме улыбки лицо было разукрашено кровью от бутылочных осколков. До сих пор нет-нет да и зазвенит в левом ухе — память далекой шалости. В другой раз я вошел в избу, подождал, пока старушки умолкнут, и вдруг громогласно произнес краткое матерное слово, впервые услышанное от уличных мальчишек. Помню, бабки закрестились, родная бабушка огрела меня полотенцем, а старуха Лампия схватила мою голову, лизнула лоб и сплюнула на пол — якобы порчу из головы вывела. Эх, если бы это было действительно так, да на всю жизнь…

Проходили годы, а мне казалось, что время неподвластно над моими старушечками-горбушечками. Приходили они в одних и тех же ситцевых платочках в черную крапинку, широченных юбках, вытертых на грудях кофтах. И разговоры у них были одни и те же: погода и урожай, болезни и вещие сны, дети, невестки, соседи и все остальное, что окружало их мир.

…Я звоню в дверь генеральского особняка. Чего боялся, то и случилось — открывает не Стелла, не домработница тетя Поля, а сама мать Стеллы. Она невзлюбила меня еще с той самой вечеринки, устроенной в их доме для нас, лоботрясов из десятого «А», когда расшалившегося с нами генерала мы заперли в погреб, а я нечаянно сел в коридоре на приготовленный для других торжеств огромный именной торт.

Мама Стеллы сурово объявила, чтобы отныне и навеки я забыл дорогу к их дому, что Стелла наказана и что она еще будет выяснять про нас. В общем, на меня обрушился прямо-таки Везувий ярости. Скривив упрямо рот, я выслушал терпеливо все ее угрозы и вдруг говорю: «На вам муха сидит». — «Что?! — вскричала она. — Ты сначала научись правильно разговаривать! Не на вам, а на вас». — «На мну?» — удивленно спрашиваю я. «Не на мну, а на мне». — «Вот я и говорю, что на вам муха сидит», — невозмутимо повторяю я. Сквозь грохот захлопнувшейся перед моим носом двери я, однако, различаю хохот Стеллы.

Конечно же, свидание со Стеллой сорвалось. А жаль. Как знать, может быть, сейчас, когда я выстукиваю эти строчки на машинке, вокруг меня вились бы светловолосые детишки с каштановыми, как у Стеллы, большими и лукавыми глазами…

М-да. Вернулся я домой, мрачно поздоровался с постоянными гостевателями, полез на теплые полати.

— …и через это коровушка моя окончательно зачахла, — доносится суровый, почти мужской голос Кондратьевны — худой, костлявой старухи, носившей во все времена года длинный мужнин пиджак с подвернутыми рукавами.

Сидящая на низенькой лавочке возле порога — самое непрезентабельное место в бабушкином гостеванье — старушонка, по прозвищу Глазливая, вкрадчивой быстро говорит, словно боясь, что ее оборвут:

— Знать, подружка, распучило твою коровушку-то от зыринок. Намедни Купреиха сказывала…

Кондратьевна возмущенно хрустнула своей длинной дугообразной спиной, повела глаза в сторону говорившей:

— Распучило! — зло передразнивает она Глазливую. — Кабы так. Кто не знает, зыринки водятся аж за Баб-карьером. А моя Ноченька, все знают, выпасалась на луговине за Татарским кладбищем. Травы там шелковы, молочны. Вишь, распучило… Да я за своей Ноченькой, всяк скажет, как за дитем малым. На ночь, бывало, в постельку ей и конобранику свежего постелю, вымою всю, как есть, теплой водичкой…

Кондратьевна резко взмахивает подвернутым рукавом пиджака и отворачивается к стене — жест, означающий: нечего рассусоливать, дело ясное… Но напоследок все же добавляет, словно выносит приговор:

— Двуплодка она у меня была, двуплодка! — И потуже затягивает узел ситцевого платка.

— Ну, так вот, Купреиха сказывает, — опять вкрадчиво доносится с порога, — вся энта порча на скотинку оттеда. — Она показывает пальцем на потолок. — И летают, и летают, господи прости, брызгают энтой… как ее… кубаросой…

— Роса, ох роса! — встрепенулась глуховатая бабка Липа, уловив в непонятном слове иное, знакомое значение.

Не замедлила хохотнуть и прикрыть рот руками смешливая и острая на словцо бабка Калина:

— Ой, тошнехонько с ей! Уморит ведь, уморит когда-нибудь… Уморит.

— Твоя правда, Калина, — цельное море разливанное. — Липа застенчиво улыбается и понятливо кивает сухоньким, почти младенческим личиком. — Вышла я, это, поутру, ступила в травку-то, а там прямо такая мокрота, такая мокрота — чисто море.

Не выдержав, затряслась всем громадным телом бабка Лампия. Улыбнулась и моя бабушка, которую все величали Матвеевной. Тихонечко хихикает с порога Глазливая. Лишь Кондратьевна сурово водит костлявым пальцем по узорам клеенки, видимо все еще горюя по своей Ноченьке.

Я тоже, конечно, ржу, свесившись с полатей, кричу в ухо бабки Липы:

— Не море, бабуся, а скажи: цельный океан.

Она притворно сердито замахивается на меня:

— Пошто окаянный? При чем тут окаянный? Вот я тебе, охальник!

Все члены гостеванья сморкаются, вытирают кончиками платков слезливые глаза. Моя бабушка, сама еле сдерживая смех, грозится мне и со вздохом, скорее сама для себя, говорит:

— Господи, и живешь, живешь — уж сил нет никаких, а бог все не прибирает.

— И конобраничек свежий, и водичкой-то теплой… — Не участвуя в общем смехе, Кондратьевна опять краем глаза сурово сверкнула в сторону порога.

Бабка Глазливая, уловив взгляд, часто и виновато моргает мутными глазками, без нужды поправляет под платком волосы, стряхивает что-то с подола черной юбки и как-то заискивающе и виновато выдыхает:

— Что уж теперь-то… Бог дал — бог прибрал.

Моя бабушка пошуровала клюкой в печи, подняла красное от наклона лицо:

— Не послушалась, Кондратьевна, что я тебе оказывала. Говорила ведь, навари травку, напои скотнику. Синий зверобой, он и от ран, и от желудочной отравы, может и от надсады подействовать…

Кондратьевна с хрустом разгибается, но уже не гневливо, а скорее примирительно говорит:

— Оно конечно, Матвеевна. Чтой-то я совсем голову потеряла в те денечки-то. Может, и помогла бы травка… Да уж ведь ты, Матвеевна, знаешь, что от дурного глаза травка-то бессильна. — И в доказательство сказанного бросает недобрый взгляд на бабку Глазливую.

— Откуда мне знать-то, — говорит бабушка, — я сроду скотинку не держала, окромя куришек…

Бабка Лампия ласково трогает бабушкин рукав:

— Не прибедняйся, голубушка. Все-то ты знаешь. И зря не послушала тебя Кондратьевна. Я вот помню. — Лампия поднимает голову и кивает на меня. — Внучек-то твой, помню, махонький такой был, а уж резвехонек, крепенький, словно груздь. И надо такое — враз и сник! Не соврать, перед пасхой было. Такой стал гунливенький, вялый, чисто кишкотряс.

Не обращая внимание на мое ржанье, Лампия смотрит на Глазливую — та как вроде бы даже сжимается и становится вдвое меньше.

— Можно сказать, Матвеевна, мальчонку-то ты и подняла, — заключает Лампия.

— Было ль, не было… — неопределенно отмахивается моя бабушка.

Заинтригованный своим загадочным излечением, я вторично свешиваюсь с полатей:

— Баба Лампия, а чо, чо она сделала?

— Чо, чо. А вот — то. Взяла да головенкой и макнула тебя дважды в помойно ведро. Перекрестила, пошептала и уложила в чисту постельку, а уж обмыла к ночи. Вот ты и встал поутру как заново народившись. Ровно как ничего и не случилось.

Щеки бабушки не то от смущения, не то от гордости зарделись — как-никак без врачей излечила! Однако с легким укором произносит:

— Ой и память у тебя, Лампия, ничего не утаишь. Ведь не забыла, а лет-то уж сколько минуло — сама не упомню.

Мой взгляд останавливается на помойном ведре под рукомойником.

— Прямо в помойное? — интересуюсь я.

— Как есть в помойно.

— Не в помойно, — поправляет бабушка, — а в посудные ополоски. Сказывают, от сглазу помогает.

Бабка Калина со знанием дела говорит:

— То-то и вымахал такой, выше родного папки. А помнишь, Матвеевна, я ему приготовила полевого молочая?

— А как же! Полевой молочай — он от девяти грыж.

Кондратьевна все постукивает пальцем по клеенке, словно отдельным от руки крючком:

— Зыринка, та за Баб-карьером произрастает…

Все вроде бы невзначай опять кратко взглядывают на бабку Глазливую.

Я лежу на пахучей овчине, ощущаю всем телом нутряное тепло русской печи. Она, протопленная днем, медленно остывает. Полати кажутся широкой спиной большого и доброго животного. Мальцом я карабкался сюда под ласковое и успокаивающее тепло бабушкиного тела. И тепло это было неотделимо от тепла самой печи.

В ногах под потолком всегда висели пучки разных трав. Я не помню, чтобы ими пользовались. Маленькие желтенькие цветочки от прикосновения хрупко рассыпались, теряясь крошками в лохматых завитках овчины. Они создавали особый, еле уловимый аромат терпкости и домашнего очага. А еще пахло испеченным хлебом и румяными булочками, посыпанными корицей, густыми мясными щами, шанежками из творога, тыквенной кашей, прокаленными днищами чугунов и противней, подгоревшими валенками и бельевой вываркой.

Сейчас печь источает густой и сытный запах бабушкиной горошницы.

Задвижка дымохода служила отцу хранительницей папирос и одновременно пепельницей. Тайком я как-то попробовал табаку, и меня, задохнувшегося от кашля, стащили с полатей, чтобы выпороть. Вторично это случилось, когда я столкнул кота в квашню с тестом.

Летом печь затапливалась редко: либо просушить избу после дождей, либо в грибную пору. Три дня под теплыми кирпичами, в самом чреве печи сохли в чугунках с песком нанизанные на остроконечные палочки отборные белые грибы.

Убаюкивающе тикают старинные ходики. Проснулся и неуверенно стрекнул пожилой сверчок, наш вечный домосед. Я дремотно разглядываю сверху нашу кухню и сидящих, кто где, старух. У каждой, впрочем, свое излюбленное место. Кондратьевна всегда сидит по левую сторону стола, возле окна. Напротив — бабка Калина. Глухая Липа, привалившись спиной к печи, что-то вяжет из распущенной старой кофты. Бабке Лампии больше по душе бабушкин сундук, а в ногах, у порога, не любимая всеми Глазливая. Ну а моя бабушка на одном месте не сидит.

Мой взгляд скользит, не задерживаясь, по привычным сызмала предметам и вещам: засиженной мухами картине «Меншиков в Березове»; деформированному черному кругу громкоговорителя, который, сколько я помню, вещал с простуженной хрипотцой; резной и всегда пустующей полочке с приклеенными ракушками; отрывному календарю — каждый сорванный листок прочитывался отцом вслух; небольшому буфету с треснувшим стеклом; мятому самовару…

Разве мог я тогда подумать, что спустя четверть века буду мучительно восстанавливать в памяти, словно крайне необходимое, все подробности обстановки нашего дома? Многое я бы сейчас отдал, чтобы иметь у себя в современной квартире хоть осколок, кусочек тех вещей, которые были частицей нашего дома!

— О господи! — всплескивает руками Глазливая. — Память-то совсем никудышная. Белье-то у меня все висит, а уж темно… Кабы кто не снял…

Она поднимается, нерешительно переступает у порога, все еще надеясь на предложение остаться. Но все молчат. Решает слово моей бабушки.

— Сымешь белье — приходи есть горошницу.

— Уж и не знаю, приду ли… Ну, я побегла, ненароком кто сымет белье.

Ушла.

— Придет, придет! — хрустнула спиной Кондратьевна. — Знаю я эту ерефелку, не белье ее сманило, к Марье Наумовне, слышала, сын с невесткой приехал. Как же, надо и там побывать! Завсе перебегат из дому в дом туды, сюды, везде тараторит, того да другого перешевернет. Злокоманка этакая!

— Чего уж на нее серчать-то теперь, — говорит примирительно бабушка. — Одна ведь, как есть одна.

Бабка Лампия подается всем своим грузным телом вперед:

— А кто виноват? Сама и виновата. Невестка-то ай хороша девка была. Ан нет, измытрафырила всю: то не так, это не так. Засудачила вконец перед всем миром. Вот и сбегла с муженьком куда глаза глядят.

Кондратьевна стучит в нетерпении пальцем-крючком по клеенке и уже собирается с духом рассказать «всю как есть правду» о своей скотинке, но неожиданно вступает бабка Липа. Из-за своей глухоты она имела привычку внезапно встревать в разговор, и, конечно же, совершенно невпопад. Но тут она по лицам сидящих уловила содержание разговора и решила внести свою посильную лепту:

— Бабы, вот мой крест! Третьеводни курочка моя ненароком заскочила в ограду к Глазливой. Тащу я ее, окаянную, а она квохчет и квохчет, аж у самой что-то вот тут нехорошо сделалось. Ну и что вы думаете? Поутру-то курочка снеслась посередь улицы. Яичко мягкое такое, да двужелтячное. Быть, девушки, беде!

— А ты бы с курочкой, как только ее выводила от Глазливой, да обошла бы три раза вокруг ее дома, и дело с концом, — кричит в ухо Липе моя бабушка… — Говорят, от живоглазья помогает шибко.

— Кабы знать, Матвеевна…

Бабка Калина, светло и озорно постреливая своими все еще красивыми глазами над припухшими смуглыми скулами, доверительно и быстро тараторит:

— От живоглазья, девицы, другое есть средство — вернее самого верного. Есть на свете остров, на острове камень, в камне заяц, в зайце утка, в утке яйцо, в яйце желток, в желтке каменек. Это и есть сглазу смерть. Взять каменек да проглотить в вечерок.

— Двужелтячное, и я говорю, — утвердительно кивает Липа.

Калина мягко смеется:

— Ну тя, бабка, не про то разговор.

— Каменек тот да моей Ноченьке. А молоко-то было густо-густо, а на сметане — жарь, не хочу, без всякого масла, — пытается свернуть разговор в нужное русло Кондратьевна. А чтобы не перебили, громогласно и сурово начинает: — Это, девицы, еще Ночка жива была. Приносит Глазливая мне как-то свою собачонку — пущай, грит, Кондратьевна, поживет у тебя с недельку, я, грит, к сыну — туда и обратно — не задержусь, значит. Что сказать? Пущай живет собачонка, не объест, чай. А вышло? Возвращается Глазливая от сына, собачонку, ясно, к себе, а та — на-кась, вертается ко мне ночью да так жалобно скулит, аж сердце разрывается. Я ее — туда, она опять ко мне… Так и прижилась. По правде, и я-то к ней попривыкла, ничего собачонка, ласковая, не пакостная. А все одно — приворожила, значит, к моему дому, не нужна стала собачонка…

Бабушка, толкая ухватом чугуны, утробно проговаривает в печь:

— Лиху-то она тоже хватила, сердешная. Чего уж теперь… Всех скоро приберет бог…

— Лиху — не лиху, — разгибается Кондратьевна, но уже без хруста в спине, — а гулеванька по молодости была, свет такой не видывал. Выпьет с полведра и проспит до утра. И все ей знакомы: и зустречны, и поперечны… А мы детей ростили, за скотинкой ходили, мужей обстирывали… От зари до зари, бывало, не разогнешь спину, то-то вон сейчас и ломает. А она, знай, только мужниными деньгами клочить да по чужим дворам ходить…

— Бог простит! — снова пытается заступиться за Глазливую моя бабушка.

Какой-то посторонний звук, напоминающий дребезжание листового железа, выводит меня из сладкой дремоты. Репродуктор, хрипнув, прокашливается и простуженным голосом начинает вечернее вещание:

— Съезд архитекторов Эстонии. Хиросимская трагедия не должна повториться… Итоги Женевского совещания глав правительств четырех держав… Освобожденные советские моряки танкера «Туапсе» выехали на родину…

В репродукторе опять верещит, словно на птичьем базаре. Бабушка потянулась к «тарелке», что-то там крутит. Диктор, будто прочистив горло, снова говорит, правда, с некоторой дрожью в голосе:

— Нью-Йорк. В американской печати появились сообщения о планах запуска в верхние слои земной атмосферы сверхвысотных летательных снарядов. Печать называет их «искусственными спутниками Земли», «сателлоидами»…

— Евона куды замахнулись, антихристы, — комментирует сообщение бабка Лампия. — Мой-то старшой, который на ироплане летает, сказывал, скоро к звездам направят людей.

— Не ходи, конда, в пенду! — наставительно и непонятно проговаривает бабка Калина.

— Чего, чего? — Я выглядываю из-за дымохода.

— Не ходи, конда, в пенду, — повторяет с лукавой улыбкой Калина.

— Что за конда и… пенда?

— Загадка така, сынок. Кот, не лезь в печь…

— Ну и загадка. Армянская, что ли?

— Зачем армянская? Наша, московская. От бабки слыхала: не ходи, конда, в пенду: в пенде канда проклянда.

Кондратьевна громко вздыхает:

— Проклянда не проклянда, а зустречь прогерсу, девушки, нету никаких препятствий. Это не сглаз. Иропланы летают, машины под носом шмыгают, поезда дудолят… Белый свет иным делается.

— …В Хиросиме открылась Международная конференция за запрещение атомного и водородного оружия, — сообщает радио.

— Войны бы хоть не было, — говорит печально бабушка, помешивая ложкой в чугунке.

— Война от жадобы, — определяет Лампия.

Глухая Липа с мучительным сосредоточением на лице вслушивается в разговор подружек, стараясь ухватить хоть одно слово. Она даже одно ухо выпростала из-под платка и часто-часто моргает белесыми ресницами.

Бабка Лампия, мать восьмерых детей, помолчала и снова повторяет:

— Все как есть — это жадоба.

— Сдоба? — встрепенывается Липа. — У меня нонче сдоба не вышла, село тесто-то…

Старушки всплескивают руками и дружно промокают уголками платков скорые на слезы глаза.

Бабушка утирает потное лицо и наклоняется к Липе:

— Дрожжи, подружка, нонче не те…

— Не те, ох не те, — кивает благодарно Липа. — Раньше, бывало, поставишь квашню — да за ночь раза три и встанешь. Тесто-то вытирает, выпирает…

— У меня на действительной средний, — серьезничает враз Лампия. — На побывке сказывал, оружье сейчас наше и ихне шибко забойное, крепкое. Ежели забойство како начнется, не приведи господь! Вся земля перешевырнется. Нет, не врут церковны книги-то…

Бабушка вышла и возвращается с миской квашеной капусты.

— Лягушка испугала, окаянная. Как она в сени забралась? Я — свет, а она сидит на краю бочки и пучит на меня глазищи. Серая вся такая, ровно мышь. Видно, быть дождю.

— Вестей жди, Матвеевна. Лягушка к добрым вестям.

— Слава богу, коли так. Давайте, девки, к столу, вечерять будем. Капуста, не знаю, кака вышла, рассолу что-то маловато…

— Хоть капустушка не клубиста, а я девушка грудиста, — оживляется бабка Калина.

— Была, да сплыла, — говорит Кондратьевна.

— Девки нонче пошли все каки-то худосочны, ни грудей, ни заду. Посмотришь и подумаешь: чем родить-то будешь, чем кормить? Доска доской… — Лампия смотрит на меня, однако не стесняется, продолжает: — Не хвалясь, скажу, я в молодости при теле была…

— Тити по пуду — работать не буду! — вставляет со смехом Калина.

— А ну тя! Так скажу: первых пятерых в печи русской рожала. Протопишь, бывало, до сухоты, постелешь соломку, да и сама туда — нырь. А оттуда принимай только дитятку. Потом уж запретили, в больницу везли. А в печи бабе легче рожать, легче… Э-эх, а муженек-то у меня был! Не совру, меня не обижал, не знаю такого случая, чтоб на совместной лежанке спиной ко мне поворачивался…

Мне интересно, я приоткрываю даже рот, но бабушка моя начеку:

— Хватит болтать, что было — быльем поросло, пусть молодые рожают. Кондратьевна, доставай из буфета чашки, горошница уж вся испукалась в печи — каша одна.

Дверь осторожно скрипит.

— Матвеевна, это я. — Из темноты показывается востренький нос Глазливой.

— Явилась! — буркает Кондратьевна. — Тут как тут.

— Проходи, проходи, — приглашает бабушка. — Сейчас исть будем.

— Да уж я сыта, сыта. Так, посижу маненько…

— Неча скромничать, гороху всем хватит.

— Ну ежели за кумпанию…

— А ты чо там притих на печи, словно сыч домовой? — кричит мне бабушка. — Особого приглашенья ждешь?

Я нехотя слезаю с теплых полатей, протяжно зеваю и неожиданно решаю для себя, что завтра сразу после уроков поведу Стеллу на Зеленый остров. Есть там одно укромное местечко с шалашом, где мы рыбачим с дядей Петей. Разведем костер, испечем картошки, и никаких вам бабушек, никаких мам…

В нос ударяет густой сладковато-приторный дух горошницы. Я обхватываю полотенцем каленый чугун, ставлю посередь стола. Бабушка тем временем достала деревянные ложки, тарелки, бутылку с постным маслом. Кондратьевна и бабка Калина в четыре руки принимаются мелко рубить лук. Лампия на весу отрезает широкие ломти пеклеванного хлеба.

Расселись.

Бабушка с черпаком в руке берет сначала мою тарелку, наполняет до самых краев.

— Опять этот горох, — кисло ворчу я.

— Смотри, объешься гороху — беда будет, — смеется бабка Калина.

Лампия мгновенно затряслась от смеха:

— Ой, Калина, язви тебя! Говоришь, объесться гороху?[1]

Я с серьезным видом пожимаю плечами: мол, чего тут смешного?

— Одна объелась, да семерых родила, — вставляет Глазливая.

Бабушка строжится:

— А ну вас, охальницы, давайте исть.

Я плеснул в тарелку постного масла. Золотисто-янтарная жидкость вначале погружается мешочком до самых нижних слоев светлого бульона, где горкой лежат янтарные ядрышки гороха, потом начинает медленно растекаться тонкой пленкой до самых краев тарелки. Придавленный гороховый пар вмиг нагревает масло, и оно отзывается тонким ароматом давленых семечек.

Я сыпанул полгорсти прохладного влажного лука, помешал ложкой; масляная пленка тотчас разбивается на большие приплюснутые пузыри вперемешку с горохом и луком. Смешиваются все три запаха, и я непроизвольно сглатываю слюну, но снова думаю о Стелле. Привиделась она мне вдруг — сидящей рядышком со мной, уплетающей за обе щеки бабушкину горошницу. Мы весело работаем ложками, поглядывая друг на друга, а за печью спросонья верещит сверчок, деликатно покашливает репродуктор, и впереди у нас бесконечная ночь на теплых печных полатях… Размечтавшись, я кошу глаза туда, где «сидит» Стелла, но вижу сморщенное личико глухой Липы. Она ест не спеша, долго дует в ложку, а кусочки хлеба откусывает так, чтобы зря не уронить лишнюю крошку.

Лицо Кондратьевны выражает прежнюю сосредоточенность. Кажется, горошницу она хлебает машинально, не чувствуя ни голода, ни вкуса. Бабка Лампия раскраснелась и постоянно утирает фартуком лицо. Калина смешно отставляет мизинец, причмокивает. Глазливая ест с проворностью кролика, попавшего в капустник, пошмыгивает своим востреньким носом, то и дело промокает краюшкой хлеба ямку под нижней губой. Бабушка незлобиво сокрушается по поводу того, что и горох нонче не тот, а сухой больно, и масло горчит, и хлеб ровно закала.

В репродукторе умолкает протяжное треньканье, означающее какую-то мелодию. Диктор объявляет:

— По родной стране. Минск. Свыше четырехсот пятидесяти тысяч гектаров заболоченных земель осушено в Белоруссии за послевоенные годы… На Псковщине цветет лен. «Голубой неделей» называют это время местные жители…

Бабушка вздыхает:

— Лонишний лен-то был горазнее и лутше нонешнего: долгий, да волокнистый, да белый такой. Бывало, горбач[2] из клиньев сошьешь — любо-дорого!

— Не говори, Матвеевна, — подтверждает бабка Лампия. — Я всю детву свою одевала в домоткану — сносу нет. Счас все магазинное, готовое…

— А я слышала, из зверильника змей сбег, — говорит глухая Липа и кладет насухо облизанную ложку в пустую тарелку.

Бабка Калина, подавившись от внезапного приступа смеха, кашляет. Бабушка, смеясь, похлопывает ее по спине:

— Тошнехонько с вами.

— Ой, я не могу, бабы, не могу… Она же уморит когда-нибудь. Змей, Липушка, к богатству. — Калина утирает глаза, ждет, когда стихнет смех. — Матушка моя сказывала: тот змей, приносящий богатство, выводится из петушиного яйца. Несет его петух пяти годов. Яйцо это как голубиное. Берут его и подвязывают под низ живота, носят шесть недель, не ходят ни в церковь, ни в баню — тогда змей выходит из яйца. Ростят и кормят до семи годов, и чтобы никто не видал. Только тогда он начинает летать и носить в дом, что прикажут: хлеб, молоко, водку.

— А мотоцикл «Харлей» может принести? — спрашиваю я, мечтавший в то время о собственном транспорте.

— Не, только съестное.

Глазливая, шмыгая носом, нерешительно просит:

— Да-ко, Матвеевна, еще супцу — ёлочью[3] что-то отдает, разбавить бы…

Кондратьевна сердито поднимает голову:

— А мне ровно и недосолена похлебка-то…

— Недосол на столе, — говорит бабушка и наполняет тарелку Глазливой.

— Вот благодарствую, Матвеевна! Я намедни арбуз с селедочкой съела, так, верите-:нет, вся желудочная машина расстроилась. И все, чо ни поем, селедкой ровно и отдает — одна ёлочь на языке.

— Неча жадничать — чисто век жить!

— Арбуз-то зеленющ попался, да жалко добро выкидывать. Вот я и приспособилась к нему с селедочкой.

Бабушка предлагает гостям по второй тарелке, но все, кроме Глазливой, благодарно отказываются.

— Давай, бабка Калина, загадки, — говорю я, отодвигая тарелку и чувствуя тяжелую сытность в животе.

— Все одно не разгадаешь. Ну-тка вот: летела птица-еретица, нос долгий, голос тонкий, кто ее убьет, тот свою кровь прольет.

— Это я уже слышал — комар. Давай новую.

Калина подвела глаза к потолку, шевелит губами:

— Ну, слушай. Зоря-зорянка, красна девица, по полю ходила, ключи потеряла. Ну-тка…

Зашелестело «листовым железом» в репродукторе.

— Минск. Сегодня после гастролей в Берлине сюда прибыл Государственный Шанхайский театр шаосинской оперы. Советский зритель увидит в постановке китайских мастеров две классические оперы: «Пролитая чаша»…

— Дождь! — кричу я наугад, по далекой ассоциации с «пролитой чашей».

Бабка Калина ласково треплет меня за чуб:

— Смышленый у тебя, Матвеевна, внук растет. Почти угадал. Только не дождь, а роса. Вглядись росным утром в травы, и покажутся тебе блестки оброненными ключиками. Ну а вот эту ни за что ни про что тебе не осилить. Слушай! Клюк-клюкван, полно за море ходить, полно золото клевать. Молчи, хохлач, и тебе не миновать. Ну-тка…

Я наморщил лоб и скребу затылок:

— Петух, что ли, зерно клюет?

— Не-ка, думай шибче!

— Хохлач — это птица? Золото — зерно…

— Совсем не так, — довольно говорит Калина.

— Тогда говори скорее, баба Калина.

— Не томи, не томи парня-то, — вступается за меня бабка Лампия.

— Ладно, скажу. Это будет кочерга и помело.

— Ну-у, такую загадку ввек не разгадать, — сказал я под ржавое скрежетанье репродуктора.

— Что ты с ем будешь делать! — Бабушка потянулась к «тарелке» и крутит ручку громкости. Ржавость исчезает.

— Жара в Америке. В результате солнечных ударов умерло более шестидесяти человек… Даллес о положении в Южной Корее… Китайско-американские переговоры в Женеве… Борис Спасский стал чемпионом мира среди юношей… Помощь советских специалистов в борьбе с саранчой в Синьцзяне…

— Сами-то ишшо с войны не оправились как следно, а токмо и слышишь по радиву: тому подмогу дали, другому…

Это верещит Глазливая и с надеждой поддержки, умолкает.

— Доброму соседу кафтана не жалко, — говорит Кондратьевна. — У моего дедушки, помнится, землицы было хоть ухом меряй, а детвы — полна изба. Кабы не соседушки — добры люди, залились бы горем-гореванным.

— Терпи горе, не сказывай, терпи горе — пей мед! — мудро и непонятно произносит бабка Калина.

Бабушка уже расставляет стаканы:

— Буде, девицы-гореношницы, беды вспоминать, лутше чайку пошвыркать, у меня и варенье-то ежевично припасено.

— Пора уж и домой собираться, — вздыхает бабка Лампия и смотрит на ходики.

Глухая Липа, разморенная сытным теплом, потихоньку клюет носом и уже не вслушивается в разговор подружек.

— Без чая, девки, не отпущу! — отрезает бабушка и разливает в составленные стаканы заварку на плиточном чае, разбавляет кипятком.

Чай я всегда пил из массивной фарфоровой кружки с рельефным орнаментом и остатками былой позолоты. Это наша семейная реликвия и гордость. Некогда она принадлежала моему прадеду, отцу бабушки, Дмитрию Мироновичу Лоскутову, герою русско-турецкой войны. Как и прочие георгиевские кавалеры, он был званым гостем на императорском обеде. По тогдашнему обычаю, всем участникам этого победного застолья было разрешено взять с собой посуду, из которой угощались. Сохранилась только кружка.

— Зимни рамы пора вставлять. — Бабушка смотрит на темные окна.

— Рано, Матвеевна, — возражает Глазливая. — С Матрены зимней[4] настоящие пойдут холода.

— Так-то оно так, да как задует зимник — не до рам будет.

— Жар костей не ломит, — говорит Лампия. — Лутше загодя приготовиться. Я уж и кофтенку для роспуска подыскала. Начнем вязать, вот зима-то и пролетит незамеючи.

Бабка Калина лукаво смотрит на Глазливую:

— Готовь, подружка, спицы.

Глазливая смущенно сморкается в подол фартука, оправдывается:

— Зренье уж не то стало, да и пальцы ревматизмом вишь как свело…

Не сдерживаю улыбки и я, вспомнив прошлую зиму. Решила Глазливая на старости лет обучиться вязанью. Чтоб, значит, не сидеть белой вороной на зимних бабушкиных гостеваньях. Да только выходило у нее все как-то набекрень. Учить старушки ее учили, да преднамеренно не так. Посидит-посидит, бывало, Глазливая, да потихоньку и уйдет. А старушки рады. Уж очень они ее не любят. Лишь природная доброта моей бабушки смягчала эту нелюбовь, возникшую еще в далекие и неведомые для меня старушкины девичества.

Допив чай, я ухожу в соседнюю комнату и, не включая света, ложусь на отцовскую кровать. Подушка хранит запах ее волос, но, может быть, это мне только кажется, потому что я начинаю придумывать себе вторую ночь со Стеллой…

Дверь на кухню приоткрывается, и я вижу на светлой дорожке кота, тенью направлявшегося ко мне.

— Кс-кс, — зову я, и тут мое ухо улавливает громкий шепот Глазливой:

— …вот те крест, Матвеевна! Не помню уж, зачем я вышла среди ночи. Слышу — звяк! Твоя калитка звякнула. Глянула через заплот-то — две тени. Одна долгая, другая — поменьше. И голос твово внука-то. А с ним, значит, девчонка, вот те крест! И, значит, милуются, уж так цалуются…

Я замер. На кухне долго никто ничего не говорит. Потом слышу бабушкин голос:

— На нашей улице полно девок да парней. Дело молодое…

— Матвеевна, вот те крест! Его голос был, его. И калитка звякнула — вышли, значит, из избы…

— Знать, обозналась, милая. Мой-то рано лег. А я, как есть, до рассвета промаялась, опять сердце давило — валерьянку вставала пить. Услыхала б, чай, не глухая совсем…

Я мысленно целую бабушку за верность и улыбаюсь в темноте.

За дверью еще некоторое время слышится ленивое препирание между Глазливой и старушками. Кондратьевна опять вспомнила свою корову Ночку. Затем бабушка предлагает подружкам тихонько спеть.

— Давай, Матвеевна, начинай свою любезную, — восклицает громко бабка Калина.

Самой «любезной» песней у бабушки была песня «Не шей ты мне, матушка». Она тихонько начала, и я тотчас представил ее печально склоненную набок седую голову, взгляд больших голубых глаз, уютно сложенные в ямке на коленях морщинистые руки с вечными следами печных ожогов, горбенькую узкую спину под старушечьей кофтой.

Не шей ты мне, матушка,
Красный сарафан,
Не входи, родимая,
Попусту в изъян!

Голос у бабушки еще совсем молодой, звонкий и сильный. Поет она задушевно, с нежной грустью.

С удивительной слаженностью слова подхватили вес остальные:

Рано мою косыньку
На две расплетать!
Прикажи мне русую
В ленты убирать.

Потом песня стихла и гости начали расходиться. Бабушка помыла посуду, побренчала клюкой и чугунками, приоткрыла ко мне дверь. Со вздохом сама себе ворчит:

— Так и лег, не раздевшись, умаялся, знать. Ох-хо-хо, пресвятая богородица… Скорей бы уж папка возвращался…

Но тревожить меня не стала, лишь тихонько притворяет створки дверей.


Наверное, я никогда бы теперь не додумался сварить бабушкину похлебку из гороха. Зачем? Можно сготовить более современные блюда, по рецептам кулинарных книг. Но однажды в дождливый осенний день я возвращался с товарищем из подмосковного Абрамцева. Водитель вдруг резко притормозил — сразу за поворотом асфальтовую дорогу переходило странное существо в каком-то белом и блестящем от дождя одеянии. Это существо сгорбленно семенило почти на одном месте, держа перед собой не то котелок, не то кастрюлю.

Мы вышли. Существом оказалась древняя-предревняя старушка с подслеповатыми, по-детски бессмысленными глазками. Ноги ее были обвязаны кусками старой клеенки, на голову прилажен разорванный по боковому шву полиэтиленовый пакет, плечи укрыты такой же полиэтиленовой пленкой. В сухонькой руке котелок с крышкой.

— Куда же ты, мамаша, в такую погоду? — спросил мой товарищ. — Да еще мимо дороги…

— А я, сынок, не слышу, — почти радостно прошепелявила старушка. — Вот внукам похлебочку сварила, еще теплая…

— Может, подвезти? — крикнул один из нас.

Старушка поняла, замотала головой:

— Не, мне, сынок, привычно. Я эту дорогу через поле хорошо знаю. А с машиной теперь уж и дом не разыщу, глаза не те…

Я втянул в себя забытый и до боли знакомый аромат гороховой похлебки, приправленной постным маслом и луком. И мне подумалось в этот миг о всех бредущих по земле старухах, слабых зрением и слухом, немощных телом, по-детски бескорыстных и ласковых, и словно бы виноватых перед всеми за свою старость, и готовых из последних сил брести вот так, не разбирая дороги, в дождь, в сырость, по скошенным полям и убранным огородам. Спешить, чтобы угостить внуков хоть вот этой похлебочкой из гороха, утешавшей не одно поколение русских людей в былые голодноватые годы.


На свой первый гонорар — а он составил по нынешним деньгам 3 рубля 70 копеек — я накупил гороху — мол, вот, порадую бабушку. Нет бы мне купить любимых ее конфет «Коровка» или платочек новый, а я — горох… И теперь, когда я смотрю, как мои интеллигентные гости, пресытившись разными люля-кебаб, уплетают за обе щеки русскую горошницу, я почему-то с тоской думаю о тех годах.

Дядя Петя

На дядю Петю, младшего брата отца, в нашем роду возлагали надежды. Он окончил десять классов и даже поступил на подготовительные курсы при зооветеринарном институте. Отец мой, рассказывают, часто с гордостью говорил, что Петька первым из их фамилии получит высшее образование. Сам-то он окончил до революции церковноприходскую школу, а дед мой и бабушка были совершенно неграмотными. Многочисленные дяди и тети, племянники и внуки не поднялись выше 5–7 классов.

— Робок он только больно, — вздыхал отец. — Весь род от этого мучается.

Робкий паренек Петя, не начав еще толком изучать ветеринарные науки, добровольцем ушел на фронт. На войне он, как, впрочем, многие в его возрасте, выскочил из рамок нормальной жизни, а вот окончательно вернуть в них себя, мне думается, так и не сумел.

Невеста его была очень красивой девушкой. Она всю войну терпеливо ждала своего жениха. После войны им дали большую комнату в полуподвальном помещении старинного купеческого особняка. Появились сын Коля и дочь Марина. Дядя стал работать инструктором одного ответственного учреждения. Они выписали из деревни няньку — здоровенную, грудастую девку Дуню, дальнюю родственницу, — и зажили очень прилично.

Жена дяди, тетя Галя, впоследствии стала довольно известным в городе человеком: директором самой большой школы, депутатом, заслуженным учителем республики. Пока она завоевывала авторитет и воспитывала детей, дядя вроде бы вернулся в рамки нормальной жизни, иногда близко к ним приближался, но обстоятельства вскоре снова отбрасывали его назад.

По словам тети Гали, она столько видела «сюрпризов» от своего супруга, что их вполне хватило бы на несколько жен. Однако у нее ни разу не появлялась мысль покинуть мужа. «Он мне теперь как родной», — вздохнет, бывало, она. Мне эти ее вздохи не нравились, потому что в них звучали горделивые нотки самопожертвования: вот, мол, какая я, мучаюсь с вашим родственником, цените это. Сейчас я думаю, что тетку удерживало от решительного шага еще и ее общественное положение. А может быть, муж действительно был ей дорог воспоминаниями о юности и первой любви.

Тетя Галя приходила к нам чаще всего, чтобы пожаловаться на своего непутевого Петю, отвести, как она говорила, душу. Бабушка в таких случаях качала укоризненно головой и растерянно обращалась к отцу:

— Да что же это с Петей-то? Нешто так можно! Хоть бы ты, Гена, поговорил с ним.

Отец искренне возмущался, обещал по-мужски поговорить с братцем. Недолго думая, отправлялся за ним. По пути они брали пару бутылок любимого ими портвейна номер двенадцать, и вскоре воспитательная беседа скатывалась в привычное русло — воспоминания о войне. Отец при этом любил, чтобы присутствовал кто-нибудь третий, кому можно было бы изредка бросать: «А Петька-то мне братец, меньшой. А ну-ка расскажи, отчаянная твоя душа, как тебя угораздило попасть в штрафной батальон».

Я смутно помню эту историю. С кем-то дядя поспорил, кого-то ударил. Одним словом, проштрафился. В батальоне он пробыл около трех месяцев, организовал там снайперскую группу и, заслужив поощрение, был направлен в танковую школу доучиваться. Закончил войну командиром танковой разведки полка в звании старшего лейтенанта.

Если верить его словам, дядю Петю дважды представляли к Золотой Звезде Героя, но оба раза ее заменяли орденами. Первый раз якобы за то, что попал в штрафники, второй раз за самосуд над власовцами. Но оставим на его совести эти истории. Их можно было бы действительно принять за фронтовые байки, если бы не его награды: два ордена Красного Знамени, ордена Отечественной войны I и II степени, орден Красной Звезды и медали.

Корреспондент областной газеты, просматривая в военкомате личные карточки офицеров запаса, был поражен количеством дядиных боевых наград — такой герой в нашем маленьком городке! Написал о нем большой очерк, умолчав, впрочем, об одной неприятной детали из его послевоенной жизни… Но о ней позже.

После войны дядя Петя сделался страстным охотником. Еще не были сношены мундиры, еще были целы компасы, бинокли, полевые сумки и трофейные ножи, фляжки и зажигалки. Охотники походили тогда на солдат, пробирающихся к своим войскам. Нелепо выглядели на них болотные сапоги, палкообразные дробовики да редкая дичь на поясе… Но в самом процессе охоты таились еще не забытые приметы той военной жизни: засада, выслеживание, запах пороха, костры, мужские разговоры…

Одно время дядя кого-то замещал в облпотребкооперации и разъезжал на персональной машине системы «БМВ». Потом оказался в горторге или в тресте столовых и ресторанов. Затем — в фирменном магазине «Одежда». А то вдруг уезжал куда-то на Кавказ на торговую ярмарку или сам устраивал ярмарки-распродажи в соседних селах. Перед уходом на мясокомбинат дядя занимался распределением готовой продукции на пивоваренном заводе. Он окончил два курса торгово-финансового техникума и полтора — строительного. А если сюда приплюсовать и год в «коннобалетном», то можно легко представить, что практически дядя мог справляться с любой руководящей работой в нашем городке — где-то между низшим и высшим звеньями.

Я иногда бывал у него на работе, но в памяти остались лишь прокуренные комнаты, яростные разговоры об охоте, крепкий запах вина и курева. Отец утверждал, что до войны дядя в рот спиртного не брал. Еще бы, ведь ему тогда едва исполнилось восемнадцать…

А теперь о его «чудачествах».

Запомнилась мне одна любопытная ссора в его семье. Пришла к нам как-то тетя Галя. «Сейчас будет стараться заплакать», — подумал я. У нее это никогда толком не получалось. Должность директора школы, в которой училось шестьсот лоботрясов, и общественная работа закалили эту и без того выносливую женщину. Но, наверное, с девичества сохранилась у нее вера во всемогущество женских слез, или, может быть, ей казалось, что эти позабытые проявления женской души она могла найти лишь только у нас. На работе они исключались, дома вызывали такую ярость у дяди, что однажды он схватил с тумбочки радиолу «Рекорд» и выкинул с балкона — они теперь занимали второй этаж купеческого особняка.

— Опять Петя чего-нибудь натворил? — опасливо спросила бабушка.

— Не говорите, мама, — начала постепенно нагнетать в себе обиду тетя Галя. — Что с ним, просто не пойму. В бане все началось, а потом дома.

После этого вступления она вдруг слегка вскрикнула:

— Опять меня оскорбил! Не могу больше…

Тетка потерла уголки глаз, но слез не было. Она обиженно заморгала глазами, словно говоря: да что же это, я никак заплакать не могу, ведь мне тяжело, тяжело…

Вечером, узнав об очередном посещении тети Гали, отец с решительным видом отправился за дядькой. Они вернулись с бутылочкой портвейна номер двенадцать. Я сидел за уроками в соседней комнате. Моих ушей, конечно же, не мог миновать разговор взрослых.

— Да, в конце концов, Гена, — сказал дядя, — я только и сделал, что предложил ей взять в бане отдельный номер. Чего ж тут такого, не жена, что ли, она мне? Только паспорта предъяви. Раз существуют семейные номера, почему же не посетить их? К тому же в общую большая очередь была.

— Петь, это все равно неудобно, — решительно возразил отец. — Город маленький, мало ли что подумают… Ну, а она что?

— Она? — вскричал дядя, откровенно поражаясь отцовской наивности. — Да мгновенно полкана на меня спустила. Развратник, такой-рассякой! Вы там на фронте привыкли ко всякому. А мы-то вас ждали, боялись в сторону глянуть! И понесла-понесла… Вот, мол, откуда у тебя те фотографии.

— Какие фотографии? — спросил отец.

Понял и я, о каких фотографиях шла речь. Однажды украдкой я рассматривал их в дядюшкином фронтовом альбоме. В неестественных позах, с наигранно жизнерадостными улыбками позировали возле стога сена здоровые, точно кобылицы, голые девки, похожие на няньку Дуню.

А вообще я могу с полным основанием утверждать, что в нашем роду никто из мужчин не отличался повышенным интересом к женщинам…

Однажды дядька исчез на долгих три года. Его посадили за нечаянный поджог колхозного хлеба вовремя охоты. Несколько раз мы отправляли ему посылки с шанежками и его любимыми папиросами «Казбек». Дважды на свидание ездила к нему тетя Галя.

— Наверное, опять наш дядя Петя дрова колет, — как-то вдруг ни с того ни с сего предположил я.

— С чего это ты взял? — спрашивали у меня.

— Все пленные пилят бревна или колют дрова.

Я говорил с такой твердой убежденностью потому, что сам видел, как колол дрова один пожилой японец с грустными глазами, в линялом зеленом кителе. А я иногда в щелку в заборе за ним подглядывал. Каждый удар топором он сопровождал утробным «хо». Я так привык к этим «хо», что, когда он однажды вдруг почему-то не произнес этого восклицания, я не выдержал и выдохнул в щель: «Хо!» Он посмотрел в мою сторону и улыбнулся, обнажив лошадиные зубы. Я таскал у отца папиросы и просовывал ему в щелку. Он деликатно брал и благодарно кланялся. Однажды японец подарил мне «жужелицу» — палочку, один конец которой был натерт смолой или канифолью. Суровая нитка с грузилом при раскручивании издавала звук, очень напоминающий густое жужжание шмеля.

Тогда мне одинаково было жалко и моего дядю Петю, и пленного японца.

Вернулся дядя, как и в сорок пятом, в начале июня. Были сухие знойные дни. Наше крыльцо так накалялось к полудню, что на него нельзя было ступить босой ногой.

Как и в сорок пятом, собрались гости, бабушка затопила русскую печь. Все много пили и много ели. Отец, как всегда, немного дурачился, изображал оперного певца, говорил левитановским голосом…

Но что-то было в этом веселье ущербное и безысходное, словно в соседней комнате находился тяжелобольной человек. Бабушка незаметно прикладывала концы платка к уголкам глаз, тетя Галя с материнским умилением подсовывала мужу лучшие куски. А сам дядя, уже сильно хмельной, ласково и отрешенно улыбался своими почерневшими глазами. Вокруг рта у него пролегли глубокие двойные морщины.

В сорок пятом году я был настолько мал, что отец всегда удивлялся, как это я смог запомнить такие подробности. Я действительно помню: однажды ночью меня вдруг разбудили. Сильно пахло табаком и яблоками. Кто-то наклонился. Кольнул в щеку щетиной и сунул под одеяло что-то круглое и прохладное. Я остро почувствовал радость и мгновенно уснул.

Ранним утром, едва приоткрыв глаза, я услыхал у своей койки громкий храп. Накрывшись шинелью, кто-то спал на моем коврике. Тускло мерцал в полумраке золотой погон. Я вспомнил сон: седой дедушка с другой улицы принес мне арбуз, но предупредил, чтобы я его не расколол. «Как же мне его есть?» — подумал я. И тут нащупал под боком теплое яблоко.

Я тихонько прокрался на кухню. Стол был заставлен пустыми бутылками и посудой с остатками еды. Мое внимание привлекла плоская вещица. Я вертел ее и так и эдак, догадываясь, что она должна открываться. Попытался даже просунуть в тонкую щель острие ножа. За этим занятием и застал меня усатый человек, мой родной дядя Петя, фотография которого постоянно стояла на тумбочке у отца.

— Ну, давай, красавчик, помогу, — сказал он. Вещица в его ладонях неожиданно распахнулась на две половинки, брызнув в глаза ослепительным солнечным лучом. Я зажмурился, а он хохотнул.

— Гале подарок. Нравится?

Это утро я запомнил навсегда. А пудреница и сейчас лежит на туалетном столике дочери тети Гали — Марины.

Потом мы сидели на теплых приступках крыльца, блаженно щурясь новому дню. Отец вертел в руках немецкий кортик, дядька пыхтел трубочкой и пошевеливал от удовольствия пальцами босых грязноватых ног. Мне достался прекрасно скрипящий офицерский планшет. Я трогал его прозрачные перегородки и нюхал шоколадную кожу. Бабушка гремела на кухне жестяными противнями, затевая грандиозную стряпню.

Помню, отец как бы между прочим заметил:

— Н-да, подлечиться бы не мешало…

— Ты на войне ранен был? — Со страхом оглядел я дядьку.

Они оба засмеялись.

— Так я все же схожу за «лекарством»? — неуверенно предложил отец.

— Чеши, а я за Галкой побегу.

Вскоре появилась тетя Галя, принялась помогать бабушке. Но все остальные события надолго заслонил дядюшкин военный китель. Он был тяжелым от слитков орденов, звенящих медалей, сверкающих пуговиц, погон, нашивок, чем-то туго набитых нагрудных карманов. Совершенно особый, ни с чем не сравнимый запах исходил от него — запах пота, пороха и махорки.

Вторично возвратившись после долгого отсутствия домой, он перестал надевать свои награды даже по большим праздникам. Так, прикрепит скромную колодочку из разноцветных ленточек — сразу не разглядеть, что там за награды.

Устроился дядя на мясоконсервный комбинат бойцом военизированной охраны. Продал ружье и купил велосипед. Теперь его страстью сделалась рыбалка. Их дом стоял на берегу большой сибирской реки. Я часто видел его с удочкой. Он неподвижно сидел на брезентовом складном стульчике, непрестанна курил и, поминутно сплевывая, тоскливо глядел куда-то поверх поплавка.

Дядю точно подменили. Выпивать он выпивал, но уже не с таким увлечением и размахом. Перестал рассказывать о войне, отмахивался: что, мол, вспоминать…

И вот однажды, в День Победы, преподаватель военного дела объявил нам в конце урока, что в местной газете напечатан рассказ о нашем земляке, особо отличившемся в боях с фашистскими захватчиками. Он назвал фамилию героя и посоветовал обязательно прочитать рассказ.

Все тотчас уставились на меня. От неожиданности я чуть не лишился дара речи. «Наверное, однофамилец», — как можно равнодушнее бросил я, хотя знал, что в городе никого больше с такой фамилией, как у нас, не было. «Неужели дядя Петя? Но он же сидел…»

Дома я все понял с порога. За столом важно восседал дядя и бабушка.

— Племяша! И-ка сюда, — перейдя с радости на псевдонародный говор, закричал дядя, — сидай тут. — Он взялся за бутылку портвейна. — Сегодня и ему можно, а? — обратился он для приличия к отцу и, не дожидаясь разрешения, наклонил горлышко над граненым стаканом.

— Ну уж если капельку… — начал было отец, но потом махнул рукой и взял со стола газету. — На, прочитай про нашего дядю Петю.

Чокнулись, выпили. Сразу стало тепло и очень радостно за дядю, за родных — давно я не видел их всех такими счастливыми. Я развернул газету и сразу же: вот она — дядькина фотография, сделанная еще до заключения. Сбоку в нее был вмонтирован маленький снимок времен войны. Привалившись к гусенице стальной громады, стоит молодой паренек в комбинезоне, со шлемом в руках. Трудно в неясных чертах лица узнать нашего дядю Петю, но это он — я хорошо знал эту фотографию. А вверху заголовок: «Пять орденов танкиста…» Впервые наша фамилия была напечатана типографскими буквами, да еще такими крупными.

Рассказ начинался с того, как автор случайно обнаружил в военкомате «прославленного, но незаслуженно забытого фронтовика-земляка», как разыскал его на мясокомбинате и каким оказался этот человек скромным — не хотел, чтобы о нем писали в газете. Далее шли боевые эпизоды, которые мы хорошо знали. Заканчивался очерк, кажется, следующими словами: «Наш город по праву может гордиться своим славным земляком — героем Великой Отечественной войны!»

— Так сказал ты ему или нет? — с хмельной настойчивостью о чем-то допытывался отец.

— Сказал, сказал. Заладил тоже, — досадливо отмахнулся дядька. — Сразу же и предупредил, что так, мол, и так, неприятность может случиться. Видать, с кем-то советовался, корреспонденты народ осторожный.

— А он?

— Он тоже воевал. Целую философию мне выложил. Говорит, повезло тем, кто вступил в воину зрелым человеком. Тем, говорит, потом было легче, после войны. А сопляки — те как уж привыкли к окопу и автомату, так им чудно потом вот так просто ходить к девяти на работу, сидеть за партами и краснеть у доски, воспитывать детей, чинно прогуливаться по городу, выступать на профсоюзных собраниях, следить за языком и прочая подобная мура.

— Ну уж ты тоже… загнул, — прервал его рассказ отец.

Они надолго замолчали.

— Лешку Гаврильца недавно встретил, — снова заговорил дядька, — худой-худой, черный какой-то весь. Чего с тобой, Леха, спрашиваю? А он — в отборную ругань. Говорит, котелок стал барахлить, кошмары по ночам, не опит уже неделю. А что, интересуюсь, за сны? Да одно и то же — голые фрицы, кишки, кровь… Ну, мне ясно стало. Их рота накрыла однажды купающихся фрицев. Врукопашную пошли. Лешка пырнул штыком немца в живот, а тот успел отмахнуть финкой ему полщеки. Так и катались оба в крови… — дядька усмехнулся. — Нет, не могу себе представить: Лешка и — рукопашная, Лешка и — медаль «За отвагу». Однажды он у нас в классе упал от страха в обморок, когда физик к доске его вызвал. Боялся хуже всех девчонок.

В нашем городе дядька стал в некотором роде знаменитостью, его портрет поместили в Доме культуры на стенде «Боевая слава». Стал он непременным участником всех встреч с ветеранами войны. Местный музей выпросил у него фронтовой китель и полевую сумку. А руководство мясокомбината выдвинуло дядю Петю на руководящую должность — начальником военизированной охраны. Он любил прихвастнуть, что в его «команде» теперь насчитывается больше боевых единиц, чем в военное время. Купил себе новый костюм, белых сорочек, завел спаниеля, занялся охотой на чирков и стал играть в карты с пенсионерами-ветеранами.

Как и прежде, дядя часто захаживал к нам, и беседы за бутылкой любимого портвейна номер двенадцать продолжались. Тетя Галя вроде бы успокоилась, а может быть, просто махнула на него рукой.

Перед каким-то праздником дядя Петя принес под мышкой внушительный сверток. В нем оказалась дорогая копченая колбаса. Покупали мы ее очень редко, ели в основном ливерную и «Семипалатинскую» — из конины. У отца глаза на лоб: откуда и куда столько?

— Берите — вам! — театрально развел руками дядя.

— Да ты что! Это же дорого… Зачем столько купил?

Дядя Петя посмотрел на отца как-то чересчур весело, широко и неприятно ухмыляясь, но ничего не ответил.

Вскоре я уехал в другой город.


На отцовских похоронах дядя держался молодцом. Но когда во дворе заиграла музыка, он, повидавший на своем веку столько смертей, не отличавшийся особой чувствительностью, вдруг зарыдал.

С фронта у дяди Пети болело правое легкое. Где-то он надорвался, и плевра якобы в одном месте отслоилась от чего-то, воздух стал попадать туда, куда ему не положено было попадать. Болезнь считалась довольно редкой («повезло» же им с отцом на редкие болезни), и дядю несколько раз направляли в Москву к профессорам. Как инвалиду войны, ему выделили отличную трехкомнатную квартиру, каждый год он ездил по льготным путевкам в санатории. Но болезнь все же свела его преждевременно в могилу.

Недавно я гостил в родном городе. Колька, сын дяди Пети, стал врачом, а Марина всерьез занялась художественной гимнастикой. Тетя Галя давно на пенсии, целыми днями мотается по каким-то горсоветовским поручениям. Над ее кроватью висит дядин портрет. Он в кителе, молодой, усатый, такой бравый и такой бесшабашный. При всех своих замечательных наградах…

И мне вдруг вспомнилось, как давным-давно, когда я был совсем маленьким, дядя посадил меня на раму отцовского велосипеда и покатил куда-то далеко-далеко, где были лес и речка. Он поймал рыбу. Она упала в песок, и я решил помыть ее в воде. Я взял рыбу за скользкий хвост и опустил в холодную воду. Она изогнулась упругим телом и выскользнула в темную глубину. Я громко заревел. Подошел дядя и прижал мою голову к своему фронтовому кителю, успокоил. До сих пор, кажется, я слышу этот ни с чем не сравнимый запах фронтового кителя.

Тетя Лида

Тетя Лида опять настойчиво звала меня к себе в Прибалтику.

«Гостей нынче не предвидится, — писала она, — ребята мои собираются на Черное море. Вот и приезжай».

Ребята — это дочь и зять тетушки, ученые-химики, и их дети: студент и школьница. Жили они в Харькове, а отпуск почти ежегодно проводили в доме этой женщины, воплотившей в себе качества матери, тещи, бабушки. С ними было интересно, но уж очень шумно и беспокойно — мне же хотелось тишины и уединения.

«…Хоть по лесу побродишь вдоволь. У вас там, передавало радио, опять жара ужасная. Как ты можешь жить в этих раскаленных песках?! Да, вчера я нашла первый подберезовик. Лето обещает быть грибным». Письмо заканчивалось четко, словно военный приказ: «Приезжай, пока жива».

…Тетя Лида приходилась старшей сестрой моей матери. В детстве я ее побаивался — она курила папиросы, говорила грубоватым голосом и всегда была чем-то немножко недовольна. Удивительно, как это мне удавалось избегать ее наказаний в те времена, когда я жил у нее, ведь своего сына Юрку она порола регулярно раз в неделю… Мои преступления заслуживали неизмеримо большего, нежели обычная порка. Живи я сто лет назад, да где-нибудь в Азии, мне бы давно отрубили правую руку.

Однажды я украл у нее золотую цепочку и выменял ее на потрепанную книжку «Путешествия Гулливера». Сам я, может быть, до этого не додумался бы. Один аферист, лицо которого совершению стерлось у меня из памяти, склонил меня, легковерного, взять на туалетном столике тетки какую-нибудь желтенькую вещицу. Действительно, в одной из шкатулок я обнаружил много разных украшений. Что-то мне подсказало выбрать самую-самую маленькую вещицу — тончайшую золотую нить. Вечером, устроившись на сундуке в спальне, я вслух читал «Гулливера». Тетя штопала носки и довольно поглядывала на меня поверх очков — мол, какой умница!

Потом было расследование, и я ничего не утаил.

«Боже мой, что творится в этой жизни! — философствовала тетя Лида. — Муж дворничихи тащит из дому, чтобы купить бутылку водки, а этот — выменять книжку. Дай бог, чтобы эта твоя наклонность хотя бы не изменилась качественно…»

В другой раз я захотел ирисок и стащил из дубового шифоньера пачку трехрублевок. В магазине у меня взяли несколько зелененьких листков, вручили огромный куль конфет, да еще насылали в ладонь горсть мелкой сдачи. Я не знал, куда деть эти металлические монеты, и, чтобы они не гремели в кармане, потихоньку раскидал на дороге, а оставшиеся трехрублевки разложил под половиком двери. Состоялось внушение о том, что конфет — и не ирисок, а шоколадных — полная чаша, что брать без разрешения нехорошо, и все в таком роде.

И еще я совершил массу мелких преступлений. Однажды, когда дома никого не было, я нашел в буфете графинчик со сладкой густой жидкостью и, конечно же, всю ее выдул. Это оказалась вишневая настойка… Помнится, в шкафу на верхней полке всегда стояла батарея банок со старым вареньем. Постепенно я его выел, оставив лишь прилегающий к стенкам слой — чтобы снаружи заметно не было.

Прощая мне все, тетка делала так, что вначале я быстро забывал о случившемся, но через некоторое время во мне просыпалось второе зрение — я заново, более мучительно переживал свой позор.

Из-за боязни огорчить тетушку я исправил в своем школьном дневнике двойку на тройку. Вышло это так аляповато, что подделка, казалось, жгла руку даже сквозь обложку. В тот же вечер во время традиционной проверки дневника тетя Лида, увидав тройку, от неожиданности дернула седой головой, разом выпрямилась, но ничего не сказала — у меня остановилось сердце! — поставила свою подпись. На беду, пришли вскоре гости, друзья ее покойного мужа. Среди них был лысый старик в генеральском мундире. Каждый раз он листал мои тетради, гладил по голове, когда видел положительные оценки, и обещал покатать на своей машине. А к двойкам и письменным замечаниям учительницы он питал прямо-таки странную слабость. (Боюсь, ради них генерал и требовал мои школьные бумаги.)

— А-а-а! — кричал он, словно его собирались сбросить с балкона. — Вот она, наша подруга-двоечка! Ну, здравствуй-здравствуй! Значит, говоришь, дважды два — пять? (Чаще всего двойки мне ставили по арифметике.) — Но, глядя на мой несчастный вид, успокаивал. — Да ты, парень, не огорчайся. Это мне надо огорчаться. Если бы я учился еще лучше, давно бы маршалом стал, а так вот, вишь, генералишка…

— А это что? — вдруг удивился старик, точно видел не обыкновенную запись учителя, а ругательные слова на заборе. И начинал медленно, по слогам читать: — «Пра-шу… Пра-шу сро-сро-чно-зай-ти в шко-лу». Ну-ну, — торопил он меня, — рассказывай, чего натворил, ну…

В день подделки он, как обычно, изъявил желание взглянуть на дневничок. Неожиданно вмешалась тетя. «Друг мой! — равнодушно сказала она. — Я только что смотрела. Нынче он скучнее телефонного справочника. Представьте, ни одного вызова в школу и, — она выразительно посмотрела на меня, — ни одной двойки».

Лицо мое вспыхнуло, глаза наполнились слезами стыда и горя. Тетушка тотчас отправила меня на кухню за минеральной водой.

Позже я узнал, что она и мою учительницу подговорила не замечать подделки. И я оказался в кольце заговора: все знали и молчали. У меня же не хватало смелости признаться. Я мучился много дней и оттого, наверное, сейчас вспоминаю об этом, в общем-то, мелком случае. Как важно порою сделать вид, что ты ничего не заметил!

К тетушке я испытывал чувства, похожие на сыновьи. Какими бы ни были матери, хорошими или плохими, одно только их существование — это в душе ребенка огромнейший, ничем другим не восполнимый мир (хотя они часто сами не догадываются об этом). Впрочем, без отца тоже худо. Недавно в одной безотцовской семье мальчишка жадно разглядывал меня, точно редкое животное в зоопарке, прикасался к одежде и даже незаметно понюхал меня…

Сохранилось письмо от тетки к отцу: «Я решила, что сын твой должен пойти в школу здесь, на моих глазах. Если ты не отдавал его мне раньше — это было в какой-то мере объяснимо. В душе я тебя за это всегда одобряла. Сейчас вопрос другой. Учеба — дело ответственное! Ты все дни на работе, а от бабушки, совершенно неграмотной, сам знаешь, проку мало. Забирать его будешь на каникулы!»

С отцом, чужим, в принципе, для нее человеком, тетя Лида не церемонилась, как, впрочем, и со всеми своими родственниками. Однако в конце письма она вдруг по-бабьи смягчилась и плеснула добротой: «Да ты и сам ведь устал… Отдохни, а то и женись. Одному худо — я это хорошо знаю».

Так я впервые попал в большой тетушкин дом. Очутился я совершенно в ином, незнакомом мне мире. Меня окружали странные вещи: нелепая тарелка на стене (а не на столе) с яркими цветами, бесчисленные твердые, как жесть, салфеточки, занавесочки, дорожки, туалетный столик под зеркалом, заставленный, точно аптечный лоток, пахучими баночками и скляночками, особый звон посуды на кухне, странные предметы женской одежды, особенные прикосновения ласковых по самой своей природе рук, груди… Так утерянный с гибелью матери мир был частично возвращен мне тетей Лидой.

В первое время, правда, жизнь мою отравляло прямо-таки патологическое отвращение тетушки ко всякого рода проявлениям неопрятности и грязи. Террор начинался с порога. В прихожей висел набор щеток, каждая из которых имела строго определенное назначение: для обуви, верхней одежды, головных уборов. Руки приходилось мыть по нескольку раз в день — до еды и после, перед уроками, придя с улицы и из туалета, перед сном. Каждодневное купание в ванной сопровождалось скоблением тела чуть ли не наждаком. Постель, одежду, белье и ковры перетряхивали, стирали и гладили день и ночь. Замеченная пылинка могла обернуться генеральной уборкой всей квартиры. На многие годы я сохранил странную привычку: едва наступал на коврик перед входной дверью (неважно, куда я шел — домой или из дому), как начинал машинально вытирать ноги.

Летом у отца мне жилось куда привольнее, но, по выражению тети Лиды, «безалаберно, по уши в грязи, шаляй-валяй, абы как».

С тетушкиным террором я волей-неволей свыкся и каждую зиму превращался в аккуратного интеллигентного мальчика.


Приехать в то лето, в Прибалтику сразу после тетиного письма я не смог. Почти на ровном месте — такое, оказывается, нередко бывает — оступился, подвернул ногу. Врачи обнаружили трещину и надолго уложили в постель. Я выписался лишь зимой. Мне дали путевку в санаторий. По пути я заглянул к ней на пару дней. Бог ты мои, как постарела она за это время! Сгорбилась, иссохла. Протянула ко мне руки, чтобы обнять, и я увидел, что она стала похожа на беспомощного маленького ребенка. От жалости у меня сжалось сердце — что делают с человеком годы! Жалость эту она заметила в моих глазах. Но тетя Лида слезы сдержала, только нижняя губа дрогнула: «Вояка ты мой, вояка…»

По старой привычке я начал стягивать сапоги. Тетушка уже овладела собой и ворчливо распорядилась: ладно, мол, жилиться с больной ногой, проходи уж так, только протри хорошо о тряпку, на вот щетку — смахни пыль.

Был вечер. Неярко горела под сводами выцветшего абажура желтая лампа. Один край стола размыл полумрак, и за ним еле угадывался огромный старинный буфет, в котором когда-то я наткнулся на графинчик с вишневой настойкой. Тепло и покой источали кресла с непомерно высокими спинками. В надбитой крышечке сахарницы виделись далекие проказы детства. Тетя Лида бесшумно появлялась из недр темноты: то с банкой грибов, то с розетками под варенье, то с салфетками. Она хотела поставить на стол запыленную бутылку с чем-то собственного приготовления, но неожиданно замерла, строго, как-то испуганно, глянула на меня и произнесла:

— Ты знаешь, Дмитрий, война все-таки будет. Вот посмотришь.

В возникшей тишине тоскливо скрипнула рассыхающаяся половица.

Мне стало не по себе от ее взгляда — уж не помутился ли ее рассудок? — но я тут же деланно рассмеялся и выразил огорчение по агав оду того, что Генштаб нашей армии не имеет в своем активе такого осведомленного человека, как тетя Лида.

Вообще тетушкина прозорливость, вернее, универсальность ее осведомленности и проницательности всегда приводила нас, родственников, в неописуемый восторг и удивление. Иногда казалось, тетушка успешно соперничает с репортерами «желтой» прессы, которые якобы прибывают на место происшествия за минуту до самого происшествия. Как-то за завтраком тетя Лида ворчливо заметила, когда разговор зашел об одной латиноамериканской стране: «Что-то не нравится мне у них министр обороны». Через несколько дней в этой стране произошел военный переворот.

Мистика!

Она знала все, от предполагаемого урожая хлеба где-то в Казахстане до подробностей частной жизни Мерилин Монро. Не говоря уж о таких мелочах, как, скажем, откуда появились деньги на строительство дачи у Ивана Петровича или от кого на этот раз забеременела продавщица Дуся.

После затянувшегося ужина мы перешли покурить в библиотеку. Это была низенькая продолговатая комната с одним окном во всю стену. Вдоль стен тянулись полки с книгами и стеллажи с папками и вестниками — в основном военные мемуары и политическая литература. Тетка по-прежнему выписывала массу всяких журналов. По особо интересующим ее вопросам она делала вырезки и складывала их в отдельные папки. Таким образом не только о Великой Отечественной войне, но и о воинах в Корее, Алжире, Вьетнаме, на Ближнем Востоке у нее собрались довольно обширные досье.

Будь тетка помоложе, из, нее мог бы получиться неплохой политический обозреватель или лектор-международник. Конечно, в том случае, если бы она сумела освободиться от присущей ей категоричности в своих суждениях.

Я подумал об этом, когда беседа коснулась волновавшей тогда катастрофы советского самолета близ Бурже во Франции.

— Я предполагаю, — тетушка почти с головой утонула в высоком кресле, подбитом бархатом, — я предполагаю два варианта. Первый: существование сообщества маньяков, которые нашли какой-то способ воздействовать на приборы летательного аппарата. Второй: не исключено какое-то невыясненное подземное излучение или особое состояние атмосферы, наподобие только что открытых учеными «дыр во вселенной». Вспомни, почти каждый год близ этого проклятого Ле-Бурже разваливаются по неизвестным причинам самолеты и вертолеты различных стран…

— А если, тетя, ни то и ни другое, а просто катастрофа — ведь каждый пилот вытягивает из своей машины предельную возможность…

— Нет, нет и нет! — категорически перебила тетушка и отделилась от меня непроницаемым облаком дыма. — Моя приятельница, Мария Ивановна, хорошо знакома с семьей одного из погибших летчиков. Орден, говорят, перед этим получил. Такой же, кстати, как у тебя, — Красной Звезды. Ты расскажи, как там получилось, — попросила она.

Я рассказал: ничего особенного, на то и граница — всегда на «товсь».

Тетя Лида взяла со стеллажа недавно вышедшую книгу «Особый район Китая». Мне показалось, что за окном скрипнул снег. Спустя несколько секунд — еще, еще. Потом вдруг кто-то резко забарабанил в нижний квадрат окна.

— Иду-иду! — спохватилась тетя. И мне: — Это же Карл. Совсем памяти нет, господи…

Тетя Лида обожала всякую живность. Ее обширный сад летом, сарай — зимой всегда служили приютом для животных и птиц. Здесь перебывали ежи, черепахи, кролики, козлята, куры, собаки, кошки, ручные вороны и грачи, а однажды — поросенок дикой свиньи. Она подбирала больных и раненых, бездомных и голодных.

Карл появился лет двадцать назад. Птенцом он выпал из гнезда и сломал себе обе лапки. Тетка нашла его совершенно беспомощного в лесу под деревом. Карл вырос в огромного ворона, приспособился с помощью хвоста и клюва передвигаться на «локтях». От этого он то кланялся, тыкаясь клювом в землю, то вскидывал голову кверху, опираясь на хвост. Летать ворон умел очень плохо и выше яблони не поднимался. Характер у него сложился прескверный. Раньше я боялся эту птицу и всегда обходил стороной. А если тетка ворчала на него, Карл огрызался и мог даже пребольно, будто гвоздем, ударить клювом в ногу или руку. Близко сдружился он лишь с Пальмой — огромной добродушной дворнягой, да и то далеко не бескорыстно. «Дружба» эта давала ворону немалые выгоды. Ударом в собачий нос Карл частенько отгонял пса от миски и бесцеремонно в ней ковырялся, выуживая лакомые кусочки. А Пальма в это время держалась на почтительном расстоянии, тоскливо косила глазами по сторонам и виновато облизывалась, всем своим видом говоря: «Я, конечно, могла бы проучить нахала, да стоит ли с калекой связываться! Беды потом не оберешься…» Зимой Карл забирался в конуру и грелся в лохматой собачьей шерсти. Пальма лежала неподвижно, боясь придавить ворона.

Тетушка вернулась скоро. Взяла папиросу и снова строго взглянула на меня. Я понял, о чем она думает.

— Ты, верно, Дмитрий, считаешь меня выжившей из ума старухой, — начала она. — Что же, никуда не денешься — так человек устроен. Вначале накапливает, потом теряет. Тускнеет ум, если, конечно, он бил, слабеет тело, слух, зрение. Но природа на какое-то время компенсирует потери. Как угодно назови эту компенсацию — мудрость, нюх, предчувствие… В ночь на двадцатое августа сорок четвертого мне сделалось плохо — вызвали «скорую», еле успокоили. Я, говорят, все куда-то, порывалась, кричала, звала Гришу… А утром пришло известие — мой Гриша в эту ночь был смертельно ранен.

Тетушка стряхнула пепел и продолжала:

— Когда я получила твое письмо из госпиталя, мне вдруг вспомнился давний-давний случай. Было это в апреле сорок пятого. Я ехала в автобусе. Помнится, одни бабы набрались. О чем разговор? Естественно, о войне. Когда же мужики наши домой вернутся? Со мной рядом сидел белый как лунь дед. Ехал он молча, в разговор не ввязывался и даже подремывал. Но на одной из остановок вдруг встрепенулся, огляделся и сказал негромко: «Вот сейчас мертвый человек вошел в автобус». Бабы зашикали: чего ерунду-то мелешь, какой такой мертвый человек… спятил совсем и так далее. Но одна женщина с грудным ребенком на руках заступилась за старичка: не шумите, говорит, на него, бабы, он правду говорит — это я везу из больницы мертвую девочку. Все разом умолкли, а дедушка заговорил. Не волнуйтесь, бабы, успокоил он, этой войне недолго быть — вернутся ваши мужики к осени. Вот следующая война будет очень страшной и жестокой для всего человечества… И он сказал, через сколько лет будет новая война.

Тетушка закашлялась и глотнула из чашки остывшего чая.

— Дома я записала предсказание деда. Так и вышло, в мае кончилась война с Германией, а в августе — с Японией. Не могу только разыскать эту книжечку, куда-то запропастилась, а то бы показала. Но я помню хорошо. Не улыбайся, пожалуйста.

— Выходит, до третьей мировой войны осталось… — я назвал день и месяц следующего года.

— Выходит, так, — сухо согласилась тетка.

На следующий день мы поехали на кладбище, где были похоронены тетушкины муж и сын.

За чугунной оградой в окружении серебристых елок застыли навечно два мраморных бюста — отца и сына, генерала и рядового.

Мужу тети Лиды до войны в числе первых было присвоено звание генерал-полковника. Его войска первыми приняли на себя удар фашистов, первыми испытали горечь поражений. Незадолго до гибели дяди Гриши ушел на фронт и их сын Юрий. В первом же бою он был смертельно ранен.

— Сколько лет прошло! — вздохнула тетушка, расправляя на могилах цветы. — Сколько лет… А до сих пор их смерть продолжает наносить удары. Я потеряла мужа и сына, дочь моя — отца и брата, внук — деда. С гибелью твоей матери еще не родившиеся дети уже лишились бабушки. А какая прекрасная бабушка вышла бы из Светланы!.. Она так любила маленьких. Слава богу, до третьей мировой я уж не доживу.

— Да что вы, тетя Лида. Вам еще жить да жить, — успокоил я, но прозвучало это нелепо: мол, доживете, тетя, и до третьей мировой, еще увидите и ее — какие ваши годы!

За несколько дней до злополучного этого дня — начала «холодной войны» от сердечного приступа скончалась тетя Лида. На похороны я приехать не смог — не позволила обстановка. Лишь месяца через два снова побывал в тетушкином доме. Там временно проживала родственница ее покойного мужа — пожилая деревенская женщина. Она все время робела и не знала, как со мной разговаривать. Но перед отъездом вдруг спохватилась и протянула записную книжку в сафьяновом переплете: «Велели перед кончиной передать».

Среди адресов, номеров телефонов, кулинарных рецептов я нашел полустертую карандашную запись: «Сегодня в автобусе дед сказал, что осенью закончится война с японцами, а третья мировая начнется…»

Я вышел в сад. Под весенним солнцем плавился грязноватый снег. В дальнем углу, ломая кусты смородины, носилась Пальма. Вскоре после тетушкиной смерти Карла нашли в собачьей конуре мертвым. Ему оставалось жить по меньшей мере лет двести.

Дима

Из глубины нашего двора весело глядел на мир симпатичный игрушечный флигелек. В нем поселился пенсионер-врач с супругой, светловолосой женщиной, на лице которой постоянно блуждала кроткая улыбка. Возраст ее казался неопределенным. Все дни она сидела на скамеечке возле дома, усиленно к чему-то прислушиваясь, или тихо бродила по двору, как бродят больные в часы, отпущенные для прогулки. Соседка была по-детски доверчива и наивна.

Однажды я стал заниматься во дворе прыжками в высоту с шестом. Соседка внимательно наблюдала за каждым моим движением, потом подошла и, тронув кончиками пальцев мои мышцы на спине, произнесла восторженно: «Какие они у тебя! Будто два крыла сложенных. Ты высоко взлетишь, мальчик». Лоб ее, как всегда, был стянут влажным белым платком. Мы уже знали, что новая соседка страдает головными болями.

Каждое утро ома подолгу и обстоятельно жаловалась, что опять ночью ей не давал покоя шум работающих станков, брань людей, невыносимый запах кожи.

Соседке казалось, что под их домом устроена тайная мастерская по выделке хрома. Переубедить ее было невозможно, и, видимо, ее муж давно это понял. Выслушивая очередную жалобу, он молча смотрел на жену, и в его блеклых глазах стояли боль и сострадание.

А я в существование кожевенной мастерской верил — в те мои годы я мог поверить во что угодно — и далее предложил сделать туда подкоп. С моей легкой руки, а точнее языка, соседка принялась за работу. Мы все с испугом смотрели на растущую возле крыльца кучу сырой коричневой земли, жалели бедняжку, отговаривали, но она и слышать нас не хотела.

Через несколько дней на рассвете нас разбудил яростный стук в дверь и истошные возгласы: «Нашла! Нашла! Скорее сюда! Скорее…»

Полураздетые, мы с отцом выбежали на крыльцо. Соседка ткнула пальцем в огромный чемодан из полусгнившей кожи с зеленоватым налетом, от него несло чем-то кислым.

— Вот! — Она безумно вращала глазами, кидаясь то к нам, то к своему мужу, грустно стоящему позади нее. — Я была права! Я говорила вам — запах гнилой кожи. Он мне не давал жить, я галлюцинировала. А вы… вы никто не верили, считали меня дурочкой, выжившей из ума. — Она закрыла лицо черными от земли руками и затряслась в беззвучном плаче. Муж заботливо укрыл ее плечи шалью, уговаривал пойти домой.

Я с трудом оторвал осклизлую крышку чемодана, и на меня пахнуло тем непередаваемым запахом, какой издают только старые деньги. Там действительно плотными рядами лежали влажные пачки царских денег. Отрешенно и величественно на нас смотрела царица Екатерина II.

— Клад! — воскликнул я восхищенно. — Вот это да-а… Может, на дне золото?

Соседка встрепенулась, наклонилась над чемоданом, с секунду рассматривала его содержимое, потом быстро захлопнула крышку, обхватила чемодан и неожиданно проворно метнулась в глубь двора. Мы услышали ее бормотание:

— Мой, мой, мой, мой клад! Я нашла… я миллионерша… много денег… денег…

Утром у забора я обнаружил пустой чемодан. Еще долго доносилось оттуда зловоние, но никто не хотел к чемодану прикасаться.

Итак, у нас появилась своя миллионерша. По рассказам мужа, она ежевечерне пересчитывала свой огромный и такой бесполезный капитал, сушила и разглаживала утюгом каждую кредитку, но скупой она не была. По воскресеньям ее стало тянуть к церкви. Вовнутрь она ни разу не вошла. Цель хождений была одна — одарить убогих и нищих «царской денежкой». Те кланялись ей, словно барыне, осеняли ее крестным знамением, иные прикладывались к подолу ее юбки, а царские деньги быстро исчезали в глубинах бесчисленных складок черных старушечьих одеяний.

Черт-те что происходило — какое-то массовое безумие.

Разве мог я тогда предполагать, что спустя шесть-семь лет сам буду облучен этой губительной радиацией больших денег, так же неожиданно свалившихся на мою голову, словно проклятие!


В тот год мне казалось, что я постарел сразу на десять лет. В январе исполнилось восемнадцать, в феврале женился, в апреле заболел отец, и долгих три месяца я не отходил от него: колол морфий, готовил пищу, мыл, брил, убирал… Короче, делал все, что положено делать в доме, где медленно умирает самый близкий тебе человек.

Я постоянно недосыпал, ночью меня не мог бы поднять даже пушечный выстрел. К ноге моей была привязана веревка, конец ее лежал на краю отцовской кровати… Она стала мне будильником. Потом я стал замечать, что во время уколов у меня дрожали руки. Это причиняло отцу и мне дополнительные страдания.

После кончины отца на меня свалились другого рода тяжкие заботы. Справился я с ними в один месяц, а расплачиваться приходится всю жизнь.

Отцу принадлежал наш старый бревенчатый дом. Я очень любил наш дом — от пыльного чердака до сырого погреба. Любил с мороза обнять теплые бока круглой печи, выкрашенной отцом серебристой краской, и прислониться к ним щекой, любил сидеть долгими вечерами возле керосиновой, лампы и внимать голосу отца, неторопливо читающего нам книгу про Ковпака. Любил бабушкину комнату, где всегда пахло кислой квашней и валерьянкой. Любил тайком шарить в отцовском шкафу, заваленном несметным количеством нужных, но чаще совершенно бесполезных вещиц и коробочек. Сюда я тайком привел свою первую девушку по имени Стелла…

Любил я свой дом, хотя однажды, когда мне было особенно тоскливо и одиноко, я написал свое единственное стихотворение, которое начиналось словами: «Я ненавижу этот дом с пустыми комнатами в нем».

Теперь мне самому приходилось наш дом продавать чужим людям. Отец когда-то мечтал: «Вот получишь, сын, квартиру, продадим наш домишко, купим машину и поедем путешествовать по всей России»…

Есть сейчас у меня и квартира, и машина, но отчего-то все чаще и чаще по ночам видится мне наш бревенчатый дом на улице Калинина.

Продаже дома предшествовали разные неприятные формальности, которые необходимо было выполнить при жизни отца. Родственники не навязчиво, но методично вразумляли меня, втолковывали, что и когда надо делать, как говорить. Я не имею права упрекать их, но только именно мне, а не кому-либо, пришлось подготавливать отца к словам, однажды все же мною произнесенным. Смысл их туманно терялся в рассуждениях о том, что «жизнь есть жизнь, всякое может случиться, нет, ты, конечно, не огорчайся — еще поправишься, но не лучше ли сейчас подумать о доме…»

Я помню задумчивое и печальное отцовское лицо. Он, ежечасно и ежеминутно борясь за жизнь и веря в чудо, только и спросил: «Ты так думаешь?» И умолк, ушел на несколько дней в себя. Потом сказал тихим спокойным голосом: «Пожалуй, нотариуса надо пригласить»… Пришла женщина с выражением на лице, какое, наверное, бывает у священников, когда их вызывают к умирающему. Наедине они долго о чем-то говорили, потом она вышла с бумагами и, помедлив, сказала: «У вас мужественный отец. Я повидала многих перед смертным часом». Я взглянул на отцовскую роспись и не узнал ее — это были с трудом выведенные каракули. Его подпись всегда была предметом моей зависти: стремительность и красота росчерка придавали ей некую летучесть.

В права домовладельца я мог вступить лишь через шесть месяцев, но родственники опять все уладили, и вскоре после похорон я развесил объявления. Однако прежде следовало распорядиться имуществом и вещами покойного. Бабушка ехать жить ко мне в другой город не решалась («Куда мне на старости лет? Да и сын здесь, внучка похоронены. Упокоюсь и я с имя»). Она перешла к одной из своих дочерей. По справедливости, в ту семью перекочевало все наиболее ценное, что у нас было: малогабаритный холодильник, старинное зеркало в резной оправе, швейная машинка, радиоприемник «Балтика», велосипед… Личные вещи отца были подарены его друзьям. Я остался в окружении старой, доживавшей свой век мебели, разнообразной рухляди, накопленной отцом и бабушкой за тридцать лет жизни в этом доме.

С одной из дальних родственниц в ближайшее воскресенье мы свезли жалкие осколки нашего быта на вещевой рынок — барахолку. Сняв комсомольский значок, на девятнадцатом году жизни я превратился в торговца старыми вещами. Тряпье и рухлядь заняли целый ряд, на который тут же набросилась нахальная толпа.

— Хозяин! — кричали мне со всех сторон. — Сколь просишь за френчишко? А кровать-то, кровать без никелированных шишечек… Хозяин! Бери трояк за стол — и по рукам. Хозяин! Почем венский стул?..

Мне, пунцовому от стыда, совали скомканные рубли, дергали за рукав, дышали в лицо самогоном и луком, подлизывались, ругали на чем свет стоит. Родственница жалко улыбалась и протягивала мне, законному владельцу, вырученные деньги. Ни она, ни тем более я торговаться не умели, но у меня вдруг родилась мысль: а ведь это может нравиться — азарт торговли и сам воздух, насыщенный запахом близких денег, ловкачество и хитрость, находчивость и особый жаргон, неожиданная удача и просто везение, жестокость и жалость. Не потому ли каждое воскресенье почти полгорода тянуло на эту пыльную окраину, словно на праздник с ежеминутным представлением человеческого горя и радости. И еще долго потом в разных городах я ходил не в музеи, а на эти проклятые барахолки.

К обеду ряд опустел, словно после набега голодной саранчи. Жара и напряженное восприятие окружающего мира окончательно сморили мою несчастную родственницу, она уехала в город, оставив меня в обществе громадного шкафа и туалетного столика на трех ножках.

Шкаф еще пах нафталином и отцовскими вещами. Сработан он был без всяких претензий на какой бы то ни было шик. В нем чувствовалась рука мастера. Хорошо отполированные дощечки были так искусно подогнаны друг к дружке, что казались единым целым, углы ловко закруглены, в верхней части первого отделения врезано рельефное стекло бутылочного цвета. Два выдвижных ящика снизу, массивные, точно фундамент, входили в нутро шкафа будто по смазанным рельсам. Однако весь вид портила лопнувшая на основной створке тоненькая облицовочная фанера, предательски выставляя наружу экономно раздвинутые планки второго ряда.

За туалетный столик я бы сейчас многое отдал. Точеные резные ножки красного дерева легко поддерживали массивную столешницу; на перекладине для ног покоилась замысловатая рама с подушкой из некогда синего бархата. Из-под столешницы выдвигался глубокий ящик для предметов дамского туалета. Стенками его служили хрупкие перильца, за которыми проглядывал тот же синий бархат. Но главная «изюминка» этого изделия была надежно скрыта от постороннего глаза. Внутри массивной столешницы находился тайник. Нужно было слегка нажать ногой невидимую кнопку под бархатом, и крышка приподнималась. Взору открывались семь разных по форме шкатулок с внутренними миниатюрными замочками. К каждой когда-то имелся серебряный ключик с вензелями. Какая красавица хранила здесь свои секреты? Меня эти шкатулочки просто обвораживали, хотелось их заполнить какими-нибудь тайнами, которых, к сожалению, у меня не было. Вначале я складывал туда фантики и марки, потом записки от школьниц, позже — украденные у отца папиросы и уже окончательно приспособил тайник под мелкий инструмент и радиодетали. Однако до сих пор я питаю слабость к разного рода шкатулкам и сундучкам.

На туалетный столик толпа крепких мужиков и баб чихать хотела, им подавай нечто дубовое, на слоновьих ногах, надежное, как они сами.

Со стороны я, очевидно, выглядел полным идиотом подле этой, с позволения сказать, мебели. День клонился к вечеру. Останавливались редкие прохожие, с усмешкой качали головами и уходили. Мне бы, дураку, бросить свой «товар», однако весь наш бедноватый уклад прошлой жизни удерживал меня, словно собаку, возле до блеска обглоданной кости.

Поминутно оглядываясь, я побрел искать тетку пирожками.

А когда вернулся, увидел странную картину: мужик мрачного вида грузил мой шкаф на крохотную тележку с ослом.

— Позвольте. — Я робко прикоснулся к рукаву хлопчатобумажного пиджака. — Шкап (у нас так называли шкаф)… это самое… мой.

Мужик недовольно покосился через плечо:

— Не мешай. Погодя потолкуем.

Когда шкаф надежно лег поперек тележки, он строго глянул на меня:

— Сколь просишь?

— Десять, — сказал я и покраснел.

— Рупь, — было ответом.

— Ну пять.

— Рупь.

— Ладно, три.

— Рупь. Оно мне на слом годится.

— А-а, давайте…

— А за это издельице?

— Пять, — брякнул я безвольно.

— Дурень! Держи четвертную и благодарствуй, что не энтим барыгам досталось. Я, сынок, столяр-краснодеревщик, толк в энтом товаре знаю. Вот загляни-ка ко мне осенью, спроси возле железнодорожного моста Тита-краснодеревщика — назад попросишь. — Помолчал, свернул цигарку. — Кака нужда занесла тебя сюда?

— Отец помер, вот и распродовываюсь, — сказал я и вдруг почувствовал такое доверие к этому мрачноватому столяру, что у меня даже защипало в глазах.

Мужик вздохнул, косо посмотрел на меня и неожиданно мягким голосом произнес:

— А ты не стесняйся, поплачь, сынок. Чего крепишься-то, нутро маешь? Знаю, каково батькино добро по ветру пускать.

Но я не расплакался. К той поре за моими плечами стояла такая суровая школа жизни, что вышибить из меня слезу не смогло бы никакое вселенское горе. Тогда я уже был слишком стар, чтобы распускать нюни. Впоследствии эта моя ранняя взрослость переродилась в черствость и эгоизм…

— Ну тогда молодец! Держись, — покупатель по-мужски хлопнул меня по плечу. — Подсоби-ка энту красоту установить. Да не так рьяно, твою мать! Не дрова грузишь…

Осталось продать дом.

Целыми днями я сидел на лавке во дворе и скучал. Соседка находилась в больнице, а муж ее в разговоры вникать не любил. Пустые комнаты действовали угнетающе, хотелось говорить тихо, ходить неслышно. В погребе догнивал прошлогодний картофель, шуршали по ночам мыши, и мне казалось, что в доме кто-то есть. Этот кто-то перед рассветом начинал бродить, тихонько задевая углы несуществующей мебели и позванивая чашками в буфете. Мой истерзанный мозг остро воспринимал эти фантомные звуки. Я вскакивал, зажигал свет и выкуривал возле поддувала сигарету за сигаретой. Отец, куривший всю жизнь, в последние недели не мог выносить даже намека на запах табака или вина. По пять раз на день я полоскал рот зубным эликсиром, постоянно проветривал комнаты.

Однажды он упрекнул меня в нерадивости, заметив на полу пылинку. Я понял, что в борьбе за жизнь расслабить волю может любая мелочь. А воля к жизни у него была под стать известному джеклондонскому герою из рассказа, который назывался: «Любовь к жизни». Отца я за это безмерно уважал. Человек обязан до последнего вздоха достойно прожить на этом свете. Отец даже не знал, что я колю ему морфий, — иначе вряд ли согласился принимать такой губительный препарат. За несколько минут до конца, схватив мою руку, он пытался приподняться, сесть… Просто лежать — означало поражение.

Никто, даже родственники не решались прикасаться к бездыханному телу отца, болевшего такой страшной болезнью. Готовить и снаряжать в последний путь пришлось мне, и я с благодарностью вспомнил соседа дядю Гошу, который, обмывая на соломке тело своей покойной жены, попросил меня поддержать ее голову… Это совсем не просто, когда тебе от роду едва исполнилось тринадцать лет. Но мы, люди, уметь должны и это…

В воскресенье пришли первые покупатели, три женщины и мужчина. Они постояли возле крыльца, спросили цену, неопределенно пошептались и ушли.

Проходили дни. Однажды на стук я открыл дверь и сразу дрогнуло сердце — вот они! На пороге стояла женщина с красным поросячьим лицом (пусть простит она меня за такое сравнение, в ту пору покупатели мне все были противны). Одежда выдавала в ней деревенскую жительницу: плюшевый, давно вышедший из моды, жакет, черный платок, по краям яркой расцветки, боты. За ней топтался смущенный, тоже краснолицый мужичок, чем-то очень похожий на женщину.

Они спросили хозяина дома, с недоверием оглядели меня и робко попросили бумаги на домовладение. Сопя и сморкаясь, долго разглядывали документ. С почтительным благоговением вернули его мне и только тогда переступили порог. Широким жестом я пригласил — прошу, осматривайте! Нет, они хотели произвести осмотр при мне. Я решительно отказался, когда мужик полез в погреб. Мало — в погреб, но шорохам за половицами я понял, что он пробирается в самый дальний угол дома, куда не решался в детстве проникнуть даже я. Его жена тем временем заглядывала в поддувала печи, двигала заслонками, обстукивала стены.

Он вылез в паутине, со следами многолетней пыли. Ничего не сказав, полез на чердак.

Потом, пошептавшись, церемонно сели за стол (после отцовской реконструкции коридора стол этот оказался в вечном плену у дома) и убедительно, я бы сказал сердечно, выложили все изъяны нашего дома: древесный грибок в погребе, слабый фундамент, рассохшиеся где-то бревна, что-то такое с печной трубой… Они назначили свою сумму, значительно меньше той, что была согласована с моими родственниками. С великим облегчением я кивнул головой и пожал мужику Руку.

Служащий, оформлявший куплю-продажу, спросил новых хозяев: «Здесь деньги передадите?» Те испуганно запротестовали: «Нет-нет, мы сами». — «Да, конечно», — смутился я.

Втроем мы вышли на солнечную улицу.

— Зайдем в парк, деньги вот, — сказал мужик.

В парке мужик расстегнул замызганную сумку с веревочными ручками. Я оцепенел — она была доверху забита грязными пачками рублевок. Каждая пачка перетянута старыми резинками.

— Здесь будем считать или дома? — строго спросил мужик.

— Д-дома, — выдавил я пересохшей глоткой и, взяв тяжелую сумку, опасливо огляделся. Такого количества денег мне еще не приходилось видеть. Они вызывали мгновенное и стойкое чувство страха и брезгливости.

Притворив ставни — как бы сказала бабушка, от дурного глаза, — мы принялись считать. В духоте и полумраке дрожащими потными руками я считал рубли, трехрублевки, изредка попадались даже пятирублевки.

Наконец со дна сумки был извлечен узел с мелочью… Баба вздохнула, мужик поднялся:

— Все до копейки. Из деревни мы вернемся послезавтра.

Скрипнула дверь, и стало тихо. Почти половина нашего стола была завалена деньгами. Я чувствовал их запах, запах навоза, сырости, человеческого и животного пота. Оба они, как потом выяснилось, работали на свиноводческой ферме. Сколько же им потребовалось дней и месяцев, а может быть, и долгих-долгих лет, чтобы вот так, по рублевке, скопить нужную сумму? Вот ведь, даже надежность сейфов государственных сберегательных касс не могла сломить в них извечную деревенскую недоверчивость.

Я хватился сумки, чтобы сложить весь этот капитал и снести в ближайшую сберкассу. К моему ужасу, сумки не оказалось — унесли с собой. Сгоряча принялся запихивать ворох денег в сетку-авоську, боись с ними остаться на ночь. Получился нелепейший огромный ком с торчащими из ячеек кончиками грязных бумажек. Высыпал снова на стол, успокоился и отправился в кладовую, где еще оставалось немало хлама. «Эти люди далеко пойдут, — сказал я себе. — И хлам этот приберут, и ничего у них не пропадет». На глаза мне попался трофейный японский вещевой мешок из грубого брезента. С ним я и потащился по пыльным улицам.

В сберкассе я сунул в окошечко первую охапку рублевок. Там пересчитали — я сунул вторую, третью… Кассир привстала, удивленно и негодующе воскликнула: «Вы что, смеетесь надо мной?» Вокруг собралась очередь, взывала к порядку, нервничала.

— Вот вам ваши рубли, идите и сложите по номиналам…

Стиснув зубы, я вышел с мешком на улицу. Страшно хотелось есть. В столовой, однако, была большая очередь, а в ресторане потребовали оставить мешок в раздевалке. Чуть не плача, я вернулся домой и лишь к ночи рассортировал деньги по пачкам, связав их теми же резинками.

Всю ночь передо мной на церковной паперти кружились нищие, подкидывая в воздух разноцветные царские денежки, а на мостовой металась наша полоумная соседка, ползком собирая и запихивая их в японский вещевой мешок.

Днем я сходил к родственникам проведать бабушку, вручил ей положенную долю и с тоской оглядел нашу такую до боли знакомую обстановку.

— Ты имя-то, имя-то дай немного, из моих дай, как-никак родня, — прошептала бабушка, указывая пальцем на дверь в соседнюю комнату.

— Обойдутся. И так все к ним перекочевало. Ты сама крепче береги свои деньги, не давай им, — сказал я тоже шепотом, хотя прекрасно понимал, в чьи руки попадут бабушкины деньги.

Так и случилось. Не прошло двух недель, как бабушка запросилась к дочери, жившей на другом конце Союза. Ко мне ехать она наотрез отказалась, а ведь любила меня — это доподлинно! — пуще своих детей. Видно, не хотела мешать молодой семье, да и город, где я жил, был ей чужим. К дочери бабушка приехала с трешницей в кардане и через месяц умерла от тоски по родному дому.

А в городе тем временем распространился слушок: мол, вот каков он, получил отцовские деньги и умотал восвояси, оставив бабушку. Даже мой дружок Ленька Кузнецов спустя много лет слушал мои сбивчивые объяснения с недоверием, отчужденно. Эта встреча с ним была последней. Сейчас я все хорошо понимаю: суровые факты были против меня — бабушка осталась, я уехал с деньгами, не оделив родственников, а о бабушкиной доле просто никто не знал.

Все эти годы я запоздало думаю об отцовских деньгах и смутно предполагаю, что не так надо было ими распорядиться, а как-то иначе. Деньги требуют особой мудрости и опыта. Ни того ни другого у меня тогда не было.

Заняв недостающую сумму, мы с женой купили пианино и отличный мебельный гарнитур. А в декабре того же года я с полупустым саквояжем уехал на Север, который окончательно сформировал мой характер, научил распознавать мнимые и подлинные ценности, подарил новых друзей, которые умеют любить тебя, не копаясь в прошлом. Эти друзья умеют прощать слабости и ошибки, но более всего на свете презирают три вещи: предательство, грубое отношение к женщине и жадность к деньгам.


Я несколько раз бывал на могиле отца, издали смотрел на наш дом. Подойти боялся, боялся быть узнанным: «Запомните этого человека. Это он за отцовские деньги продал свое доброе имя». И лишь через десятилетие посмел переступить родной порог. Вернее, мне поначалу не позволил этого сделать хозяин, так как, чтобы скрыть свое волнение, я принял ошеломивший его довольно-таки развязный тон разговора.

— Хочу приобрести эту хибару, шеф, — сказал я небрежно самоуверенному краснощекому мужику, в котором с трудом узнал давнего моего робкого покупателя.

Он, мне показалось, смешался, испуганно замотал головой:

— Не… не… Дом не продается.

— За деньги все продается, — жестко отрубил я, а глаза мои шарили по бревнам, наличникам, косякам, узнавая знакомые следы и приметы родного жилья. — За деньги, шеф, все сейчас продается, — повторил я. — Сколь отдал за эту рухлядь?

Мужик переступил, огляделся и шепотом выдавил цифру, вдвое превышающую ту, какую он мне когда-то дал: «Но нет, дом не продается»…

— А я даю вдвое больше, а?

— Вдвое?! — белесые его брови поползли вверх, а лицо приняло страдальческое выражение. Мне стало жаль мужика. Я сорвал кепку и трахнул ею о крыльцо:

— Да ведь я вам этот дом продавал! Не узнали?

После минуты оцепенения хозяин облегченно заулыбался, однако руки не подал и в дом не пригласил. Я решил взять измором и завел нудный разговор о соседях всего квартала. Так мы стояли друг против друга и словно приценивались, если не сказать точнее — прицеливались. Да ведь он и не знал истинную и совершенно безобидную цель моего прихода. Все же сдался:

— Может… зайдете?

— Хотелось бы воды попить.

Ничего не изменилось в нашем доме. Стены, половицы, печки, углы, словно вечные свидетели, дружелюбно и грустно смотрели на меня. Я притронулся к ним и почувствовал их внутреннюю теплоту, слабо колыхнувшуюся от моего прикосновения.

— Может, у вас тут где-то клад зарыт? — игриво пошутил хозяин. — Я глянул в его выцветшие глаза и внутренне сжался — он не шутил. Видимо, предложенная мною фантастическая сумма за дом враз сбила его с толку и родила подозрение о кладе.

— Только, пожалуйста, не ищите клада, — тихо сказал я. — Никакого клада нет. Иначе вы отравите себе остаток жизни, а дом разрушите…

Он обидчиво нахмурился и засопел. Я прошел во флигелек. Навстречу мне вышла седая сгорбленная старуха с трясущимся подбородком. Я обнял ее, назвался. Она согласно закивала, полезла за пазуху и, оглядевшись, что-то сунула мне в карман. Я развернул влажный комочек грязно-синей бумаги. Это была царская пятирублевка.

Рассказы

Лакированная туфелька

— Тельман Ивтэкович, такое дело… Мои ребята обнаружили два разбитых военных самолета, останки летчиков…


Шло заседание исполкома. Последним пунктом повестки дня значился ход подготовки профессионально-технического училища к новому учебному году. Вопрос оказался довольно сложным, и приглашенные на заседание руководители предприятий так переругались, что даже самому председателю райисполкома Тельману Ивтэковичу было трудно понять, кто же виноват в медленном ремонте и реконструкции: снабженцы или строители, заказчик или проектировщики. Подлила масла в огонь заведующая районо, назвав начальника коммунальных предприятий «бездушным грубияном», а директора строительного управления «растяпой».

— Как вы не можете понять! — горячилась заведующая районо. — Училище уже стало бельмом на глазу всего района. Как ЧП — обязательно там. Срезанные на окнах домов сетки с продуктами — пэтэу, драка на танцах — опять пэтэу… Ну так же нельзя, товарищи!

— При чем тут сетки с продуктами? — рявкнул начальник комбината коммунальных предприятий. — Воспитывать надо получше этих шалопаев, распустили совсем…

Заведующая районо от негодования даже подскочила на месте:

— Какая близорукость! Вы не можете представить, что ремонт и реконструкция помещений имеют самое прямое отношение к воспитательному процессу. Театр начинается с вешалки! Вы посмотрите на ребячьи мастерские — повернуться негде. Классы тесные. Хотя, впрочем, вам это не дано понять.

Тельман Ивтэкович посмотрел в окно — знакомые очертания бархатно-синих сопок, небесная голубизна с перистыми легкими облаками. Он подумал, что давно не был в тундре. Пожалуй, с самой весны. Вернулся с отела оленей — и началось: пуск завода крупных панелей для домов типа «Арктика», подготовка к навигации, паводки на золотодобывающих приисках, путина, очередная сессия, приезд областного руководства, конфликт в торге, пожар на корале… Бессчетное число больших и малых дел, возникавших каждый год с приходом короткого и энергичного чукотского лета.

Такие минуты полной отрешенности ему были необходимы. Они помогали заново сосредоточиться на самой сути дела, отбрасывать побочное, второстепенное.

«Дети это! Де-ти… — вернулся председатель из своих далеких мыслей к ремонту ПТУ. — Кстати, почему они срезают сетки? Все лучшее — им, обуты, одеты, сыты…»

На щитке селекторной связи замигал зеленый огонек. Он узнал голос начальника геологоразведочной экспедиции. Все разом умолкли, уставились на щиток — эта связь появилась недавно и для многих была еще новинкой.

— Тельман Ивтэкович, такое дело. Мои ребята километрах в ста отсюда обнаружили два разбитых военных самолета, останки летчиков. На плоскости красная звезда. Кое-что найдено из личных вещей, документы. Похоже, с времен войны там никто не был. То есть вообще никто не был. Невероятно! Лет тридцать пять, считай, пролежали…

— Не может быть! — закричал вдруг Тельман Ивтэкович. Он был разгорячен спором на исполкоме. Сообщение по селектору только начинало входить в его сознание. А когда вошло, то всплыли в памяти воспоминания.

Он тогда работал радистом на полярной станции и слышал, как нещадно ругались в воздухе летчики, перегонявшие самолеты с Аляски. Что-то у них там не ладилось с пересчетом футов в мили. Запомнилось выражение «елки-моталки». Летчики летали одни и те же, и эти «елки-моталки» он узнавал каждый раз. Елок и вообще деревьев Тельман в ту пору еще не видал, а моталки представлял этакими кустиками на тонких длинных стеблях, которые все время мотаются из стороны в сторону.

— Не может быть, елки-моталки! — проговорил он уже спокойнее. — Там же оленеводы бродят, да и ваши ребята облазили каждую сопку.

— Я сам не поверил, Тельман Ивтэкович, но… мы нашли канистры, а в них — спирт.

— Вот как! Ну тогда точно, никто там не был. Что с летчиками?

— Собрали, сложили пирамиду.

— Они что — рядом?

— Да. Один в оплавленной кабине, второй… раскидан.

— Я имею в виду самолеты.

— Километрах в пятнадцати друг от друга. Один врезался в сопку, второй пытался сесть в долине ручья, но там такие валуны — не приведи господь!

Председатель снова посмотрел на сопки, но что-то заставило его скосить глаза на начальника комбината коммунальных предприятий. Странный, углубленный в себя взгляд. Так бывает, когда человек остается наедине с собой и пытается вспомнить для себя нечто важное. Таким председатель его не знал, считал, что это довольно грубый человек, которого ничем не прошибешь. Тельман Ивтэкович вспомнил, что на Девятое мая видел его при орденах.

— Хорошо. Спасибо. Я тут посоветуюсь, как быть. Все вещи и документы сдайте в милицию. Под расписку.

Селектор захрипел и умолк.

— Подумать только! — первой нарушила молчание заведующая районо. — Невероятно!

Вернулись к делу. Однако что-то изменилось во взаимоотношениях этих расстроенных и усталых людей. Первым сложил бумаги представитель проектно-сметного бюро, и это послужило сигналом к завершению заседания. Начальник строительного управления вяло согласился: «Раз надо, найдем и олифу, и трубы». Начальник комбината коммунальных предприятий буркнул, что снимет с другого объекта маляров и завтра они будут в ПТУ.

Все каверзные вопросы неожиданно разрешились в одну минуту.

Тельман Ивтэкович подошел к карте. Он не знал квадрата, где произошла катастрофа, но решил, что вот именно здесь, где Главный хребет разветвлялся на многочисленные распадки. Самолеты перегонялись через Анадырь, значит, где-то в этом районе. Он задумался. Это была территория оленесовхоза «Новая жизнь». Пожалуй, начальник экспедиции прав: вряд ли кто мог побывать на этих скалистых сопках. Разве только снежные бараны… И все равно удивительно — тридцать пять лет тишины над упавшими летчиками. Председатель вынул расческу и без нужды пригладил редеющие волосы. Так он делал всегда, когда волновался. Ему захотелось сейчас же пойти в милицию, взглянуть на вещи летчиков. Затрещал телефон: Анадырь вызывал на совещание. «Хорошо», — коротко ответил он далекому голосу и вспомнил, что сегодня приемный день — значит, визит в милицию отпадает.

Уже перед сном Тельман Ивтэкович решил, что надо побывать на месте катастрофы.


Начальник милиции поставил на стол картонную коробку, извлек обожженную пилотку с хорошо сохранившейся звездочкой. Вот помятые, но не лопнувшие банки с консервами. Тельман Ивтэкович хорошо их помнил, эти аккуратные баночки с американской тушенкой. Два котелка, два термоса.

— Представляете, один термос целехонек!

Тельман Ивтэкович открутил крышку и подставил горлышко к свету. На дне блеснуло темное глянцевое пятно.

— Дай что-нибудь, — попросил он.

— Попробовать хотите?

Председатель взял пластмассовую указочку и поковырял ею дно термоса. Почувствовал, как кончик увяз в густоте. Он долго рассматривал коричневый комочек на острие указки, потом осторожно лизнул.

— Вот. Сладкий. Может быть, кофе или чай с сахаром. Не удалось попить, а я пробую…

Заглянул в коробочку и бережно вынул ремни офицерской портупеи. Они были совершенно белесыми, лохматились по краям. От неосторожного движения рассыпалась петля возле позеленевшей кнопки.

— Все? Ага, перочинный ножик. — Тельман Ивтэкович повертел ржавую железку с кусочком оставшегося перламутра. — Давай документы.

В полиэтиленовом пакете оказалась буро-зеленая полевая сумка. Один угол и целлофан, прикрывавший карту, сгорели, но сама карта сохранилась. Сквозь темные пятна проглядывала извилистая линия и надпись: «Алдан». Река. Вот город Якутск. И все. Через весь лист карты с востока на запад протянулась прямая красная карандашная линия. Конец ее обрывался сгоревшим краем.

В папке полуистлевших, слипшихся документов трудно было что-либо разобрать. Но когда она распалась надвое, обнажилась корочка комсомольского билета. Председатель райисполкома осторожно его раскрыл — на месте фотокарточки сплошное темное пятно. И вдруг он радостно воскликнул:

— Прочесть можно! Га-ра-нин… Евг… Евгений, значит. Фед… Ясно, Федорович. Гаранин Евгений Федорович. Выдан… Ленин… Ленинград, конечно! А? Зацепка!

— Может быть, и Ленинабад, — сухо поправил начальник милиции. — Мы тоже рассматривали. Больше, к сожалению, выяснить не удалось. Зря трогаем все это, на экспертизу надо послать.

— Не обижайся. Я об этом не подумал, а ты не сказал. — Тельман Ивтэкович хотел развернуть вчетверо сложенный лист дешевой бумаги времен войны, но передумал. — Отправляйте все. Здесь, кстати, что?

— Заявление в загс.

— Вот как! Что там?

— Просит зарегистрировать брак с некой Лоскутовой Варварой… Отчество разобрать не удалось, как и название загса…

— Да-а… И война шла, и люди еще успевали жениться. Вещи передайте школьникам, нет, пожалуй, в пэтэу — там у них есть кружок «Поиск».

— Искать вроде бы некого. Несостоявшуюся жену как-то неудобно, своя, может быть, жизнь… Родители? Вряд ли живы. Дети?

— Значит, так рассуждаем. Гаранин — офицер, время на училище плюс время на практику. Сюда брали опытных летчиков. Выходит, ему было от двадцати пяти и выше. Родителям, следовательно, сейчас под восемьдесят или — за, если, конечно, учесть их предельно молодой возраст, когда они поженились. Да, сомнительно. Все равно надо искать. Могут быть братья, сестры. Когда летите туда?

— Сейчас и летим. Часа через два. Я договорился с райсельхозуправлением, они планируют залет в бригаду. Вы, конечно, с нами?

Тельман Ивтэкович опять вспомнил бархатистые сопки и летнее небо, подумал о звонке из Анадыря, достал из кармана расческу и аккуратно провел ею по вискам. К нему снова вернулась давняя тоска по тундре.

— Я просто по долгу службы обязан быть там.

С ними полетел начальник геологической партии, той, которая обнаружила самолеты. На центральной усадьбе совхоза выгрузили ящики с препаратами для обработки оленей, свежую почту, яблоки.

Дальнейший путь лежал строго на северо-запад, где за синей зубчатой стеной Главного хребта плотно и неподвижно лежали мрачноватые кучевые облака. Тундра внизу уже по-осеннему бурела, и лишь бесчисленные блюдца сизых озер окружала выносливая полярная трава осока. Потом стали попадаться черные каменные останцы, вылезшие наружу в далекие геологические эпохи. Тундра постепенно всхолмливалась, вершины сопок были усеяны ровными темными пятнами с еще более темной точкой посередине. Ни дать ни взять, маленькие кратеры. Такое увидишь лишь в зоне вечной мерзлоты: дождевые ручьи летом постепенно просачиваются внутрь земли, растопляют мерзлоту, увлекая в глубину осыпающиеся плоские камешки.

Вертолет тряхнуло. Тельман Ивтэкович открыл глаза, удивился внезапно нахлынувшей дремоте. Они вошли в облачность. Сквозь пряди тумана проступал Главный хребет, на карте обозначенный одной жирной ломаной линией, множился по бокам островерхими горами и покатыми сопками, жуткими гигантскими сколами. Природа, работая здесь, наверное, находилась в состоянии беспричинной ярости и потому создала территорию, совершенно непригодную для жизни человека.

Минут через десять вертолет с большой осторожностью коснулся колесами каменистого грунта.

— Та-ак, — протянул радостно Тельман Ивтэкович, трепетно втягивая прохладный воздух. Необжитые скалы и сопки были частью земли, где он родился и вырос. Вот почему председатель райисполкома оглядывал их по-хозяйски, с чувством некоторого превосходства над своими спутниками, глаза которых с детства привыкли к мягким изгибам холмов России.

Начальник геологической партии сунул карту в полевую сумку и показал на высокую сопку.

— Далековато топать. А ближе сесть негде. Надо идти по этому склону.

Командир вертолета, сообразив, что здесь обещанным получасом не обойтись, нервно поглядывал то на часы, то на небо, забитое раздувшимися, готовыми вот-вот пролиться дождем облаками. Он знал, куда и зачем пойдут эти люди, и тоже вызвался пойти с ними.

Шли минут двадцать в очень быстром темпе, намеренно взятом командиром вертолета.

Широкий кусок плоскости крыла заклинило между двумя валунами. Рваные алюминиевые края. В мелкой сетке трещин некогда зеленая краска. Рыжеватый силуэт пятиконечной звезды. Авиационный мотор, на котором хорошо был виден заводской номер. Его они нашли сразу у подножия сопки. Он лежал нелепо смятый и обгоревший. От удара мотор скатился вниз. На вершине сопки был сложен гурий.

— Это «Дуглас» — транспортный самолет, — сказал председатель райисполкома. — Должен быть второй мотор.

Мотор и второе крыло они обнаружили по другую сторону сопки. Там же лежали лопасти винта, оплавленная кабина. На щитках приборов стояли английские обозначения. Дата выпуска — 1942 год.

— Товарищи, да что же мы, елки-моталки, стоим как истуканы! Надо искать. Всюду. Каждый клочок земли, каждый камень осмотреть надо…

Первым закричал командир вертолета:

— Часы! Часы нашел!

Это были карманные часы с монограммой на обратной стороне крышки. Стекла не было, но стрелки показывали 11 часов 15 минут.

В хвостовой части фюзеляжа обнаружили кобуру с пистолетом, уголок лейтенантского погона, сильно обгоревший деревянный чемоданчик с оторванной крышкой, пуговицы со звездочками, кусок солдатского ремня, половинку бинокля, зажигалку…

Командир вертолета вежливо торопил. Найденное сложили в рюкзак и так же быстро, почти бегом, начали спускаться к вертолету. Тельман Ивтэкович задержался, рассматривая странный предмет, торчавший из щебенки. Это была женская туфелька с тонким ремешком и высоким каблучком. Такие носят и сейчас. Он видел, что это — туфелька, но не верил своим глазам. Не могла быть здесь туфелька, никак не могла быть. Может, в самолете находилась женщина, скажем, радистка? Но при чем здесь туфелька? Не в туфлях же летали… Тельман Ивтэкович сунул находку в карман.

Второй самолет лежал в восемнадцати километрах на северо-восток, в долине большого ручья. Обломки корпуса и крыльев — на левом берегу, кабина наполовину уже в русловом песке.

— Вынужденная посадка, — профессионально заключил командир вертолета. Он покачал головой. — Заставить здесь садиться могла лишь самая крайняя необходимость.

Начальник милиции снял фуражку и не знал, куда ее деть.

На правый берег ручья упал груз: лопасти винта, обогреватели, канистры.

Беглое обследование подтверждало догадку геологов. Летчики второго самолета могли остаться в живых: их или кто-то подобрал, или они сами добрались до базы, расположенной в восьмидесяти километрах. Или погибли в тундре. Не было ни останков, ни личных вещей членов экипажа.

Прошел год.


— Здравствуйте. Я — Лоскутова. — Очень полная женщина, высокого роста, в необъятном плаще мышиного цвета приблизилась к столу и крепко пожала руку Тельману Ивтэковичу. — Ну и лестница у вас, голову можно свернуть в два счета!

— Вы?

— Я. Жена летчика Гаранина. Варвара Кирилловна.

Тельман Ивтэкович решил про себя, что и сам бы догадался, кто эта женщина с красными склеротическими жилками под усталыми глазами. Почему? Трудно объяснить. И не потому, что с месяц или чуть более назад он подписывал вызов на Чукотку Лоскутовой. Просто всю эту зиму разговоры с сыном Маратом только и вертелись вокруг истории с найденными самолетами. Может быть, поэтому седьмым чувством, как только Лоскутова переступила порог кабинета, он понял — это она.

Ребята из ПТУ, где учился Марат, энергично и настойчиво принялись за поиски родственников летчика Гаранина. Собрали обширный материал по перегону самолетов по трассе Аляска — Сибирь, завели переписку с бывшими летчиками, организовали у себя музей боевой славы.

Появились публикации в прессе.

Лоскутова нашлась благодаря заметке, напечатанной в одной из центральных газет.

Тельман Ивтэкович, приглаживая расческой волосы, смотрел на гостью и, пока она раскуривала папиросу (у него в кабинете не курили), быстро восстанавливал в своей памяти все, что узнал за эту зиму о перегоне американской воздушной техники. Это была его обычная профессиональная особенность — собрать воедино все сведения, которые могли бы пригодиться в предполагаемом разговоре.

Лоскутова глубоко затянулась, выдохнула облегченно дым и только тогда в упор посмотрела на председателя:

— Чего же вы не спрашиваете о дороге, погоде и самочувствии? Да, дорога утомительна — две пересадки. Погода отвратительная, самочувствие неважное — давление.

— Мы рады, Варвара Кирилловна, приветствовать вас на нашей земле…

— Оставьте! — она махнула рукой, и пепел упал на зеленое сукно стола. — Чем скорее я отсюда выберусь, тем будет лучше мне и вам.

— Ну зачем же так! Погостите. Ребята вас ждут.

— Да-да, я побываю у них. Спасибо. Но мне, как вы, очевидно, догадываетесь, надо туда.

— Туда? — зачем-то переспросил Тельман Ивтэкович и сразу нахмурился, полез за расческой. Он скользнул по грузной фигуре Лоскутовой, прищурился и отвернулся к окну, где синели сопки и небо.

— Туда сложно. Это далеко. В труднодоступных скалах. А вертолеты сейчас нарасхват — лето.

Гостья в упор немигающе смотрела на председателя, и он вдруг подумал, что эта женщина еще ни разу не улыбнулась. Понял он и другое — так просто ему не отделаться и, пока она будет здесь, не жить ему спокойно.

Варвара Кирилловна закашлялась, лицо ее вмиг сделалось багровым, на шее вздулись вены. «Еще удар хватит», — подумал председатель и налил в стакан воды. Она ее жадно выпила.

— Поймите меня правильно, дорогой коллега…

Тельман Ивтэкович пропустил мимо ушей слово «коллега», его отвлекла странная манера этой женщины — она говорила почти не разжимая зубов. «Характер. Черта с два уговоришь». Он задумчиво повертел ручку. В кабинет то и дело заглядывали люди, но войти не решались. Непрерывно звонил телефон. Гостья неожиданно поднялась, сорвала трубку и рявкнула:

— Занят председатель! Занят! Звоните через пять минут.

Председатель улыбнулся:

— Это не поможет. Вы хоть о себе расскажите.

— Ничего интересного. С месяц как выгнали на пенсию. Скоро вы это удовольствие испытаете.

— А работали, простите, где?

— В горисполкоме, зампред.

— Да что вы! Коллеги, значит.

— Своему-то заму небось тоже немало крови попортили?

— Скорее он мне.

— А я со своим предом последнее время даже не здоровалась.

— Что так?

— А он примерно так же: сложно, подумаем, подождем, не надо горячку пороть, не наломать бы дров…

Тельман Ивтэкович опять улыбнулся.

— Ну, положим, вы меня еще не знаете…

— Буду рада, если ошибусь. Представьте, из-за его этих «ни бэ ни мэ» мы потеряли целый завод. А что такое для нашего бабьего царства механический завод? Это женихи, семьи, следовательно, закрепление основных кадров — ткачих. Говорила, долбила на всех совещаниях… Так нет, пока думал да прикидывал — завод прибрали соседи. А меня… на пенсию — надоела. Я сейчас в Министерстве обороны была, просила танковую дивизию у нас разместить — хоть механики свои будут. Не вышло. Говорю, давай пехоту, мы и пехотинцев в два счета обучим на механиков.

Тельман Ивтэкович откровенно расхохотался. Варвара Кирилловна с сожалением посмотрела на него:

— Вот так все мужики ржут. А дело серьезное. В нашем городе трудно выйти замуж. — Она впервые с интересом оглядела кабинет, решив, что бесполезно говорить на эту тему. — Кстати, что у вас творится в аэропорту? Автобус черт-те когда ходит, а водители грузовых машин не хотят брать пассажиров, говорят, запрет. Какой еще запрет, если людям надо быстрее домой добраться? Признаться, не думала такое на Севере встретить, пишут-то другое… Да и в гостинице грязновато.

— Позвонили бы, машина есть.

— Сказки. Машины в такие минуты никогда не бывает. Однако… — она глянула на часы, — вам негоже столько времени тратить на меня. До свидания. — Гостья встала и тяжело двинулась к выходу.

Тельман Ивтэкович машинально привстал:

— Куда же вы? А как же с… этим делом?

— Думайте, вы хозяин района. С утра жду звонка.


На следующий день Варвара Кирилловна стала свидетельницей странной сцены, разыгравшейся напротив гостиницы. Переходя улицу, она приостановилась, чтобы дать дорогу телеге с лошадью. Поравнявшись с ней, возница-женщина привстала и вдруг начала отчаянно хлестать кобылу:

— Лево сворачивай! Лево, говорю!

Варвара Кирилловна приняла эти слова на свой счет. Она даже оглянулась и отступила на тротуар.

Женщина изо всех сил тянула вожжи на себя, пытаясь повернуть лошадь в левый проулок. А навстречу ей, улыбаясь, спешил неверной походкой бородатый старик в ватнике и кирзовых сапогах. В руках он держал большой кулек.

— Так она тебя и послушалась. Лево, лево, — передразнил он. — Дура! Коню душевность перво-наперво дай, уважение, а ты с ним как со своим мужиком. Вот и бегит он от тебя лево.

Женщина покорно опустила вожжи:

— Ладно, не успели свернуть. Опять с повидлом?

— С таком. — Старик похлопал лошадь по морде, качнул деловито хомут, потянул ремень чересседельника. — По рукам — бить надо за такое обхождение с животным. Ишь, натер каку мозоляку.

Он развернул кулек, протянул лошади пирожок:

— Давай, парень, рубан.

Лошадь аккуратно взяла фиолетовыми губами пирожок, переступила с ноги на ногу и принялась жевать.

Прохожие останавливались с улыбкой. К решетке соседнего дворика прилепилась ребятня из детсада. Воспитательница громко пояснила:

— Дети, это лошадь. Ее привезли к нам — с материка. Кто еще не видел живой лошади? Сегодня будем ее рисовать… Лошадь, как видите, помощник человека.

Старик, достав очередной пирожок с повидлом, качнулся и выразительно поднял палец:

— Не то, дочка, ты им говоришь. Это не лошадь, а конь — вот! В войну он боевой единицей значился. Как солдат. А ты — помощник! Первейший, можно сказать, друг человеческий. Правда, парень? — Он — прижал теплую лошадиную морду к себе и вдруг, поцеловав ее в ноздри, всхлипнул.

Воспитательница собрала детвору, увела от решетки. Возница-женщина пошевелила кнутом и неожиданно мужским басом проворчала:

— Максимыч, черт бы тебя побрал, опять, смотри, в милицию угодишь. Нельзя целоваться с лошадью при людях — иди проспись!

— А-а, — замотал головой Максимыч, — ты дура, баба, дура. Я кавалерист: шашки — наголо-о-о-о! — По его грязным щекам текли пьяные слезы.

Варвара Кирилловна подошла к вознице:

— Чья лошадь?

— Торговская.

— А он?

— Максимыч? На пенсии.

— А что, лошадь единственная в поселке?

— Какой — в поселке! На весь район, считай. Чукчи из тундры специально везут детей, чтобы посмотреть на нее. Вроде как музейный экспонат.

Варвара Кирилловна вернулась, узнала номер директора торга. Между ними состоялся такой разговор:

— А что нам делать, Людмила Ивановна, с лошадью вашей?

— Вы из милиции? Опять скандал?

— Я Лоскутова. Из райисполкома, — чуть помедлив, добавила Варвара Кирилловна. — Нельзя ли старика взять кучером?

— Ни в коем случае, любителей выпить у нас своих хватает. К тому же лошадь нам держать нерентабельно. Все собираемся списать, да руки не доходят. Теперь, очевидно, придется, если уж нашей лошадью заинтересовался райисполком.

— Ну так есть выход — спишите и продайте ее старику, скажем, в кредит.

Директор торга рассмеялась:

— Мы подумаем, конечно. На балансе она у нас. Если только по болезни, по старости лет… А впрочем, дайте нам официальное указание — и дело с концом.

— Дадим. Договорились. Все.

— Вы, видимо, новый человек в исполкоме…

— Да, я только вчера прибыла. Точнее сказать, я депутат областного Совета. Еще депутат…


Во второй половине дня Варвара Кирилловна позвонила Тельману Ивтэковичу. Как и прежде, она быстро справилась с подступающей к горлу болью, поспешно погасила те далекие воспоминания, которые всплывали в ней, словно отблески молнии, высвечивая подробности уже полузабытых встреч. Он ей часто говорил: «Ты, Варька, мне от бога, с неба свалилась на мою голову».

Горькая улыбка тронула губы Лоскутовой. Да, так и было. Прямо с неба. Она тогда занималась в школе планеристов, и первый ее полет завершился в огороде дома на окраине, где жил Гаранин. Как он испугался, увидев сломанный планер и плачущую девчонку в нем. Он тогда был уже курсантом авиационного училища.

Войну они начали в разных авиаполках. Но она еще не летала. Это было позже…

Варвара Кирилловна никогда не позволяла себе распускаться. И теперь, здесь, она думала обо всем как бы отчужденно, словно о факте из жизни других люден. Однако самообладание ее не только не радовало, но даже огорчало. Оно напоминало о долгих годах, которые отделяли ее — ту, молодую, от сегодняшнего дня, о жизненном опыте, о потере остроты восприятия былых чувств, а значит, — о старости.

Тельман Ивтэкович говорил нервно и, как ей показалось, враждебно. Варвара Кирилловна на мгновение растерялась, подумав о нелепости своего требования. Она сразу поняла, что отнимает время у занятых людей. А потеря времени — все равно что нанесенный кому-то ущерб. В принципе, так ли уж важно — быть ей именно там? Сегодня она пойдет в ПТУ и увидит то, что осталось после катастрофы.

Лоскутова терпеливо выслушала объяснения председателя о «зверской» занятости вертолетов и людей, закурила. Больше звонить она не будет, больше не надо приходить в райисполком. Все это чепуха — запоздалые цветы на могилу, все это мистика и чепуха. Мы — материалисты! Однако она подумала о своей матери и чистеньком деревянном кладбище на бугре, где весной над могилой тихо распускаются вербы. Шум ветра, щебет птиц — это совсем не тот шум, который услышишь в лесу, и совсем не тот крик птиц. На кладбище эти звуки — просто часть вечной могильной тишины. По-бабьи она это понимала. Боязнь, испуг, почтение к тому, что находилось за пределами материальной жизни, в ней все-таки остались.

…Она тогда, кажется, сказала ему о своем предчувствии, что они больше никогда не увидятся. «Ты не можешь представить, Женька, — сказала она в тот их последний рассвет, — хорошо нам было или плохо — это неважно. Но ведь мы никогда больше не встретимся. Вот это страшно! Будет вокруг нас много людей, может быть, мы уцелеем в войне, и нам могут встретиться люди, очень похожие на нас с тобой. А мы не встретимся. Это, наверное, хуже, чем знать, что кого-то из нас нет… Я даже ребенка от тебя не успела родить». Он ответил спокойно и мудро: «Если судьба не сведет нас снова, надо просто помнить друг друга. Во мне продолжает жить мой отец, хотя я не был на его могиле лет десять. Почти ежедневно я восстанавливаю в памяти его жизнь, узнаю в ней себя. Все так повторяется… Я буду всегда помнить о тебе». Ей хотелось закричать от этих его страшных слов: «Нет-нет-нет! Я не могу это слышать! Я люблю тебя. Не надо так жестоко говорить, милый мой Женька. Мы обязательно увидимся, и у нас еще будет все. Все-все!» Он понял ее состояние и шутливо погрозил пальцем: «Приказываю не распускаться, товарищ гвардии младший сержант!» Потом похлопал по своему планшету: «Здесь, учти, заявление на тебя. Вернусь, тогда уж ты от меня никуда не денешься». И опять на прощание погрозил пальцем.


Варвара Кирилловна оставила в приемной плащ, привычным жестом поправила волосы и решительно открыла дверь кабинета директора профессионально-технического училища. Шло совещание. Директор вопросительно глянул на вошедшую, но, увидев на лацкане пиджака депутатский значок, привстал и показал на свободный стул.

— Продолжайте, продолжайте, — шепотом проговорила Лоскутова и вынула пачку папирос. Это еще более смутило директора: «Не церемонится. Из области, очевидно…»

Молодая женщина, выступавшая перед этим, тоже смутилась и молча глядела в школьную тетрадь. Директор кивнул ей:

— Хорошо, это мы разберем в рабочем порядке.

— Зачем же в рабочем? Для того ведь и собрались. Не на торжественном же собрании — на рабочем, — сказал сидящий рядом с Лоскутовой мужчина. Его поддержали остальные.

Женщина с тетрадкой, не поднимая глаз, продолжила:

— Короче говоря, из милиции письмо: конкретных виновных в краже сеток установить не удалось, но подозрение опять падает на наших.

— Пора холодильниками обзаводиться, нечего развешивать по окнам авоськи, — раздалась чья-то ироническая реплика.

Директор протестующе поднял руку и посмотрел на Лоскутову:

— Спокойно, товарищи, спокойно. Приезжий человек не в курсе — надо объяснить. У нас нет зама по воспитательной работе. Никто больше года не держится. Я понимаю, что эта работа не мед, но надо же наконец и области подумать о толковом комиссаре. Наставник нужен. Вот тогда и сетки будут целы.

— И с помещением пора решить вопрос, — повернулся к Лоскутовой сосед. — О расширении второй год говорим, а сделано с гулькин нос, извините, конечно, за резкость.

— Верно, нам негде разместить толком кабинеты оленеводства и звероводства. Пришло новое оборудование, новые рации…

Лоскутова молча вертела в руках неприкуренную беломорину и, казалось, не слышала обращенных к ней слов.

Директор нервно кашлянул в сжатый кулак, продолжая размышлять над причинами столь внезапного приезда областного начальства. Поводов могло быть предостаточно: строительство нового общежития на 360 мест, недобор учащихся на новый учебный год…

Лоскутова обвела лица сидящих своим тяжелым властным взглядом:

— Слушая вас, я подумала вот о чем. Прежде чем зайти в этот кабинет, я походила по училищу. Да, надо признать, в мастерских тесно. Вообще планировка здания довольно нерациональная. Зачем, скажем, за этой стеной такой громадный коридор с тупиком? Там есть окно — прекрасно! Отгородите коридор и врежьте дверь. Вот вам дополнительный кабинет.

Директор в замешательстве потеребил свой нос:

— Вот что значит, товарищи, свежий глаз!

— Минутку, — грубовато оборвала его Лоскутова. — Давайте подумаем, так ли уж необходим этот министерский, простите, директорский кабинет с гигантской приемной? Вполне можно обойтись одной приемной.

Директор покраснел и постучал пальцами по стеклу.

— Ну это не решение вопроса. — Покраснел он оттого, что по проекту действительно кабинет директору предлагался без приемной.

— Знаю и понимаю, расставаться с таким роскошным залом не хочется. Но я бы вам посоветовала. Кто ради кого здесь? Вы для учащихся или учащиеся для вас?

— Простите, вы кто, собственно, будете? — поинтересовался директор.

— Как вам сказать, — задумалась Варвара Кирилловна, подыскивая верные слова. — У вас есть кружок «Поиск». Я приехала…

Молодая женщина, та, что говорила о письме из милиции, ойкнула, сложила ладони у подбородка:

— Так это… вы? Жена того летчика?

— Да. Это я.

Все разом вскочили. Кто-то обнял за плечи Лоскутову, кто-то жал руки.

От неожиданной нахлынувшей людской нежности Варвара Кирилловна растерялась, лишь благодарно улыбалась всем, но размягчиться до слез не позволила, хотя они стояли где-то совсем рядом. Просто спазмы сжали ей горло, и она еще некоторое время не смогла вымолвить ни слова.

— Спасибо… спасибо за теплоту. Но, право, я не заслужила этого. Я всего лишь… жена… летчика.

Молодая женщина, сама готовая вот-вот расплакаться, все время повторяла:

— Боже мой! Надо же! Боже мой… Вы не представляете, как вас ребята ждут! Такая встреча… Пойдемте скорее в наш класс, пойдемте.

Директор вставил:

— И обязательно выступите перед учащимися, в плане, так сказать, патриотического воспитания.

— Да уж придется выступить, — с напускной строгостью произнесла Лоскутова, — а за сетки с продуктами я спрошу, крепко спрошу. Насчет перепланировки все-таки подумайте. Я, в свою очередь, поговорю с председателем райисполкома. Помогу чем могу.

Директор испуганно замахал руками:

— Не надо, ничего не надо говорить. Сами решим.

— Не надо ничего решать. Надо делать. Больше того, объявите среди учащихся конкурс на лучший вариант перепланировки корпуса. Это как раз будет в плане трудового воспитания, — добавила она с улыбкой.

Варвара Кирилловна наконец решилась зажечь спичку и с жадностью втянула в себя струю дыма.

…Лоскутова рассматривала вещи погибших летчиков так, словно она была очень близоруким человеком. Ей хотелось остаться одной, ее раздражало нетерпеливое перешептывание ребят, мешало стекло, за которым лежали все эти обгоревшие и оплавленные предметы. Попросить открыть крышку столика она не решалась. Еще раньше, как только Лоскутова взглянула на вещи, ей пришла в голову горькая мысль: а ведь она не помнит, какие из вещей принадлежали Гаранину. Часы, портупея, клочок погона, кобура, термос — все могло быть и его и его погибших товарищей. Она спросила, были ли еще документы, кроме комсомольского билета.

— Письма есть, но их не удалось прочесть, — сказал рослый черноволосый паренек. — Если хотите взглянуть, они у отца в сейфе.

— Почему у отца? — машинально спросила Варвара Кирилловна.

— А он председатель райисполкома, помогал нам, — ответил юноша.

Вечером в спортивном зале собрались учащиеся и преподаватели.

— Прежде всего, ребята, я передаю вам большой сердечный привет от Героя Советского Союза, бывшего командира перегоночной авиадивизии Ильи Петровича Мазурука. Он знает о вас и гордится вами. Такое вы хорошее дело делаете…

Слова Лоскутовой потонули в грохоте аплодисментов.

— Так вот. Я с ним встретилась перед вылетом на Чукотку. Илья Петрович рассказал мне один случай. Глубокой осенью сорок третьего года где-то в этом районе совершил вынужденную посадку военный транспортный самолет. Летчики остались живы, но их никак нельзя было вывезти с места аварии: вертолетов тогда еще не существовало. Целый месяц летчикам с воздуха сбрасывали все необходимое, пока не выпал снег и к ним не пробились оленьи упряжки. Илья Петрович не помнит имена летчиков, но ведь вполне возможно, что это был экипаж второго самолета, который обнаружили геологи. Значит, летчики живы! Попробуйте начать поиск отсюда, с Чукотки. Наверняка кто-то из местного населения помнит об этом эпизоде. А через них, возможно, удастся узнать чью-нибудь фамилию.

Я скажу вам, ребята, что никто никогда бесследно не исчезает. Двадцать миллионов советских людей погибло в войну. Воспоминания живут о них в памяти их родных и близких. Давно умерли родители Евгения Федоровича Гаранина, не осталось родственников. Но вы нашли меня, а через меня о его последнем полете над Чукоткой узнали многие люди, те, кто его помнили, и те, кто его не знали. Оказывается, некоторые из товарищей Гаранина знали о нем больше, чем я. Гаранин не совершил подвига, не имел высоких наград. Но он был очень настойчивым человеком. Он сумел, пусть частично и пусть не совсем так, как хотел, достичь своей давней мечты — сделать героические полеты через Северный полюс в Америку нормой, обычным делом. Он мечтал работать в Арктике, осваивать воздушные трассы Крайнего Севера. Не знаю, был ли он доволен собой…

Варвара Кирилловна по привычке открыла сумочку, чтобы достать папиросы.

Голос Варвары Кирилловны заметно дрогнул, когда она произнесла:

— Я вам благодарна… по-матерински благодарна.

Я ничего не могла привезти вам, что дополнило бы биографию и жизнь Гаранина. У меня ничего не осталось. Есть лишь моя память да я сама, как видите, старая и ворчливая женщина. Продолжайте розыски родных остальных членов экипажа. И я вам в этом помогу. — Она сделала паузу. — А теперь вы расскажите о себе, о своей учебе, о том, чем занимаетесь в свободное время. Конечно, кроме срезания авосек с продуктами…

Зал мгновенно умолк, погрузился в неловкую и тягостную тишину.

— А вы хотите прыгать с парашютом? — неожиданно выручила Лоскутова.

Тишина всколыхнулась, взорвалась:

— Хотим! Хотим! Ура-а…

— Еще у нас нет канатной дороги! — закричал кто-то пронзительным голосом.

— А дорога-то зачем вам канатная?

— У нас же, посмотрите, сопки специально созданы для горнолыжников. И лыжи есть, и желание…

Потом от имени учащихся выступил черноволосый юноша, сын председателя райисполкома. Он рассказал гостье о дальнейших планах группы «Поиск». Из самых лучших ребят решено организовать экспедицию к месту катастрофы самолетов, обратиться к комсомольцам района и собрать средства на сооружение монумента в поселке, продолжить розыски. В конце он тихо сказал:

— Простите нас за сетки…

Зал дружно захлопал.


В эти дни Тельман Ивтэкович был настолько занят, что не вспомнил бы о гостье, если бы не директор торга.

— Поздравляю вас с новым работником, Тельман Ивтэкович, — сказала она не без иронии. — Энергичная женщина, с места в карьер… на лошади.

— На какой лошади?

Выслушав директоршу, он от души расхохотался:

— А что, молодец, а? Вот вам и лошадиная проблема.

В разговор вмешался начальник аэропорта:

— Кстати, где эта Лоскутова? Она нас вчера чуть до инфаркта не довела со своими парашютами.

— Парашютами? — Тельман Ивтэкович невольно нахмурился.

— Говорит, не может такого быть, чтобы в авиаподразделении не было с дюжины парашютов. Есть-то они есть, да ведь это серьезное и ответственное дело — прыгать с парашютом. Говорит, на той неделе уже привезет список ребят, желающих прыгать. Это же самоуправство!

— Ага, понял. Мне об этом сын говорил. Я не знаю вашей специфики, тем более, как организуется парашютный спорт. Но, прошу вас, прислушайтесь к словам Лоскутовой. Она человек толковый.

— Ну раз вы так считаете…

— А я с жалобой, Тельман Ивтэкович. — К председателю подошел директор ПТУ. — Вам Лоскутова еще не докладывала о перепланировке нашего здания? Это вообще ни в какие ворота… Если мы начнем руководителей из кабинетов выселять, то… — он не нашелся, что сказать, и лишь пожал плечами, ища поддержку в других.

Раздался звонок, все заспешили в кабинет председателя.

Тельман Ивтэкович еще некоторое время размышлял над словами директора, хотя так до конца и не уловил их смысл. Он разглядывал знакомые лица членов исполкома и приглашенных. Для многих из них Чукотка стала родным домом. Но даже они, в подавляющем своем большинстве, все равно, придет время, вернутся туда, откуда приехали, в свои российские города и поселки. И, может быть, поэтому у него в самой глубине души оставалась некая необъяснимая обида на этих людей. Никто об этом не знал, и сам он считал это глубинное чувство своей слабостью. Оно о себе давало знать крайне редко, но почти всегда, когда ему приходилась провожать на пенсию — а значит, и на материк — своих верных товарищей, с которыми был прожит бок о бок не один год и не два, а порою десятилетия. Все равно, как ни крути, на Чукотке существует вахтовый метод работы. Эти вахты растягивались иногда на очень долгие годы, в которые вполне умещалась целая человеческая жизнь, но все равно это были вахты с приездом и отъездом.

Многие уезжали навсегда, а он оставался, и потому собственная его наступающая старость виделась ему незаслуженно обделенной. Обделенной именно общением с товарищами по совместному делу. Он прекрасно знал, что потом, много лет спустя, ему захочется видеть того или того — может быть, уже давно умершего; захочется видеть, как растут и живут дети его друзей. Именно так, не теряя друг друга, из поколения в поколение живут и в русских селах, и в его родном чукотском селении Энмыгран. Но Тельман Ивтэкович давно уехал из родного села, давно живет в районном центре, а здесь вахтовый метод…

Сейчас он думал об этом не случайно. Слушая директора ПТУ, он почему-то почувствовал, что этот человек здесь долго не продержится — не той закваски. Хотя внешне он вроде бы ничем не отличался от других, пожалуй, только излишне осторожен с начальством, высокомерен с подчиненными. Председатель райисполкома знал и другое — его недолюбливали учащиеся, но ведь это еще далеко не критерий оценки деловых и душевных качеств человека. Он с тоской подумал, что скоро, видимо, придется искать нового директора.

Вечером Тельман Ивтэкович послал машину за Лоскутовой.

— Рад вам сердечно, Варвара Кирилловна. — Он помог гостье снять мокрый плащ. — Где так успели промокнуть? Да-а, сезон осенних дождей наступил. Некстати… Я все эти дни, поверьте, на разрыв.

— Да уж не оправдывайтесь, дорогой Тельман Ивтэкович. Я понимаю все прекрасно. И даже догадываюсь, что вы меня пригласили далеко не по поводу этих осенних дождей.

Председатель ушел от ответа, показал на барометр:

— Поверьте, это недели на две. Все вылеты прекращены. — Он вздохнул, вынул расческу. — Честное слово, я намеревался слетать с вами туда, сам все показать. Но…

— Подождем! Мне спешить некуда, — жестко оборвала его Лоскутова.

— Обиделись?

— Вы меня не поняли. Я буду ждать погоды, чтобы улететь домой.

Варваре Кирилловне подумалось, что председатель рад этим дождям, рад, что наконец отделается от надоевшей гостьи. Но она быстро подавила в себе обиду и сказала:

— За меня туда следующим летом поедут учащиеся ПТУ. А я… я просто не смогу подняться на ту сопку. Мне остается только вас поблагодарить за все, что вы сделали. Эта поездка, пожалуй, была одним из самых значительных событий в моей длинной жизни.

— Так-так, — Тельман Ивтэкович продул расческу и аккуратно вложил ее в нагрудный кармашек. — А у меня идея! Только просьба не отвечать сразу, а, скажем, через три дня. Хорошо? Ну тогда вот: оставайтесь у нас до следующего лета. Поработаете заместителем директора в училище, а летом вместе с ними…

Варвара Кирилловна с любопытством рассматривала председателя. Нравился он ей все больше и больше. И нравился прежде всего своей открытой и, что ли, беззащитной хитростью.

— А я вам взамен подарок готовлю. Уговорил демобилизованных пограничников поехать в ваш девичий город.

— Это не подарок, а бомба замедленного действия. Парни найдут себе невест и… вернутся на Чукотку. Молодые от вас не уезжают.

Оба рассмеялись.

— Дорогая Варвара Кирилловна, поверьте, ребятам во как нужны вы с вашей светлой, умной головой и добрыми вашими женскими руками, — нескладно заключил Тельман Ивтэкович, желая сказать этой пожилой женщине нечто вроде комплимента. При этом он взглянул на большие грубоватые руки Лоскутовой и окончательно смутился.

Варвара Кирилловна громыхнула коробком спичек:

— Как условились, сейчас ничего не скажу.

Они поговорили о парашютном кружке, канатной дороге, вспомнили торговскую лошадь…

Председатель неожиданно хлопнул себя по лбу. Он открыл нижнее отделение сейфа и замер, потом медленно повернулся к гостье:

— Простите, Варвара Кирилловна, я и забыл. У меня ведь для вас есть еще что-то… — Он вынул сверток и развернул. — Это тоже оттуда.

Лоскутова осторожно взяла старую туфельку и конверт.

— Здесь письма, которые не удалось расшифровать. — Он вынул слипшиеся листки с блекло-голубыми разводами.

Варвара Кирилловна бережно рассматривала их.

— Да, совсем ничего нельзя разобрать. Мы с ним не переписывались. Нет, одно письмо он мне прислал, а я, кажется, не успела ответить. А что это? — Она развернула полуистлевший листок. — Боже мой! Заявление в загс… Так и не успели. — Привычным жестом она стала искать папиросы. — Отдайте мне это, пожалуйста.

Но откуда туфелька? Погодите, погодите… Неужели…

Она забытым молодым жестом отвела со лба седую прядь волос, тихо попросила:

— Можно я примерю?

Она с трудом наклонилась, приставила рассохшуюся, с множеством трещинок былого лака туфельку к своей полной ноге и надолго замерла в этой неудобной позе.

Тельман Ивтэкович нерешительно прикоснулся к ее вздрагивающему плечу, нагнулся и вдруг поцеловал в висок, быть может вспомнив в эти горькие минуты всех русских ребят, летавших в войну над Чукоткой и сложивших здесь головы.

Невеста для отшельника

Однажды он выдвинул из-под кровати фанерный чемодан, поковырял ключиком в висячем замке, приподнял крышку. Ровно настолько приподнял, чтобы просунуть руку, и извлек плоский пакетик из тончайшего, вроде капрона, материала. Сосредоточенно посапывая, Устин Верхососов опрокинул пакетик на ладонь, осторожно ущипнул его двумя пальцами и потянул вверх.

Пахнуло нафталином, перед самым моим носом взволнованно колыхнулась прозрачная серебристая ткань. Этот неожиданный шелковистый поток в заскорузлых руках Верхососова слегка ошарашил меня: в нем чешуйчато переливались малиновые отсветы из щели чугунной печной дверки, и вся изба наполнилась слабым дополнительным свечением.

— Что это? — вскрикнул я. Впрочем, я успел разглядеть в очертаниях ткани женскую комбинацию без бретелек. Некоторый опыт подсказал, что она должна с помощью какой-то резинки-невидимки держаться поверх груди. Стоит такую штуку слегка потянуть вниз — и готово…

— А вот смотри-любуйся! — Довольный произведенным эффектом, Устин Верхососов смешно склонил голову набок, а губы сложил гузкой. — Японское изделие, миникюрное.

За годы одинокой жизни Устин Анфимович кое-какие слова подзабыл, путал, а иные значения их изобретал сам. «Миникюрный» у него означало «красивый».

— Миникюрное, — повторил он. У него была привычка повторять слова дважды, как бы обрамляя ими свою мысль. — Две штуки, помню, привезли на поселок, две. Одну сразу взял управляющий, вторую выпросил самолично. Завсяко, просто и не дала б. С чирьями пришлось подкатываться, с чирьями (имелась в виду рыба чир).

— Да для чего оно тебе это, Устиныч? (так я его называл. Он меня — Свистофорыч).

Устиныч задумчиво пожевал губами, не спеша сунул аврорину в короткий самодельный мундштук, высоко поднял брови, отчего лоб сразу сжался в частую гармошку — верный признак душевного предрасположения к «жизненно-кровопролитным беседам» — так он называл наши вечерние разговоры.

— А вот и взял! — Устиныч дурашливо изогнулся, развернул руки, словно собираясь пуститься в пляс. За этой дурашливостью он, старый хитрец, скрывал истинную причину столь легкомысленной покупки. Как бы хотел сказать: а что, я еще того, отчего бы и мне не заготовить какой-нибудь бабенке заграничный гостинец. Он поднял глаза к потолку, намереваясь, однако, не заострять на этом моменте мое внимание. — Подожди, подожди, подожди… Когда же это, дай бог вспомнить, было? Ага, Макар еще в прорубь по этому делу свалился. — Устин профессионально чиркнул пальцами возле горла, словно гитарист мимолетно ударил по струнам. — Да, точно, Макар — в прорубь. Пять лет, значит, прошло, пять.

— Ладно, Устиныч, не пудри мне мозги. — Слишком хорошо я его знал и уже догадался, что этот пеньюар или комбинация имеет прямое отношение к неудавшемуся сватовству Верхососова, о котором вспоминают и поныне. — Вообще, Устиныч, ты правильно сделал, что не женился на ней, — сказал я.

Устиныч и глазом не моргнул (на Севере друг о друге знают больше, чем о себе), лишь вздохнул, поплевал на кончик сигареты. В его глуховатом голосе неожиданно зазвучали высокие ноты:

— А все оттого, милый, что женщинам сейчас поблажка жестокая дадена. — Он просверлил меня насквозь испепеляющим взглядом.

Я не удивился бы, если бы сзади, на плакате об охране природы, задымились две точки.

— Вы их, своих жен, — он протянул вперед руки вверх ладонями и повел ими из стороны в сторону, — вы их — во! На вытянутых руках носите. Твой вон Петюнчик дошел — тряпки жене стирает…

— Так на стиральной же машине! Вроде как механик, — успел я втиснуться в плотный частокол слов обличительного монолога Верхососова.

— Мил чело-ве-е-ек! Дело-то разве в этом? Механиком не механиком… Тряпки стирать! Тьфу… А надо как у японцев. — Для убедительности он помахал рукой за своей спиной.

— Как это? — не понял я его жеста. — При чем тут японцы?

— А при том, что у них баба только за шесть метров сзади своего мужа смеет идтить.

— Далековато, Устиныч, хотя бы метра за три, чтоб поговорить…

Устиныч с нескрываемой жалостью посмотрел на меня, безнадежно махнул рукой и отвернулся: — Свистофорыч ты и есть Свистофорыч. У тебя внутри еще не начало вырабатываться понятие жизненное. Дурачок еще.

В отношении дурачка я не обиделся. По возрасту Верхососов годился мне в отцы, да и несправедливо было бы сносить безнаказанно мои постоянные подначки. Он это чувствовал и был даже доволен, имея всегда повод разразиться обличительными речами.

Чтобы объяснить, почему Верхососов не очень высокого мнения о прекрасной половине человечества, придется рассказать историю его неудавшейся женитьбы.

Женат он был, как и положено, с молодости, имел троих детей. На Курилах с женой скопили деньжат и возвратились в родную Астрахань. Купили там дом, обставили мебелью — все чин чином. Но черт дернул его вернуться без семьи еще «на годик», чтобы, значит, частично компенсировать урон, который был нанесен сберкнижке покупкой дома. О том, что случилось за время его отъезда, Устиныч рассказывал мне, наверное, раз двадцать. «С порога чую — не тот дух дома, чужой. На этот счет меня не проведешь. Поздоровкались. Однако виду не подаю, а сам все взглядом шпигую-шпигую. Ну а потом сосед мне все и обсказал. Так нехорошо, веришь, стало. Что же ты наделала, сволочь? Я там последние жилы рвал, копейку берег, в рот спиртного не брал, а ты тут… хвостом крутила. Короче, плюнул, оставил все, в чем был, в том и уехал».

Однажды я не выдержал: мол, сам и виноват, что так вышло, разве можно оставлять женщину одну на целый год? Он впервые осекся, поджал сердито губы, хотел возразить, но промолчал. А опомнившись, заорал, что в войну солдаты не год отсутствовали, так что, выходит, все их жены хвостом крутили? «Что ж это получается? — злился он. — Выходит, ничем супротив естества противостоять неможно? Неужто над душой верх берет сатана?»

— Не знаю, берет или не берет, — сказал я. — А теперь пожизненно плати алименты.

— Одна отпала, — поправил Устин Анфимович. — В прошлом месяце вышла в совершеннолетье. Двое еще остались. Я и работу через это не ищу оплачиваемую, хотя, сам знаешь, мужик я приимчивый (то есть предприимчивый). На самой низшей зарплате сижу, чтоб ей, суке, меньше досталось. Я человек не прощающий.

Все эти годы, до того как стать егерем Тундрового заказника, Верхососов жил в крошечном рыбацком поселке в верховьях Лососевой реки. От зимней скуки колхозные строители, долбившие ледник, подговорили местную пекаршу — добрую и бестолковую бабу — «обратить внимание» на Устина, знали — нравится она ему. По рассказам, в ту зиму недоверчивый и вечно подозрительный Устин Анфимович перетаскал в дом пекарши, где жили строители, ящика два водки. Надеялся, подарок даже заготовил. Весной пекарша неожиданно вышла замуж за одного из постояльцев, парня лет на десять моложе ее. Верхососов тотчас покинул поселок и устроился егерем на дальнем глухом озере Плачущей Гагары.

У него я бываю часто. Моя работа — завозить продукты, принимать отловленную пушнину. Это зимой. Летом — охранять заказник от браконьеров. Ведаю я и финансовыми делами Устиныча: по доверенности получаю зарплату, трачу на продукты и одежду, оставшиеся деньги кладу на сберкнижку (верхососовскую, конечно). Как могу лечу его от всяких недугов, пишу редкие письма — он якобы совершенно неграмотный. И вообще Устиныч у меня как большой ребенок. Поэтому я иногда отчитываю его, «учу жить». Он же в свою очередь считает прямой обязанностью постоянно костерить меня на чем свет стоит. Характер — труднейший! Чуть дал слабинку, непременно сядет на шею.

— А что, Устиныч, женись! — брякнул я бездумно.

Он пошуровал кочергой в печи.

— Хозяйка нужна, тут и говорить нечего, — пробурчал Верхососов и потрогал на лбу большой жировик (не могу заставить его обратиться к хирургу. Кто-то ему сказал, что если удалить жировик, голова будет болеть). — Для каждой двери нужны петелья, для каждой. Хозяйка мне необходима, хозяйка. Я ведь непривычен к женской работе, даром что девятый год живу в одиночку. Готовлю еду без всякого настроения, а стирки скопилось — за целый год. Н-да…

— А вот шишку надо вырезать, не к лицу она тебе, — наставительно вырвалось у меня.

— При чем тут шишка? При чем? Пускай растет, эвакуировать всегда успею. Ты о жизни начал, так доканчивай. Где, я спрашиваю, ее взять-то, хозяйку? Где? — Он еще долго в раздумье глядел на меня, потом сказал: — Дай-ка я лучше тебе поиграю. — Прислушался. — Надо же, опять со всех штанов дует (имеется в виду «сторон»). Нынче, как назло, пурга на пурге пургой погоняет. Света белого не видать.

Стены избы содрогались от частых ветровых ударов, словно авиационный мотор, за стеной гудела металлическая мачта.

Устиныч вынул из футляра потертую гармошку. Установил на коленях и, даже не попиликав для пробы, начал медленно уходить от меня в свой далекий и сложный, туманный мир. Гармошка для Верхососова была как церковь для глубоко верующего христианина. Он прислонил ухо к матерчатым мехам, прислушался к утробным вздохам, выпрямился. И враз сжатое пространство избы густо зазвенело, заметалось многоголосьем тоскливо и тревожно.

Третьи сутки дул жестокий южак. Темная точка верхососовской избы совсем пропала в этом гигантском снежном вихре, мчавшемся вдоль побережья Ледовитого океана. Миражем, подслеповатым звериным глазом, но только не огнем керосиновой лампы могло показаться слабое мутновато-желтое пятно в полузанесенном окошке. И если бы понадобилось кому-то вдруг срочно добраться до Верхососова, это невозможно было бы сделать даже с помощью самых новейших транспортных средств, включая космические. Пока дул южак, ни одна живая душа не смела выйти из дому, ни один существующий на земле механизм не смог бы преодолеть эти ревущие километры.

Устиныч немигаючи глядел на огненный лепесток керосиновой лампы и, слегка привирая, извлекал из старого инструмента старую как мир мелодию вальса «На сопках Маньчжурии». Он не мог определить то чувство, которое опять растравило сегодня душу. Это была и тоска по неосуществленному, и досада на прошлое, и злость от бессилия что-либо переустроить. Вся его жизнь казалась ему всегда хорошо смазанным подшипником, пока однажды невесть откуда не попала в этот нежный механизм песчинка. И все полетело к черту.

В расстегнутом щеголеватом кителе я любовно протирал бархоткой свой сверкающий ТТ — единственное занятие, от которого никогда не уставал. По далекой ассоциации с японским пеньюаром мне привиделся ялтинский пляж, высокая незнакомка с удивительным разрезом глаз и прилипшими к изгибу голой спины ореховыми волосами.

Через сутки пурга внезапно прекратилась. Стало тихо.

— Луноход шпарит, — крикнул Устиныч со своего наблюдательного пункта-навеса. — Шпарит, аж уши заворачиваются… Прячь, Свистофорыч, все лишнее.

Я обрадовался: теперь уж точно попаду сегодня домой к своей Людмиле. Кроме того, Верхососов за эти дни изрядно мне поднадоел своими «жизненно-кровопролитными беседами». Как, впрочем, и я ему.

— Не сглазь. С этим Луноходом можешь вообще дома не увидеть, — сказал Устиныч.

Если вдруг наш отъезд задержится, это даст ему возможность лишний раз подчеркнуть свою правоту. Хитрюган!

В избе Устиныч задернул и плотно подоткнул со всех сторон брезентовой занавеской вешалку, убрал из-под рук всякие мелкие предметы: фонарь, бинокль, компас. «Спидолу» выключил и поставил под стол, гармошку — в футляр.

Луноходом звали колхозного вездеходчика Вову Аввакумова. То ли из-за косолапой, какой-то особенной походки — носками внутрь, то ли из-за его шлепающего гусеничного вездехода. Вова-Луноход обслуживал оленеводческие бригады, расположенные западнее озера Плачущей Гагары. Иногда он брал меня и высаживал у егеря. Ездить с Аввакумовым было рискованно. Почти ни одна его поездка не обходилась без ЧП. Просто удивительно, как эти ЧП оканчивались в конце концов благополучно.

Ничто никогда не могло выбить Лунохода из седла. В Аввакумове сочетались странные свойства: оптимизм, когда нет для него достаточных оснований; упрямство, которое отнюдь не является синонимом твердости; еще неприхотливость в еде, одежде, выносливость, готовность запоем работать и запоем ничего не делать, умение выворачивать веки и подушечками пальцев гасить сигарету. Короче, все то, что французы, пожимая удивленно плечами, вкладывают в понятие «ам сляв» — славянская душа.

Я принадлежу к послевоенному поколению, но когда думаю о войне, то мне почему-то видится именно Аввакумов, видится в растоптанных «кирзачах», в лихо надвинутой на затылок пилотке, вооруженный до зубов трофейным оружием, с чумазым, расплывшимся в улыбке лицом. Может, вот такие, ничем не пробиваемые работяги-пехотинцы и вынесли на своих плечах все главные тяготы войны.

Вова-Луноход за время работы колхозным вездеходчиком успел схватиться с медведем, замерзать в пургу, тонуть в реке и гореть в огне. В дороге Аввакумов «ломался» бессчетное число раз. Однажды при мне полетел в пути шатун цилиндра. Луноход выкинул его и заколотил «дырку» консервной банкой. Доехали. В другой раз из-за отсутствия воды радиатор пришлось залить пивом, которое мы везли Верхососову на Новый год. А за неимением автола, помнится, в картер бухнули растопленное сливочное масло. Перед тем как собраться к Устинычу, я встретил неподалеку от райцентра Лунохода. Он выписывал по снегу странные большие круги. На мои расспросы Луноход невозмутимо ответил, что обломился рычаг поворота правой гусеницы, и теперь приходится передвигаться кругами. Он довольно точно рассчитал траекторию стыковки вездехода с поселком и к ночи благополучно ткнулся в угол гаража, вдребезги разбив при этом единственную целую фару.

Характеру Лунохода была присуща черта, из-за которой Верхососов ни на минуту не спускал с него глаз. Дело в том, что для Лунохода не существовало понятие «твое-мое». По забывчивости он мог напялить чужую шапку (если к тому же она была лучше собственной), обуться в разные сапоги, прихватить чей-то бинокль, между делом разобрать оказавшуюся под рукой «Спидолу», пальнуть в форточку из ракетницы.

Верхососов всегда ожидал от него подвоха, какой-нибудь каверзы. Так, однажды на плакате об охране природы в слове «друг» Луноход исправил две буквы. Получилось: «Турист — враг природы». В другой раз, чтобы выманить «подкожную» бутылку вина, он вручил егерю Почетную грамоту — якобы от руководства колхоза, как лучшему охотнику-промысловику. На грамоте стояла почему-то нефтебазовская печать.

Пока я все это вспоминал, вездеход, заложив крутой вираж, на полной скорости летел прямо на избу.

— На лобовую, видать, пошел, — сказал я как можно спокойнее.

Верхососов бросился наперерез транспорту, выставил костлявый кулак. Его голос потонул в гусеничном лязге. И хорошо, что потонул. Вездеход еще раз лихо крутанулся, обдал нас с ног до головы снежной пылью, замер. Хлопнула и напрочь отвалилась дверка кабины.

— Мое вам с кисточкой! — Луноход приподнял замусоленный козырек маленькой кепки-восьмиклинки. В вездеходе он всегда надевал кепку. — Как вы тут?

Верхососов вначале не удостоил Лунохода ответом, лишь огрызнулся:

— Ты у меня доиграешься, лихач зачуханный! Куда, спрашивается, прешь? Жилье здесь, жилье! Ладно, здорово, — он протянул руку, — заходь.

Гость с ходу полез к столу, подцепил пальцем соленый груздь, сладко причмокнул и закатил глаза. В следующую минуту Верхососов хлопнул Лунохода ложкой по лбу и взревел:

— Куда лезешь с грязными руками?

Луноход долго гремел рукомойником и, как всегда, вместо приготовленной Устинычем тряпки схватил чистое полотенце, чем снова вызвал целый поток брани.

— Ладно, Устиныч, не переживай. Скажи лучше, сколько песцов добыл?

— Не то добудешь, не то домой не будешь, — уклончиво ответил Верхососов.

— Не прибедняйся. Был бы хорошим человеком, плеснул бы на нитку. «Колосники» горят.

— Отчего это они у тебя горят-то? Опять брагу хлестал?

— Не хлестал, а принял слегка.

— Все равно не дам. И так один плафон (имеется в виду флакон) остался. Мало ли что случится. У вас там магазин под боком, а мне тут никто не поднесет.

— Плафон, плафон, — с сожалением передразнил Луноход, — а я тебе патефон присмотрел у одного. Правда, пока не дает, говорит, историческая реликвия.

— Патефон? — Устиныч строго посмотрел на Лунохода. — Знаю, патефоны сейчас назад вертаются. Только от дури это. Патефон нужен там, где нет электричества. К примеру, сюда. Мне этот механизм давно знаком и любезен. Лучше всяких батареек. Если пружина еще, скажем, упрямая (то есть упругая), так ему век сносу нет, а иголки я и сам могу вытачивать.

— Не дает патефона, — равнодушно сказал Луноход.

— А ты лагируй (значит — действуй), — разозлился вдруг Верхососов. — Лагируй! Объясни ему, дураку, что людям, живущим в отдалении, помогать надо.

— Лагировать, Устиныч, лагирую, — развел руками Луноход, — а… никак.

Верхососов опять внимательно посмотрел на Лунохода, сплюнул на пол, порылся под столом и выставил на середину круглый стеклянный флакон, найденный мной еще прошлым летом на морском берегу.

— Черт с вами! — Он разлил каждому спирт в микроскопические стопки. — По единой — и будет.

Чокнулись. Луноход крякнул и, проследив обратный путь флакона, вздохнул:

— Э-эх! Выпрошенная соль пищи не солит…

— Слыхал новое указание медицины? Соль приносит вред организму.

— Мне ничего не вредно. — Луноход почесал под рубахой живот, потом вывернул содержимое кармана на стол и среди гаек, болтиков и прочего металлического хлама нашел замусоленный пакетик с таблетками.

— Викалин? — спросил я, зная про его язву.

Он махнул рукой:

— Врачи долбят: диета, диета… Какая тут к черту диета, в тундре-то?

— Женись, вот и будет диета. Хватит болтаться, — наставительно произнес Верхососов.

— После тебя, Устиныч.

— А мы уже со Свистофорычем сговорились, будем мне хозяйку искать. — Он кивнул в мою сторону. — Подтверди, командование.

Я подтвердил.

Луноход недвусмысленно заглянул под стол:

— Одно скажу, отец, просто молодец. Мо-ло-дец! Бери и меня в сватья. Сделаем. Без всякой наклевки. Верняк обеспечен. Я человек с опытом, ты же знаешь…

— Ты себя со мной не равняй, — пригрозил пальцем Верхососов. — Ты еще в себе несешь много зазнайства. Мне не до баловства, понял? Я человек сурьезный, и женщина мне нужна строгая, в годах…

— Ладно, Устиныч, найдем тебе сурьезную бабусю.

— А, чтоб тебя! Каку таку бабусю? Погоди, я вот побреюсь, эвакуирую со лба шишку, еще погадаешь, сколько мне годков.

Я хотел скорее ехать домой и поспешил успокоить егеря, что с этим деликатным вопросом обращусь к его товарищу, колхозному счетоводу Драгомерецкому.

— Во! Это ты сделаешь умно и красиво, — обрадовался Верхососов. — Драгомерецкий человек приимчивый. Через него, Свистофорыч, и лагируй.

Ни я, ни Верхососов не заметили, когда Луноход успел разобрать шариковую авторучку с плавающей внутри обнаженной женщиной. Когда на столе образовалась густая лужа глицерина, егерь спохватился:

— Опять натворил, язви тебя в душу! Что за наказанье такое! Чтоб тебе пакши-то (руки, значит) оббило!

Луноход растерянно оправдывался:

— Да вот хотел взглянуть на нее поближе. Сделаю, не волнуйся.

— Да не сделаешь! В ней же все метрически устроено: и чтоб жидкость держалась, и чтоб баба центрально плавала…

Я прервал их перепалку, взял рюкзак и вышел из избы. Было морозно и тихо. Вспомнился ласковый пес Ахмет. Сейчас бы он крутился под ногами, прыгал, визжал от избытка чувств. Без него в этом глубочайшем безмолвии было что-то противоестественное, даже жутковатое. Верхососов Ахмета привез сюда щенком, а потом, через год, сам сунул не моргнув глазом в вездеход — мол, распугивает ему тут всех песцов. Дурень старый! Как можно без собаки в тундре жить?

Мы кое-как закрепили дверку кабины вездехода, помахали Устинычу. Отъехав на приличное расстояние, Луноход внимательно посмотрел на свои валенки.

— Черт, опять чужой попался. Теперь твой егерь меня убьет.


На озеро Плачущей Гагары меня и Верхососова забросили в середине июня. До начала холодов нам предстояло построить новый егерский кордон — так он громко именовался в отчетах начальника охотинспекции, который за короткое время сумел создать настолько грандиозное и хорошо налаженное делопроизводство, что ему позавидовало бы любое областное управление. На деле кордон этот предстояло возвести в виде одной небольшой засыпанной избенки.

Все лето мы провели в палатке. В двух километрах от нас находилась речка. Она впадала в большой залив. Здесь было много плавника. Оттуда мы на себе таскали весь необходимый материал. Это был адский труд. Жара с комарьем то и дело сменялась дождливым холодом. Мы простудились, и у обоих почему-то опухли и стали гноиться глаза. На самый сезон дождей пришлась утрамбовка стен избы землей. Вначале нарезали чавкающую тундру — верхний слой шел на обкладку завалинки, — затем на штык лопаты выворачивали глинистый пласт, рыхлили его, сушили и только потом мешками поднимали на стены, лишь тогда в ход шли деревянные колотушки.

Вертолет доставил нам кирпич, стекло, рубероид и краску. Все остальное, вплоть до рам, делали сами. В завале плавника обнаружили почти целую дверь; на ней сохранился даже почтовый ящик и полустертая надпись: «Осторожно, злая собака!»

Вообще изматывались до того, что порою не оставалось сил приготовить хороший ужин. Так и хлебали жидкий консервный борщ среди гогочущей гусями тундры, возле рыбного озера.

Верхососов побожился, что до окончания строительства не будет умываться, бриться, переодеваться. Одежда на нем тлела от пота и грязи, щеки ввалились, лишь глаза блестели странным горячечным блеском.

Меня он подбадривал:

— Ничего, Свистофорыч, ничего. Перекури, не надрывайся. Вот закончим дела, баню устроим, облачимся во все чистое, а это с себя — в костер. Заживем тогда красиво и умно. У этой стены тебе лежанку соорудим, а тут моя будет…

Признаться, меня поддерживало воображение. Я видел наш дом таким, каким мечтал о нем с самого детства: именно в глухомани, именно на берегу речки или озера, с большой печью и керосиновой лампой, стенами, обвешанными ружьями и какими-нибудь трофеями. И чтобы за его стенами чаще случалась непогода…

Верхососов был моим непосредственным подчиненным, дом мы строили сообща, и я считал его в равной степени и моим, особенно когда выяснилось, что за строительство нового егерского кордона нам платить не будут. Сначала обещали, а потом где-то наверху не утвердили. Впрочем, это было и не так важно. Трудно измерить деньгами те муки, которые мы приняли в то проклятое лето.

Верхососов тоже строил не егерский кордон, а себе жилье. Здесь он намеревался пробыть до пенсии, а может, и сверх того.

Свободного места для предполагаемой мне лежанки, однако, не нашлось. Я это видел и сам. У глухой стены мы еле втиснули егерскую кровать, а у противоположной сбили стол и лавку. На кухне вообще двоим развернуться негде. Так что приходилось довольствоваться полом и спальным мешком. И это не беда. Угнетало другое. Если ко мне приезжали студенты-биологи или просто знакомые, Верхососов уходил в тундру и ждал, когда все разъедутся. Этим он как бы хотел сказать: чем быстрее, тем лучше.

Я и это понимал прекрасно. Изба для Верхососова была, может, последней гаванью в жизни, и он имел полное право на уединение.

Будущим летом я намеревался с помощью Верхососова соорудить для себя пристройку. Но егерь помогать отказался («Когда же мне отдыхать?») Более того, наотрез запретил что-либо пристраивать к его дому («Знаю вашего брата, спалите себя и меня».)

Вечерами иной раз я втолковывал Верхососову, что так жить, как он живет, сейчас нельзя. Он злился: подумаешь, какой-то молокосос учит жить. Злился и я: жизненного опыта у него хватало поди на троих. Но эти «кровопролитные» споры нас настолько сблизили, что мы знали друг о друге все, словно самые близкие родственники, словно отец и сын.

Поначалу, грешным делом, я думал, что Верхососов принадлежит к какой-нибудь секте. Однажды мы нарезали тундру, и я вдруг услышал, как он, наклонившись к земле, что-то вполголоса бормочет. Я даже слегка испугался — не рехнулся ли? — и зачем-то посмотрел на столб, где висел мой ремень с пистолетом. Подошел ближе к егерю. Вокруг него вся тундра будто вспахана плугом, а у ног зеленым островком торчит клочок нетронутой землицы с кустиком созревшей морошки. Я услыхал: «Эка, милая! Расти тут рядышком со мной, не трону тебя».

Увидав меня, он смутился:

— Огорожу участок, чтоб вездеходами не испортили землю, — сказал он мечтательно и вместе с тем твердо. — Запрещу палить из ружей. Пускай живность подле меня размножается.

Обещание свое он сдержал. На озере под окном все лето плавали утиные выводки, поодаль, на бугре, устроилась журавлиная пара, а за поленницей дров с ранней осени прижились восемь молодых песцов. Верхососов кормил их из рук, а в день открытия промыслового сезона у него уже было восемь шкурок. Таким образом, принадлежность его к секте, где проповедовалась заповедь «Не убий!», вызывала после этого случая большие сомнения.

Кустик морошки? Кустик морошки очень удобно и поберечь — хоть и небольшая, а все же компенсация за грубое несовершенство человеческой природы.


На исходе первой зимы у Верхососова сломался зубной мост. Луноход предложил заклепать его стальной проволокой. «Гвозди будешь дергать», — заверил он егеря и вынул зачем-то из нагрудного кармана комбинезона большие ржавые пассатижи. Верхососов уже неделю жил лишь на манной каше и размоченных сухарях. Он недобро покосился на инструмент в руках Лунохода, потом на яркую картинку из старой поваренной книги. Эту картинку, живописно отливающую всеми цветами изысканных кушаний праздничного стола, нашел и приклеил к стене Луноход. Верхососов попытался в первый же вечер сорвать ее, но картинка намертво склеилась с обоями. А обои портить было жалко. Устин Анфимович выбрал такое место за кухонным столом, чтобы не видеть соблазнительных блюд. Так и сидел, вполоборота, скосив глаза на темный угол и осторожно двигая беззубыми челюстями. «Упитанности в пище — никакой, — говорил он каждый раз и вздыхал. — Отпуск отдыхающий пора брать, отпуск».

— Ну и возьми, — сказал я. — Сейчас самое время. Зубы склепаешь, шишку уберешь со лба, в баньке попаришься… Дней этак с десяток. А поживешь у меня.

— Не, жить мне есть у кого. У Драгомерецкого.

Наконец мы уговорили его поехать с нами в райцентр. Избу закрыли на большой амбарный замок. Как ни упрашивали Верхососова оставить в замке ключ, ни в какую. «Нет, в это время здесь никто не может быть, а порядок есть порядок, раз закрыто — не лезь, значит, чужой дом». Я возразил: а если случайный путник набредет или понадобится ему переночевать, обогреться? Луноход добавил яснее: ни один замок в тундре не удержит, надо — дверь взломают.

Не переубедили.

В райцентре Верхососов прожил пять дней и пришел утром ко мне на квартиру.

— Командование, пора домой, — сказал он с порога.

Я как раз занимался расшифровкой его полевого дневника, куда заносились сведения о летающей дичи в заказнике. Верхососов, как только был зачислен в штат охотинспекции, сразу выдал: неграмотен, протоколы составлять не способен, пугнуть — пугну, можно даже ружье отобрать, а протоколы — не. Мы уставились на него, потом на заявление. Оно было написано школьным почерком. Как — неграмотный? А как заведовал на Курилах тепличным хозяйством? Однако Верхососов непреклонно объяснил, что рос на отшибе в семье лесника, в школу ходить было далеко, потом сам не хотел, а на Курилах всем делопроизводством ведала жена, работница тепличного хозяйства, он лишь командовал.

Вроде убедительно, хотя совершенно немыслимо. Ни я, ни мой начальник еще не встречали пожилого человека, исколесившего почти всю страну, но абсолютно неграмотного.

Короче, договорились, что Верхососов цифрами будет регистрировать пролетающих птиц. Счет он знал по деньгам, знал якобы и несколько букв алфавита. Теперь в полевом дневнике эти записи выглядели столбцами корявых больших цифр и букв: «жу», «ут», «гу», «гн». Соответственно это означало: «журавли», «утки», «гуси», «гнездо».


— Проходи, Устиныч. Как зубы?

— Еще не привык, ляскают, язви их в душу.

— Да что же ты у порога стоишь, проходи! — Я вскочил и пожал ему руку.

Он потоптался смущенно, стянул ушанку, но не сдвинулся с места. Мне никогда не приходилось видеть Верхососова таким — робким и даже стеснительным. Однако упрямый подбородок напоминал о твердости характера.

— Нет, нет, Свистофорыч. Я постою тут. Чай попил, рассиживаться некогда. Вертаться надо. Там дом, мало ли что…

— Как хочешь. А чего так быстро? Отдохнул бы еще. Походи в кино, баню, закупи все необходимое…

— Нет, нет. Пора. Баню я сам себе устрою. От кино у меня голова болит. Пора.

Я снова стал упрашивать егеря пройти в комнату, попутно выясняя, почему он так спешит в тундру, где его никто не ждет. Уж не обидел ли кто?

— Войди, командование, в мое понятие, войди. Тут мне все не так, да и люди кругом… Теснота. Копотно и дымно… Кашлять вот начал. Одним словом, вызывай Лунохода — пусть готовит свой механизм.

Отправил я их на другой же день. Верхососова провожал его друг, колхозный счетовод Драгомерецкий.

Я пожаловался ему на странное поведение егеря — даже в комнату не прошел.

Драгомерецкий схватил меня за пуговицы и громко закричал, икая:

— Мы с ним, эк, жили на Лососевой. С тех пор и дружим, эк! Удивляюсь, как он отважился у меня жить. Ни к кому никогда не ходит: боится, что к нему ответно в гости придут. А он этого не любит. Отшельник, эк!

— Хозяйка ему нужна. Где ее взять?

Драгомерецкий заложил руки за спину и нервно зашагал по комнате. Затем снова схватился за мою пуговицу.

— Есть у меня на примете, эк, одна. Серьезнейшая бабенка. Сам бы ее в хозяйки взял, эк! Мы с ней на курорте познакомились. Рассудительная, с приданым — у нее в Майкопе домишко, яблоневый садик, малинка. Верхососов как раз для нее. Начнем, эк, действовать!

Месяца через два Драгомерецкий вручил мне письмо и фотографию невесты. Устиныч долго и придирчиво разглядывал миловидное лицо женщины неопределенного возраста. Опытный глаз не мог не заметить следов ретуши. Однако понравился ее серьезный взгляд, полные губы, чуть тяжеловатый, но все еще приятный овал лица.

Устиныч довольно пошевелил усами, ничего не сказал, но поставил карточку рядом с поздравительной открыткой из военкомата по случаю юбилея Дня Победы. Таким образом, в красном углу избы Верхососова соседствовали теперь два дорогих для него образа — Воин и Невеста.

В письме Елена Станиславовна, так ее звали, кратко описала свою жизнь. «Супруг погиб в войну, детей не было, замуж больше не вышла, сейчас на пенсии и хотела бы разделить старость с тихим, порядочным человеком». Почерк и стиль письма выдавали в ней грамотную современную женщину. Да она и не скрывала этого, упомянув вскользь, что имеет среднее техническое образование, что почти всю жизнь проработала мастером на шпагатно-веревочной фабрике.

Луноход с сомнением пожал плечами:

— Из Майкопа — сюда? Хм-хм…

— Чего хмыкаешь? — обиделся Верхососов. — География тут дело второстепенное. Главное, чтоб вот здесь понятие было. — Устиныч постучал пальцем по виску. — Свистофорыч, составь от моего имени послание и обскажи честно и жестоко всю мою жизнь. Чтоб без утайки. Пошли на дорогу три сотни.

С этого дня любая наша беседа сворачивала на предстоящие изменения в судьбе Верхососова. А он с каждым днем все смелел, все увереннее говорил об этих изменениях, как о деле решенном и бесповоротном:

— Поживем сначала тут, приглядимся друг к дружке, пообвыкнем. Однако задерживаться не будем. Дом там без присмотра. Да и сад требует постоянной заботы. Перво-наперво я куплю в гостиную стоячие часы, с мелодией. Этак рублишек за пятьсот. Ежели плотно и душевно сойдемся, конечно.

— Да зачем они тебе, Устиныч, стоячие часы? Возьми будильник — дешево и сердито.

— Ничего ты, Луноход, не понимаешь в нашей жизни. Стоячие часы я, можно сказать, все свое существование держал в голове. С ними совсем другой коленкор образуется в доме. Уют и радость. Если хочешь жить умно и красиво, думай о всякой мелочи. Вот, скажем, мыло. Это мы здесь пользуем всякую вонючую гадость, а при иной жизни и мыло нужно особое, духовое, простыня из мадаполама, бурки — пемзой начищены.

Да-а. За малину возьмусь самолично. Ягоды тазьями будем таскать, тазьями. В земле я толк понимаю.

— Японскую комбинацию сразу подаришь или как? — приставал Луноход.

— Торопиться некуда. С неделю понаблюдаю, войду в ее понятие, а потом уже и гостинец преподнесу. Да сначала-то и недосуг будет, стирка у меня — целый угол в коридоре.

Я не выдержал:

— Что ты за человек, Устиныч! К нему за тридевять земель женщина едет, а он ей вместо «здрасьте» — кучу грязного белья.

— Только так. Надо круто, с первого же дня. Однако, Свистофорыч, вернешься в райцентр, не поленись, отбей ей тут же репетицию (то есть петицию, телеграмму), чтоб, значит, поторопилась, а то и реки скоро станут. Тогда жди зимы.

Луноход на корточках возле печки мастерил манок для гусей.

— Три дня будем гулять свадьбу, — сказал он. — В честь такого события выкрашу свою коломбину в желтый цвет, украшу бумажными цветами, чтоб как у людей.

— Драгомерецкого везите. И все. Изба больше не вместит, — сказал Верхососов. — А уж брак узаконим позже.

Луноход дунул в манок, раздался довольно неприличный звук.

— А ну, дай сюда. — Верхососов схватил манок. — За такое изделье руки не грешно пооббивать. Эх ты, горе-мастер! Манок штука довольно затейная, с серьезом. Вот эту дырку эвакуируй повыше, а отверстие здесь разбавь слегка. Вот и будет тебе манок со Знаком качества.

Устиныч посмотрел в окно и со вздохом произнес:

— Морской опять работает (имеется в виду ветер с моря). В саду-то пора яблоки собирать. Управилась бы там без меня…


Не прошло и месяца, как позвонил Драгомерецкий: невеста прибыла, остановилась у него, ждет вездехода.

Я побежал в колхоз. Дверь мне открыла Елена Станиславовна. Я ее узнал сразу, хотя на фотографии она выглядела значительно моложе… «Точно, бабуся», — мелькнула мысль.

— Лена, — протянула она руку, как-то озорно и вместе с тем стеснительно улыбнулась, одернула халат. — Как там мой жених?

— Нормально. Завтра поедем. Осталось оцинкованную ванну купить да тазик. Заказывал.

Елена Станиславовна рассмеялась:

— Сразу и ванну? Ребенка купать будем?

Я пожал плечами, потому что поддерживать шутливый тон мне почему-то не хотелось.

— Может, для стирки, — сказал я.

— Стирать удобнее на машинке. Я уж и забыла, как это делается в корыте.

— Электричества пока нет, но скоро привезем движок, хоть свет будет.

— Волнуюсь я. Какой человек окажется…

— Да он ничего, приноровиться можно. Грибов там, ягод — пропасть! Рыбы полно. Понравится.

— Я гостинцев везу Устину Анфимовичу: варенье из собственного сада, носки теплые, рубашку.

А мне, честно говоря, стало тоскливо. Я почувствовал вдруг ту огромную ответственность, которую взвалил на свои плечи. Мне тогда казалось, что с Верхососовым, если кто и сможет ладить, то только я, а не какая-то там Елена Станиславовна, мастер с Майкопской шпагатно-веревочной фабрики.

Драгомерецкий суетился, приговаривая:

— Не знаю, не знаю, эк! Больно уж характер… того… труден. Да и тундра, эк, тундра… Может, пока у меня поживете, Лена, осмотритесь?

— Нет, коли забралась в такую даль, теперь уж — до конца, — твердо сказала гостья.

Луноход до обеда чинил бензонасос, подтягивал гусеницы. Мы ходили вокруг вездехода, в сотый раз перекладывая ящики и мешки с продуктами. Елена Станиславовна изредка посматривала в зеркальце, поправляла волосы, осторожно стирала мизинцем помаду с уголков губ. Волновалась. Вчерашняя простота в ней исчезла, и теперь она смотрела на расхристанного Лунохода, на грязь и печальное небо отчужденно, если не враждебно.

С горем пополам мы втиснули ее на изорванное сиденье возле водителя. Она села неестественно прямо и, даже когда вездеход рванулся с места, за масленые поручни не ухватилась.

Драгомерецкий мгновенно задремал. Луноход повернулся ко мне и с ходу влетел в озерцо. Шматки грязи ударили в лобовое стекло. Невеста вскрикнула, пришлось уцепиться за поручни. В кабине сделалось темно. Елена Станиславовна, словно ища защиты, посмотрела на меня. Мой безразличный вид ее успокоил, она поерзала на сиденье и затихла.

Возле первой речки перекусили, слегка выпили из свадебных запасов. Елена Станиславовна молчала, только все оглядывалась, пытаясь что-то увидеть.

— Тундра… Такая вся?

— Какая?

— Пустынная, мокрая и… унылая.

— Это дожди потому что, осень. А летом красиво и цветов много.

Луноход сказал:

— Конечно, с Майкопом кой-какая разница есть. Север — ведь край сильных. Вы, видать, из таких. Вроде как жены декабристов…

Елена Станиславовна довольно зарделась и вынула из сумки зеркальце:

— Скажете тоже!

Нам нужно было преодолеть три речки. Днище вездехода протекало, и мы с Драгомерецким лихорадочно отчерпывали воду ведрами.

Вторая речка была широкой, и Луноход заставил нас влезть на фанерную крышу вездехода. Невеста стояла на четвереньках, ее заячья шапка сползла на глаза, слегка размазалась губная помада. Я еле сдержался, чтобы не расхохотаться.

На берегу Елена Станиславовна соскочила довольно прытко, сдвинула шапочку на затылок, вытерла помаду и лихо откинула дверцу:

— Теперь мне даже черт не страшен.

Луноход это понял по-своему и осторожно предложил:

— Может, на ниточку, Елена Станиславовна?

— Можно. За форсирование реки.

Наши сердца совсем оттаяли, когда невеста заправски, одними зубами, вынула из пачки беломорину.

Третью речку переплывали уже совсем затемно, а перед самой избой, километрах в пяти, неожиданно рухнули в узкую глубокую протоку. По колено в ледяной воде мы с Луноходом пытались завести под гусеницы бревно, но то срывались цепи, то бревно становилось наискось. Елена Станиславовна молча смотрела на нас. В ее глазах был не то испуг, не то восхищение. Луноход потихоньку ругался и в десятый раз пытался накинуть цепь на бревно. Я знал, что он не отступит до тех пор, пока не сделает так, как нужно. Меня всегда поражало его отчаянное упорство в самых, казалось, безвыходных ситуациях.

— Это так всегда? — спросила гостья.

— Обыкновенно, — отозвался Луноход.

— Вам же, ребята, памятник надо ставить.

— И непременно из силикатного кирпича, — добавил Луноход.

— Нет, ребята, я серьезно. У нас бы вы давно героями стали.

Часа два промучились в этой канаве. Последние километры шли на ощупь, ориентируясь по огням верхососовской избы. Устин Анфимович, словно чужой, как-то слащаво всем нам улыбнулся, норовя в темноте разглядеть лицо гостьи:

— Давненько вас жду, давненько. Думал уж на подмогу идти, да чуток далековато. Ну проходите, я завсегда рад дорогим гостям. — С Драгомерецким они расцеловались.

Верхососов в коридоре снял свои ремни — одежду егерь носил, надо сказать, до последней нитки, а тут на нем был форменный егерский китель, брюки-галифе, всякие значки. Однако шапку он не снял даже за столом — стеснялся показать жировик на лбу.

— А я словно чуял, что вы приедете. Весь день на душе будто баян играл, — сказал он, щурясь, и переставил керосиновую лампу так, чтобы видеть лицо Елены Станиславовны. Она принялась распаковывать свои сумки:

— Варенье вот вам, Устин Анфимович, малины нынче — ужас сколько! А это тоже вам, подарок. — Она встряхнула яркую клетчатую рубашку. — Не знаю, угадала ли? А тут свежие яблочки, прямо из сада. Откушайте, откушайте. А это мед с сотами. Очень полезен.

Верхососов от волнения постукивал фальшивыми зубами, безо всякой надобности выходил в коридор, спохватившись, принимался доставать из своих тайников рыбу, икру.

Сели тесно. Выпили. Елена Станиславовна раскраснелась, но от еды, однако, отказалась, лишь попробовала икорки.

— Дуб высотой своей отличен, а человеку вес приличен, — серьезно сказал Верхососов. — Я вот никакие могу добиться упитанности тела, даром что ем сытно.

— А я всю жизнь борюсь с полнотой, — откликнулась Елена Станиславовна, — женщина должна быть изящной.

— Это городским пигалицам пристало худобу вырабатывать, чтоб в трамваи влезать, — возразил Устиныч. — А женщина деревенская по природе своей должна иметь широкую стать, крепость. На ей ведь весь дом держится.

— Я человек не деревенский. Всю жизнь на фабрике. За день так набегаешься, что и захочешь — не располнеешь.

Верхососов довольно хмыкнул.

— Это правильно. Сиднем сидеть — последнее дело.

Захмелевший Луноход пытался чуть ли не силой влить Устину рюмку водки, но тот решительно пресек назойливость Лунохода и внимательно посмотрел на гостью:

— Я хмельное не употребляющий. Это организму жестокая отрава.

— А я для веселья иной раз и пригублю.

— Это дело, можно сказать, ваше, я лично — ни-ни. Не балованный. Курить — курю, но это… — Устиныч брезгливо поморщился.

— А я когда закурю, вроде бы и не так тоскливо сделается.

— Отчего же тосковать? Жизнь не может быть плохой или хорошей, она просто разная. Меня вон как вертело… А ничего, не позволяю душе поблажку. Креплюсь.

— Вы мужчина, Устин Анфимович. А женщине иной раз, знаете, как ласка нужна…

— От слабости это. Ну да женщина — вещество мягкое, чуть дал слабинку… — Верхососов посмотрел на меня и почему-то смешался. — Да нет, что это я говорю. Я говорю, что душевность должна обоюдно содержаться в теплоте, в лелеянности. — Он махнул с досадой рукой. — Да что это я? Какую-то чушь несу. Лучше я вам поиграю.

Он достал свой баян и заиграл мелодию, от которой у всех защипало в горле.

— Душевный человек, — сказала мне на ухо Елена Станиславовна и украдкой смахнула слезу. — Жалость такая у меня вдруг.

Гостье постелили на егерской кровати. Сам хозяин с Драгомерецким расположились на полу, а мы с Луноходом устроились в коридоре на шкурье. Было жарко, и дверь в избе осталась приоткрытой.

— Я, Лена, человек открытый, — доносился тихий вразумительный голос Верхососова. — Обскажу без утайки всю свою судьбу, а ты откройся мне. Чтоб как на духу!

— Какой вы, однако, Устин Анфимович! Легко ли? Всяко бывало. А вот с годами жизнь стала пуста, как раковина. Не знаю и сама, как это случилось.

— Нужно стремиться, чтобы жизнь была простой, как свет дня. В этом весь смысл. Я вот живу здесь простой красивой жизнью. Солнце — мой календарь, земля — кормилица, небо — мое дыхание, воздух — моя вода…

Я удивился, потому что не предполагал в Устиныче дара поэтического воображения.

— Но ведь и так жить нельзя, Устин Анфимович. — Кровать скрипнула. — Один словно перст.

— Так теперь нас двое, как я понимаю. Или нет?

— А смогу ли я здесь жить, Устин? Посредине-то болота. С тоски оглохнешь.

— Да это не болото, это дожди.

— Все равно. Случись что — и врача не вызовешь. Люди мы немолодые…

— Командование обещало рацию поставить.

Ответом была тишина.

— Ну да утро вечера мудренее, — сказала через некоторое время, зевая, Елена Станиславовна.

— Конечно, конечно. Отдохнете пару деньков, а там и за дела.

— За какие дела?

— По дому все, по дому. Бельишко состирнуть, обед сготовить, летом — ягодья, грибы, рыбка. Зимой пушнину начнем обрабатывать.

Елена Станиславовна опять долго молчала, потом вздохнула:

— Я вижу, вы человек строгих правил, мастеровой. Жизнь вас помыкала, но не сломила. Вот вам мое слово: айдате ко мне в Майкоп. Хоть по-человечески жить будете. Возьмите отпуск поначалу, осмотритесь. Да и я поближе вас узнаю… А мне там тоже мужская рука нужна: то огород вскопать, то гвоздь где забить — да мало ли дел…

Луноход шепнул мне с ухмылкой:

— Слышь, баба она не промах. «Мужская рука»… Нашего Устиныча голыми руками не возьмешь. Интересно, кто кого пересилит?

— Сейчас не могу, Лена. Только на ноги здесь встал, только дело начал. Для собственной самостоятельности необходимо мне еще год-два пожить, собрать деньжат, а уж тогда кумекать о новом направлении жизни.

— Зачем вам деньги? Пенсия есть — и хватит.

— Есть у меня заветная мечта, Лена, — купить часы стоячие, со звоном. Чтобы каждые полчаса таким, прозрачным голоском — тлинь-тлинь-тили, тлинь-тлинь-тили… А? И чтоб маятник позолоченный, с блюдце.

— Странный вы человек. Есть у меня часы, хоть и не стоячие, а со звоном…

В том же духе они еще немного поговорили и утихли под хмельной храп Драгомерецкого.

Елена Станиславовна все утро до самого обеда сиротливо просидела на поваленном бревне, что-то вычерчивая прутиком возле ног.

Луноход выклянчил у Верхососова рома и пытался выяснить подробности первой брачной ночи. Устиныч ответил зло, с раздражением, но откровенно:

— Я мужик неторопливый. Другой бы, сломя голову, ухватился за подол, да не отпустил бы до самого Майкопа. Шутка ли — сразу и дом, и сад, и баба… Такого случая больше не будет. А я подожду, когда она свои слова в третий раз повторит.

Он закурил и задумался, потом с недовольным видом вздохнул:

— Вообще-то она сильно в годах. Портрет-то, который присланный, не нынешний…

— Молчи, Устиныч. Сам бы на себя посмотрел, — не выдержал я.

— Так-то оно так, да помоложе — оно затейнее…

Елена Станиславовна вернулась в райцентр с нами, как-то неопределенно пообещав Верхососову, что надо подумать, взвесить все.

Устин Верхососов был ошарашен ее отъездом, замкнулся, мрачно сдвинул брови. Видно, надеялся, чудак, что она сразу и останется у него насовсем.

В райцентре Елена Станиславовна подарила мне и Луноходу по штопору в виде большого ключа, поблагодарила за все. Я спросил ее, когда опять поедем к Верхососову.

— Большое, большое спасибо за хлопоты. Вы настоящие герои! Но к Устину Анфимовичу я не поеду. Он ведь совсем отвык от людей, и я ему скоро стала бы в тягость. Передайте, пусть в отпуск ко мне приезжает. А там будет видно.

Луноход мрачно сплюнул:

— Выходит, наклевка вышла, небольшой, так сказать, прокольчик?

— Он ведь ждать будет, — сказал я. — Душа у него ранимая, обнаженная.


Фотография невесты на столе Верхососова исчезла. И серый профиль воина на открытке, казалось, стал еще жестче и суровее. Что-то изменилось в лице Устиныча: то ли складки вокруг рта стали глубже от сбритых усов, то ли в глазах появилась тоска, отрешенность.

Уже давно, с того дня, когда он поселился на озере Плачущей Гагары, все словно бы проходило мимо его сознания. Мир ограничился замкнутым пространством тундры, в котором кроме него из людей были я да Луноход. Однажды он заметил, что перестал тосковать по дождю, когда стояла жара, а в пурговые дни не особенно ждал затишья. Не вздрагивало сердце, когда мимо окон ковылял выводок утят…

Он привык ко всему этому, как привыкают горожане к звону трамвая.

Окончательно вывела его из равновесия затеянная было история с женитьбой. Как будто натянутая струна лопнула вдруг в душе Верхососова, но продолжала безысходно, тоскливо звенеть.

Однажды Луноход брякнул за чаем:

— Чего, Устиныч, жалеешь привозного варенья?

— Это какого такого варенья? — У Верхососова даже побелели скулы.

— Которое она привезла.

— Вот туда! — Верхососов ткнул пальцем впечь. — Туда же, куда и ее поганый портрет. Я сразу разглядел, что она за птица, сразу. — Он рубанул ребром ладони по столу и уставился на нас. — Сволота она, вот кто! На экскурсию, видите ли, приехала. Поглядеть на Чукотку дай рассказать потом подружкам своим, как бесплатно туда слетала. «Приезжайте, Устин Анфимович, поживете, сад у меня, яблочки, малина…» Тьфу! Побежал, сейчас. — Верхососов свел свои кустистые брови в одну линию. На всей его фигуре лежала печать обнаженной тоски, злобы и полного одиночества.

Даже мы с Луноходом не посмели, как обычно, свести разговор на очередную хохму. Мы будто осознали глубину этой тоски, и я подумал, что по-прежнему на смену этой зиме придет весна, что в райцентр приедут новые люди с материка, кто-то поженится, а кто-то разойдется. Только ничего не изменится в жизни егеря Верхососова. Из года в год он будет помаленьку стареть и дичать, может быть, скоро так и умрет однажды и закоченеет в своей остывшей избе.

— Там мне письма-то нет? — впервые спросил как-то Верхососов.

— Нету, Устиныч. Да и кто тебе напишет? Разве из дому?

— Из дому не будет. Это ломоть отрезанный. Вот что, Свистофорыч, на тебе тетрадь, на карандаш. Надумал я Елене отписать про свой отпуск отдыхающий. Заеду, напиши, мимоходом…

Я помусолил химический карандаш и грустно поглядел на линованный тетрадный лист.

Верхососов ткнул пальцем в лист бумаги:

— Пиши, что про город Майкоп слыхал много знатного. А мое озеро Плачущей Гагары обмелело. — Тут он схватил меня за руку. — Это зачеркни. А как-нибудь так заверни, что, мол, мало вы у нас отгостили. Лето у нас сейчас, ягоды…

Верхососов взял лист, посмотрел на него, далеко отстранив от себя:

— Все не так, Свистофорыч. Дай-ка карандаш. — Он достал очки, обстругал карандаш и довольно рьяно застрочил по листу. — Подумаешь, мастер-технолог с завода. Я, брат, тоже не лыком шит. И грамоте моей еще кой-кому учиться да учиться…

Я оторопело смотрел, как красиво и уверенно выстраивались в ряд крупные буквы под рукой моего «неграмотного» егеря. Как знать, может быть, впервые за долгие месяцы одиночества на озере Плачущей Гагары Устин Анфимович вдруг снова почувствовал былую напряженность восприятия окружающего большого мира.

Накануне случилось событие, на первый взгляд малозначащее, даже несколько трагикомическое. Однако на Верхососова оно произвело настолько сильное впечатление, что еще более укрепило в нем мысль о необходимости переустройства своей жизни. А случилось вот что. Проверяя как-то песцовые капканы, Устин Анфимович буквально наткнулся на блестящий продолговатый предмет величиной с коробку из-под домино. Одиночество приучило Верхососова к осторожности. Обойдя дважды странный предмет, он подцепил его лыжной палкой, перевернул. Предмет оказался легким, он состоял из двух дюралевых пластин, из-под которых выглядывали зубчатые колесики, пружина и стрелка — точь-в-точь вынутый из старинных часов-«ходиков» механизм. Егерь посмотрел в предвечернее небо. Предмет мог свалиться лишь оттуда. «И тут покоя нет тундре», — проворчал он, но находку взял. Дома сунул оттаять на печь и забыл.

А среди ночи странный шипящий звук, словно удар бича, разбудил Верхососова. Он резко сел и машинально схватился за карабин, висевший над кроватью. Холодная от пота ладонь нащупала теплую сталь затвора… В избе стояла плотная привычная тишина. Показалось! Но вот что-то тренькнуло, зашипело и часто-часто затикало. Но не так, как часы, а чуждо и угрожающе. Устин Анфимович вспомнил о странной находке, осторожно зажег свечу и опасливо глянул на верхнюю приступку печи — блестящий предмет вроде бы качнулся и пополз. Верхососов, как был в нижнем белье, схватил предмет, толкнул дверь, одним махом проскочил сени и что есть силы закинул его в серое холодное пространство. Однако уснуть не мог, а с рассветом взял лом и, найдя предмет, стал молотить по нему, пока все не смешалось в одно месиво: крошки льда, снег, кусочки блестящего металла. Он отер мокрый лоб и устало поплелся домой.

Под большим секретом Верхососов рассказал эту историю мне и лишь тогда окончательно успокоился, когда я его убедил, что сам нередко находил в тундре подобные штучки от радиометеорологических зондов, запускаемых с научной станции, расположенной в нашем райцентре. Сказав это, не отказал себе в удовольствии пожурить Устиныча: вот, мол, ружейным мастером когда-то был, а в такой фигне не мог разобраться, там же как дважды два — пружина самописца оттаяла и закрутила всю систему.

— Ты мне скажи, Свистофорыч, кто это выдумал про счастье одинокой жизни в природе? — спросил он тогда. — Иной раз читаешь или слушаешь радио — диву даешься, сколько выдумано всякой дребедени: встречать рассветы, беседовать с травами, затопить баньку, чай не спеша дуть с блюдца и прислушиваться к шороху за избяной стеной, пропитанной смолой и еще чем-то. А ведь и я так думал. По радио слова услыхал, что тот человек силен, кто испытает одиночество. Пустые все это слова! Дурь для несмышленых. — Верхососов закурил, пустил густой клуб дыма в потолок. — Я тоже через это сюда эвакуировался. Веришь — нет, вот вы уедете от меня, а я еще неделю словно чумной хожу, все настраиваюсь на одиночество. Только привыкну — опять вы, опять злюсь. Лена женщина обыкновенная. Да разве, скажи, согласится она в этом болотище жить? А уехала — словно вынула из меня что-то.

— Не переживай, Устиныч. Черт с ней, с твоей Леной. Найдется другая. Живи себе, не тужи. Скоро лето, дело веселей пойдет.

— Веселей-то веселей, а ты все же доложи своему верховному командованию, что так, мол, и так, пусть подыскивают другого егеря в заказник. Верхососов сделал свое дело, отстроил дом, а теперь переезжает в райцентр к людям. Скажи им, что старому человеку в одиночестве жить негоже. — Голос Верхососова на мгновение дрогнул, но он крякнул и взял себя в руки. — Все так и скажи. Я тут скоро не только обыкновенной погремушки бояться буду — самого себя…

А через месяц-полтора мы погрузили скарб Верхососова на вездеход, заткнули щеколду избы прутом. Устиныч постоял в сторонке, смахнул слезу. Луноход заботливо прикрыл окна дощатыми щитами, слазил на крышу засунуть в трубу старую шапку. Верхососов удивился заботливости Лунохода, он еще не знал, что у нас в охотинспекции лежало заявление Лунохода с просьбой принять его на место Верхососова. Начальник подписал его, так как желающих больше не оказалось. Но я подумал с грустью и о другом. О том, что Луноход здесь продержится сезон — не более, что за этот сезон слегка одичает и, не дай бог, еще свихнется маленько. Я сам подолгу жил в одиночестве, и каждый раз душа моя корчилась, наполнялась тоской и отчаянием…

Совсем недавно я попал в больницу. Там вся наша палата с благоговением слушала рассказы рыбака-одиночки с глухого верховья реки Канэн.

— Эх вы, калики-моргалики, — говорил он. — В тундру вас надо. Бывало, встанешь, ружьишко за плечи и — пошел, мускулы как у зверя. Пятнадцать верст туда, пятнадцать обратно. Аппетит зверский, сердце точно часы. А вы тут в вашем паршивом городе только инфаркты наживаете.

Умалчивал он лишь об одном: его самого вывезли санрейсом с явными признаками алкогольного психоза.

Отшельники сейчас крайне редки.

…Верхососов, говорят, по-прежнему живет в райцентре, работает столяром. Еще не женился. Луноход до того загадил некогда сверкающий чистотой егерский домик, что летом предпочитал жить в палатке, а к зиме снова ушел в колхоз вездеходчиком. На озеро Плачущей Гагары опять требуется егерь.

Пленник стойбища Оемпак

Летние каникулы заканчивались. Женщины стойбища собирали детей в дорогу, и сегодня они должны быть доставлены в райцентр, где находится большая школа-интернат. С утра ждали вертолет с обещанной муфтой для трактора.

Вертолет появился лишь на исходе дня. Августовское небо уже подернулось медной окалиной уходящего солнца. К ярангам, казалось, подкрадывались темными боками вечерние сопки. Воздух еще только-только настаивался густой синевой, еще дрожала в нем теплая плоть былого дня.

Нарушив тишину, вертолет обдал людей небесным холодом и керосиновой вонью, принял на борт школьников и круто поднялся вверх.

Все это случилось так быстро, что даже привязанные к кольям ездовые псы не успели всласть налаяться, а люди стояли растерянные, лишившись вмиг на всю долгую зиму своих детей. Они почти безучастно смотрели на высадившегося с вертолета долговязого парня в шляпе с прижатыми по краям полями, машинально ожидая традиционного чукотского приветствия «етти» — «я пришел». Но парень молчал, лишь слегка сдвинул на затылок острополую шляпу.

— Етти! — наконец первым поздоровался бригадир Омрувье.

— Здрастьте! — ответил по-русски гость.

Пропустив это «здрастьте», Омрувье спросил что-то по-чукотски.

— Наин, наин, — мотнул головой парень и с любопытством огляделся.

Пастух Векет шагнул вперед и обрадованно закричал:

— Неужели шпрехен зи дойч?

Парень смутился и тихо по-чукотски произнес:

— Коо, не знаю.

Все рассмеялись. Векет вздохнул:

— Жаль, я изучаю немецкий…

Омрувье сказал по-чукотски:

— Все ясно. Интернатовский чукча. Моя дочь тоже забыла многие слова. Странное, однако, пришло время…

Возле ног приезжего поблескивала металлическая штуковина размером с небольшой таз. Муфта. Из-за нее пастухи вот уже третьи сутки топтались возле стойбища Оемпак. Нетронутые кормовые пастбища лежали далеко, за той вон Сторожевой сопкой. Без трактора туда не добраться. Гусеничный транспорт стал основной тягловой силой современного оленеводства. С ним можно уводить стада даже к побережью Ледовитого океана, где нет гнуса. К тракторному грохоту олени привыкли. Но старик Пананто-Тке не скрывал радости, когда стальная машина в очередной раз выходила из строя.

— Глупые! — восклицал он несколько высокопарно. — Для вас эта железка как титька для младенца. Тьфу! Посмотрите на свои ноги — они стали тонкими, как мой посох, руки слабыми, как у старухи. В мое время пастух все нес на себе. Э-эх, сильные люди ходили по тундре! — вздыхал старик и первым лез в сани, чтобы поудобнее устроиться на мягких шкурах.

Гость окончательно пришел в себя, закурил сигарету и с высоты своего роста покровительственно изрек:

— Муфту вам привез, деды. С утра оказываю посильную помощь и — салам алейкум, ауфвидерзейн! В Энмыгране меня ждут.

Сообща муфту подтащили к крайней яранге. Парень согнулся и шагнул внутрь, но согнулся недостаточно — толстая перекладина оказалась как раз на уровне его лба. Этот удар был словно предупреждением излишней самоуверенности и высокомерию.

Хозяйка яранги, старушка Эттыне, простодушно рассмеялась и мудро заключила:

— От русской еды это все. В тундре сила нужна, а не рост. Скоро яранги придется поднимать. — Она слышала разговор у вертолета и сейчас с сожалением глядела на парня, забывшего родной язык.

Кипяток еще с обеда был разлит в большие китайские термосы, но Эттыне все же раздула костер, подвесила на цепь котел с утренним мясом. Подумав, не поленилась отыскать за пологом кем-то оставленную консервную банку с «русским мясом». Пододвинула гостю. А он развязал свой рюкзачок и вынул бутылку дешевого вина «Памир». В ярангу постепенно втиснулось все население стойбища. Векет, пастух средних лет, с потрескавшимися стеклами очков, сказал:

— Я здесь самый молодой, мне сорок стукнуло. Учился на курсах оленеводов в Норильске. А ты откуда к нам приехал?

— В Энмыгране я живу после училища механизации сельского хозяйства. Звать — Ждан.

Векет согласно кивнул:

— Ждали, ждали тебя. Наш тракторист извелся с этой муфтой. Хорошо что новую привез. — Ему хотелось подробнее расспросить парня о его родителях — на Чукотке ведь все в отдаленных или близких родственных связях, но пока не осмелился.

Пананто-Тке, знающий по-русски с десяток слов, высвободил одно ухо из-под малахая, наклонился к Векету и нетерпеливо потребовал:

— Рассказывай!

— Из самой Москвы парняга. Окончил академию. Говорит, с космонавтами знаком, ракеты на заводе строил. Трактор ему разобрать — что Вовке твои часы…

Женщины прыснули в рукава керкеров. Все они знали о выдумках Векета, называли его «балаболкой», но всегда слушали приоткрыв рот — умел Векет рассказывать всякие были и небылицы. Упоминание о Вовке развеселило даже мрачноватую старуху Окконакай, жену Пананто-Тке.

Пятилетний сын бригадира Омрувье, родившийся довольно поздно, от второго брака с Любовью Нутакалянной, однажды стащил у деда ручные часы и с помощью тракторной отвертки и молотка пытался их разобрать. Сейчас он, услышав о часах, мышью юркнул в полог, подлив тем самым масла в огонь общего веселья. Сам Пананто-Тке, зарекшись не верить ни одному слову Векета, был, однако, сбит с толку упоминанием о Москве и космосе.

— Колё мэ-эй! — протянул он как можно равнодушнее, и ни один мускул не дрогнул на его темном, в глубоких складках морщин лице.

Попив чаю здесь, вскоре все разошлись пить чай в другие яранги. Остались Ждан, старушка Эттыне, жена бригадира Люба Нутакалянна и уснувший в пологе Вовка. Гостю выдали пуховое одеяло. Он выбрал место с краю. Эттыне легла с другого, прижав к себе внука. Люба принялась зачем-то разжигать примус, но тут же задула его, поискала что-то в темноте и вдруг заплакала, опустив руки на согнутые колени.

Ждан растерянно смотрел на плачущую чукчанку в приспущенном керкере. Первой мыслью было — разбудить старушку, но та не могла не слышать плач невестки. Ждан подсел к расстроенной женщине. Люба Нутакалянна умолкла, наклонилась в его сторону и неожиданно прошептала: «Скучаю. По старшим детям мужа скучаю».

Ждан понятливо кивнул и лег. Люба, продолжая всхлипывать, завернула колпачки термосов, убрала посуду, вышла из яранги. И сразу, что называется, взвыла во весь голос. Ждана буквально сдуло с постели. Он выскочил из чоттагина — Нутакалянна сидела у входа, слегка раскачиваясь, смотрела в сторону соседних яранг — и выла. Увидев Ждана, Люба взъерошила волосы и прибавила голосу — робким воем сразу же откликнулись псы. Ждан решительно направился к ярангам. Его встретил Векет.

— Ты, парняга, спи, не обращай внимания. Она просто тоскует по детям.

— Успокоили бы как-то…

— Нет-нет, так надо.

— Почему же другие женщины не ревут?

Векет помялся:

— Видишь ли, Люба хорошая жена бригадиру Омрувье. Она плачет… по его детям от первой жены.

— Понятно, — сказал, ничего не поняв, Ждан и поплелся обратно. Его нагнал Омрувье.

— Ратан — хватит, — сказал он жене. Та мгновенно умолкла, принялась деловито хлопотать у костра. Спросонья вдруг заревел Вовка:

— А где-е Танька-а?

— Еще ты тут будешь выть! — погрозила ему пальцем мать. — Сестренка твоя учится читать-писать, грамотным человеком станет. Спи, а то ворона позову…

Вовка умолк. Стойбище окончательно погрузилось в сон. Только чуткие уши верных псов улавливали все движения и шорохи в ночной тундре.

Утром с дежурства вернулись три пастуха. Они подогнали стадо почти вплотную к стойбищу Оемпак.

Олени неторопливо огибали яранги, и рождались звуки, похожие на тихое щелканье кастаньет. Во время ходьбы копытца задних ног оленя соприкасаются с копытцами передних — отсюда это дружное дробное постукиванье, словно горели в костре сухие мелкие ветки. Олени принялись торопливо выстригать ягель.

Тракторист, толстый неповоротливый чукча по прозвищу Вано, уже ковырялся возле трактора. Поодаль сидела белая собака с нежно-розовым носом и разорванным почти надвое ухом. Ждан снял куртку. Подошел Николай Векет:

— Как спалось? Хорошо бы сегодня починить — скоро туманы, дожди пойдут.

— Починим.

— Я одно не пойму, — тракторист оглядел свою машину, — зачем отправлять эту рухлядь в тундру? В Энмыгране есть мастерские, есть механики… Зачем, спрашивается?

Ждан обошел трактор, заглянул в кабину.

— Машина-то новая, ей ходить да ходить, — сказал он, мысленно обругав Вано разгильдяем. Такой запущенности ему еще не приходилось встречать: краска облезла, стекла в дверцах заменяла грязная фанера, подвеска сзади полуотвалилась и уперлась в край гусеницы, буксировочный крюк отсутствовал, вместо него — кусок бруса.

Ждан потрогал вылезшие из сиденья пружины и опять повторил без всякого энтузиазма:

— Машине-то ходить да ходить. Сколько вы на ней работаете?

Вано почесал затылок:

— В ту навигацию совхоз получил. Значит, с того времени.

— Тогда за дело! — Ждан достал из рюкзачка и натянул на себя новенький комбинезон, шляпу сменил на тюбетейку. — Давай ЗИП.

— Чего?

— Ключи.

Вано порылся под сиденьем, достал два торцовых ключа, большие и маленькие плоскогубцы.

— Это все.

Ждан посмотрел на грустное лицо Векета, ничего не сказав, полез в рюкзак, извлек плоский брезентовый пакет, развернул — сверкнули торчащие из кармашков головки разнообразного инструмента.

— Подарок моего учителя, — не удержался он. — Вместе с дипломом вручил. — Тут же спохватился, покраснел, проклиная себя за неуместное хвастовство, и сердито добавил. — Все получили. У нас в училище такая традиция.

— Где это училище? — поинтересовался Векет. — Дай адрес Вано, может, надумает…

Ждан оглядел толстую фигуру тракториста, рассмеялся:

— Не пройдет по возрасту. А училище это в самой Москве.

— Больно надо, — проворчал Вано. — Я никогда не собирался стать трактористом. Оленевод я.

Теперь рассмеялся Векет:

— Пока ты еще оленеед.

Вано добродушно помял ухо:

— А ты, Векет, самый настоящий амтымнэвэтгавыльин, болтун. Пойду хлебну чаю, в горле что-то пересохло. — Он не спеша побрел к ярангам.

— А муфта как же? — растерялся Ждан и сдвинул тюбетейку на самые глаза.

— Давай помогу, — вызвался Векет. — На курсах мы трактор проходили.

Вдвоем они сначала сняли коробку передач, потом закурили.

— Вано я вытянул в тундру, — признался Векет. — В бригаде не хватало пастухов, вот и пристыдил его: мол, ты же рожден тундровиком, а какой-то ерундой занимаешься — он кочегарил в сельской котельной. Говорю, позор на твою бестолковую башку! Долго думал, потом согласился. Говорит, ты прав, Векет, надоела мне эта копоть, буду работать пастухом, пока зубы не вывалятся.

— Почему зубы?

— Такая у него поговорка. Однако не получился из Вано пастух. Омрувье так и сказал: «Ты слишком неповоротлив, и ноги у тебя короткие, бегать за оленем не можешь». Вано чуть не плакал, пошел трактористом, когда прежний заболел. Так и остался. Но и здесь — видишь сам… — Векет умолк. — Я вот посмотрю на нынешнюю молодежь: умные растут, все знают, гоняют по селу на мотоциклах, соображают в магнитофонах, теликах, прыгают, как молодые олени, на танцах, а коснись тундры — не, не загонишь. Отвыкли! Чтобы знать и любить тундру, мало родиться в яранге. Молодых девок совсем не стало в стойбищах — все или в учителя, или в медсестры. А чего, спрашивается, делать парню в стойбище, где одни старухи?

Ждан, деловито осматривая узлы, подтвердил:

— Без девок плохо. Это верно. Без девчат… Так-так, здесь пары болтов не хватает. — Продолжая что-то усердно протирать, он по инерции в песенной форме развил тему, затронутую Векетом: — Без женщин жить нельзя на свете — нет, там-там-та, ра-ра-ра-ра… Погоди, а где же гайка? Выходит, уйна, нету? Вот черт, пассатижами свернул всю резьбу! Без женщин нам никак-никак, без женщин…

Подошел бригадир Омрувье и стал сосредоточенно вслушиваться в смысл слов песни приезжего механика. Внутренне он в общем-то с ним соглашался — без женщин действительно плохо, но зачем же об этом петь вслух. Ушел слегка озадаченный.

Вано попил чай, закурил, размышляя о своей с помощью Векета поломанной судьбе. Вспомнил теплую энмыграновскую кочегарку, друга Шомпола и, неопределенно ругнувшись, направился к ненавистному трактору.

К обеду они сняли старую муфту. Ждан ее придирчиво осмотрел и вынес окончательный диагноз — разгильдяйство! Вано значения этого слова не знал, нона всякий случай кивнул:

— Совершенно верно, механик! Чего они там сидят в поселке, о чем думают — неизвестно, чтоб зубы повываливались изо рта.

— Я эту муфту заберу, — сказал Ждан, пропустив мимо ушей откровенную галиматью тракториста. — Я еще сделаю из нее человека, не я буду!

Вано хихикнул:

— Там… это самое… Шомпол все еще в кочегарке — дружок мой?

— Не, сейчас гальюны в райцентре чистит. Попал на пятнадцать суток по этому делу. — Ждан щелкнул себя по горлу.

— Да-а? — протянул несколько ошарашенный Вано. — Сегодня здесь, завтра… Слушай, может, мне податься в бригаду чумработницей, а? Научусь готовить, обшивать пастухов, за порядком в яранге следить… Как думаешь, директор пойдет мне навстречу?

Ждан жалеючи посмотрел на него:

— Муфту давай ставить, чумработница!

Опять подошел Коля Векет.

— Парень, а ты не желаешь остаться в бригаде? Омрувье интересуется.

Из-под трактора показалось встревоженное лицо механика:

— У вас? Здесь? Не-е. Это, дорогой Коля, будет квалифицироваться как нерациональное использование молодых специалистов. Пока главмех в отпуске, на мне, Коля, вся совхозная техника висит. Что мне эта развалюха? Не. — Тюбетейка Ждана скрылась под трактором. Оттуда донеслось: «Без женщин нам нельзя на свете-те…»

«Ну, заладил», — с досадой подумал Векет и вернулся к ярангам передать слова механика бригадиру.

Омрувье не спеша раскурил трубочку:

— Завтра хорошо бы выйти, телята вес теряют.

— Выйдем. Этот парняга дело знает. Оказывается, он действительно в Москве учился, без трепа, я как чувствовал. Нам бы его…

— Может, оленей подарить, из личных?

Векет горестно хмыкнул:

— Не олени ему нужны — женщина! Слышал, поет: без женщин никак нельзя — и хоть лопни!

— Это я слыхал, — посуровел Омрувье. — Может, действительно не может? У нас кто самая молодая? Хм-хм… выходит, моя жена?

Векет придирчиво оглядел Любу Нутакалянну — та рядом шила кухлянку Вовке.

— Стара, — кратко определил Векет.

— Сам старый! — обиделась Люба. — Поищите, поищите молодую, все равно я самая молодая в стойбище Оемпак.

— Много говоришь, женщина! — свел недовольно брови Омрувье. — Когда мужчины разговаривают, женщина должна помолчать.

— Так было раньше, — огрызнулась Люба. — Сейчас время иное. Вот мне как-то жалуется Алла Кергинто… — Но, поймав сердитый взгляд мужа, умолкла.


После обеда сыпанул дождишко, стремительный, озорной, будто пробежал, разбрызгивая лужи, босоногий мальчишка.

Ждан потрогал висящие в глубине яранги связки амулетов. Старая Эттыне не позволила вынести их на свет. «Надо же, какой любопытный», — проворчала она, вспомнив, что среди прочих предметов есть там и кожаный ремешок ее умершего мужа Пананто. Старик Пананто-Тке приходился ему сродным братом. Чтобы не путать их, и была к имени одного из Панантов приставлена эта отличительная частица Тке.

Гость перебирал черные от времени и жира веточки, когтистые лапки куропаток, черепа мелких хищников. А эта байдарка, вырезанная из древесины, костяной человечек — подлинные образцы национального искусства, каменный окатыш, ловко оплетенный ремнями, пояс с медной бляшкой… Ждан зажмурился, не верилось: ему, современнику космической эпохи, представилась возможность заглянуть в дремучую глубину утра человечества. Сейчас эти амулеты всего лишь память об умерших родственниках, символы старых семейных очагов.

— Неужели в яранге твоих родителей не было амулетов? — поинтересовался Векет. Ему показалось странным, что они вызвали на лице гостя удивление.

— Нет, не было. Я рос не в яранге.

— Тогда скажи свою фамилию.

— Тукай. Ждан Тукай.

— Известное имя на Чукотке. Знатному косторезу оно принадлежит.

— Нет, к нему я как раз не имею никакого отношения.

— Однофамилец, значит. Бывает, — заключил Векет и толкнул в бок задремавшего Вано. — Оленеед, пора за дело. Завтра выходим.

Ждан рассчитывал затемно установить муфту, но все как-то складывалось неудачно: пока проискал недостающие болты и гайки, пока снял старую муфту и разобрал ее, а тут послеобеденный дождик, разговоры. Теперь никак не сходились шлицы. Пананто-Тке сидел возле трактора и слушал странный диалог Вано и приезжего парня:

— Лево.

— Так?

— Так.

— Попал?

— Не-ка.

— Давай снова. Чуть-чуть…

— Попал?

— Не-ка.

— Крутни еще раз. Во-о, во-о…

— Еще?

— Самую малость.

— Эх, проскочил…

— Снова?

Ждан вылез из-под трактора:

— Иди, Вано, спать. Иди, ради бога! Я больше не могу. — Сам подумал: «Да я с ним тут неделю буду возиться. Ладно, утро вечера мудренее». Собрал инструмент, снял комбинезон и направился к стойбищу.

В яранге Омрувье опять было полно гостей. Эттыне переворачивала в кипящем котле куски оленины. Чета Панантов молча восседала в левом «красном» углу для почетных гостей. Вовка возился с белым, похожим на песца, псом. Вано, сидя, дремал. Векет протирал любительскую кинокамеру «Красногорск», а бригадир точил о гальку свой нож. Его жена Люба таскала с улицы проветренные шкуры. Остальные пастухи находились в стаде.

Сытный запах разлился по яранге, когда Эттыне вывалила огромные куски мяса на деревянное блюдо. Тотчас встрепенулся Вано.

— Скажите, братья, что означает слово «разгильдяйство»? — спросил он. — Ни разу не слыхал.

Все задумались.

— Коо, не знаю, — откровенно признался Омрувье и вопросительно поглядел туда, где сидел Ждан.

— Лентяй, значит, — мрачно буркнул механик.

Векет нырнул в полог и появился с огромной книгой в руках.

— Проверим по словарю, я люблю точность. Та-ак… «Развратник, развязать, разгибать»… Ага, вот «Разгильдяй. Нерадивый, небрежный в делах, разболтанный человек». Валюм? Понял?

Вано поскреб затылок:

— Зря ломал голову. Я-то думал, это что-то техническое.

После еды вместо развлечения стали мучить Вовку труднопроизносимыми словами.

— Вовка, скажи «Эйзенхауэр».

Вовка старательно повторял:

— Иссенкаурткен.

Хватаясь за живот, хохотал Векет. Сдержанно улыбалась чета Панантов, смеялись остальные.

— А теперь скажи «дифференциал».

Вовка благоразумно решил более не подвергать свой авторитет насмешкам, лишь смущенно улыбался.

Ждан покрутил «Спидолу», она отозвалась диким треском и воем.

— Не работает, — сказал Омрувье. — Надо менять.

— Починить надо, — поправил Ждан, осматривая транзистор. — Тут полчаса дела.

— Сможешь?

— Говорю же — полчаса дела.

— Тогда очень просим, — сказал Векет. — С этими «Спидолами» вначале один смех был: тундровики, как только кончалось питание батареек, выбрасывали приемники, думая, что кончилось их действие. Заказывали новые.


— Аккумуляторы у тебя в норме? — спросил Ждан Вано, продолжая думать о муфте.

— А как же! — горделиво и слегка обиженно отозвался тракторист. — Лучше зубам выпасть, чем иметь плохое питание, — никакая муфта не поможет, это уж я вам точно говорю.

— Пойдем ставить муфту с подсветкой?

— Ты спятил, механик! Ночь, спать надо.

— Успеем. Пойдем, дорогой! Иначе завтра без меня будешь ставить. Вдруг рано вертолет придет.

— Вертолет? Хм! А обзываться непонятными словами будешь?

— Да, теперь я вижу, что ошибался. Только настоящий механизатор может поступить так, как ты.

— Как?

— Пойти ночью ставить муфту, чтобы утром выйти в рейс, — отчеканил Ждан.

Вано важно оглядел лица сидящих и строго проговорил:

— Я вернусь, братья, утром — выпасть всем моим зубьям! Такая, извините, работа. Чтоб чай был, между прочим, наготове…

Когда они вынырнули из чоттагина, Омрувье сказал:

— Этот парень будет большим человеком. — Потом добавил: — Если, конечно, поработает с нами.

— Может, историями и анекдотами его заговорить? — предложил Векет. — Я могу рассказывать без перерыва три дня и три ночи.

— Без перерыва не надо, — поправил поспешно бригадир. — Иначе пасти оленей некому будет — все стойбище уши развесит.

— Эттыне, Пананто-Тке, — обратился Векет к старикам, — вы много сказок знаете?

— За-бы-ли-и. Некому рассказывать…

— Я могу петь, — сказала Эттыне.

— Хорошо, ты будешь петь.

— А я танцевать умею. Даже грамота от совхоза есть, — вставила горделиво Люба Нутакалянна.

— Танцуй! Танцуй! — Бригадир вздохнул.

Ждан и Вано вернулись на рассвете и сразу завалились спать. А утром полил настоящий ливень.

Вано заважничал пуще прежнего:

— То-то у меня шрам на черепе ныл. Думаю, нет, надо поторопиться с трактором. А ну-ка еще кружечку!

— Ну вот, деды, — повеселел Ждан, — трактор сделан, первым вертолетом — салам алейкум, гуд бай, ариведерчи, как говорится, чао…

Через час или полтора, когда прекратился ливень, чуткое ухо Любы Нутакалянны уловило далекий рокот вертолета.

— Пора? — спросил Векет бригадира.

— Надо, — кивнул тот.

— Чего надо? — спросил Ждан, торопливо укладывая пожитки в рюкзак.

— Сейчас узнаешь, только спокойно, — сказал Векет и, навалившись на механика, ловко прижал его к земле. Омрувье завернул ему руки за спину, связал, потом занялся ногами.

— Только спокойно, — повторил Векет и поправил тюбетейку на ждановской макушке. — Сказки перед сном будешь слушать, оленину есть…

Ждан мудро решил не сопротивляться.

— А не убьете? — поинтересовался он.

— На руках будем носить.

— Э-эх! — вздохнул пленник. — Ну, погодите! Объявлю голодовку, буду орать, сбегу, повешусь и застрелюсь…

— Орать не будешь! — Векет осторожно прикрыл рот Ждану кожаной повязкой.

— Не давит? — заботливо спросил он.

Ждан в ответ замычал, хотел даже всплакнуть, но раздумал. Вдвоем с Омрувье они бережно закатили механика в глубь полога, укутали шкурами.

Пананто-Тке выбил о колено трубку и вышел встречать вертолет.

Летчики заглянули в ярангу.

— Когда же явится их светлость? — Ждан узнал знакомый голос командира вертолета.

Вовка загадочно улыбался и прыгал на одной ноге.

— Марш отсюда! — прикрикнул отец. — Ждан, говорите, когда приедет? Коо… В стаде он, помогает пастухам. Понравилось ему здесь, решил поработать.

Векет поддакнул:

— В Энмыгране, говорит, до смерти все надоело. Я верю.

— Может, к стаду подлететь?

— Ни в коем случае! Олени вмиг разбредутся.

Полог изнутри тряхнуло, скрипнули ременные оттяжки, послышалось сдавленное мычание.

— Кто это там у вас? — спросил один из летчиков.

— Да пастухи с ночи опят — устали…

В ярангу вошел молодой незнакомый парень.

— Вот вам пополнение, — сказал командир. — После школы решил пастухом стать.

— Олег Кергият, — представился юноша.

Летчики дружно посмотрели на часы:

— Время! Вернется механик, скажите, что будем через пару дней.

— Конечно, конечно! — с живостью пообещал Векет. — Прилетайте, всегда рады.

Полог опять тряхнуло. Командир вертолета покосился и вышел. Когда стих гул, Омрувье и Векет выкатили связанного пленника, сняли повязку. Лицо Ждана было мокро от пота, глава недобро вращались.

— Ждан, здоров! — кинулся к нему новый пастух. — Значит, вместе? Вот здорово! А я у рыбаков отработал, теперь сюда.

Механик вытер с губ прилипшие оленьи волосы, глянул на Векета:

— Чтоб на сон не менее двух сказок, понял? Рация в порядке?

— В порядке, в порядке, — услужливо и боязливо пролепетал Вано. — Только… это самое… отсюдова не достает.

— У меня достанет, — сурово пообещал пленник. — Так! Вано, немедленно к трактору, там дел — невпроворот. — Ни на кого не глядя, Ждан нервно развязал рюкзак, взял под мышку пакет с инструментом и вышел из яранги. Но, прежде чем направиться к трактору, зачем-то долго смотрел на горизонт, прислушивался.

— Бывает, что возвращаются, — туманно пояснил он Вано, а сам подумал: «Кто возвращается? Куда? Зачем?»

К вечеру трактор, умытый керосинчиком, протертый и подлатанный, сиял, словно праздничный самовар. Даже удалось выпрямить примятые бока фар. Вставили новехонькие лампочки, извлеченные из недр ждановского рюкзака. Убрали начисто заднюю подвеску, чтобы не цепляла левую гусеницу, обтянули сиденье нерпичьей шкурой, прикрутили дверцы, отладили замки, убрали фанеру…

— Внешний вид машины — лицо водителя, — сказал довольно Ждан и посмотрел на совершенно чумазую физиономию Вано.

Перед сном пленник потребовал обещанных сказок. Векет поудобнее устроился в изголовье гостя, подул в кружку с чаем.

— Страшную историю рассказать или смешную?

— Давай со страшной. — Ждан развалился на шкурах и блаженно пошевелил большими пальцами натруженных ног.


С рассветом все стойбище Оемпак готовилось к последней перекочевке перед забоем. Трое пастухов погнали стадо вперед, остальные загружали сани необходимым: продуктами и снаряжением. Взревел пускач. Ждан сел с Вано в кабину.

Люба Нутакалянна, держа Вовку за руку, слегка всплакнула, заботливо поправила на голове мужа шапку. Она стояла на вершине холма до тех пор, пока трактор и сани с фургончиком не растворились в ярко-рыжем покрове тундры.

Не сиделось Олегу Кергияту. Он часто спрыгивал с саней и куда-то убегал, а то помогал искать брод через речку, удобный объезд вокруг топкого болота, таскал трос, заколачивал «пальцы» гусениц. Еще попутно глотал ягоду, а в конце дня небрежно кинул под ноги сидящим ржавый винчестер.

— Резвится, парняга, — сказал Векет. — Интересно, насколько хватит его прыти?

На берегу Каменной Скользкой речки — так она называлась в переводе на русский язык — решили заночевать. Омрувье достал плоский, очень тяжелый железный чемоданчик — копию выходящих из моды портфелей «дипломат». В нем были уложены «пальцы» тракторных гусениц.

— Ценная вещь в тундре, — сказал бригадир, — лучших кольев для палатки не придумаешь.

После ужина, когда совсем стемнело, Векет, Омрувье и Олег Кергият собрались в ночное дежурство.

— И я с вами, — попросился Ждан. — Хоть живых оленей увижу.

— Как будто никогда не видел, — усомнился Векет.

— Близко ни разу.

— Странно, однако, ты жил…

Они шли гуськом, осторожно нащупывая зыбкие кочки. Омрувье стал тихонько насвистывать.

— Сигнал олешкам, — пояснил Векет. — Мол, свои идут, не волнуйтесь.

Остальные тоже принялись посвистывать. Крайние животные лишь поворачивали в их сторону головы, потом снова бережно опускали их, ища рогами удобные неровности тундры.

— Спичками не чиркайте, — предупредил Омрувье. — Минут тридцать еще будут лежать. Поспим немного и мы. — Сам он замер в позе отдыхающего тундровика: на четвереньках, руки поджаты к груди — чтоб не застудиться, колени подтянуты к животу.

Ночь пронизывает холодом, стыло мерцают крупные чистые звезды. Похрапывает стадо, дожевывая во сне вкусный ягель. Но вот Ждан заметил: от дальнего края отделилась легкая тень, за ней вторая, поменьше.

— Важенка поднялась, следом теленок, — прошептал Векет. — Теперь потянутся соседние.

Зашевелились рога других животных. Из ночи, словно из старого погреба, потянуло грибным ветром. Этот запах сводит с ума оленя — так он любит грибы, по-чукотски «пон-пон». Еще через несколько минут все двухтысячное стадо было на ногах. Ждан подумал о том, как мудро распорядилась природа, создав примерно на каждую полсотню коричневых и пепельных оленей одну совершенно белую особь. В кромешной тьме по этим светлым пятнам пастухи угадывают направление, в котором двигаются животные. Да и сами олени, чтобы не растеряться, очевидно, тоже ориентируются по своим собратьям-альбиносам.

Дикая беготня началась внезапно. Где-то справа зашлепал по лужам Векет и угрожающе заорал: «Э-эк! Э-эк!», добавив, впрочем, по-русски: «Куда вас, окаянные, несет!» Ждан ринулся влево, пытаясь завернуть расползающийся, будто чернильная лужица, темный клин. Издалека раздавался звонкий, еще не окрепший на тундровых ветрах и стужах голос Олега Кергията. Появился обеспокоенный бригадир.

— Так можно все стадо распустить.

Незаметно просочился рассвет: потускнели звезды, проявились, точно на фотографическом отпечатке, очертания далеких сопок. Бледно-зеленым светом зажегся ободок на востоке.

Когда стало совсем светло, обнаружился откол — кусок голов в сто сумел-таки ускользнуть. Он ушел к самому обрыву, где несла свои воды Каменная Скользкая река. За ней поднимались сумрачные фиолетовые горы.

Омрувье вытер потное лицо, сжал губы и задумался. Бригадир пригладил усы и посмотрел на пастухов вопросительно, с легкой улыбкой. Так смотрит учитель на своих питомцев, словно спрашивая: ну, а какое решение примете вы?

Основное стадо рассыпалось по всей громадной сочно-зеленой долине, будто небрежно брошенная пригоршня серых речных камушков. Древняя земная картина, способная вдохновить живописна, но не начинающих пастухов.

— Задача у нас с вами такая, — сказал Омрувье. — Собрать стадо и направить его по широкому руслу вон той пересохшей реки. Сделаем трехкилометровый полукруг и выйдем к палатке. К этому времени олени устанут и расположатся отдыхать на галечнике, а мы в кукулях. Валюм? Понятно?

Ждан с Векетом направились к обрыву. Омрувье затрусил в обход основного стада, к покатым рыжим сопкам, которые, словно магнит, притягивали оленей. Олег остался с северной стороны долины.

За Векетом увязались две оленегонные лаечки. Одна вся белая, вторая — черная. Первую поэтому назвали Рекокальгин — песец, вторую странным именем — Пикки. У Пикки, кстати, была одна особенность. Он страшно любил, когда его пощелкивали ногтем по носу. Пес блаженно жмурил глаза и не отходил. «Балдеет», — в таких случаях говорил Векет.

Оленегонные лаечки еще молодые, с придурью. Их только нынешней весной привезли из Марковского питомника. Псы часто входят в азарт и вместо того чтобы толково и целенаправленно заворачивать крайних оленей, врезаются иной раз с диким лаем в самую гущу. Животные срываются с места и несутся с грациозной стремительностью по маршруту «куда глаза глядят». Пастухи кричат на все лады, созывая своих непутевых помощников, и только тогда восстанавливается прежний порядок.

Векету и Ждану не без труда удалась направить оленей куда следует, их все сносило вбок.

Мощно и яростно вставало белое солнце. Густой пар длинными космами стелился по еще прохладной земле. Небо без единого облачка сулило по-летнему жаркий день. Ждан оперся на кривой посох, зажмурился, медленно втягивая в себя, точно пробуя, чистейший тундровый воздух.

— Нравится? — Векет подставил лицо теплым лучам. — А еще не хотел оставаться.

— Скажи, что труднее — ночное дежурство или дневное?

— Одинаково. Существует поговорка: в летнюю жару пастухам надо гнать стадо с такой скоростью, чтобы выпадающие личинки подкожного овода не могли его нагнать, превратившись в летучих кровососов. Еще испытаешь эту радость, не волнуйся.

— Нынче вряд ли. Завтра будет верталь.

Откуда-то взялся отливающий черным лаком большой ворон. Покружился над пастухами и так же внезапно исчез.

— Раньше старики по полету ворона могли угадывать разные события. Так и говорили: «Ворон на крыльях новость несет». Помню, когда я был маленький, мой дедушка однажды сказал: «С плохой вестью ворон летит». И точно, вскоре узнали, что в соседнем стойбище умер человек.

— Сказки, — заключил Ждан.

— Быль. Сказка другая. Вот послушай. В старину чукчи запрещали малым ребятишкам выходить из яранги, когда становилось темно. Моя мама говорила: «Не ходи, а то ворон спросит». А что опросит, она и сама, наверное, не знала. Однажды, снедаемый любопытством — что же спросит ворон? — я затаился неподалеку от яранги и долго ждал его прилета. Не дождался, вернулся. Говорю: «Мама, а меня ворон спросил». — «Что-о? — удивилась та. — Что же он тебя спросил?» — «Чей ты, сыночек, мальчик?» — «Какомэй! — еще больше удивилась моей выдумке мама. — И что же ты ответил?» — «Я коснулся ворона, и он улетел спать». С тех пор меня перестали вороном пугать.

Часам к восьми стадо наконец успокоилось, расположилось тесным кругом на теплом галечнике. Пастухи мгновенно уснули в своих кукулях. Ждан еще некоторое время во сне продолжал насвистывать, все «пас оленей». Векет захрапел с такой яростью, что даже Омрувье не выдержал, сел, протер глаза и удивленно пробормотал: «Надо же, будто кто волочит по камням пересохшую моржовую шкуру».

Проснувшись, Ждан взял «Спидолу» и залез в фургончик, где умещались нары и узкий столик. Через полчаса округу оглушил слаженный и мощный хор имени Пятницкого.

— Полчаса дела! Я же вам говорил! — силился перекричать транзистор механик. — Кому еще чего починить? Налетай, пока я добрый!

Омрувье поспешно извлек из фанерного чемоданчика, где хранились винтовочные патроны и ракетницы, карманные часы невиданных размеров.

— Сумеешь?

Ждан потряс хронометр, приложил к уху, затем щелкнул крышкой и долго изучал допотопный механизм.

— Эх, отверточку бы сюда потоньше. Ну да не беда, гвоздь расплющим. — Посмотрел на Омрувье. — Все будет антик-марэ, как говорят французы.

Занятый часами, он не услыхал шум вертолета и очень удивился, когда в фургончик втиснулись Омрувье и Векет.

— Будут, сегодня будут. Не мешайте.

— Да мы по другому вопросу, — извиняюще сказал Векет и поднял указательный палец. — Слышишь? Вертолет приближается.

Ждан нехотя отложил винтик.

— Ясно. Опять будете связывать?

— Угу! — мрачно кивнул Векет.

— Только осторожно. Тут теснота такая, не дай бог, винтик потеряем. — Он еще раз оглядел разложенные детальки часового механизма и покорно вытянулся на нарах. — Попадет вам за меня, ей-ей!

— Не попадет. Ты чукча, значит, должен помогать своим братьям по тундре, — веско заключил Омрувье. — Там, в Энмыгране, своих бездельников хватает…

Ждан хотел возразить, внести, так сказать, одну важную поправку в рассуждения бригадира, но Векет уже связывал узелки кляпа.

Командир вертолета сразу к Омрувье:

— Где этот пацан? Приказ директора — немедленно доставить! В стойбище сказали, что ушел с вами. Так где же он?

— Ждан? — переспросил бригадир. — А-а, Ждан. Так он ушел с пастухами искать отколовшихся олешек. Может, к утру будет. Или, на худой конец, к вечеру…

— В какую сторону ушел?

Бригадир развел руками:

— Коо, не знаю.

— Передайте ему, что выговор уже на доске приказов. Я больше гоняться за ним не буду. Все!

Ждан потер затекшие руки.

— Хватит! Хва-тит! Завтра ставлю антенну повыше, сам все объясню директору. Тащите сюда свет. Я пока лежал, понял секрет этого дореволюционного «велосипеда». Через полчаса будет вам «тик-так».

Омрувье предупредил:

— Утром снимаемся. Поведем стадо вон к той Сторожевой сопке.

— Почему Сторожевой?

— В старину, когда случались войны, на ней сидели наблюдатели, предупреждали о появлении неприятеля.

Уже с наступлением темноты в палатку неожиданно ворвался пляшущий Ждан. На вытянутой руке он держал за кончик цепочки бригадировы часы.

— Павел Буре! Поставщик двора его императорского величества!

Омрувье ни одного из этих слов не понял, с недоверием поднес хронометр к уху. Широкая довольная улыбка расползлась по его лицу.

— Надо же, лет десять молчали. Погоди-ка, — он снял с пояса нож и протянул Ждану, — твой. Носи.

Ждан с восторгом потрогал массивную рукоятку.

— Из мамонтовой кости, — сказал Векет. — Я этот нож два года выпрашивал. Ты везучий… Ну, нам пора на дежурство. Ты пойдешь или Вано?

Вано недовольно закряхтел в углу, пробормотав что-то насчет застарелого радикулита.

— Пойду я, — сказал Ждан. — А то еще назовете оленеедом.

Векет рассказал дневной сон. Будто привиделся ему повисший над головой маленький самолетик. Колеса его почему-то были повернуты поперек хода. «Как же он садиться будет?» — подумал Векет и попытался выправить колесики, но те снова становились на свое место, словно были на пружинах.

— Что интересно, — добавил Векет, — сквозь иллюминаторы я видел пассажиров, видел, как стюардесса разносит питье. А в одной женщине вдруг узнал свою жену Софью. Наверное, скучает…

— Ветер переменится, это точно, — разгадал сон Омрувье. — Или снег пойдет.

— Не, снег, это когда снится голая женщина, — возразил Векет. — В ту летовку так было. А вот еще моя бабушка всегда говорила…

— Векет, продолжи свои сказки про бабушку в стаде, — перебил его бригадир. — Опять уши все поразвесили. Пора!

Исход дня подарил им редкий по красоте закат. Чтобы рассмотреть его, Ждан и Векет поднялись на вершину невысокой сопки.

Между двумя уже совершенно темными дальними горами, словно в мартеновском ковше, лежал остывающий золотой слиток. Вот он, ослепительно-соломенный, подернулся на глазах багровым оттенком, изнутри загустел и в следующую секунду оплавился у краев темно-зеленой окалиной. Точно такой окалиной подернуты плоские камни на вершине сопки, словно кто раскидывал куски старой окислившейся меди. На густо-синем небе с противоположной стороны возник бледноватый, еще такой немощный диск луны.

Стадо внизу угадывалось большим темным пятном. Совсем близко вдруг бесшумно скользнула короткая тень. Собака?

— Волк, — сказал Векет. — Послушай историю про хитрость. Это было ранней весной. Бредет по тундре волк, видит — ворон с горки катается. «Я тоже хочу. Разреши мне покататься?» — «Нельзя, — отвечает ворон, — видишь внизу ручей? Мне он не страшен, а ты утонешь». Не послушался волк, скатился и упал в воду. Сам выбраться не может, просит ворона: «Ворон, ворон, спаси меня». — «Я тебя предупреждал, теперь выбирайся сам». — «Спаси, милый ворон! Я тебе своих оленей отдам». — «Не надо мне твоих оленей, у меня свои есть». — «Спаси, родимый, я тебе свою жену отдам». Ворон призадумался, жены у него, не было. Спас он волка. Вечером, как условились, волк приводит жену. Ночью, когда ворон стал ее ласкать, она растаяла, так как была слеплена из снега. Вот так. Ну, пошли вниз.


Весь следующий день пастухи снова тряслись на санях. Олег Кергият бежал рядом.

— Ноги тренирую, — пояснил он, — в интернате совсем ослабли.

— Думается мне, из этого парня толк будет, — решил вслух Векет. — Значит, еще один пастух родился. Это хорошо!

Как только остановились на ночлег, Ждан срочно занялся антенной к рации: сбил крест-накрест два бруска, набил гвоздей, обмотал их изоляционной лентой, начал подыскивать нужную проволоку. Бригадир с Вано отцепили сани и уехали на тракторе. Векет сказал, что утром вернутся — дела, мол, какие-то в соседней бригаде, которая летует западнее Сторожевой сопки.

Ночное дежурство прошло обычно. Проснулся от близкого грохота трактора. Распахнулась дверца.

— Выходи, Ждан! — радостно провозгласил Омрувье. — Приехали!

Ждан недовольно натянул на голову оленью шкуру: «Подумаешь, радость великая — приехали! Будто год не виделись»…

— Выходи, выходи! Знакомиться надо…

Ждан нехотя слез, яростно поскреб немытую голову, так же яростно зевнул — и замер с полуоткрытым ртом. За стенкой явно слышался девичий голосок. Он метнулся к выходу.

— Вот! — страшно довольный, бригадир подталкивал стоящую рядом черноволосую девушку с опущенными ресницами.

— Аня ее звать! Аня Чайвун! — кричал возбужденно бригадир. — У нее семь сестер и два брата. Мать была самой красивой в Энмыгране. Теперь все дети самые красивые. Видишь? С трудом отдали…

Аня еще пуще покраснела и опустила глаза, пролепетав:

— Какой вы, дядя…

— Ну знакомьтесь, знакомьтесь. Не буду мешать. — Омрувье отошел к палатке.

— Надолго к нам? — спросил Ждан, чтобы как-то начать разговор.

Девушка пожала плечами и впервые с любопытством посмотрела на Ждана.

— Вы правда в Москве учились?

— Правда.

— Расскажите о Москве. Я еще там не была.

— Сразу и не расскажешь — Москва большая. Да что же мы стоим, садитесь хоть сюда.

Девушка высвободила из-под капюшона куртки тяжелые смоляные волосы, присела на край саней.

— Я тоже поеду учиться в Москву. Год мы всем классом решили поработать в тундре. Но потом все равно уеду, я ведь хочу стать археологом и обязательно учиться в МГУ.

— А вы в каком сейчас классе?

— Уже десятилетку закончила.

Сзади незаметно подкрался Олег Кергият, накинул на голову девушки капюшон. Аня ойкнула и стала отчаянно вырываться. Оглянулась:

— Олег? Ты тоже здесь?

— Вместе школу кончали, — радостно произнес юноша. — Наша слава и гордость!

Со стороны палатки раздался строгий голос Омрувье:

— Олег, а ну быстро сюда!

Они снова остались вдвоем.

— Так вы к нам надолго?

— Не знаю. Дядя сказал, что я нужна здесь. Они так ругались с нашим бригадиром — жуть! Не хотели отпускать… А что мне у вас делать?

Ждан пожал плечами:

— Мы вроде бы управляемся. Может, еду готовить? Так это не проблема.

— Все равно я рада. Там надоело — одни старики… Ворчат только. Давайте я зашью вашу куртку, разве можно так ходить?

Ждан забыл об антенне и целый час слонялся между палаткой и санями. Омрувье с Векетом перемигивались, загадочно улыбались.

— Теперь его отсюда целая эскадра не вывезет, — решил вслух Векет.

— Не знаю, не знаю. Ты… это, забрось-ка подальше антенну…

Обедали на вольном воздухе. Ждан сидел в заштопанной куртке, имел вид серьезный и важный. С расстановкой и веско говорил о вверенной ему совхозной технике, вспомнил Москву и училище. Как обычно, в оставленную кастрюлю тотчас ткнулись мордами псы, дружно зачавкали. Раньше на это никто не обращал внимания, да и Векет сразу всех заверил, что накануне рикорином выводил у псов каких-то микробов. «А так у них ничего не может быть, — равнодушно заключил он. — Чистейшие организмы тундры! Это люди травят себя никотином и алкоголем…» Псы вылизывали кастрюлю до алюминиевого блеска.

Однако сейчас Ждан неожиданно для всех рявкнул: «Э-эк! Эк!» Псы замерли, но морды от кастрюли не подняли.

— Чего ты? — искренне удивился Векет.

— Гигиена, — односложно ответил, смутившись, Ждан и посмотрел на Аню.

— Одичали вы совсем. Ждан прав.

Омрувье тут же трахнул посохом по кастрюле — псы отскочили и сели невдалеке, облизываясь.

— Гигиена, — согласился бригадир. — Я об этом и не подумал.

После обеда с таинственным видом куда-то заспешил Олег Кергият.

— Не пойму, куда он все время исчезает, — сказал Векет. — Вано, ты не знаешь?

Вано сквозь дремоту пробормотал что-то невнятное. Омрувье, посмотрев на лежащего тракториста, задумчиво произнес:

— Я только благодаря Вано уяснил смысл слова «лентяй». На нашем языке звучит точнее: «Человек, постоянно греющий свои бока».

Все рассмеялись.

— Может, побиноклим? — предложила Аня Ждану.

— Что? — не понял механик.

— Ну, побиноклим. С этой сопки, наверное, хорошо биноклить.

Векет услужливо протянул свой бинокль.

— Не потеряйте. В первый год после армии я потерял восемь штук. Потом перерыв был…

Ждан взял карабин.

На вершине Сторожевой сопки они увидели сложенный каменный барьер. Краснел мох, росла трава, похожая на овес.

— Ой! — воскликнула Аня. — Смотри!

У ног Ждан разглядел вросшую в мох деревянную чашу. Возле проросшего стебелька белели остатки яичной скорлупы.

— Гнездо! — прошептала девушка.

Чаша не хотела расставаться со своим кусочком земли, с которым она срасталась, быть может, не один десяток лет. Ждан осторожно поднял находку. Чаша была вырезана не то из корня, не то из крупного сучка дерева. По ободку вился неясный орнамент, сохранилась часть удобной ручки. Чашу скорее следовало бы назвать ковшом.

— Наверное, кто-то приносил воду, — предположила Аня. — Может быть, раненому воину.

Ждал понюхал ковш, словно собираясь испить из него водицы. Пахло сырым мхом и вечностью.

— Возьмем в школьный музей? У меня есть старинное копье, стрелы…

Лежа рядом, они долго рассматривали в бинокль простирающийся перед ними огромный мир гор, озер и рек. Это напоминало воздушное путешествие. Сизые изгибы гор, зубчатые силуэты каменных останцев, похожих на башни средневековых замков, колышущихся в зыбких потоках воздуха, далекие долины и мрачные ущелья.

— Красота! — восхищенно проговорил Ждан, передавая бинокль девушке. — Никогда не думал, что здесь так прекрасно.

— Ой, смотри, кого вижу! — вскрикнула Аня, не отнимая бинокль от глаз. — Это же Олег! Как интересно… На, смотри.

Почти вплотную Ждан увидел сосредоточенное лицо Олега. Сидя, он привязывал к ногам большие плоские камни. Потом встал, потоптался на месте, тяжело побежал по кругу.

— Неужто свихнулся?

Аня рассмеялась:

— Это древний способ тренировать ноги. Человек потом бежит по тундре словно олень. Но! — Аня подняла палец. — Этого никто не должен видеть. Иначе засмеют.

Олег все кружил и кружил с камнями на ногах.

— Теперь понятно, почему он все время бежит впереди трактора. Мне тоже надо потренироваться. — Ждан посмотрел в близкие иссиня-черные глаза девушки и снова поразился их таинственной красоте.

Внизу у палатки Омрувье с Векетом смотрели на Сторожевую сопку и высказывали всякие предположения.

— Думаю, не придется больше связывать парня.

— Хорошо бы после летовки, вернее, после забоя, отгрохать свадьбу на весь Энмыгран. Мы с Софьей, пожалуй, им пуховое одеяло подарим. Под пуховичком, говорят, близнецы рождаются…

— А я, так и быть, выделю оленей, помогу новую ярангу в нашем стойбище поставить.

— Как бы не так! Будут они, интернатские, жить в твоей яранге.

Омрувье досадливо сплюнул:

— Надо — дом построим. Я хочу, чтобы парень снова полюбил тундру, чтобы в моем стойбище семья молодая появилась, чтобы старики с внуками возились… Дети — это радость и жизнь стойбища!

— Иная сейчас жизнь, Омрувье. Правильно твоя Люба говорит. Вон в космос забрались, к нашим умершим предкам… А ты про ярангу, тундру…

— Тогда к чему все это? — бригадир показал на Сторожевую сопку, махнул рукой и, расстроенный, полез в палатку, где заливисто похрапывал бывший энмыграновский кочегар, а ныне неудавшийся пастух и тракторист Иван Како, по прозвищу Вано.


Ане выделили фургончик. Она повесила на гвоздь зеркальце, проветрила шкуры, навела порядок и чистоту. Когда стемнело, достала из чемоданчика и подвесила к потолку электрический фонарик, раскрыла справочник для поступающих в вузы.

Всю ночь опять моросил тихий дождь.

— Сезон осенних дождей, — сказал Векет, устраиваясь на четвереньках подремать.

— Скоро соберемся в Энмыгране, попьем водочки, отдохнем — и снова в тундру. Как тебе Аня? — спросил он Ждана.

— Мировая девчонка. Шик-модерн!

Такое сравнение Векету не понравилось.

— Однажды девочка нашла красивую каменную чашку. Мать предупредила — никому не показывай! Девочка не послушалась, стала всем хвастаться. Чашка не выдержала, разбилась на мелкие кусочки.

— Мораль сей басни ясна, — буркнул Ждан, — я и не хвастаюсь, просто у нас так в училище говорят. Давай лучше про мамонтовые бивни расскажи, обещал ведь.

— Про бивни так про бивни. Ну, слушай. В далекую старину зимой на льду большого озера пастухи обнаружили два торчащих заостренных пня. Принялись спиливать, думая, что это дерево. Старуха, сидевшая на последней нарте аргиша, запротестовала и увела подальше на берег своих близких родственников. Люди продолжали пилить. Вдруг под ногами что-то заворочалось, лед треснул и показалась громадная волосатая туша. Люди попадали в полынью и утонули.

После паузы Векет продолжил:

— В ту пору, я думаю, по каким-то религиозным соображениям нельзя было спиливать торчащие из вечной мерзлоты мамонтовые бивни. Поэтому их сейчас нередко можно увидеть в глухих уголках тундры. Я вот совсем недавно нашел кусок кости. Вырезал две ложки — одну себе, вторую подарил Вовке. Дал Пананто-Тке; он смастерил инетричгин — иглу для развязывания нартовых ремней. В преданиях мамонтовая кость приносила удачу. Как-то один чукча проиграл в карты все свое состояние и жен. Живет один, плачет. И вот во сне к нему приходит добрый дух Келе. Говорит: «Пойди туда-то и возьми мамонтовую кость. Сыграй на нее, но лишнего не бери». Так чукча отыграл все свое.

Лежащие рядом псы неопределенно тявкнули. Потом враз поднялись и с лаем бросились в темноту. Застукали рогами олени. Тревожно всхрапывая, поднялось все стадо. Омрувье расчехлил карабин.

— Волк или медведь, — сказал он. — Обходите стадо, живее!

Псы, однако, вернулись. Поскуливая, ткнулись мордами в колени пастухов. Скоро успокоилось уставшее за день стадо. Векет тоже прилег.


Первыми, как обычно, поднялись мамаши-важенки. Подросшие телята с такой силой тыкали их под живот, что у иных зад подлетал высоко над землей. Молодые бычки схватывались между собой, пробуя на крепость свои еще слабые рожки.

Омрувье метнул чаат и подтянул к себе упиравшуюся всеми четырьмя ногами важенку. Вывернул и прижал к земле рога — олениха упала на бок. В густом фиолетовом глазе, как в объективе фотоаппарата, отразился закругленный мир. Векет схватился за лодыжки задних ног, бригадир легонько ткнул кулаком важенку в сосцы, наклонился.

— Уже мало, — сказал он, утирая губы. — Телята подросли, отвыкают от материнского молока. Это хорошо. Ждан, попробуй.

Он почувствовал на языке теплоту густого молока.

— Вот теперь ты настоящий пастух, — сказал Омрувье. — Попьешь еще горячей крови, отведаешь панты, тогда никакая хворь не возьмет.

После дежурства Ждан тихонько приоткрыл дверцу фургона. Девушка еще спала, высунув из-под одеяла лишь кончик носа. Ждан прикрыл дверь и сразу вспомнил о рации. Всем станом принялись искать заготовку антенны.

— Я же помню, что сюда клал, — твердил обиженно механик. — Знаю, это все ваши шуточки. Ну, погодите! Мне ничего не стоит выйти отсюда на райцентр или округ.

Спать он не лег, а рьяно взялся за дело. Но тут пастухи быстро свернули палатку, и трактор двинулся на новые пастбища.

Вечером Ждан установил на шесте громоздкое сооружение из палок и проволоки, в условленный час надел наушники. Оленеводы собрались возле кабины трактора.

— Не достанет, зубы изо рта! — сказал Вано. — Обычно в бригадах тракторист является и радистом.

— УВИ-5! УВИ-5! Я — РД-2. Как слышите? — Ждан послушал, снял наушники и приложил к уху Вано.

— Странно, — захлопал глазами Вано. — Никогда отсюда не доходили эти… как их?.. радиоволны.

Омрувье долго кричал и доказывал что-то про Сторожевую сопку, Каменную Скользкую речку. Потом слушал, кивая головой.

— Да, он с нами. Помог здорово, заслуживает только похвалы. На, говори, — он передал наушники Ждану.

— Вы почему, товарищ Тукай, застряли? Помощь — это, конечно, хорошо, но и здесь технику к зиме надо готовить. У нас проливные дожди, туман. Вам всем пора возвращаться в стойбище. Сообщите о прибытии — вездеход пришлем.

— Возвращаться велено, — передал слова директора Ждан.

— Слышал. Завтра обогнем сопку и будем возвращаться другой долиной, там пастбища отличные.

Но прошло еще пять дней, прежде чем они смогли подойти к родному стойбищу Оемпак.

Ливень их все же прихватил, а последние сутки они продвигались в сплошном тумане. Пастухи вконец вымотались, следя за стадом. Несколько суток подряд не спал Вано, чудом преодолевая вздувшиеся реки и топкие озера. Ждан сильно простудился и отлеживался в фургончике, глотая подряд все таблетки, обнаруженные в походной аптечке. Аня поила его горячим отваром из приозерного трилистника, заменявшего чукчам в старину чай. Ночью она согревала его дрожащее тело своим молодым и горячим.

Все население стойбища Оемпак собралось на бугре в ожидании оленеводов. Псы Рекокальгин и Пикки поспешили первыми сообщить радостную весть, а привязанные ездовые собаки подняли настоящий гвалт.

Люба Нутакалянна обняла Аню. Пананто-Тке хлопотал возле саней. На корточках сидели и улыбались старушки Окконакай и Эттыне.

Ждан доплелся до яранги и сразу залег в полог. Скоро и чай согрелся, чоттагин наполнился мясным духом. Женщины без умолку тараторили по-чукотски, спеша сообщить разные новости, расспросить о летовке. Мужчины сдержанно отвечали, обмякшие и разомлевшие от домашнего тепла и внимания.

— Ты мне переводи, — попросил Ждан Аню. — Вот сейчас что Эттыне сказала псу?

— Она сказала: «Подавишься, пес, костью». А теперь о том, что под ногами разбросано много вещей.

— А Окконакай почему смотрит на меня и ворчит?

Аня помялась:

— Она сказала тебе, что если ты будешь болеть, то помрешь. Болеть нельзя.

Заболеть и не выйти из яранги в старые времена было бедой для всего стойбища. Особенно во время перекочевок. Это сейчас чуть что — санрейс.

Окконакай опять сурово глянула на механика. Поднялась, отцепила большой котел с мясом, подвесила поменьше. Плеснула туда оленьей крови, из темных углов яранги достала пучки каких-то трав, отщипнула от каждого — и тоже в котел. Затем нарезала тонкими ломтиками печень, перемешала с медвежьим жиром. Когда варево закипело, сразу сняла.

Ждан, морщась, выпил невкусную густую массу. Аня укутала его пуховым одеялом, и он начал сразу потеть. Ночью несколько раз просыпался, чувствуя на лбу прохладную руку девушки.

Утро принесло легкость и радость выздоровления.

У костра сидела Люба Нутакалянна и вплетала в косички нить с разноцветными бусинками. Потом она начнет прибирать свое жилище, вытряхивать шкуры, а после завтрака сядет за шитье. Тут она запоет мягким грудным голосом. Эттыне, довольная, тоже займется чем-нибудь по хозяйству. Хорошо у нее на душе: Вовка здоров, а веселая невестка в доме — и сыну радость, и свекрови.

Люба вплела бисер, уложила косички, достала новые торбаса. Одну пару протянула мужу, вторую — Ждану.

— Пока вас не было — шила. Носите и вспоминайте добрым словом Нутакалянну. Больше никто вам так не сошьет.

Ждан обратил внимание, что сегодня все стойбище Оемпак нарядилось в красивые одежды. Даже Вовка щеголял в белоснежной кухляночке, подпоясанный ремешком, на котором болтался настоящий нож, ложка из мамонтовой кости и древняя праща. Эти «рогатки», впрочем, и сейчас можно увидеть у иных пастухов. В былые времена из пращи убивали утку или гуся. В наши дни ей можно разве что отпугнуть крупного хищника. Круглый камень, пущенный из пращи, рождает характерный свистящий звук.

Нашелся и Ане нарядный керкер.

— Сегодня праздник будет, — сказала она. — Окончание летовки.

Пастухи подогнали стадо к стойбищу, заарканили крупного оленя. Омрувье отошел в сторону с копьем, снял шапку и некоторое время смотрел на восток, беззвучно шевеля губами. Затем он подошел к пойманному оленю, примерился и аккуратно ткнул его под левый бок, в сердце. Предсмертная дрожь пронзила тело животного — оно рухнуло на землю. Женщины подняли оленя, положили под него зеленые ветки ивняка. Старуха Окконакай плеснула на тушу водой из кружки.

Эттыне принялась готовить праздничную чукотскую кашу, сдабривая ее непереваренной травой из желудка оленя. Это кушанье придаст силы участникам предстоящих соревнований. Но прежде она по древней традиции добыла огонь трением. От предложенной Жданом бензиновой зажигалки наотрез отказалась.

Перед ярангой разложили призы: мешок с нерпичьим жиром, красивую шкуру пестрого оленя, лисий воротник. Эттыне вынесла котел с кашей. Первым сунул свою ложку маленький Вовка. Бабушка подала внуку кэпрольгин — посох удачи с родовой меховой полоской, украшенной бусинками. Вовка побежал к соседнему озерцу. За ним отец и мать, старая Эттыне. Они смешно расставляли ноги, делая вид, что никак не могут догнать малыша. Вовка пришел первым, и ему под дружные возгласы был вручен главный приз — шкура оленя. Страшно довольный, он поволок ее в свою ярангу.

Взрослые бежали по воем правилам — от сопки и назад. Олег Кергият ринулся с такой скоростью, что остальные участники забега от удивления даже приостановились, — эй, куда же ты? — но, спохватившись, рьяно припустили за молодым пастухом. Олегу достался медвежий жир. Вторым пришел Ждан, и Аня вручила лисий воротник. Николай Векет стрекотал кинокамерой.

Весь день бесконечной рекой лился ароматный чай, котлы пополнялись свежей олениной, рокотал, не умолкая, бубен в руках старого Пананто-Тке.

Ждан и Аня вышли побродить по ночной тундре. Яранги лежали полукругом, точно свернувшиеся большие животные.

— Завтра должен быть вездеход, — сказал Ждан. — Ты поедешь со мной?

— Еще нет, — ответила тихо Аня. В ее голосе звучала грусть. — Меня ждут в моей бригаде.

— Когда мы встретимся?

Аня приблизила лицо к лицу юноши:

— Ты не хочешь… к нам приехать? У нас тоже… трактор есть…

Ждан привлек к себе девушку.

— Может быть… Может быть, директор разрешит сразу или спустя несколько дней.


Долго в этот день не мог заснуть Векет.

— Я ведь тоже соскучился по Софье. Подрастут ребятишки, опять возьму ее в тундру. Ну а вы, молодые, до чего договорились?

— Он — в Энмыгран, я — в бригаду свою, — быстро отозвалась, словно жалуясь, Аня.

— Вот как. Мне сейчас пришла на память одна притча. Осенью, когда улетают журавли, каждый из них берет под крыло пассажира — маленькую пичужку. Ведь ей трудно самой добираться до теплых стран. Однажды всей стае почему-то плохо было лететь. Сели отдохнуть и тут обнаружили, что молодой журавль забыл взять меньшую сестричку. Вожак повернул стаю назад, и они вскоре увидели одиноко сидящую на берегу замерзающего озера маленькую птичку. Взял ее журавль под свое крыло, и тогда вея долгая дорога показалась им легкой и быстрой.

…Вездеход заметили еще задолго до того, как услышали его рокот. Он медленно полз с увала на увал, то исчезая, то снова выныривая.

— Через полчаса подойдет, — сказал Омрувье.

Ждан, стараясь ни на кого не глядеть, молча завязывал рюкзак. В ярангу вошли и расселись тундровики. Отвернулась Аня. Омрувье с мрачным видом перебирал чаат, потом решительно откашлялся:

— Послушай, парень. Мы здесь собрались, чтобы услышать твое окончательное решение. Ты родился чукчей, твои деды выросли и прожили жизнь в тундре. Ты стал хорошим механиком. Механики сейчас нужны здесь. Почему все люди с дипломами живут в Энмыгране? Мы стареем и скоро умрем. Кто нас заменит? Пусть тогда оленей будет меньше.

Ждан потрогал рукоятку подаренного ножа, прерывисто вздохнул:

— Моя фамилия Тукай. Но… но я не чукча. Эту фамилию носят многие мои земляки в Татарии. Я татарин. У вас совсем недавно, после училища. Но, мне кажется, я успел полюбить… — он посмотрел на Аню, — успел полюбить вашу землю и людей, живущих на этой земле…

Молчание нарушил протяжный возглас Омрувье:

— Колёма-э-й!

— Какомэй! — выдохнула Люба Нутакалянна. — Совсем лицо наше, чукотское…

Рядом послышался надрывный гул вездехода. Но никто не поднялся, чтобы его встретить, потому что никто не знал, какое решение примет этот черноволосый юноша, так похожий на людей Севера.

Трагедия Антона Коржа

Я замерз в торосах Северного Ледовитого океана. Смерть настигла меня где-то между мысом Столетия и Гродековской лагуной, километрах в трех от избы. Но если бы я даже знал об этих несчастных километрах, все равно было уже слишком поздно…

Мне казалось, берег находится справа, на самом деле я уползал все дальше в океан. А там, куда с такой надеждой и отчаянием был устремлен мой гаснущий взор, ближайшей землей была ледяная Гренландия. По прямой через Северный полюс это две тысячи семьсот километров. Если вовремя свернуть вправо, то путь можно сократить на триста километров и попасть в южную оконечность канадского острова Элсмир, а точнее, в населенный пункт Аперт, где есть люди и горячая еда.

Так я растратил последние силы на преодоление нескольких десятков метров из тех почти трех тысяч километров, и лишь когда во мне отключилось сознание, только тогда мое тело само по себе повернуло в нужную сторону, но, повторяю, было уже поздно…

Меня хватились через тридцать семь дней. Акулов искал вдоль путика, а я лежал совсем в другой стороне, уже намертво прихваченный ко льду и снегу. Меня грызли песцы, которых я, не успел поймать. Летом останки моего тела смешались с морской водой и дойным илом, в котором моржи добывают рачков и моллюсков, К осени я окончательно перестал существовать, растворившись, как миллиарды людей до меня, в земной поверхности нашей планеты.


Затея моя чуть не сорвалась в самом начале. Эскимос Кивьяна неожиданно слег на операцию, и Акулов ни за что не хотел отпускать меня одного на мыс Столетия. Тогда я подошел к круглой печи в его кабинете, поднял кочергу и связал ее в узел. Акулов смотрел на меня восхищенно, с полуоткрытым ртом, затем потрогал узел и уставился в окно.

— Тундру знаешь? — спросил он после паузы.

— А то! — хвастливо воскликнул я. — Наш прииск, между прочим, тоже расположен в арктической зоне. Дома не сидел, баловался песцами…

Я так думаю: все равно Акулову некуда было деться, начинался промысловый сезон, а в отделении совхоза, как всегда, не хватало штатных охотников. Я же без дела болтался в островном поселке десятый день, и с этим нельзя было не считаться — лишняя пара крепких рук здесь на вес золота. А у меня ко всему еще было желание и умение добиваться своего.

Так я стал промысловиком на один сезон.

Вторая загвоздка вышла с кладовщицей. Новые карабины еще не прислали с материка, а меходежды на мой двухметровый рост просто не оказалось, зато она пыталась сбыть кучу всяких дорогостоящих вещей: «Спидолу», 12-кратный бинокль, спальник на гагачьем пуху, «пятизарядку», газовую плиту и даже мотонарты «Буран». А я не то что «Буран», я отказался даже от консервированного румынского клубничного компота, чем сильно оскорбил профессиональную гордость кладовщицы. Я не взял ни сливочного масла, ни тушенки — меня нисколько не волновали совхозные неликвиды, — а приобрел лишь самое необходимое: сотню капканов «нулевки», двадцать пачек чая, три банки сухих дрожжей, мешок муки, пару дюжин свечей, спички…

— Сахар? Концентраты? Оленье мясо?

— Обойдусь, — обронил я равнодушно.

— Всю зиму? С этим? — Кладовщица подозрительно смотрела на меня, словно я был помешанный.

— Надо уметь обходиться малым.

— Если вы надеетесь на частые приезды…

— Я знаю, мыс Столетия у черта на куличках. Моржатины там много?

— От Эплерекаев, царство им небесное, еще остались запасы. Только вы эту моржатину есть не сможете. — Она неожиданно захлопнула амбарную книгу и вынула беломорину: — Черт-те что! Эти приезжие морочат только голову. До вас, молодой человек, не один вот такой же отпускник, как вы, пытал у нас счастье…

— Меня они не интересуют, — поспешно перебил я, чтобы еще раз не услышать всем известные истории о любителях легкой наживы. Я не имел права, позволять себе сомневаться в затеянном мною и тысячу раз продуманном предприятии.

Кивьяна рассказал, где лежит старая двустволка Эплерекая (сам он вместе с женой утонул прошлым летом на моржовой охоте), где соль; кое-какие продукты, оленьи шкуры. А вот «Спидолы», бинокля, хорошего охотничьего ножа у меня действительно не было, как не было ни масла, ни этого… как его?.. клубничного компота или варенья. Я не мог допустить лишней траты денег, мне был дорог каждый рубль и каждая копейка.

Упряжку из четырех собак также дал Кивьяна. Он обещал приехать к середине промыслового сезона. Так он думал, а врач мне прямо сказал, что старику предстоит еще обязательное послеоперационное лечение, потом санаторий и вернется на остров он не ранее весны. Признаться, меня это даже обрадовало. Нет, я желаю Кивьяне здоровья и всех мирских благ, однако второй человек, да еще в середине промыслового сезона, мне был нежелателен. Как там ни говори, а по-человечески я обязан поделиться с ним добытыми шкурками. Ведь это он, Кивьяна, с осени не поленился — развез вдоль путика приманку, дал мне своих собак и все, что находилось в избе Эплерекаев, — пожалуйста, пользуйся!

М-да, а делить пушнинку мне никак не хотелось. Другое дело, ловить сразу вместе. В таком случае действует закон общего котла. Кивьяна слыл опытным промысловиком, и я надеялся на этот его опыт. Теперь мне предстояло надеяться только на свои скудные знания тундры, на свою хорошую физическую силу да на выносливость.

Я запланировал весной вернуться домой, в Приморье, чтобы начать, говоря высокопарно, новую жизнь, по-чукотски — «турваургин». Ради этого «турваургина» я шесть месяцев «рвал жилы» на прииске, экономил в еде, жил в палатке, не пил, избегал женщин, не курил… На мыс Столетия я взял, лишь одну пачку «Авроры» и решил таким образом покончить и с этим злом.

Полгода на прииске — срок маленький, чтобы заработать большие деньги; еще не освоился, еще не подошли северные надбавки… А тут к зиме приостановилась добыча металла и большинство горняков отправили в отпуска. А мне не хватало еще полгода с приличным заработком. Так я оказался на соседнем острове, — где в иные сезоны охотники зарабатывают до пяти тысяч. А мне как раз этих тысяч и недоставало. Конечно, в случае неудачи можно вернуться на прииск и работать еще полгода, но я не хотел укорачивать свой «турваургин» даже на эти шесть месяцев.


За день трактор с санями добрался до мыса Столетия. Изба Эплерекаев печально смотрела тусклым оконцем в необозримо унылое пространство равнинной тундры. В углублениях между рыжими кочками лежал первый снег. Ледовитый океан студено дыбился зеленоватыми сколами ледяных глыб. Стояла первозданная тишина.

Акулов с трактористом занялись псами и нартами, я быстро стаскал в избу нехитрый свой скарб. Довольно просторное помещение с низковатым потолком делилось наполовину большой печью: по одну сторону кухня с посудными полками, по другую — остальное жилье с топчаном и столиком возле окна. Добавьте к этому узкий коридор, пахнущий кислым шкурьем, кладовую с ящиками из-под спичек, сарай с ямой под моржатину, помост на высоких столбах с песцовой приманкой — вот и вся моя гавань на зиму, мое хозяйство, мой кров.

В те первые минуты я был наполнен радостью волнующей новизны предстоящего и мне казалось, что я приблизился к такому жизненному моменту, когда несовместимое должно обязательно совмещаться, трудности оборачиваться радостью преодолений, будничное становиться высоким. Такое ощущение восприятия окружающего мира знакомо тем, кто имеет цель и волю к победе, отчаянность и силу.

Если бы я остался жив, я повторил бы эти слова и начал бы все сначала. Губительные случайности, как и счастливые удачи, были и будут существовать. Само человечество обязано своим появлением итогу бесчисленного множества биологических и эволюционных случайностей. Ядро этого огромного живого организма, именуемого людьми, сотворено из самого прочнейшего материала — оптимизма. И сколько бы бед, несчастий и катастроф ни сваливалось на человечество — все равно оно продолжает радоваться рассветам и пасмурным дням, краюшке хлеба и глотку воды, счастливым глазам любимой женщины, ничтожному выигрышу по лотерее, удобной одежде и даже вырванным больным зубам. Каждый из миллиардов взрослых землян в глубине сознания даже там, за последним мигом, продолжает еще один миг надеяться на чудо, на свою Счастливую Звезду. Я — не исключение, хотя во мне в тот последний миг что-то произошло…

Акулов с завидной неутомимостью торопился вбить в меня как можно больше разных житейских советов: как ладить с псами, топить печь, в какую погоду проверять капканы, где хранить тушки песцов… Мне же не терпелось скорее остаться одному. Напоследок он сказал:

— Продержись, голубчик, месяц. К открытию сезона привезу карабин, харчей…

Я долго смотрел вслед трактору. Угас рокот, и незаметно растворилась, исчезла совсем в бело-буром пространстве тракторная точка, будто игла проколола лист шероховатой ткани. Холодный арктический воздух проникал в мои легкие, разливаясь по телу приятной бодростью. Псы, натянув до отказа цепи, тоже неотрывно смотрели туда, где только что исчезло живое. Я подошел к большой черной собаке Валету, потрепал влажную морду. Три другие вдруг бросились на меня, задохнувшись от внезапной яростной ревности не то ко мне, не то к своему собрату. Вспомнив слова Акулова о том, что ездовых псов можно заставить исправно работать лишь постоянным страхом и жестким обращением, я заорал и пнул в бок Валета.

Человек я далеко не сентиментальный, но, еще раз оглядев горизонты, я непроизвольно выдохнул: «Господи, куда меня занесло!»

Акулов сдержал слово: за день до открытия промыслового сезона появился совхозный вездеход. Кругом уже все лежало под снегом, уже успели пронестись над островом две несильные пурги. Я обжился как мог и даже сумел поймать трех песцов. Акулову, правда, не сказал — порядок есть порядок, раньше срока ловить не моги, а мне был необходим хоть какой-то вексель надежды будущим дням, нечто вроде аванса моим нынешним и будущим физическим лишениям. Ведь песцовые следы у приманок — это еще журавль в небе, а мне не терпелось своими руками пощупать то, ради чего я здесь.

— Борода тебе, голубчик, идет, а вот глаза мне твои не нравятся, — сказал Акулов.

— Что так?

— Постарели как бы, — пояснил он после некоторого раздумья. — Смотри, это дело добровольное, еще не поздно вернуться. Чуть что, мне за тебя голову отвинтят…

Глаза отражают работу души человека. В этом он был прав. Я бодрился, но, видимо, за месяц одиночества во мне произошли какие-то изменения, которые я еще сам не мог зафиксировать. Возможно, во мне было что-то от человека, внезапно оказавшегося на сильном сквозняке у перекрестка незнакомых улиц? Черт его знает! Что выражали тогда мои глаза — растерянность, печаль, фанатизм глубинных страстей, тоску по земным желаниям? Не знаю. Я об этом не думал, так как находился лишь в начале пути, лишь только готовился к главному. А когда собираешься в дорогу, о ближнем и будничном думать не хочется, мысль всегда опережает задуманное действие. Уже тогда я начал думать о «турваургине», своей новой жизни на материке.

— Так будешь харчи брать? — в который раз переспросил Акулов. Он привез два ящика разной всячины в банках и пакетах. На восемьдесят семь рублей семьдесят девять копеек.

Я отказался, взяв лишь немного сахару и мелкокалиберную винтовку — новых карабинов пока не подвезли.

— Если у тебя нет денег, — предложил Акулов, — мы в виде исключения можем авансировать, хотя это, сам знаешь, не положено…

Я отрицательно мотнул головой.

— Смотри, хозяин — барин! Но скоро не жди — ты у меня не один.

Как только вездеход скрылся, я прильнул к осколку зеркала и долго изучал свое лицо. Что и говорить, борода придала мне вид библейского мученика. Я заметно похудел, опали щеки и появились темные круги под глазами. Я усмехнулся и вспомнил девиз первых христиан времен римского императора Диоклетиана: «Чем хуже, тем лучше!»

Мышцы, однако, мои не потеряли своей упругости и красоты. Я очень гордился своим ухоженным и тренированным телом и, что греха таить, любил пляжи — эти демонстрации человеческой красоты. Вслед мне оборачивались не только женщины, а один знакомый скульптор лепил с меня своего «Гладиатора». Одним словом, жизнь моя могла бы быть прекрасной, если бы не моя скромная должность тренера в спортивной школе. В недавнем прошлом я особенно не испытывал недостатка в материальных благах, так как слыл довольно известным штангистом. Если бы не последняя травма… У меня была собственная квартирка, семьей обзаводиться не спешил. Вначале — черная «Волга»! Именно «Волга», именно черного цвета, в экспортном исполнении.

Я знал толк в вещах. Не стоит, пожалуй, много об этом распространяться — постоянные грезы о ней и так сделали меня угрюмым и молчаливым человеком. Зависть к владельцам частных машин подтачивала мои душевные силы и преждевременно старила. Вот тогда-то и пришло это всепоглощающее решение — во что бы то ни стало! Я надеялся на свою выносливость и волю.

Месяц одиночества научил многому. В первый же день я извлек на свет все — наличное имущество бывших хозяев избы, сделал тщательную ревизию. Двуствольное ружье шестнадцатого калибра — почти новенькое — лежало на дне самодельного сундука. Здесь же покоилась облитая парафином коробка патронов с утиной дробью. Я искал жаканы, но их не оказалось. Это обстоятельство меня поначалу крепко озадачило: что делать с этими мелкими дробинками, если встретится белый медведь? На острове их предостаточно. После долгих раздумий и экспериментов я приспособился в наперстке отливать из дроби свинцовые пули. Получился точно шестнадцатый калибр. Делается это так: наперсток с налитым свинцом опускается в холодную воду до самых краев, полностью не охлаждается, перевертывается, а там остается зачистить края напильником. Таким способом я отлил сорок жаканов, опробовал и облегченно вздохнул.

В чемодане под нарами обнаружил изрядное количество патронов для «мелкашки». Самой винтовки не было. Спасибо Акулову, привез вместо карабина хоть какое-то нарезное оружие.

Найденные пол-ящика щей и дюжину банок с тушенкой я строго распределил на весь период сезона. В мешке из нерпичьей шкуры оказалась стопка книг и газет. Все они были на чукотском и эскимосском языках. Я связал книги в стопку и сунул на «полати» печи. Там я неожиданно обнаружил замызганный том северных рассказов Джека Лондона. Лондон, к сожалению, меня интересовал мало, что, впрочем, вызывало откровенное удивление у ребят по прииску — они буквально бредили Лондоном. Разъясню. Положительные герои этого писателя, как известно, люди сильной воли, неистощимой энергии и отваги. Они ищут золото, но не страсть к наживе влечет их на Клондайк, а жажда приключений, любовь к свободе и ненависть к растленной буржуазной культуре. Так вот: во-первых, себя я не склонен отнести к разряду любителей приключений в условиях Севера (приключений немало можно найти и в Сочи), во-вторых, не имею оснований не любить свою родину, в-третьих, простите, свобода у меня давно ассоциируется с машиной. Имея свою машину, ты, банально говоря, свободен как птица. Что касается отрицательных героев Лондона, они и подавно не по моей натуре. Совершать гнусные преступления ради наживы я не собирался. Мое единственное «преступление» — лишь поимка до положенного срока трех несчастных песцов. Но я уже говорил, почему они мне были нужны.

Отложив томик рассказов Джека Лондона, я извлек из своего рюкзака бережно обернутый в клеенку учебник шофера-любителя, а к стенке над топчаном прикрепил таблицу знаков уличного движения. Внимание и память мои отныне должны быть сосредоточены на этом чтиве.

Пожалуй, хорошо, что нет транзистора. Музыка и вести из большого мира способны разжижить волю, навеять тоску по земле, где растут деревья и рождаются женщины.

Меня всегда раздражало обилие разных, в большинстве своем ненужных вещей в современном человеческом жилье. По природе я приверженец чистых и строгих линий, открытых и пустых плоскостей. В моей квартире нет ни одной ненужной вещи, а те, что необходимы, в строгом порядке уложены по ящикам. В избе Эплерекая существовало вполне объяснимое правило — ничего не выбрасывать. На полках, подоконнике и просто на полу валялось неимоверное количество самого разнообразного хлама: ржавые гильзы, гвозди, друзы горного хрусталя, коробочки из-под сигарет «Друг», консервные банки, корпус карманных часов, старый отрывной календарь, негодные батарейки, перегоревшие лампочки, нитяные катушки и бог знает еще что. Все это я собрал в один большой ящик, вынес в кладовую. Я также снял со стен аляповатые картинки из журналов, но возле одной задержался, чем-то она меня тронула: девочка в голубом платье нарисовала на старой кирпичной стене солдата в пилотке и с медалью «За отвагу». Картина называлась: «Папа». Почему я ее оставил? Не знаю. Может быть, она напомнила о доме, о родном отце? Он тоже воевал и имел такую же одну-единственную медаль — «За отвагу».

Многие из нашей деревни считают, что мой отец был со странностями, иные изрекали более прямолинейно — с придурью. Но это от зависти. Отец славно трудился до последнего дня. Мы жили на глухой пасеке. К концу жизни батя скопил денег и купил себе легковую машину «Победа». Мне не раз приходилось от разных людей слышать следующую сентенцию: чем беднее человек жил, тем яростнее ему потом желалось достатка и роскоши, если были к тому возможности. Наверное, в этом что-то есть от истины.

Однако я хорошо усвоил другую истину: желания не беспредельны и порою оборачиваются пороками…

Так вот, когда мой отец купил машину, вся округа надрывала от хохота животы. Дело в том, что ездить ему было совершенно некуда, нашу пасеку соединяла одна-единственная трехкилометровая дорога до соседней деревни, откуда выбраться на шоссе можно лишь с помощью трактора. Отец на свои же сбережения отремонтировал свое единственное «шоссе» и все дни без устали курсировал туда-сюда, пока не перекатал все местное население и пока машина не сгнила от влажного приморского климата. До сих пор ее ржавый корпус торчит среди лопухов огорода. Но помню счастливейшее отцовское лицо. Я не осуждаю его. Машина служила ему в некоем роде украшением однообразной жизни вдали от больших дорог. Мне «Волга» нужна тоже для красоты жизни и удобства. Когда приходится толкаться и потеть в городских трамваях или вымерять ногами асфальтовые километры, тогда я думаю о собственном достоинстве и самолюбии. Я хорошо поработал со штангой, мои портреты печатали в газетах, у меня брали автографы и интервью, девушки млели, глядя мне вслед… Теперь я спрошу: разве помешала бы мне отливающая черным лаком «Волга»? Я решил заработать деньги своими натренированными мускулами. Я приехал на Чукотку и стал выполнять в ее вечной мерзлоте самую тяжелую физическую работу, я терпел холод и физические нагрузки, дискомфорт и одиночество… Пожалуй, меня снова потянуло в мир бесполезных и запоздалых рассуждений.


Вечера уходили на подготовку промыслового снаряжения. Я кипятил в нерпичьем жиру капканы и цепи, точил скребки и ножи для разделки тушек, ремонтировал деревянные правилки… Акулов советовал мне сдавать песцов целиком, замороженных — боялся, что не сумею качественно снять шкурки. Я сразу отбросил эту мысль, так как готовая шкурка оценивается значительно дороже.

Затем пришла очередь заняться одеждой. На мне были неудобные ватные брюки, громоздкая шуба и валенки. Здесь мне требовалась легкая и свободная в движениях одежда. Оленьи шкуры, о которых говорил Кивьяна, пришли в негодность, однако я обнаружил в коридоре два старых драповых пальто — мужское и женское, а также рваную брезентовую палатку. Этого вполне хватило на брюки и короткую кухлянку с капюшоном. Настала очередь заняться упряжкой.

Псы, повизгивая в нетерпении, сами лезли в постромки, или, как их там по-чукотски, алыки. Я помнил, что поворачивать упряжку надо криками «поть-поть» и «кх-кх»… Но у меня вылетело из головы, какой из этих сигналов означал правый поворот, какой — левый. Ладно, разберемся в процессе езды.

В тот день меня ожидало первое испытание. На какое-то время я даже потерял самообладание и принялся ожесточенно хлестать псов бичом. Они злобно взвизгивали, стремясь разбежаться во все стороны. Нарты скрипели, готовые вот-вот развалиться, но с места не трогались. Отталкиваясь ногами и толстой деревянной палкой с железным наконечником — кажется, остолом по-местному, — я прополз несколько метров по жестким кочкам, и нарты снова со скрежетом замерли. Поразмыслив, догадался смазать полозья нерпичьим жиром, выбрал наиболее заснеженный пологий участок тундры. Упряжка пошла легче, но не надо быть тундровиком, чтобы не понять причину такой, с позволения сказать, езды: четырех собачьих сил было явно недостаточно для моего стадвадцатикилограммового веса. Это грозило крахом всему моему предприятию, ведь надо почти ежедневно совершать вдоль путика тридцатикилометровый маршрут, при полном снаряжении, с пойманными песцами…

Страшно захотелось курить, однако еще в первые три дня я на коленях исползал все вокруг избы в поисках собственных окурков. Найденные крупицы табачинок потом бережно просушивались на печи, свертывались в цигарки и так же, с бережливым наслаждением выкуривались перед сном. Но вышли и эти «запасы». Я устало опустил веки и в бессилии сжал остол, или как там его…

Оставалось одно — лучше кормить собак, а самому до начала сезона сбросить эдак килограммов тридцать. Как бывший спортсмен, я знал много способов похудания, но при моем двухметровом росте и широких костях эти сто двадцать килограммов считались нормой. После короткого опора с самим собой я согласился на ста килограммах — там видно будет. Пожалел лишь об оставшихся на прииске напольных весах, с которыми никогда не расставался.

Дошла очередь и до копальхена — кислого моржового мяса. Я рассчитывал ввести его в ежедневный обязательный рацион, как это делает большинство коренных тундровиков. Признаться, меня в первый раз стошнило — не столько от вкуса, сколько от густого невыносимого запаха, наполнившего избу, что называется, до самых краев. Я открыл двери, выпуская драгоценное тепло, но огромную ляжку, сшитую сыромятными ремнями, не выбросил. Я знал, что именно эта еда спасала северян от цинги, а мне она была, как понимаете, совсем ни к чему. Приноровлюсь, решил я. И приноровился. Просто не следует варить кислую моржатину, а в замороженном виде копальхен вполне съедобен. Правда, потом неутолимо пьется сладкий крепкий чай. Решил при случае заказать Акулову сахар.

Пресные лепешки, испеченные на нерпичьем жиру — хавустаки — сильно отдавали рыбьим жиром, но вполне заменяли хлеб. Из запасов Эплерекаев мне досталась связка сушеных нерпичьих кишок. Это блюдо я одолел психологически. Если, жуя, непрерывно думать о московской колбасе, то можно забыть об истинном их происхождении.

А в тот проклятый день все началось с того, что я не выспался. Глубокий и долгий сон для спортсмена перед соревнованиями — уже половина победы. Среди ночи я проснулся от холода, тело содрогалось крупной дрожью. Вспомнились отцовские слова, некогда сказанные мне в далеком детстве: «Раз научился дрожать, значит, не замерзнешь». Но мне было не до шуток. Я лежал с открытыми глазами и вслушивался в рокот Ил-14. Так я прозвал металлическую антенну, укрепленную к торцу избы, как раз в изголовье. По тональности ее звуков я научился определять погоду не выходя из избы. Когда казалось, что в сотне метров от тебя «летчики» начали прогрев «двигателей», это означало порывистый сильный ветер. Монотонный звук, когда «самолет высоко в небе», — просто будничная ветреная погода, если «двигатели» взвывали на форсаже, как бывает перед самым взлетом, — пурга.

В просветы тишины время от времени слышалось легкое потрескивание веток в костре. Это сжимался от холода дом. Потрескивал он и в жаркие часы — расширялся. Тогда я благодарно похлопывал бревенчатые стены, как похлопывают большое и доброе животное. Однако к утру это «животное» остывало, а в ту ночь оно, видимо, окончательно закоченело. Пришлось вставать и отмерять очередную порцию угля. Мне было жалко угля, как было жалко съестных припасов, быстро снашиваемых валенок, трущихся о лед полозьев нарт, керосина для лампы и даже воды, натопленной изо льда. Засыпая печь, я вдохнул угольной пыли, закашлялся и увидел себя со стороны — человека, стоящего в полумраке грязной избы на коленях в обнимку с ведром блестящих черных кристаллов. Вспомнилось пушкинское: «…кащей над златом чахнет». Я усмехнулся своей мрачной шутке.

Ложиться уже не хотелось, я принялся потихоньку готовиться к новому дню: вскипятил чай, нажарил лепешек, пришил ослабшую пуговицу, разобрал и собрал «мелкашку», законспектировал очередную главу шоферского учебника. Это было непростительной ошибкой. Мне следовало беречь силы, лечь спать, может быть, тогда бы все и обошлось…

Выехал еще затемно. Дорога шла под уклон, вдоль береговой кромки. Ветер стих, и скоро восток начал понемногу светлеть, розоветь, пока верхние слои атмосферы не пропитались нежной лимонной окраской. Все кругом наполнилось голубоватым свечением, и даже мне, далекому от поэтического восприятия мира, вдруг сделалась необыкновенно хорошо и радостно. Хотелось петь или просто кричать. Чувство восторга — ценное чувство, оно молодит кровь, приближает горизонты, вселяет уверенность. Остол высек веер ослепительных льдинок, я улыбнулся этим брызгам, зажмурился и впервые пожалел о своем одиночестве. Во мне возникла потребность показать этот лимонный рассвет кому-то другому — может, той девушке, которую еще не встретил, или другу, которого у меня еще не было. Потому что, если ты не один, кратковременность прекрасных видений, летучесть и зыбкость происходящего вокруг можно таким образом удвоить и закрепить в памяти другого человека. Это было начало моей тоски, тоски одиночества.

Приманка, раскиданная Кивьяной вдоль путика, уже вовсю кормила вольных песцов, «привязывала» их к моей территории. Я не удержался и досрочно насторожил восемь капканов. Возился с ними часа два. Смешно сказать — боялся защемить пальцы. Мне никак не удавалось подвести тарелочку капкана под сторожок, он срывался, и я еле успевал отдергивать руку. Злясь и проклиная свет, я неожиданно приноровился, просто пружину капкана следует придерживать ногой.

В тот день я обследовал весь путик и к моменту, когда лимонная часть неба принялась стремительно гаснуть, повернул назад. Обратный путь незаметно поднимался в гору, псы вымотались на первом же километре. Я спрыгивал и толкал нарты, но собаки тотчас набирали «крейсерскую» скорость, я еле успевал валиться на жесткие поперечины. Через сотню метров все начиналось сначала…

У предпоследней приманки псы вдруг рванули в сторону и с визгом понеслись к самому берегу. Я с трудом затормозил и сразу понял, в чем дело — там, в сумерках уходящего дня, метался, гремя цепями, пойманный песец. Я улыбнулся — вот и первая ласточка, черт возьми! Остановился в нескольких метрах от зверька. Он шарахался на трех лапах и совсем по-собачьи тявкал. Мне казалось, что если я приближусь к нему вплотную, зверек просто-напросто оторвет лапу и убежит. Не раздумывая, в каком-то приступе радости я шарахнул по нему жаканом. Пуля разнесла полтуловища, испортив шкурку. Но это меня не огорчило — есть песец, будут песцы!

Последняя приманка принесла сразу двух песцов. Сердце мое ликовало. Я оставил ружье, приноровился и после недолгой схватки почти профессионально задушил обоих песцов, отделавшись лишь легким укусом большого пальца. Я впечатал это событие в свое сознание как начало удачи, начало исполнения мечты.

Остаток пути пробежал трусцой подле нарт, не чувствуя усталости, и, словно помешанный, шептал кому-то: «Это вам не веники, это вам не веники…»

Свалился на нары не раздеваясь. Долго лежал, прислушиваясь к биению собственного сердца. Мне не хотелось вставать, потому что это означало: принести уголь, найти сухих щепок, затопить печь, поставить бак со льдом и ведро с моржатиной для собак, накормить псов, поесть самому, сесть за учебник…

Я устал так, как не уставал на всех тренировках. Но я все же поднялся, ожег рот куском льда и сделал все не торопясь, тщательно, как всегда. Лишь уступил обычному правилу, засыпав в печь не ведро угля, а два. Скоро сделалось совсем жарко, я разделся и растер тело мокрым полотенцем, помассировал мышцы ног, которые приняли сегодня необычные для них нагрузки.

Прошлая бессонная ночь отняла у меня последние силы, и я уснул, будто провалился в пропасть.

…Первой мыслью было — пить, пить, пить! Я разомкнул веки и решил, что еще вижу сон: очертания предметов в избе освещались странными малиновыми всполохами, они смещались, двоились, колебались словно в огромном аквариуме. Остро кольнуло в виске и приглушенно зазвенело. Я забыл о мучившей жажде и прислушался к этому странному звону, пытаясь определить его характер. Да ведь это у меня в голове, вяло подумалось, странно… Я с трудом поднялся и, шатаясь, но все еще не очень удивляясь своему состоянию, побрел искать бак с водой. Но почему он так далеко? Бак вдруг стронулся с места, поплыл — я услышал грохот… Прикосновение щеки к холодному полу вернуло мое сознание, и я понял, что это был грохот собственного падающего тела… Нет, это сон, мне просто хочется спать, спать… Веки, будто налитые свинцом, облегченно сомкнулись, но вспышка далекого и полузабытого воспоминания опалила мозг, и я окончательно пришел в себя.

Я так думаю, что бессознательно во мне сработал какой-то древний защитный механизм. Этот механизм в критическую минуту мне напомнил о давно забытой беде, которая произошла с нашей семьей. Однажды мы все угорели и нас еле-еле откачали, кроме столетней бабки Степаниды…

Это воспоминание — а если бы его у меня не было? — подстегнуло мозг и заставило его работать в нужном направлении. Я дополз до окна, подтянулся на руках и головой выдавил оба стекла. Морозный воздух окончательно вернул меня в мир реальных ощущений, я услышал повизгивание собак. Псы были единственными живыми существами здесь, меня инстинктивно потянуло к ним. Держась за стены, я вышел наружу, шагнул с крыльца и рухнул вниз. Приступ неудержимой рвоты снова вверг меня почти в полубессознательное состояние. Очнулся от теплых и влажных прикосновений к лицу. Левая щека, лежащая на снегу, онемела. Возле меня кружились, часто дышали псы. Один — в нем я узнал Валета — старательно облизывал мое лицо. Я приподнял голову и увидел свое голое тело на снегу. Отдаленно и безразлично подумалось: это конец, теперь меня не согреет даже изба, если, конечно, удастся до нее добраться… Кажется, у меня потекли слезы. Почему-то вспомнился сосед Колька, я увидел его сардоническую улыбку. Колька работал завбазой, и у него была собственная «Волга». «Прочь!» — захрипел я. Псы отпрянули, я поднялся на четвереньки, влез на крыльцо, больно ударился о — косяк двери… Не помню, как мне удалось вползти в избу, но когда сознание снова вернулось ко мне, я обнаружил себя лежащим под шкурами, а разбитое окно было заткнуто каким-то тряпьем. Никто за меня это не сделал — значит, я. Эта мысль прибавила мне силы, и я прошептал: «Ни фига! Еще не все. Сейчас немного согреюсь — и тогда… Что тогда?»

С детства во мне сформировалась одна особенность. Я никогда никого ни о чем не просил, касалось ли это помощи в работе, одолжения денег или просто транспортировки, скажем, холодильника на свой пятый этаж. Я полагался всегда только на себя, сам выкручивался, сам страдал, сам радовался… Это, в общем-то, неплохо, но позже я заметил в себе другую черту, как следствие первой: у меня никогда не было желания помогать другим. Довольно редкая разновидность эгоизма. В ту ночь эта разновидность меня и спасла. Весь мой организм был натренирован в этом направлении.

Нашарив в тумбочке шило, я вонзил его в левую ногу, вскрикнул и поднялся с нар.

Плита печи, видимо треснув от сильного жара, завалилась внутрь. Синие огоньки несгоревшего угля, как мне казалось, дьявольски подмигивали мне и тихо позванивали. Это опять начало звенеть в голове. Слабый свет огоньков неприятно давил на зрачки глаз, проникая в самую глубину мозга. Началось, подумал я почти с облегчением. Так было и тогда, в далеком детстве. Я подумал о свежем луке и пожалел, что не взял его у Ежовой. Жадюга! По старинному рецепту, угорелым вкладывают в уши и нос свежий охлажденный лук, а ноги погружают в мешочки с сырой землей. Якобы для вытяжки из человека всей отравы. Нет у меня даже сырой землицы… Никак не удавалось соединить две лопнувшие половинки плиты. Наконец приспособил длинное лезвие ножа без ручки. Кочергой вытянул упавшие заслонки и, без сожаления переломив сухую песцовую правилку, сунул в печь. Она вспыхнула мгновенно. За ней последовала единственная в избе скамья. Стало тепло. Оделся и вышел на крыльцо. Псы все крутились возле темного пятна на снегу. Подошел, наклонился и чутьем угадал в пятне кровь. Откуда? Я ощупал голову и вскрикнул, волосы влажно слиплись у лба. Ясно. Порезался, когда вышибал окно. А-а, теперь это чепуха, решил я. Главное теперь — не заболеть, не простудиться. Я трусцой побежал вокруг избы. Та часть неба, где в нормальных частях света всходит солнце, напоминала далекий отсвет большого города. Я подумал об ином мире, где сидят сейчас в домах люди и разговаривают, пьют чай и смотрят телевизор. Когда я буду там? Буду! Все равно буду! Еще два-три дня болезни — и все войдет в норму. Я вспомнил все: два-три последующих дня голова будет казаться тяжелее туловища, будет болеть носоглотка и неприятно отдавать в лоб. А потом все неприятные ощущения исчезнут, если не свалит простуда. Слава богу, у меня есть несколько банок сухого молока. Горячее молоко поможет быстрее избавить тело от хвори.

Побегав, я разогрел себя окончательно и вошел в избу. Запасного оконного стекла не оказалось, в дело пошли шкуры и фанера.

Теперь все светлое время в моем доме стоял непроницаемый мрак. «Жизнь во тьме!» — с усмешкой констатировал я и поболтал канистру с керосином: «Режим строгой экономии!»

После той ночи я стал ласков с псами, которые вывели меня из бессознательного состояния. Наверное, это-то потом меня и погубило. Впрочем, собаки здесь ни при чем. Погубила одна из многочисленных оплошностей, которые подстерегают одинокого человека в тундре. К тому же если он ни фига не смыслит в ее законах, а лишь надеется на свою сообразительность. «На Севере редко кто умирает в собственной постели» — так писал один социолог.

Если ты много времени живешь в одиночестве идо ближайшего жилья многие километры суровой тундры, хуже всего искать некую закономерность в своих несчастьях, сваливать все на судьбу и злой рок. Эти несчастья, большие и маленькие, приходят сами по себе, без всякой закономерности. Просто они часть твоего существования, а начало их происходит со слова «боязнь». Боязнь простудиться или угореть, пролить остатки керосина, потерять упряжку и самому заблудиться, сломать ногу и, наконец, — свихнуться. Я знал лишь одного человека, егеря Устина Верхососова, который мог жить в одиночестве на берегу своего озера Плачущей Гагары. Его одиночество сделало этого человека предельно осторожным, развило звериный инстинкт опасности и чутье на эти опасности. Верхососов никогда не уходил от своей избы далее трех-четырех километров. В добровольное заточение старого егеря загнала жизненная необходимость. Ему нужны были деньги для собственного домика под Астраханью. Он всю жизнь работал на Севере, имел хорошую зарплату, купил на материке большой дом, который достался жене-изменнице… Много лет Верхососов платил алименты на троих детей, а к старости, когда пришла пора думать о пенсии, остался, как говорят, на бобах. Вот и решил податься в тундру, на «подножный» корм. Одному богу известны его страдания, но он преодолел это, скопил денег, купил дом и сейчас доживает свои дни в одиноком покое. Я преклоняюсь перед его волей. «Научились ли вы преодолевать препятствия?» Такая надпись выбита на тибетском камне.

В одиночестве мелкие неприятности имеют удивительную способность доводить тебя до приступов настоящего бешенства, будь это нечаянно опрокинутая миска с похлебкой, упавший уголек из печи, оторванная пуговица, ушибленный палец… Но это все веники, как говорят в нашей деревне. Охотник Рентытувге, промышлявший песцов на Моржовом Пляже, однажды во время болезни нацарапал на клочке бумаги: «Если завтра не станет лучше — застрелюсь». Это не безволие, просто в нем заговорил опыт, выработанный северным народом в течение многих тысячелетий. Когда нет выхода, надо уходить. Достойно уходить! У меня за плечами иные тысячелетия. Один мой знакомый повесился из-за того, что у него, когда он собирался на свидание, лопнул шнурок на ботинке. Многие решили, что он сошел с ума. Но это не так. Оборванный шнурок стал последней каплей в длинной цепи неудач, которые преследовали этого человека с непонятной закономерностью. И он не выдержал. Меня не сбить ни оборванным шнурком, ни каким вселенским несчастьем.

Бороться до конца! Таков девиз людей большого спорта.

Когда мой локоть неловко задел стекло керосиновой лампы и оно разлетелось вдребезги, я лишь усмехнулся и принялся хладнокровно мастерить светильник из обыкновенной банки. Мне стало труднее обрабатывать песцовые тушки — и только. Я задыхался от копоти — и только.

Каждый новый день готовил мне новые испытания, редко отличавшиеся разнообразием. Дни, как и мое настроение, походили один на другой. Порою мне казалось, что я существую вне времени. Я стал вдруг испытывать непонятное беспокойство, попа не понял, что во мне просто возникла настоятельная потребность в каких-либо развлечениях. Я стал ловить себя на мысли, что мне хочется повозиться с псами, переставить «мебель» в избе, прокатиться на нартах совсем в другую сторону, увидеть начало рассвета, построить из снега эскимосское иглу, просто так пальнуть в воздух и вообще выкинуть нечто из ряда вон выходящее. Так уж устроен человек, что даже самая изнурительная работа, постоянное преодоление лишений не могут вытравить в нем вечную тягу к развлечениям. Если ты не лишен воображения, набор этих развлечений может быть неограничен. Я мог бы, скажем, бесконечно решать шахматные задачки, читать книги, слушать радио, вырезать из кости, писать мемуары… Но я не думал о своем свободном времени, когда собирался сюда. И вот пришла пора задуматься. Я пристрастился к стрельбе из мелкокалиберной винтовки. Спасибо покойному Эплерекаю, его огромные запасы патронов мне очень пришлись кстати.

Сначала я палил по столбу с нарисованным кругом. Скоро мне это надоело, пули ложились с безукоризненной точностью в «десятку». Я усложнил стрельбу, пока не научился с двадцати пяти метров попадать в капсюль патрона от ракетницы. Затем стрельбище перенес в избу. Мишенью стали служить сучки в стенах, пустые банки, я научился выстрелом гасить пламя свечи, попадать в лезвие ножа, сшибать пробку с горлышка бутылки, «срезать» пуговицу со старой куртки и еще черт знает что… Я достиг совершенства и даже начал всерьез подумывать о будущей стрелковой спортивной карьере.

Тяга к разнообразию и обыкновенное любопытство чуть не стали моей преждевременной трагедией. Однажды, возвращаясь с участка, я разглядел среди торосов, метрах в трехстах от берега, черную точку. Это могла быть обыкновенная бочка или кусок вмерзшего плавника. Что еще может быть в этой глухомани? Но любопытство взяло верх. Закрепив нарты, я пошел к этой точке. Идти было трудно, припорошенные грани льда предательски ускользали из-под ног, конусообразный непонятный предмет то исчезал, то появлялся. С непонятным упрямством я преодолевал метр за метром и наконец, тяжело дыша, приблизился к точке вплотную. Ею оказался нос байдары, вернее, остатки — лоскутья разорванной и задубевшей моржовой кожи, обломки реек. «И только?» — разочарованно подумалось. Ну, что ж, теперь этот предмет не будет больше меня волновать. Однако я разглядел тонкую цепь, конец которой терялся в глубине льда. Выдернуть не удавалось, я вытащил нож и принялся долбить лед — цепь могла сгодиться в хозяйстве. Минут через тридцать я извлек на свет широкий кожаный ремень, к которому была пристегнута цепь. На ремне болтались пустые ножны из нерпичьей шкуры, мешочек с бруском оселка, металлическая трубка-игольница. Позеленевшая медная пряжка переломилась, когда я пытался ее расстегнуть. Я устало отер потное лицо и привалился к байдаре. Это не веники. В этом ремне был человек, пристегнутый к байдаре. И этим человеком был хозяин моей избы — охотник Эплерекай. Кто еще мог терпеть здесь бедствие? Я с тоской оглядел далекие горизонты, низкое небо и, может быть, впервые почувствовал жуткую и бесконечную враждебность этих безмолвных пространств. Я был маленькой живой пылинкой в этой космической тишине, и никому до меня не было никакого дела. Я чувствовал себя ничтожным пульсирующим островком. Мне привиделась известная картина Айвазовского с кучкой людей на бревне. Но ни о чем другом я пока не думал. Другое пришло позже…

Мои глаза памятью моих предков, жителей леса, навсегда впечатали в мой мозг иные картины: лес, где есть звери и дрова, удобные обрывистые берега рек, рыбные озера, кристальные ручьи с незамерзающей водой, дымки над теплыми избами, следы лошадиных розвальней, гостеприимные зимовья промысловиков… Я был там своим человеком. Здесь мне в ту минуту казалось, что кто-то невидимый с недоброй ухмылкой следит за мной, выжидая, готовый в любую минуту объявиться и зловеще шепнуть: «Все, парень!» Я вскочил и заторопился к своей упряжке. Скорее! Скорее! Мне показалось, что псы сорвали остол и унеслись прочь. Я проклинал свое любопытство, ненужный риск и страх в себе.

Как ни странно, меня успокоила сильная боль в подъеме левой ноги. Я лежал несколько секунд и уже более ни о чем не думал, кроме ноги. Что с ней? Падая, я мог сломать ее, порвать связки, просто растянуть или ушибить. Я тихонько пошевелил ступней — боль отозвалась во всем теле острой судорогой. Я сел, опираясь на ружье, поднялся. Страх исчез, теперь появилось нечто конкретное, и это конкретное предстояло преодолеть. Я попробовал ступить на ушибленную ногу и сразу оставил эту мысль — так можно сделать хуже. Надо успокоиться, все обдумать, не торопиться. Но надо и поторапливаться — день быстро угасал.

Разрядив ружье и опираясь на ствол, я сделал несколько шагов. Скользил приклад, скользили ноги. Несколько раз я заваливался на бок, а потом пополз, шепотом успокаивая себя. Нога горела жаром, кружилась голова. Вскоре я перестал чувствовать пальцы ног и рук. Холод вползал в меня через конечности и лицо. Вначале под кухлянкой я отогрел руки, потом стянул валенки и долго растирал ноги. Затем принялся мять щеки и нос, подумав вдруг, что изуродованную морозом рожу не украсит даже самая распрекрасная черная «Волга». Потом я решился на самое крайнее, иного выхода не оставалось. Я вскочил и — побежал! Запомнилось одно — мне показалось, что от сжатия челюстей раскрошились все зубы… Очнулся на нартах, выдернул остол и запустил им в собак. Они рванули, тяжко заскрипели полозья. Через некоторое время нарты остановились. Не раздумывая, я сбросил пять пойманных тушек песцов, рюкзак с провизией и растопку для костра. Я сел спиной к псам, уперся здоровой ногой в наст — упряжка сдвинулась и прокатилась несколько метров. Я то отталкивался, то в изнеможении откидывался на спину и старался не смотреть в бездонную пропасть звездного неба. Ни черта! Выберусь. Иначе зачем все это? Зачем песцы и деньги? Других мыслей не было…

Я выбрался и даже сумел в первый же вечер пристроить к согнутой ноге чурбан, растопить печь, покормить собак. Только потом занялся ногой. Подъем распух, я помассировал больное место, смазал йодом. Перелома, к счастью, не обнаружил, не было и разрыва связок — просто сильное растяжение и ушиб. А это меня не пугало. За свою спортивную жизнь я не раз повреждал связки рук и ног.

Теперь — покой! Бог с ним, неделя у меня вылетит псу под хвост, но впереди еще три месяца, а это немало. И когда я таким образом успокоил себя, возникла мысль о брошенных пяти песцах. Их, конечно, сожрут другие песцы или медведь. А этого мне никак не хотелось. Я слишком дорого плачу за каждого пойманного песца, за каждый заработанный рубль. Мой мозг стал соображать в этом направлении и в конце концов выдал окончательное решение — песцов я должен забрать, что бы мне это ни стоило. И не позже следующего дня!

Я плохо спал, мне все виделся этот найденный в торосах ремень Эплерекая, которым кто-то пытался меня задушить, я корчился, извивался, просыпаясь в холодном поту. Болело обмороженное лицо, пальцы рук, больная нога. С трудом дождавшись утра, я приколотил к чурбачку с левой стороны длинную доску, чтобы можно было опираться на нее подмышкой. Я не сдержал радостного мычания, когда с помощью этого неуклюжего костыля довольно резво прошелся по избе. О’кей! Потом я обернул больную ногу двойной портянкой и газетой — так будет теплее.

Песцы мои лежали целыми, я благополучно доставил их домой и задумался: как же быть с теми песцами, что попались в капканы? Я уже знал: не проверь пару дней, от зверьков останутся лишь обглоданные кости. Мне опять захотелось курить. Задумчиво разглядывая потолок, я соображал, словно решал мучительную проблему. А ни черта, сказал я себе. И всю неделю работал на костыле, проверяя капканы, и мой «сейф» пополнился еще двадцатью пятью превосходными шкурками.

Начались одни из самых свирепых и жесточайших чукотских пург, от которых сходят с ума даже собаки. Именно тогда мне открылось еще одно человеческое свойство. Даже житель дремучего леса должен время от времени созерцать открытые взору пространства, иметь возможность преодолевать некоторые, пусть незначительные, расстояния, просто двигаться. Я бы назвал это ощущение — «болезнью четырех стен». В те пурговые дни мое жизненное пространство сузилось до мрачной одинокой камеры. Мои глаза тосковали по снежным горизонтам, еще совсем недавно наводящим лишь тоску. Подолгу, словно зверь в клетке, я бродил из угла в угол. Порою мне казалось, что вместе со своей скрипящей избой я лечу куда-то вниз, увлекаемый бешеной силой гигантского водопада. Каждый новый ветровой заряд походил на удар валуна, я вздрагивал и хватался за стены. Чтобы хоть как-то разнообразить свое существование, устроил себе «прогулки». Неторопливо, словно в долгий путь, одевался, выходил со свечкой в коридор и подолгу рассматривал там как бы заново каждый предмет, трогал лопату и топор, бормотал какие-то слова.

Уголь кончился на третий день пурги. Надо было идти в сарай, и я рискнул снять с петли крючок — в то же мгновение невидимая сила швырнула меня вместе с дверью наружу, в колючий мрак адовой свистопляски, и я поблагодарил бога, что не выпустил дверную ручку.

На растопку пошел мой костыль, полки, дверь в кладовую… Я потерял счет дням, и в иные моменты мне казалось, что на всю планету обрушилась какая-то космическая катастрофа, что пришел конец свету, лишь я почему-то продолжаю жить.

Во мне опять возник навязчивый страх угореть. Я поминутно вскакивал с нар, заглядывал в топку — нет ли тлеющих угольков, тщательно ворошил пепел и лишь тогда забывался на час-другой. Страх этот дошел до крайности. Я перестал закрывать заслонку, тепло быстро выносилось в трубу, а мне все казалось во сне, что я опять задвинул эту проклятую заслонку или задвижку. Коченея от стужи, бросался к печи, щупал ее, ища край заслонки. Однажды я услышал чей-то голос и замер — это было по-настоящему жутко, ведь я отвык слышать человеческую речь. В растерянности оглядел закопченные стены избы и тогда сообразил, что произнесенные кем-то непонятные слова принадлежали мне. Сделалось сразу легко, будто прорвало больной нарыв. С тех пор я стал говорить вслух. И если, скажем, мне предстояло что-то сделать, я вначале произносил: «Так, так, сейчас встанем и проверим заслонку. Лишний раз не помешает, правда? Как говорила моя бабушка, береженого бог бережет… А эту проклятую антенну я вырву с корнем, вот увидите. Сил еще не занимать, только похудел слегка… Хе-хе, впору выступать в полулегком весе. Так и до мирового рекорда недалеко… Просто ослаб, три дня мясной диеты и — будь здоров! Подожди, что же я хотел сделать-то? А-а, заслоночку проверить. Давай, милый, вставай, если хочешь когда-нибудь прокатиться на черной «Волге» в экспортном исполнении».

Однако упоминание о черной «Волге» ввергало меня в новые размышления. Я шептал значение того или иного дорожного знака, погружался в сладостные мечты будущей материковской жизни. Мне виделись солнечные деревья и асфальт, женщины в широких и прозрачных платьях, мне хотелось дотронуться до них, обнять…

В одной из женщин я однажды узнал Лилю. Нет, кажется, ее звали Лидой. Или Людой? Лиля? Лида? Люда? Как же я забыл имя той девушки? Вот беда… Я не имею права забыть ее имя. Ведь я ее любил. Или не любил? Впрочем, не это важно. Важно другое — она меня любила. Нет, не так, как любили все другие, а иначе. Та девушка по имени Лиля-Лида-Люда прощала мне все и ничего от меня не требовала. Она, как бы это сказать, относилась ко мне как к солнцу, без которого нельзя жить. И не обижалась, если после дня наступала ночь, если порою солнце затягивали тучи. Солнце мы ведь ждем и после долгой ночи, и после долгого ненастья. Ну, а «солнце» чем платило ей за любовь? Э-эх, вот беда, солнце-то равнодушно к тем, кого оно согревает… Эх, Лида-Лиля-Люда, вот погоди, вернусь я и найду тебя… И что? Да ничего. Просто найду и скажу: «Вот пришел я! Прости, что забыл имя, но я здесь впервые вспомнил тебя. И здесь я стал каким-то не таким. Может быть, я стал хуже, но я стал другим».

Меня начали одолевать кошмары. Хорошо помню один сон, с которого все началось. Однажды я проснулся и почувствовал на лице слезы. Чудно! Легче, наверное, выдрессировать кузнечика, чем вышибить из меня слезу. Это был страшный сон, может быть навеянный моей родной приморской деревней. Мне привиделось, будто какая-то девка предлагает купить двум молодым братьям тридцать новых обструганных досок. Те отказываются, но через некоторое время соглашаются. Теперь упрямится она. Братья настаивают и уже катят к ее дому тележку, чтобы силой взять эти доски. Девка хватает парней, удерживает. Один из братьев с силой ее толкает. Она падает на землю, вскакивает и подвернувшимся под руку брусом ударяет обидчика по голове. Затем такая картина: затылком ко мне лежит один из братьев, над ним замерла в испуге на четвереньках девка. И я слышу тихий-тихий голос упавшего: «Эх, кабы не стенка гроба»… Другой брат воспринимает эти слова как сигнал, он бросается к девке, хватает ее поперек туловища — я успеваю разглядеть тонкие ноги под распахнутым подолом старенького платья, — кидает на доски и со всего размаху ударяет брусом по лицу… На этом видение исчезает, на смену другое: давно люди покинули деревню, лишь на пыльной улице они двое. Он тыкается ей в плечо и что-то мычит бессвязное, пуская слюни, а на ее изуродованном лице такая ласковая, такая материнская участливость и нежность… Она гладит его по голове и сует замусоленный пряник.

Восстановив сон, я почувствовал снова слезы. Я крикнул себе: «Прекрати! Ты стал тряпкой! Потом тебе же будет стыдно… Прекрати, прошу тебя, как друга. Ну, прекрати…»

Однако с той ночи у меня появился страх перед новыми кошмарами. Я стал усиленно об этом думать, а воспаленный мозг все рождал и рождал кошмары, один страшнее другого. Я боялся заснуть и все ночи напролет сидел, прислонившись к вздрагивающей стене, пел песни, разговаривал с собой и с запоздалой нежностью вспоминал глаза, волосы, руки, тело моей Лили-Лиды-Люды…

Однажды мне показалось, что я внезапно оглох. Я крикнул и в тот же миг понял — пурга кончилась! Затаив дыхание, словно боясь спугнуть осторожного зверя, я на цыпочках подошел к двери и тихонько ее толкнул — пахнуло холодом и тишиной. Тишина позванивала, настолько она была глубокой! Я отбросил дверь и прислонился к косяку, потом дико заорал, потрясая руками и прыгая на крыльце. «Ни черта! Это все веники. Будет у меня «Волга». Будет!» Потом я откопал псов, они лишь слабо помаргивали ресницами. Я отнес их в избу, сварил похлебку, насильно влил в пасть каждому. Два дня они лежали бездыханно, лишь повиливали хвостами, потом враз поднялись и с тоскливым скулежом набросились на куски вареной моржатины. Я выгнал их наружу и стал готовиться к поездке. Последней. Взгляд упал на осколок зеркала. Я прильнул к нему и отшатнулся в страхе. На меня глядело совершенно черное, чужое лицо в коростах. Это был старик с безумным блеском в глазах. «Глаза у тебя постарели», — вспомнил я слова Акулова. Я заметался, налил в таз горячей воды и принялся осторожно намыливать лицо, постанывая от боли. Грязь отслаивалась вместе с отмороженной кожей. Смазавшись вазелином, я посмотрел в зеркало, и такая взяла меня тоска, что горло само по себе издало жалобный всхлип. Я походил на больного проказой, если действительно так выглядят прокаженные. Мне казалось, что я навечно останусь с изуродованной физиономией. Сон-то в руку. А с такой физиономией не помогут никакие «Волги». С такой рожей только и жить здесь…

Я швырнул в печь осколок зеркала, единственного моего свидетеля. Ну вот и все! Пусть больше не мучит тебя твоя рожа. Есть косметологи, за деньги они тебе сляпают любого Марчеллу Мастроянни. Забудь об этом, иди работай!

Однако собственная физиономия напомнила мне тут же о себе, стоило только выйти наружу. Холод ожег лицо, я вернулся и густо смазался нерпичьим жиром, обмотался шарфом.

Все капканы, конечно же, занесло снегом. Я с трудом находил их, откапывал, настораживал. Стало смеркаться. Очевидно, к последней приманке я подогнал упряжку слишком близко. Внезапно вой Валета стеганул меня точно хлыстом. Вначале я не понял, что произошло, а когда сообразил, то клубок разъяренных псов уже как-то боком уносился в сторону сопок, за ними змеился оторванный потяг. Я закричал, трахнул жаканами в воздух. Псы, перекатываясь и дико визжа, метались по склону сопки. Я побежал к ним, но потом в бессилии сел на снег и снял шапку. Собаки скрылись из виду, только злобные взвизги еще долго звенели в предвечерней тишине. Я понял причину своей очередной беды — Валет, крутившись возле настороженных капканов, наступил на один из них…

Я снял свой ремень, привязал его к нартам и потянул по старому следу вдоль берега. Всего пятнадцать или тринадцать километров. Дойду! Пурги сейчас не должно быть. К тому же у меня выработался уже довольно устойчивый иммунитет ко всякого рода несчастьям, я был уверен, что преодолею и это. Собаки никуда не денутся, рано или поздно вернутся, если, конечно, не перегрызут друг друга.

Я переоценил себя. Хотя мне больше ничего не оставалось, как тащить на себе нарты, потом сбросить весь груз с них, а вскоре и сами нарты. Я брел в сплошной темноте, спотыкаясь и падая…

Почему я прозевал свою избу? Хрен его знает! А ведь она была совсем рядом. Оказавшись в торосах, я повернул вправо, к берегу, где должна быть изба. Но это было не так. Я повернул слишком круто и сделал большой круг. Я все ожидал кромки берега, а она не появлялась. Все дальше и дальше я уползал в океан…

Мне нужна была минута отдыха, я закрыл глаза и навсегда погрузился в небытие. Я даже запомнил этот миг ухода, грань, отделяющую от этого и того света. Мне вдруг подумалось о толще морской воды подо льдом, и я вспомнил, что где-то читал: в каждом кубометре морской воды содержится шесть миллионов долей грамма золота, шесть тысячных миллиграмма. Если бы удалось полностью извлечь металл из морей и океанов, то каждому жителю планеты досталось бы по два килограмма золота. «И каждый бы купил себе «Волгу», — мелькнуло во мне. Но это было еще не все. Мне враз легко и просто открылось, как открывается легкая дверь в ясное, солнечное утро. Вначале я вспомнил, что мою девушку звали вовсе не Лилей, не Людой и не Лидой, а — Люськой. Она улыбалась мне сквозь открытую дверь в мою темноту и махала рукой, зовя к себе. Помню, я сделал усилие к ней, во мне что-то отделилось тяжелое и я, вздохнув, готов был сделать первый шаг в утро. И я бы его сделал, но меня на какой-то миг отвлекла внезапно открывшаяся во мне мысль, которая смутно и непонятно начала беспокоить меняв один из дней на этом проклятом острове. Я был сильным человеком, напористым, волевым, я умел работать… Моей работе радовались и рукоплескали там, в спортивных залах, и даже в спортивной школе, и даже там, на чертовом прииске… Я умел преодолевать все, умел работать. И здесь я хорошо и честно поработал. Мои пойманные песцы нужны совхозу. И случись все иначе, меня бы еще и расхвалили, может быть, написали бы обо мне в газету, как о герое, который сумел преодолеть одиночество. Нет, одиночество тут ни при чем. Давно оказано: и один в поле воин, когда это надо! А вот был бы я доволен собой? Даже в черной «Волге»? Черт его знает… Эти-то размышления меня и отвлекли, я не успел сделать одного-единственного шага к моей Люське… Я уже не существовал, но смерть пришла не сразу. Мое тело никак не хотело умирать, оно еще долго сопротивлялось и даже инстинктивно развернулось в нужную сторону, оно еще перекатывалось и ползло несколько десятков метров. Жизнь остыла сначала в конечностях рук и ног, потом холод захватил предплечья и бедра, но где-то возле самого сердца еще теплилась маленькая живая жилка, уже не в состоянии толкать остывающую кровь. Потом и эта искорка потухла…

К весне я окончательно растворился в океане и в желудках разных морских зверей.

Бухта Сомнительная

Людмиле А.

1

Я прыгаю в яму с моржатиной и едва успеваю удивиться — надо же, снег! Но белое пятно, спросонья принятое мною за снег, в следующий миг превращается в клубок стремительных и яростных мышц белого медведя. Они охватывают меня, мнут, давят. Из горячей распахнутой пасти клокочет хриплый рев. Я чувствую пальцами витые шейные мускулы — они, словно маленькие тугие змеи, отчаянно бьются в моих ладонях. Пасть дымится белым парком. Я вижу нёбо зверя и клыки. Прекрасные молодые клыки! Они созданы, чтобы разрывать живую плоть и перемалывать кости. Я хриплю и отчаянно сопротивляюсь ярости зверя. Я знаю, что не дамся ему. Даже разорванный в клочья, я все равно постараюсь дотянуться до своего ТТ. Он у меня на ремне и съехал на живот. Хорошо что я никогда в тундре не снимаю оружия. Если бы не пистолет! Он и сохраняет мое сейчас самое уязвимое место — живот.

Белый медведь лежит на лопатках. Моя правая рука вцепилась в горло с бьющимися змеями-мускулами. Левым боком и локтем я давлю его правую лапу, левой он сдирает на моей спине кожаный верх куртки. Мне не видно, но — может быть, одной лапой он скребет мерзлую стену — слышно, как осыпается мелкая галька и песок. Мышцы у нас обоих точно готовые вот-вот лопнуть струны. У кого первого? Мы замерзли и выжидаем, чтобы там, где ослабнет мускул, молниеносно нанести новый удар.

Я начинаю постепенно приходить в себя, лихорадочно соображаю, как выпутаться из этой истории. Можно закричать, но страшно — крик послужит зверю сигналом к последней атаке. Пока он тоже в шоке. Неожиданно я делаю радостное открытие: оказывается, до сих пор я живой лишь потому, что подо мной не взрослый медведь, а, по-видимому, годовалый. Взрослому зверю потребовалось бы меньше минуты, чтобы придушить меня. Иному белому медведю и тысячекилограммовый морж не страшен. А во мне всего сто с небольшим.

Я пытаюсь сдвинуть левую руку к горлу медведя, чтобы помочь правой сжать его. Он тотчас высвобождает вторую лапу и хлещет ею по моим ребрам и лопатке. Я снова всем телом налегаю влево и прижимаю его лапу к стене.

От близкого звериного дыхания меня начинает мутить, кажется, что сейчас я потеряю сознание. Яма забита кислым моржовым мясом для ездовых собак охотника Ульвелькота. Но к этому запаху я привык, как привык и к самой моржатине.

— Коте-е-но-ок? Где ты? — слышу далекий голос Лариски. — Котенок!

— Здесь, — шепчу я с трудом и начинаю злиться. А когда злишься, можно испортить все дело. В приступе бешенства можно на все плюнуть и просто встать с опрокинутого медведя. Сейчас я злюсь на это дурацкое прозвище «Котенок». Оно произошло от моего имени, и его придумала Лариска. Какой я котенок? Хотя действительно сейчас славно котенок в лапах разъяренного зверя.

— Котено-о-к! — опять раздается сверху.

Я улавливаю в голосе нотки тревоги. Кажется, идет. Молодец моя Лариска! Я даже слышу ее шаги. Она никогда не кричит, у нее одно восклицание на все случаи жизни: «О-о!» Но со множеством оттенков.

— О-о! Котеночек, ты что тут делаешь? — шепчет Лариска.

Я не могу поднять голову, и мне хочется выругаться. Однако не ругаюсь. Однажды, услышав от меня довольно безобидное словечко, Лариса умоляюще попросила при ней не «выражаться». Она не хотела даже на йоту разрушить то представление обо мне, которое сложилось у нее. С тех пор я никогда при ней не ругаюсь.

— Возьми карабин! Быстро! — чуть ли не рычу я в пасть медведя.

Боюсь, что последнего слова она не расслышала. В иные моменты Лариске не откажешь в ловкости и силе молодой пантеры. Кстати, ее так и называли в школе — Черная Пантера. Если, конечно, сама не придумала.

Но вот я уже слышу лязг затвора и чувствую, как ствол карабина упирается в мой оголенный затылок.

— Да не в меня! Ниже! — кричу я изо всех сил. Бедняга, у нее, наверное, дрожат руки. — Скажи что-нибудь перед выстрелом, — задыхаюсь я от натуги. — Мне надо руку убрать.

Карабин, наверное, сейчас нацелен на узкий лоб медведя, и вполне возможно, что пуля, пройдя сквозь его череп, попадет в мою руку.

— Стреляю!

Одновременно с грохотом выстрела я отдергиваю руку, и челюсти медведя смыкаются на моем запястье. Его тело судорожно вздрагивает и расползается, будто незастывший студень. На меня валится Лариска. Пахнет пороховым дымом. Ствол карабина она засовывает в пасть медведя, и я вынимаю окровавленную руку. Она осторожно берет ее и прикладывает к своей щеке. Я слышу хлюпающие звуки, но всхлипы резко обрываются. Она знает, что я не люблю слез, и поэтому лишь судорожно сглатывает:

— Давай, Котенок, скорее. Я тебе помогу. Все хорошо, все хорошо… Главное, ты жив. Не переживай. Поднимайся, милый! Вот так. Теперь становись на мою спину.

Я валюсь на ее хрупкую, узкую спину и хватаюсь одной рукой за край ямы. Рушится галька. Лариска не выдерживает моего веса и приседает.

— Подожди, давай вот так. — Она толкает меня головой под зад, и я переваливаюсь за край ямы. Вот черт, откуда в ней такая сила.

Наш дом стоит неподалеку, на косогоре. Слева океан, забитый торосами разного цвета — от бутылочного до голубого и розового; справа — огромная рыжая долина, заканчивающаяся уже по-осеннему мрачными величественными горами; старая банька, вездеход возле крыльца. В который раз я опять думаю о собаке. Если бы была собака! Все это жадный Ульвелькот с его ультиматумом: до начала охотсезона никаких собак! Чтоб, значит, песцов не пугать.

Неизвестно, кто кого ведет — Лариска обхватила меня обеими руками, и это очень мешает мне передвигаться. С кончиков пальцев раненой руки на индевелую траву падают капли крови и оставляют на ней черные пятна.

Вот и дом. Мне жалко моей кожаной куртки, и я пытаюсь ее стянуть. Но Лариска проворно вспарывает ножницами рукав, потом свитер, нательную рубаху. Ловко перетягивает жгутом предплечье. Мне страшно смотреть на свою изуродованную руку. Первая мысль — как работать? Бинт, смоченный в йоде, опаляет огнем. Пока Лариска колдует над раной, я свободной рукой стираю кровь с ее щеки и, тыкаясь носом в ее черные курчавые волосы, шепчу:

— Баранья ты башка…

— Это ты баранья башка, — ласково откликается мне Лариска. Она очень редко ворчит на меня. А на этот раз в словах упрек: — Это ты баранья башка. Зачем ты убрал руку? Я ведь все понимаю.

— Зачем, зачем? Теперь можно рассуждать. Пули боится каждая клеточка тела. — Я, конечно, оправдываюсь, мне стыдно, что я поспешил отдернуть руку. А как знать? Пуля могла раздробить кость, и тогда мне пришлось бы идти в инспектора Госстраха.

— С рукой пока все. Давай теперь я тебя всего осмотрю, может, есть где царапины. Вон на спине живого места нет. На коленях… — Она раздевает меня, и я замечаю, что делает она это с видимым удовольствием.

Ее лицо время от времени озаряется радостью открытия:

— А вот здесь, Котенок, еще царапина. Сейчас мы ее…

— Баранья Башка, мне холодно. Хватит. Растопи печь. Будем пить чай и думать, как жить дальше.

— А чего думать? Рука заживет. Я пока буду твоим и.о.

— Медвежонка надо спрятать, — говорю я. — Нельзя убивать белых. Тем более нам, работникам заповедника.

— Но ведь это вынужденно, — возражает Лариса, но с таким безразличием, словно дело идет о цветке, сорванном с общественной клумбы.

— Скоро появится Ульвелькот, и тогда все побережье узнает. Потом доказывай, что ты не верблюд. Мы должны блюсти свой престиж, — высокопарно заключаю я.

— Чего? — Она удивленно смотрит на меня.

— Престиж. Авторитет, значит.

— А, да, я просто забыла.

— Не забыла, а скажи честно, что не знала.

— Нет, забыла. Ты его еще записывал в мой словарик.

— Господи, Баранья Башка, такие слова знает первоклассник.

— Хорошо, не волнуйся. Ты — болен.

Лариса воспитывалась в русской семье, но училась сначала в украинской, потом в русской, потом опять в украинской школе. Когда мы познакомились, она смешно коверкала слова: «Пришла с кино», «фрукты пришли с посылки», «смеется с тебя…» Особенно неладно было у нее с ударением: арбуз, соблазн, во-первых и так далее. До сих пор не пойму, как это получилось: пли недостаток в школьном образовании, или нелюбовь к чтению. Да нет, о последнем не скажешь — читать она любит. Поэтому Лариска завела себе тетрадку, куда записывает все непонятные слова. Иногда вписываю я.

Впрочем, сейчас она говорит довольно правильно, хотя до сих пор не знает значения некоторых слов. Но это не беда, дело наживное.

— Давай хоть шкуру снимем. Я, может, единственная женщина на всем свете, которая убила белого медведя. Представляешь, Котенок, шкура будет лежать возле нашей кровати.

— Нельзя, Лариса. Надо спрятать в торосах.

Я действительно боюсь ответственности за убитого медведя и пока не догадываюсь, что в моих словах звучит обыкновенная трусость и малодушие. Выходит, быстрее убрать концы в воду? А что говорил наш начальник Коуров? Мы обязаны вести подробный «судовой» журнал, фиксировать все происшествия, изменения в природе. Как же быть? Нет-нет, убрать, спрятать, скрыть и… концы в воду. Не простят нам, не поймут.

Она отворачивается.

— Как знаешь… — В голосе ее явное недовольство, но она тут же смягчает тон: — Впрочем, твое слово для меня — закон! Ты как всегда прав.

Плохо, наверное, всегда быть правым. Неинтересно. Но об этом я не говорю, незачем ей это слышать. Пусть думает, что я всегда прав. Просто теперь надо делать так, чтобы правота моя не вызывала сомнений.

Лариса треплет меня по щеке — надо сказать, довольно фамильярно.

— Господи, как мне хорошо с тобой! Мы пройдем через все испытания, и я продлю тебе жизнь на много-много лет.

Я недовольно кривлюсь — сейчас начнется ее любимая тема про лечебные травы, которые она прихватила с материка. Вот уж где позавидуешь ее эрудиции: токсины, аритмия, сенсорный голод, депрессия и прочая медицинская дребедень. В таких случаях, предвосхищая водопад многочисленных сведений на эту тему, я выставляю ладонь и говорю: «Спокойно! Я все знаю: бессмертник — мочегонный, шиповник — промывать кишки, прости, печень, липовый чай с похмелья…»

Лариса со вздохом умолкает и говорит, что все не так, что я все перепутал.

«Продлю тебе жизнь на много-много лет»… Самоуверенно и наивно, но мне хорошо от этих слов. Наверное, оттого, что их сейчас не принято говорить супругам. Чаще услышишь: ты мне укоротил или укоротила жизнь. Или: я тебе устрою такую жизнь — поплачешь!

Лариска сидит на краю постели. Руки сложены между колен. Взгляд отсутствующий. Она напоминает человека, который остался один в комнате и уверен, что за ним никто не наблюдает. Просто задумалась. А может быть, к чему-то прислушивается? Эти краткие мгновения меня настораживают. Она вдруг делается далекой и чужой, со своей жизнью и тайнами. Как и положено эгоистической натуре, я про себя продолжаю, правда довольно лениво, ревновать ее к той жизни — без меня. Нет, она скорее похожа сейчас на юную женщину, сидящую в пустой комнате и ожидающую тихого стука в дверь.

— О чем думаешь, Юстэйсия?

Моя слабость — придумывать ей новые имена и прозвища.

— О нас с тобой. О том, что мы счастливы оба, потому что искренне любим друг друга, — невозмутимо и даже серьезно отвечает она.

Неужели правда так думает? Чужой мир — потемки. Я от души хохочу и подзадориваю:

— Скажи теперь, что ты искала меня всю жизнь и вот — нашла.

Лариска улыбается:

— Ты знаешь, что это так.

Да, полное отсутствие чувства юмора. Хорошо это или плохо? Мне кажется, я даже начинаю завидовать ей оттого, что она совершенно не воспринимает юмора.

— Иду растапливать печь. Господи, чего же я сижу, вот странная…

Она никогда не скажет про себя шутя: «Вот дурочка» или «Вот глупая», как это принято у большинства людей. Она все понимает буквально и совсем не считает себя ни глупой, ни тем более дурочкой.

Я поудобнее устраиваюсь на своем ложе. Больная рука пылает огнем. Но даже сильная боль, если она постоянная, притупляется, к ней привыкаешь. Одно время у меня появились в груди так называемые «блуждающие» боли. Я не мог лежать — приходилось многие ночи спать сидя или не мог глубоко вздохнуть — нутро словно рвало когтями. Врачи посоветовали сменить работу, и вот я стал охотоведом. А уж к этой боли в руке я привыкну, это пустяк. Во всяком случае, она не мешает мне погружаться в размышления…

…Это было лет семь или восемь назад. Я и мой приятель Коля Старухин работали тогда в областной газете. Мы были молоды, красивы, хватки. «Золотые перья», как нас иронично называли коллеги. Нам это нравилось. Любили кутнуть, поухаживать при случае за хорошенькими девушками. Хватало у нас излишней самоуверенности, тщеславия, зазнайства, порой и наглости.

Однажды Коля машет мне, мол, выйдем.

— Старик, тут к тебе… М-м… — он почмокал губами.

В коридоре стояла тоненькая юная девушка. Девушка как девушка, еще «детсад». В руках школьная тетрадь в трубочку.

— Этот молодой человек, — Старухин галантно кивнул в мою сторону, — как раз занимается волшебными сказками. Он вас проконсультирует.

— Чего? Какие сказки?!

— Обыкновенные, волшебные, — пояснил он, словно этим видом творчества занимался каждый второй житель планеты. — Девушка пишет волшебные сказки. Вот принесла, так сказать, на ваш суд, коллега.

Она стояла с опущенными глазами, в страшном смущении. За чашей иссиня-черных ресниц блестели, набухая, сверкающие капельки.

Я наклонился к ней и спросил шепотом:

— Вы… вы действительно пишете волшебные сказки?

Лишь на мгновение вспорхнули щеточки ресниц, открыв мне свет черных глаз.

— Да, — еле слышно выдохнула она.

— Тогда все правильно. Проходите, пожалуйста.

Старухин дьявольски улыбался. Я незаметно показал ему кулак. У нас с ним была такая игра: подсовывать друг другу явно безнадежных в смысле газетного интереса посетителей.

Такие девушки все прекрасны, что говорить. Я уставился в густые энергичные завитки на ее головке. Накануне мне пришлось побывать в овцеводческом совхозе, и до сих пор перед моими глазами мелькали бесчисленные бараньи головки недавно народившегося молодняка. Глупо, конечно, но, взглянув на ее прическу, я невольно вспомнил милых барашков. На ее смуглом скуластом личике вспыхнул яркий румянец. Она исподлобья глянула в мою сторону и положила тетрадку на угол стола. Глаза ее лучились чистым, ничем не замутненным светом. Верхняя губа своенравно вздернута, а нижняя — пухлая, беспомощная, точно у недавно ревевшего ребенка. Подбородок крепкий, фигура хрупкая на первый взгляд, но сильная, ловкая. Она повернула плотно сжатые колени от меня чуть в сторону и сложила ладошки на краю черной юбки — нормальной юбки, уже не мини, но еще не макси.

Я открыл тетрадку и с умным видом уткнулся в ровный, очень правильный строй красивых букв. Не помню, о чем шла речь в первой сказке. Называлась она «Зеленое райское яблоко». Однако запомнилось: «Туман юности уносит на своих легких крыльях, раздумья вздрагивают от плеска ласковых волн, а чувства освещены какими-то странными жемчужинами». Сказка заканчивалась словами: «И она встретила юношу с неживым блеском глаз».

Это было наивно, и я еле сдерживался, чтобы не расхохотаться.

— Что-то есть… хм… — пробормотал я, долго раскуривая сигарету. — Расскажите о себе…

Ничего особенного. Окончила сельскую школу, вместе с родителями переехала в город, сказки пишет недавно — «сама не знаю, как это вышло», — сейчас думает устраиваться на работу. И все.

— А знаете, Лариса, — я посмотрел на часы, — не поехать ли нам в ресторан? Все равно дело идет к обеду, а в столовые я не хожу.

Она поправила юбку, глубоко вздохнула:

— Я согласна.

Мне осталось отпроситься у редактора, перехватить где-то червонец. Редактор отпустил, даже не выслушав наспех сочиненную мною легенду о важном письме, которое якобы немедленно надо проверить.

У Старухина я почти силой вырвал последнюю десятку. Он уставился на меня своими нагловатыми глазами, слегка увеличенными стеклышками очков:

— Неужели о’кей? Ну ты даешь! Ну, а вообще — как она? — Он пошевелил пальцами. — Экстерьер, прочее?..

— Детсад, — односложно сказал я.

Для шику я взял такси, хотя до ресторана было минут десять ходьбы.

Мне принесли бокал шампанского, ей — лимонад. Лариса понемногу разговорилась, однако была очень серьезна и никак не хотела принять моего снисходительного тона. А вот о чем говорили — не помню. Не могу объяснить и того, как мне после прогулки по парку удалось уговорить ее зайти ко мне домой. Кажется, было все естественно и просто. Я пригласил на чашечку кофе — она не отказалась. Детсад, одним словом. В то время в ней за внешней робостью уже проглядывала отчаянность, однако душевный мир был еще надежно защищен чувством стыда. Она очень быстро краснела, стеснялась своей неловкости, терялась в непривычном для нее сложном городском мире. Может быть, она мучилась от своей кажущейся неполноценности или просто не хотела — не дай бог! — выглядеть этакой деревенской недотрогой. Качество весьма редкое сейчас, а поэтому особенно ценное, если оно естественно.

Наверное, все-таки, выражаясь по-деревенски, я ей приглянулся, как мог бы приглянуться сельской девушке каждый второй современный городской человек. Да что говорить, я сам себе тогда нравился, и на моем глуповато-самоуверенном лице почти всегда сияла этакая ослепительная улыбка на все тридцать два зуба, а безмятежность и беззаботность сами по себе выплескивались наружу. Очевидно, взрослым людям я казался просто лоботрясом и пижоном.

В комнату вошла Лариса без опаски, не обратив внимания на холостяцкий беспорядок. Присела на обшарпанный диван, подогнула под себя ноги да так и просидела до того рассветного часа, когда уже можно было различать наши лица. В темноте между поцелуями я каким-то образом стянул с нее юбку. Она осталась в тончайших голубоватых колготках. С эстетической точки зрения вид у нее был вполне приличный. Она это знала и могла великодушно позволить себя рассмотреть: мол, мы хоть и деревенские, а фигуркой можем еще ох как поспорить с городскими девушками.

Мы расстались не сговариваясь о встрече, так как я окончательно убедился в ее «детсадовском» возрасте. Она стала заходить в редакцию, но волшебные сказки — слава богу! — больше не писала, просто выполняла поручения отдела информации, печаталась. Любила посидеть в нашем кабинете. Придет, бывало, тихо поздоровается, присядет на свой стул возле окна. Если у нас со Старухиным было время, зубоскалили с ней, чтобы лишний раз увидеть поразительный румянец на ее щеках; если нет — работали, а она посидит и незаметно выйдет. Вот и все. При ней я даже умудрялся по телефону назначать свидания.

А через некоторое время меня отправили собственным корреспондентом газеты в соседний промышленный городок, где сооружался крупный металлургический комплекс. Я окунулся в новую жизнь, завел новых знакомых. Моей подругой стала полненькая блондинка-рентгенолог с пронзительными, словно сам рентген, глазами. Она только что разошлась с мужем и пребывала еще в том состоянии, когда неожиданная свобода радует, мир кажется шире и разнообразнее, а поступки легки и смелы. Она иногда приходила ко мне, и я просил ее рассказать о Крайнем Севере, где она прожила с мужем несколько лет. Север для меня оставался далекой землей, окруженной джеклондонским ореолом, а она была первым живым человеком в этой загадочной земле. И кто знает: не она ли виновата в том, что я сейчас живу на Севере?


Лариса

Когда я перелистываю эти старые тетради, смешанные чувства владеют мной: я смеюсь и грущу, умиляюсь и стыжусь. Меня как бы снова начинает волновать то мое состояние, я заново переживаю события, встречи. Мне дорог тот мир, такой ясный, наивный и такой сложный! Костя, наверное, хохотал бы до упаду, читая эти строки. Вот почему мне не хочется, чтобы он видел мои дневники. Как я прятала их от чужих глаз! В общежитии — от девчонок, дома — от мамы. Костя, зная о существовании тетрадей, сказал, что, если я не захочу, он никогда не прикоснется к ним. Нет, он сказал даже не так: «Еще не хватало, чтобы я рылся в чужих бумагах. У меня своих достаточно». А все же грустно было такое слышать. Разве ему неинтересно, как жила я все эти годы? Это ведь целая жизнь! Наверное, он думает, что я все эти годы только и делала, что о нем думала. Я ведь тоже была любима, и, может быть, это чувство было ко мне таким же всепоглощающим…

Впрочем, зачем об этом? Теперь мы вместе, и теперь нас ничто, кроме смерти, не может разлучить. Просто любовь надо воспитывать, как надо воспитывать чувство долга, способность к труду. Даже когда целуешься, может быть, в данную минуту у тебя совсем иное настроение. Мне смешны женщины, мучающиеся со своими мужьями. Мужчины, в сущности, — большие капризные дети. Надо, во-первых, делать так, чтобы рядом с тобой он мог почувствовать свою силу и… превосходство. Древний механизм: слабость одного вызывает ощущение силы у другого. Как это важно в наш век, век сплошного равноправия между мужчиной и женщиной! «Ведь даже по внешнему виду трудно различить сразу, кто к какому полу принадлежит.

Об этом я часто думаю, вернее, не забываю никогда. Любопытно, как я могла еще в те годы разработать целую систему о взаимоотношениях в семье? В ней сорок шесть пунктов и шесть подпунктов. На их реализацию, по моим подсчетам, необходимо пять лет. С Костей мы живем один год и семь месяцев и… четырнадцать дней. У нас все хорошо, хотя я три раза плакала и лишь однажды подумала, что идеал недостижим, а счастье сомнительно. Но это было лишь один раз. До полного осуществления моей системы остается три года. Это небольшой срок. Потом мы будем жить в полнейшем согласии. Я совсем не хочу перевоспитывать Костю, просто, может быть, что-то надо подправить для его же пользы. Эти поправки касаются некоторых сторон его образа жизни. Ведь я обещала продлить ему жизнь. Мы должны с ним выжать максимальный срок пребывания на этой планете и кое-что на ней повидать. Но главное — мое присутствие должно вызвать у него потребность смягчать речь и манеры, шутить, чтобы его природная душевная щедрость распространялась на всех окружающих, а его сила и мужество вызывали уважение, и благородство действий шло бы от благородства мыслей. Вот и все!

Мне недостает образования и воспитания, я так далека от Кости в умственном развитии. Я ничего не умею, многие слова говорю неправильно… Мне еще надо изучить какое-нибудь дело, небольшое, но необходимое ему. Изучить досконально и стать профессором в своей области. Об институте я не мечтаю. Да это и не обязательно. Я никогда не стремилась во что бы то ни стало поступить в институт. У меня не было твердого убеждения — и какой поступать. И хорошо. Нет ничего глупее поступить в первый попавшийся вуз. Как бывают порой ничтожны люди с ромбиками на лацканах! Но хватит, иначе это покажется обыкновенной завистью.

Мне хочется смотреть, как говорят, в рот своему любимому мужу, хочется им восхищаться и чувствовать себя рядом с ним немножко дурочкой.

Послушай, что писала я в семнадцать лет:

«Как хочется забиться где-нибудь в уголок и сидеть, легко дыша, оттого что не нужно убеждать кого-либо в неправоте понимания высшего смысла жизни. Как надоело! После той ночи с Ним, пока шла домой, в душе моей поселилась непонятная грусть, настроение было минорное, а вокруг бушевала весна. Мною овладела какая-то апатия, хотя все было красиво.

Впервые не поехала на занятие. Симулянтка ликует, все оказывается нипочем, когда дело касается личного удовольствия.

…Испытываю отчужденность. Жалкий остаток независимости мешает мне слиться с толпой. Взгляды и уделяемое мне внимание раздражают меня.

…Мне кажется, наша любовь чище и светлее горного хрусталя. Неважно, что с момента нашей встречи прошло несколько дней. Я верю в любовь с первого взгляда! Как все-таки таинственно все вокруг, прекрасны люди. Интересно жить!

Глупый сосед Федорушка сказал сегодня мне: «Лариска, я тебя чекаю!» А я ему серьезно: «До чего ж в тебе нет гордости!» Ха, знал бы он про нас с Костей! Но ведь я не могу с ним дискутировать на эту тему. Для этого у меня дневник…»

Пожалуй, я сделала верно, что сохранила дневник, не поддалась много раз возникавшему желанию уничтожить его. Это мой тыл, это, как бы сказал Костя, музыка обратного времени, которой лишены — и от этого бедны духовно — многие, очень многие люди. Дневники надо хранить! Мне пришла странная мысль: если бы у всех существовали личные дневники детства и юности, то, наверное, люди были бы лучше. Ведь они забывают про себя, про то, что когда-то были наивны и чисты. Они забывают своих родителей в молодости, свой родной дом, его дыхание, запах и тени.

…«Сегодня пришлось убить молодого белого медведя. Константин поранил руку, и, кажется, сильно, но нет никакого несчастья. С ним ничего не может случиться никогда! Если он даже вздумает умирать, я своим криком и воем, своей силой воли верну его, уходящего. Только бы не прозевать этого момента. А вдруг ему станет совсем плохо? А вдруг заражение? Не думай, не думай про это! Не позволяй себе распускаться. Еще раз взгляни в зеркало — ты, Лариска, должна следить за собой, чтобы всегда быть красивой. А разве я красивая? Красивая?»

2

— Костик, ты не переживай за медведя! — кричит откуда-то из глубины дома Лариса.

«Не переживай». А если медведя летом вынесет на берег? Приедут работники заповедника, начнут выяснять — как, откуда, кто? Ульвелькот не поленится достать пулю из черепа. «Однако, моей винтовки пуля-то. Вот и давай вам оружие на хранение…» Стыд и позор!

— Костик, давай заплатим штраф. Ты протокол на меня составишь, — кричит где-то совсем рядом Лариса.

Ну и домина у нас — не сразу и определишь, где она. Может быть, в моем кабинете. Или в Зале Голубых Свечей. Или в библиотеке, «будуаре».

А что, это мысль. Умница! Напишу объяснительную записку, покажу шрам на руке. Заплатим, заплатим мы этот штраф!

В дверь просовывается курчавая голова:

— Что нам с тобой, Котенок, какие-то две сотни рублей.

— Не две, а пять, — поправляю я.

— Ну пусть пять. Давай правда заплатим.

Я размышляю, скрытно радуясь за свою Лариску, а сам значительно выговариваю:

— Ужас! Ты совсем не мучаешься за убитого мишку. С такой же легкостью готова выложить деньги. Нет, нет у тебя сердца! За пятьсот рублей можно купить японский магнитофон — само совершенство. Но ни за какие деньги не сделать нового медведя.

— Можно родить нового, — вставляет Лариска.

— Родить, родить. Вот и попробуй роди, — неожиданно заключаю я.

Зря я так. Такие вещи не надо говорить женщине, у которой еще нет ребенка. В шутку брошенное слово рождает в ней какие-то свои глубинные волны. Я догадываюсь, о чем она думает.

— Котенок, где сегодня будем обедать? — спрашивает она со вздохом.

Обедаем мы на кухне и лишь в особых случаях закатываем торжество в Зале Голубых Свечей. Угадывая ее желание, я отвечаю:

— Может быть, в Зале Голубых Свечей?

Ее глаза вспыхивают радостью:

— Ты просто умница! Сегодня такой день! Мы должны отметить… твое мужество и мою удачу.

Молодец, выкрутилась из щекотливого положения! Какая же радость, если такая неудача, если еще кости стонут, а рука разбухает, словно на дрожжах? Боясь расплескать возникшее чувство, она осторожно закрывает дверь. Еще некоторое время слышны ее шаги по коридору, и я представляю, как она покачивает бедрами, затянутыми в видавшие виды джинсы. Это у нее осталось от сельского кружка художественной самодеятельности, где она, кажется, была звездой первой величины.

Через минуту ее курчавая головка снова просовывается в дверь:

— Ты мне позволишь взять твой наган?

— Не наган, а пистолет ТТ.

— Пистолет ТТ, — поправляется она. — Я за углем, мало ли что…

Я размышляю и готов согласиться — в принципе, она права, — но делаю недовольное лицо, чтобы вызвать в ней почтение к оружию и к самому факту доверия ей личного пистолета.

— Тебе, как егерю, по штату положен карабин. Вот и бери его.

— Да-а, он тяжелый, и вообще… — уже откровенно клянчит Лариска.

Человек я слабохарактерный. Так, по крайней мере, считаю сам.

— Ладно. Да поосторожней там.

Склад угля, оставшийся еще от гидрографов, находится за ручьем, на той половине поселка. Уголь мы возим тележкой, попутно набираем воды.

Я устало опускаю веки и впервые за этот год думаю о сигарете. Бросить курить заставила меня Лариска. Я даже сам не заметил, как это случилось. Взял и бросил. «Я ведь, Котенок, во всем беру с тебя пример, — сказала она тогда очень серьезно. — Что ты будешь делать, то и я. Давай вместе курить. Пусть одновременно разрушаются наши организмы». Конечно, не в этих словах дело. А в чем?

Рука ноет, пульсирует так, словно туда переместилось сердце, и кажется, действительно разбухает. «Дела могут быть, — озабоченно думаю. — Заражение — и сыграешь, как принято сейчас говорить, в телевизор с одной программой: «Спокойной ночи, малыши!»

Окно в нашей спальне затянуто прозрачной пленкой — чтобы зимой во время пург не выдувало тепло. По официальным данным, в Бухте Сомнительной третья часть года приходится на жесточайшие пурги. Так что с печками мы еще помучаемся. Ну да сами добровольно пошли на это, никто нас не принуждал селиться в таком особняке. Нам бы вполне хватило однокомнатного домика, каких в поселке целая дюжина — выбирай на любой вкус. Но мы обжили эту громадину из семи комнат и большого зала. Блажь? Конечно! Но в этом доме разместится контора заповедника, лаборатории и прочие службы. Надо обживать. И все же… Чтобы поддерживать нормальную температуру зимой, придется дважды в сутки топить четыре круглых печи и плиту на кухне. Выдержим ли мы такой темп и объем — покажет скорая зима. В крайнем случае, с отоплением кухни, кабинета, спальни и «будуара», как выразилась Лариска, «обязательно совладаем».

Почти месяц мы угрохали на ремонт особняка. Даже подновили старый лозунг: «Гидрограф! Соблюдай правила техники безопасности в тундре!» Мы не гидрографы, но теперь эти слова будут всегда напоминать мне сегодняшний день. Самой трудной оказалась проблема мебели. Оттого и появилась эта мастерская с верстаком, где я восстановил собранную со всего поселка разнообразную рухлядь. Спальню обили старыми дорожками, на топчан постелили овчину, выкроенную Лариской из полушубков. В изголовье, но все же не над самой кроватью — техника безопасности! — подвесили керосиновую лампу. Есть, правда, и электричество, но не будешь же каждый раз заводить движок, потом бежать в одном белье, чтобы его заглушить. Вешалку заменили роскошные оленьи рога. Я, конечно, был не в восторге от этих рогов, да еще в спальне, но Ларисе они понравились. Может быть, она вообще не знает притчи о рогах?

Кабинет мой пока выглядит бедновато: смонтированный из двух тумбочек письменный стол, старый-престарый полудиван. В нем удобно сидеть, греясь у камина, покуривая трубку из вишневого дерева, попивая… хотя бы «Солнцедар». Увы! Камина нет, курить бросил, а спиртного в обрез. На стенах две карты: Магаданской области и Советского Союза. Да, есть еще радиола «Кантата», найденная в бывшей конторе гидрографической базы. Радиола для солидности и антуража — внутренностей в ней нет никаких, и она служит шкатулкой для документов и служебных бумаг, которые, правда, пока умещаются в моем карманном бумажнике. Музыку мы иногда слушаем в библиотеке. Это маленькая комнатка — два на три — без окон, со стеллажами, забитыми подшивками старых газет и журналов. Книжек еще очень мало, главная — «Белый медведь и его охрана в советской Арктике». Здесь установлен наш собственный стереопроигрыватель «Аккорд». Подбор пластинок неплохой — любимая классика, хороший джаз.

Рядом с библиотекой «будуар» Ларисы. Это комната побольше, она разделена самодельной ширмой, за ней установлен большой чугунный чан, с великим трудом притащенный из бывшей кухни. Сейчас он с успехом заменяет ванную. На другой половине комнаты столик с зеркальным трельяжем. Это давнишний подарок мамы Ларисе, и она всюду его возит с собой. Говорит, приносит счастье.

О кухне и мастерской рассказывать нечего — там все обычно.

Зал Голубых Свечей. О, это наша гордость и радость! Но я поверил в это только тогда, когда Лариса тщательно вышоркала и подлатала линолеум, повесила на четыре больших окна шторы из обыкновенной мешковины, прикрепила по стенам картины. Только тогда я поверил в эту затею и смастерил из двух дверных полотен огромный стол. Лариса вынула из чемодана две толстые свечи из голубого воска и зажгла их. Тогда мы враз произнесли: «Зал Голубых Свечей».

Суровым аскетизмом средневековья веет от грубых, из мешковины штор. Это ощущение подчеркивается строгими линиями незамысловатых орнаментов на грубой ткани. Орнаменты видны лишь днем, когда свет вольно проникает сквозь шторы. В другое время узоры слиты с тканью, и тогда грубоватость их еще более усиливается, и далее с выдумкой вырезанные понизу кисти не оживляют картину.

Со стен зала лица, лица, лица… Улыбающиеся, глубокомысленные, равнодушные, грустные, любопытные, гневные, умиротворенные. Лариса эти репродукции вырезала из старых «Огоньков», аккуратно подклеила картонки, сделала рамки. На одной стене — современная живопись: «Молодые ученые Новосибирского академгородка», «В тракторной бригаде», портреты Героя Социалистического Труда Язмурада Оразсахатова, балерины Надежды Павловой, архитектора Кикнадзе, «Ужин рыбаков», «Порт Находка»…

На другой стороне репродукции с полотен Констанса Мари Шарпатье, Паоло Веронезе, Диего Веласкеса, Франсиско Гойи…

Среди портретов знатных людей нашей страны Лариса поместила мою фотографию. Я в форменном кителе, с двумя звездочками на зеленых петлицах. В руках — «Литературная газета». Вид — умный-умный. «За что ты так меня?» — спросил я Ларису, подумав, что, слава богу, гостей в этом доме не будет всю зиму. Она простодушно объяснила: портретов больше не оказалось, а надо было заклеить пятно на стене с облупившейся штукатуркой. При этом она очень серьезно смотрела на меня. Я понял, что она не шутит. И хотя давно знал, что она абсолютно лишена чувства юмора, на этот раз все же с надеждой заглянул в ее глаза, ища там бьющийся огонек внутренней иронии. Ведь то, что она сказала, — это и есть образец прекрасного своей грубоватостью и бесцеремонностью юмора. Увы! Ей действительно надо было заклеить эту заплату на стене. Впрочем, а почему бы не моей физиономией? Ничего здесь нет обидного, если к этому относиться с юмором. Или без юмора?

Зажженные свечи придают залу оттенок светлой меланхолии, хорошо думается о чем-то безвозвратно ушедшем, и кажется, что ты наконец близок к постижению истины.

Новоселье мы отпраздновали в Зале. Жаль, не было третьего человека, который помог бы разделить кушанья и налить шампанское. Мы сидели за нашим гигантским столом, и нас разделяло более чем четырехметровое пространство, застланное узорчатой мешковиной. Поэтому мы не могли, скажем, одновременно брать еду из общего блюда, стоящего посредине стола. Приходилось поочередно вставать и обслуживать друг друга. Нам было хорошо, что и говорить! Впервые за много лет в заброшенном поселочке на берегу Бухты Сомнительной, в самом большом доме на косогоре горел свет, слышалась музыка, взвивались в чернильную высь фонтаны разноцветных огней. И казалось, будто не было вокруг этих двух десятков полуразрушенных домишек, которые когда-то весело мигали своими оконцами и задиристо попыхивали печным дымком. И еще казалось в тот вечер, что все эти инвалиды-дома приковыляли с разных мест пустынного побережья Ледовитого океана на огни и притихли, опершись на старые бревна, молча и грустно взирали на нас из своей осторожной и таинственной темноты.

Много лет назад здесь находился поселок морских зверобоев. Потом жителей переселили в другое, более удобное место, а здесь разместилась крупная гидрографическая база. Каждую зиму она вела промеры прибрежных вод, уточняла контуры бухт, лагун, заливов. Но и эта работа закончилась. Люди покинули поселок, не обременяя себя лишним грузом. На берегу бухты остались домики, клуб, гараж, склады списанных валенок, кроватей, постельных принадлежностей, старых полушубков.

Брошенный поселок погрузился на долгие годы в небытие. Лишь зимой здесь появлялся охотник Ульвелькот да летом иногда наезжали одна-две научные экспедиции. С этой осени здесь решено создать центр и базу нового государственного заповедника по охране белых медведей. Так вышло, что первыми в Бухту Сомнительную приехали мы. Нам предстояло сделать пробную опись всего пригодного жилья, лесоматериала, оставшегося горючего и угля. Вообще надо было все осмотреть хозяйским глазом, прикинуть что к чему. Летом ожидался приезд работников с семьями. От нас в какой-то степени зависел их будущий быт. Поэтому мы решили с осени заколотить как можно больше домиков, чтобы уберечь их от снега, привести в порядок.

…Придерживая больную руку, я поднимаюсь — кровь часто ударяет в виски, в глазах вспыхивают оранжевые мерцающие круги. Набрасываю на плечи Ларискин халат, выхожу в коридор и останавливаюсь в раздумье: куда идти? Вдоль коридора понизу торчат чугунные дверки печей. Очень удобно топить, да и грязи меньше в комнатах. Возникает мысль зайти в библиотеку, полистать журналы. Неожиданно вздрагиваю от далекого хлопка и хватаюсь здоровой рукой за стену. Выстрел сделан из ТТ. С остановившимся сердцем вылетаю на крыльцо и сразу вижу Лариску — она машет мне с того берега: мол, все в порядке. А я начинаю злиться. Из-за выстрела, из-за руки, из-за убитого медведя… Ничего себе неделька началась! Сейчас вовсю надо вкалывать и вкалывать: забивать окна, подгонять двери, заделывать щели. Вот-вот, не завтра-послезавтра, грянет зима с бесконечными пургами, утомительной полярной темнотой.

Лариска переходит ручей, держа на отлете что-то похожее на убитую кошку.

— Простудишься, Котенок! Иди в кровать. — Ее лицо слегка подкалилось на стылом воздухе, и сейчас на скулах горит румянец цвета остывающей меди. — Вот. — Она сует мне под нос длинное тело зверька. — Довольно редкий экземпляр тундрового лемминга.

— Не лемминга, а евражки. Зачем он тебе? И кто разрешил палить?

— Не ворчи, милый. — Она строит гримаску, имитируя скорый капризный плач. — Иди, пожалуйста, в спальню — холодно…

Я покорно иду и думаю об убитом евражке. Черт-те что! Сначала медведь, теперь вот этот… Последняя жертва вообще бессмысленна.

Мне хорошо лежать под овчиной: тепло, дремотно. Дымящееся розово-пегое небо… Щелкающие молодые сильные клыки, загнутые чуть-чуть внутрь… Влажный язык, судорожно запрокинутый назад… Неприятный утробный запах. Я начинаю задыхаться, меня мутит. Приоткрываю веки и вижу, словно в тумане, лице Лариски. Откуда же такой странный звериный запах? Я окончательно прихожу в себя и резко сажусь.

— Давай, Котеночек, скорее. Я только сняла шкурку. Еще теплая. Так делал мой дедуся. Вот увидишь, заживет, как на соба… Ой, извини, конечно… Это так, в порядке юмора. Я же знаю, что ты любишь юмор, правда?

Продолжая тараторить, она снимает бинт, смазывает рану зеленоватой кашицей, прикладывает вату, а поверху…

— Ты с ума сошла! — кричу я… — Зачем мне эта шкура? Вдруг она заразная? Да подожди, говорю…

— Зараза в кишках или крови, дорогой. Смотри, какая чистая шкурка. Потерпи, это совсем не больно. Вот так, вот так. Сразу почувствуешь облегчение. — Она обертывает руку тепловатой шкуркой, забинтовывает. — Так делал мой дедуся. Он резал козла…

— Погоди со своим козлом. Что это за кашица?

— Трава душица. Она от заражения крови. Понимаешь, она как бы ускоряет обновление крови. Правда, не мешало бы часть крови отсасывать, но при этом надо усиленно кормить больного.

— Насчет кормежки — не возражаю, а отсасывать повременим. Вообще у меня создается впечатление, что твоя душица — панацея от всех болезней.

— А что такое панацея? Знаю, не забыла, вертится в голове, а вот вспомнить не могу.

— Мнимое средство от всех недугов, глупая!

— А, так это я знаю, просто забыла. А тогда я тебе давала от сердечно-сосудистых заболеваний, потому что душица помогает и сердцу, она расширяет сосуды. Вот, например, почечный чай вымывает песок из организма и в то же время выводит токсины, например алкогольные. Можжевельник тоже промывает печень, адонис — мочегонный. Молоко с бессмертником — желчегонное. Ты думаешь, я зря вожу с собой травы? Дедусь мой…

— Стоп! Хватит про дедусю и мочегонное. Угробишь ты меня своими экспериментами. Эксперимент — это…

— Знаю, знаю, не считай меня дурочкой…

Я морщусь и с удивлением рассматриваю свою руну: из-под бинта торчат клочья рыжей шерсти и лапки с небольшими острыми коготками.

Лариска прикладывается губами к моему лбу:

— Немножко жар, но так и должно быть. Я заварю сейчас корни валерианы… Хорошо, хорошо — молчу, лежи спокойно, я расскажу тебе про евражку-бедняжку. Надо же, никогда никого в жизни не убивала, даже мух жалела. — Спустя паузу она вдруг небрежно машет рукой и произносит тоном палача-профессионала: — Ради тебя я готова кого угодно убить!

Я вздрагиваю и делаю ужасные глаза, словно сейчас здесь произойдет страшное убийство:

— Ты так когда-нибудь меня самого ухлопаешь.

— Так не бывает. — Она берет мою ладонь, распрямляет ее и долго изучает. — Надо же, как у нас сходятся жизненные линии!

— Давай валяй про линии, — великодушно разрешаю я, потому что знаю ее этот очередной пунктик.

— Ты вот смеешься, Котенок, а сам глупый. — Она чертит пальцем вдоль линии. — Кстати, я тебе ни разу не гадала на левой руке. Вот смотри, линия темперамента. Она у меня такая же. Они сходятся.

— Кто сходится?

— Линии, то есть темпераменты. А здесь поле любви, вот очаг любви. Он может гореть, может быть потушен — зависит от моментов. Надо смотреть, как линии скрещиваются. Моя линия темперамента — прямая, точно стрела, а у тебя с отклонениями. Это значит, что ты жил не со мной, а когда мы поженились, две линии слились в одну.

— Интересно было бы посмотреть, как произошла это слияние. Наверное, в это время сильно чесалась ладонь!

— Не смейся. Вот смотри: я появилась как раз посередине твоей жизни. И — отрезала все! У меня, видишь, есть тоже параллельная коротенькая линеечка. Это один парень. Он шел рядом, но так и не слился с моей жизнью — линия обрывается. Отсюда, — она наклоняет курчавую голову к самой ладони, — отсюда идут светлые женщины, а вот и я. Я на черном поле. Тут у тебя были кошмары. — Она на мгновение задумывается и деликатно напоминает, что эти кошмары были с той женщиной, моей бывшей женой. — А с моим появлением жизнь твоя озарилась. — Лариска ласково улыбается. — Я, между прочим, знала по своей руке, что найду тебя. Не сразу найду, но найду. А когда я увидела тебя впервые, то, веришь, земля под ногами закачалась.

— Это когда — там или уже здесь?

— Понимаешь, там было как бы предчувствие. Я сама не могла осознать это свое озарение. А вот когда приехала и увидела твою седину в голове — все сразу и решила. Я ведь тебя два дня караулила.

…Однажды я сидел вечером со своей блондинкой-рентгенологом и слушал ее рассказы о Севере. Вдруг звонок. Иду открываю — ба, «детский сад»! Белый свитер, темно-красный плащ, сумочка сбоку, губы слегка подкрашены, голова в знакомых бараньих завитках. Словом, Баранья Башка. Сразу, конечно же, в краску, в этот свой знаменитый румянец на скулах. Стоит, молчит, теребит ремешок сумочки.

— Ты чего? — А сам загородил вход в коридор. Войти не приглашаю.

Подняла глаза. Бог ты мой! Такая в них радость, такой свет! Теплота ее несмелой улыбки невольно передалась и мне.

— Ты чего, Баранья Башка?

— Я переехала сюда жить. Буду здесь работать.

— Где жить, где работать? Ты с ума сошла!

— Надо. Жить буду в общежитии, работать берут инструктором физкультуры на автобазу.

— Ну ты даешь! Ну ты… Вот что, давай заходи ко мне. Скажем, завтра или послезавтра. В любой день и в любое, как говорится, время. А сейчас извини, пожалуйста. — Я отчего-то перешел на шепот: — У меня, понимаешь, человек один…

Она испуганно вскинула ресницы, заторопилась:

— Да-да, извините. Я понимаю. Конечно, я пойду…

Прислонившись лбом к стене, я еще долго слышал ее торопливые цокающие шаги. Ах, как нехорошо вышло! Проводить бы надо, темно уже… Жаль, не сделал я этого тогда. Как потом оказалось, ночь она провела на автостанции. Понадобились многие годы, чтобы усвоить правило — делать всегда так, как хочется сразу, сиюминутно. Самое первое впечатление всегда не только самое сильное, но и самое верное. Это у меня. У других, может быть, иначе.

Она долго не появлялась. Я уже забыл о ней, пока однажды не встретил ее. Повторил приглашение. Пришла. Стала приходить чаще. После вечерних тренировок от нее исходил запах разгоряченного крепкого молодого тела. Она принимала ванну, и мы садились пить чай. Признаться, я обращал на нее внимание ровно настолько, насколько обращает старший брат на подросшую младшую сестренку. При ней я работал, читал, писал письма. Лишь однажды что-то на меня нашло, я притянул ее к себе и поцеловал в курчавую голову. Однако у меня хватило благоразумия, и я не решился изменить наши ласково-дружеские отношения. А она была еще слишком неопытной, чтобы воспринять мой порыв так, как воспринимают его все зрелые женщины.

М-да… Потом все как-то закружилось, завертелось. Мы долго не встречались. А в середине декабря я получил вызов с Чукотки.

Мы так и не попрощались. Я черкнул ей несколько слов на почтамт, и все.


Лариса

Из дневника:

«Когда ты снова увидел меня в редакции, ты приостановился и бросил: «Привет, ангелочек!» Интересно, почему ты назвал меня ангелом?..

У меня черные мысли в голове, но сейчас уже не потому, что я болею подозрением, а потому, что я боюсь за твою судьбу, хотя ты даже будешь и не со мной.

Да, вчера с девчонками говорили о судьбе Тани Г. Ее уже не подымешь, она уже, можно сказать, выброшена за борт жизни. Возможно, и подымется, но смыть грязь позора — никогда! Она теперь как безумная мечется, раскаивается…

Пишу эти строки на рассвете. За открытым окном теплый дождь. Он приносит мне радость и наслаждение. В некоторой степени, если утром после той ночи с Ним мною владели черные чувства, то сейчас я чувствую себя такой же чистой, как воздух этого омытого дождем утра. Но почему у меня тогда были такие дурные мысли? Я даже разобраться в них не смогла и не смогу. Мне семнадцать, но разве такие «чувствуются»?.. Странно. А кто даст ответ? Спросить? Стыдно».

На этом месте я всегда хохочу и краснею. Особенно там, где речь идет о Тане. Совсем и неразболтанная девчонка. Ну, ошиблась — чего теперь! Сейчас она преподает в техникуме, у нее хорошая семья. Но эта запись, на мой взгляд, ценна тем, что именно так, а не иначе мы, большинство девчонок семнадцати-восемнадцати лет, воспринимали «падение» нашей недруги. А ведь это было совсем недавно, каких-нибудь десять лет назад. Пусть эти неловкие и наивные строки останутся для моей дочки, если она у меня будет. Ведь никто ей не расскажет так откровенно о юности ее матери. Да и отца. Я о нем пишу мало, я пишу лишь о своих чувствах к нему…

Ах, какой я все-таки была самоуверенной, если могла так писать:

«У нас любовь с первого взгляда, и это тоже пугает меня. Говорят, что такая любовь мгновенная! А я ведь еще не знаю жизни, у меня раньше не было увлечений, ни любви, поэтому я не могу спорить и соглашаться с теми, кто отрицает любовь с первого взгляда».

Почему я решила тогда, что он тоже влюбился в меня с первого взгляда? Скорее всего, после той ночи он махнул на «детсад» рукой и забыл. А может быть, эта слепая уверенность и помогла мне пронести чувство через многие годы? Возможно, мы пришли к своей любви отчасти душевно израсходованными? А ведь все могло бы быть иначе, будь я тогда поопытнее и понастойчивее! В настоящей любви надо идти до конца, и, может быть, даже все средства хороши.

Из дневника:

«В любви несказанно везет… Почему я такая самоуверенная? Но я не могу и мысли допустить, что он меня не любит».

А вот и следы слез. Я плакала редко, и сейчас если плачу, то никто об этом не знает.

Из дневника:

«Как тоскливо на душе! Конечно же, он был с женщиной, потому и не пустил меня. Я это поняла по его растерянным глазам. Впервые его видела таким. Уж лучше пусть он бывает с ними, но я не хочу никогда больше видеть у него такие растерянные глаза. Его надо спасать! Но как? А ведь я это чувствовала, потому что перед отъездом ходила словно в ожидании какой-то еще не известной мне беды. На сердце тревога. Просто я, наверное, жестокая: не прощаю ни малейшей ошибки ни себе, ни людям. Надо узнать, кто к нему ходит, увидеть ее, а потом решить, как ему помочь.

…Мои чувства в тот вечер были растоптаны, и даже сейчас, когда я пишу свой дневник, сердце мое истекает кровью, как после удара острым лезвием.

Моя новая подружка Люська, когда я ей показала Костю, сказала в общежитии: «Дивчата, який пацан законний!» Я спросила — какой? «Брюки — колокол, а рубашечка — вообще».

У, дура! Знала бы она, как мне тоскливо!

…Чудно. Вчера видела его издалека. Моя радость вышла за пределы всех границ».

Сегодня, когда я вошла к нему, он спал. Некоторое время я стояла и рассматривала его. Даже во сне не сходит с лица печати постоянных болей, которые начали изматывать его за год до моего приезда на Чукотку. Тогда я тайно была у врача, и он сказал, что это функциональное расстройство нервной системы и все зависит от него самого. Если бы мне приехать на год раньше! Не знаю, что у него было в той семье, но, очевидно, они недостаточно берегли друг друга. Это сейчас сплошь и рядом. А мне Котенка надо беречь, продлить ему жизнь.

Новое несчастье — этот проклятый белый медведь! Если даже и заживет рука, как бы не было у Кости нервных последствий. Такое испытать! Да я бы умерла от разрыва сердца…

Обедали в Зале Голубых Свечей. Когда я вхожу туда, сразу машинально ищу глазами его портрет. Интересно, совсем он меня считает дурочкой? Моя игра может зайти слишком далеко, и я ему попросту надоем со своими глупыми шуточками. Может случиться и так, что впоследствии он будет стесняться меня знакомить с друзьями, бывать со мной в гостях. «Она ведь у меня дурочка. Я ее люблю, но…» А я должна быть источником помощи в трудные минуты, когда ждать помощи ему уже неоткуда. К тому же я должна освободить себя от всего дурного: не привязываться к вещам, не гордиться, не завидовать, не быть злой, тщеславной. Не может быть, чтобы эти свойства вызывали у близкого человека чувство разочарования! Ведь так совершенствуешь не только себя самого. Так можно усовершенствовать весь мир, если (кажется, так говорил Лондон) люди не позволят себе ни одной подлой мысли, ни одного подлого поступка — благородство мысли и благородство действий!

Мне нравится изучать свойства лекарственных трав. Разве это не дело? Это настоящее дело!

3

— Представляешь, в бруснике больше каротина, чем в моркови. А шикша нормализует давление. Мы следующим летом наберем ягод и будем жить-поживать да детей наживать.

— Чего, чего? — встряхиваюсь я, не успев уловить момента, как Лариска сумела переключиться с гадания на бруснику, а с брусники на детишек. — Какие дети?

— Да я пошутила. — Она улыбается, но я перехватываю мгновенную тень в ее глазах. — Это такая поговорка. Есть у тебя сын — и хватит. Все равно подрастет и будет приезжать к нам, а потом внучка появится.

Эге-ге, Малышка! Язык вертится вокруг больного зуба. Ты женщина, и никуда от этого не денешься, как бы это ни скрывала. Но пойми, не здесь же, не в Бухте Сомнительной. А учеба? Десять классов — это не так мало, если ты что-то умеешь. А ты, кроме гимнастики да печатания на машинке, — ни-че-го.

Вслух говорю другое:

— Не печалься. Все у нас с тобой образуется. Я ни о чем не забываю, положись на меня.

— Я и так полностью тебе доверяю. За тобой я как за стеной. Как ты решишь, так и будет. Но все же ты мне иногда говори… говори…

Она вдруг беспомощно разводит руками и оглядывает стены. Я понимаю, что означает ее взгляд — не только эти стены, но и весь этот пустынный край со льдами, ветрами, безлюдьем, холодом и риском. И у меня впервые возникает мысль, от которой я даже ежусь: «А хорошо ли ей здесь? Не эгоист ли я, что заставляю ее жить так, как я хочу? Наконец, что это — любовь или только иллюзия? Как совместить обоюдные интересы, что такое жертва и где предел этим жертвам?»

От таких раздумий у меня начинает сводить скулы. Чтобы выиграть время для ответа, включаю «Спидолу»:

— «…Из-за шума и вибрации жители близ аэропорта имени Кеннеди требуют запрета посадок тяжелых реактивных самолетов «Конкорд».

— …Пьяные неофашисты запалили на площади костер и кричали: «Сожжем еще одного еврея».

— …Радиоактивный дождь над Норвегией.

— …Впервые официально объявлено о населении Китая — оно составляет девятьсот миллионов человек, хотя, по мнению некоторых зарубежных специалистов, эта цифра достигла одного миллиарда…

— …Спокойной ночи, малыши!»

Лариса задумчиво проводит гребнем по своим непокорным завиткам — транзистор тотчас отзывается треском. Это явление почему-то нас всегда смешит.

— Мы с ним в сговоре, — смеется она. — Он очень отзывчивый.

Я тоже смеюсь, но транзистор выключаю.

— Ты просишь иногда говорить тебе… Я думаю, что от тебя ничего не скрываю, — говорю я и задумываюсь.

В иные моменты я тоже подвержен сомнениям, и тогда будущее мне кажется зыбким и сомнительным. Но я не имею права об этом говорить, и это меня дисциплинирует. Я просто не могу позволить себе показаться рядом с ней слабым, потому что я, как ни говори, проникся уважением к ее почти восьмилетнему стремлению ко мне, к ее чувству, которым она жила все эти годы. Мне в конце концов неважно — подлинно ли это чувство. Мне просто остается благодарить судьбу за то, что она подарила мне ту давнюю встречу в редакции. А шаткость последующих лет, шаткость здоровья? Что об этом говорить, если в целом вся жизнь человека — это всего лишь трепетный миг. Но миг прекрасный и трудный, в нем можно успеть многое и не надо печалиться.

— Не надо печалиться, — говорю я. — У нас с тобой все хорошо. Ты моя последняя и самая чудесная гавань. Зима пролетит незаметно, будем работать, читать, учиться. А весной, когда приедут люди, уедем. Если захотим. Я снова буду работать в газете, и нам дадут квартиру. Если захочешь — уедем на материк, будем жить в Суздале, и я куплю лошадь. Как думаешь, сколько она стоит?

— Да мой дедусь тебе бесплатно отдаст свою коняку.

— Коняка мне не нужна. Скакун нужен, с кавалерийским седлом.

— Я думаю, рублей триста стоит.

— Триста? Это несерьезно. Говорят, орловский рысак — ну, среднего качества — стоит две с полтиной…

— Давай его купим.

— А денег не жалко?.

— Денег мне вообще не жалко. А если ты будешь жить со мной, то у тебя будут деньги. Я экономна. Другие женщины что ни год покупают кольца, серьги, шубы. А мне этого не надо.

Вот чертовка! Я знаю, в чей огород летят камешки… Во всяком случае, это звучит трогательно — женщина всегда остается женщиной.

— Да-да, конечно. Я в тебе очень ценю это. — Но сам думаю о том, что по сути эта болтовня не ответ на ее главный вопрос.

— Давай не будем загадывать, но каждый человек на земле должен видеть, как играют его дети.

Лариска наклоняется ко мне, глаза ее зажигаются благородным светом.

— Люби меня, смейся, пиши стихи, — шепчет она.

— Все Ахматову читаешь?

— Не только. Вот послушай, что у меня записано в тетради. — Она вытягивает из-под матраца тетрадь. — «Никакое притворство не может долго скрывать любовь, когда она есть, или изображать — когда ее нет». Это сказал Ларошфуко.

— Хм, пожалуй…

— А вот еще, слушай, — Лариска улыбается. — «А когда пожелтеет трава и растают в небе трубные журавлиные звуки, они потихоньку начнут скучать по галечному берегу, на котором разместилась школа-интернат. Начнут все чаще вспоминать стены классов с портретами ученых и писателей, уютную пионерскую комнату, дорогу, ведущую от моря к школе…»

— Последнее что-то знакомо, — говорю и силюсь вспомнить, где это я читал.

— Глупый, это писал ты.

Я хохочу, сраженный неприкрытой лестью, а может быть, и самым настоящим лицемерием моей дорогой супруги. Вскакиваю и кричу:

— Это ты глупая! Не кощунствуй! Когда я только тебя перевоспитаю?

Лариска изображает на лице недовольство:

— Неужели я не имею права записывать то, что мне нравится?

— Можешь, конечно. Это твое право, но знай меру.

— Тогда я больше тебе не буду никогда читать свои записи.

Я кладу руку на ее колено и дурашливо вытягиваю губы, тянусь к ней. Так обычно делают взрослые люди, когда пытаются создать впечатление, что умилены младенцем и жаждут поцеловать розовый носик.

Она смеется, и в углах ее глаз скапливаются слезинки.

— Что, плачешь?

— Плачу, — опять смеется она. — Но это не дакриорея.

— Что-что?

— Дакриорея. Тебе стыдно не знать.

— Ей-бо, не знаю. Что это?

— Обильное слезоточение.

— Хм, один-ноль. Не слыхал такого слова. Только не слезоточение, а слезотечение.

— Вот и нет, — радостно кричит Лариска. — Ты меня упрекаешь в неправильном произношении слов, а сам… тоже.

— Хм, может быть. — Задумываюсь: слезотечение или слезоточение? Конечно же, слезоточение. — Баранья Башка, мы, наконец, будем обедать?

— Прости. — Она поднимается, но у двери задерживается и кивает на руку: — Как?

Я вспоминаю о руке, и кровь снова трепетными толчками начинает стучать под бинтом и шкурой.

— Нормалеус. Не беспокойся. Давай жрать.

— Константин! — укоризненно произносит она. — К твоей внешности так не идут грубые слова.

— Ах, простите, мамзель! Кушать-с желательно, брюхо-с прилипло к спине.

Лариска возмущенно хлопает дверью.

Эх, елки, как не повезло! Если я не смогу подготовить жилье к зиме, то кто же это сделает? Зачем тогда вообще здесь быть? Хорошая, но странная система в нашем охотоуправлении. Живи, охраняй медведей. А от кого охранять? От Ульвелькота? Расточительно на одного охотника двух егерей держать. Было бы больше пользы, если бы мы жили в поселке, где половина жителей имеют ружья и промышляют песца. Но раз база заповедника здесь — значит, здесь и жить. Еще неизвестно, даст ли свою упряжку Ульвелькот, чтобы объезжать охотничьи избушки. Непонятно все это, но все-таки хорошо, что есть такие люди, как наш областной начальник Коуров. Спасибо не лез в душу — как и почему? Просто сказал: «Хотите пожить зиму в Бухте Сомнительной?» А потом добавил: «Пользы вы принесете не очень много, потому что процентов семьдесят своего времени будете тратить на то, чтобы обслуживать себя. Но важен сам факт, что в Сомнительной появились наши постоянные люди». Спасибо тебе, товарищ Коуров, за то, что ты понял меня и предоставил такую возможность! Я не охотовед, и Лариска не егерь, но мы будем честно нести этот долг — обживать Сомнительную.

Убитый медведь! Вот что пока самое главное для нас с егерем Лариской. Ты уж, товарищ Коуров, прости, что так вышло. Как ни крути, а вышло плохо.

Я говорю себе вслух:

— Надо медведя убрать. Убрать надо медведя. Ульвелькот вот-вот объявится…

— Котенок, обедать! — слышу голос Лариски.

Обедать так обедать.

— Ба! — дико ору я, переступая порог Зала Голубых Свечей. — Откуда? — нарочито шумно втягиваю в себя дразнящий запах пельменей, хотя я, конечно, знаю, что не далее как позавчера Лариска лепила их.

— От верблюда, — что есть силы кричит в ответ Лариска.

Она удивительным образом копирует меня и подхватывает любое мое словечко. Вот почему мне приходится быть всегда начеку.

Вид пельменей вызывает у меня смешные воспоминания, историю о том, как мы с Лариской первый раз поссорились. Это было еще, в городе. У нее не получилось тесто, но она все-таки решилась неосторожно спросить меня о пельменях, наивно полагая, что, быть может, я не удостою их достаточным вниманием. Я, кажется, был не в духе и сказал раздраженно:

— В жизни еще не видал таких лохматых пельменей!

Я даже не заметил, как обиделась Лариска, и забыл о сказанном с первым же проглоченным пельменем. Потом, спустя год, когда я опросил Лариску, из-за чего мы поссорились первый раз, она не задумываясь ответила — из-за пельменей.

Вторая ссора произошла, когда я заметил, что сплю на узкой простыне, которая — а сплю я неспокойно — к утру свертывается в жгут. Помнится, я тогда довольно жестковато прочитал ей целую лекцию об опрятности. Этот случай она считает второй ссорой. Третья произошла из-за того, что Лариска, оказывается, не слыхала о подвиге бортпроводницы Надежды Курченко. Я раскричался, что, мол, как она может носить звание комсомолки и не знать про подвиг Нади. Я даже поднял подшивки газет, чтобы выяснить, сколько же лет было Лариске, если она не слыхала о Курченко. Нашли газету и… оказалось, что я сам перепутал фамилию героини, назвав ее Кучеренко. Лариска ухватилась за этот спасательный круг и упрямо твердила мне, что да, про Кучеренко она не слыхала, а про Надю Курченко, конечно же, знала. Это окончательно взбесило меня, и снова начались обобщения. Самое страшное — обобщать. Никогда не надо делать этого.

Других ссор между нами не случалось.

Честно говоря, эта картинная галерея в Зале Голубых Свечей угнетает. На меня, жующего, смотрит целая толпа людей. Не приведи господь сказать об этом Лариске — через полчаса на стенах не останется ни одной репродукции. А без них все-таки было бы пусто.

— Однако пора, Мария, за дело, — говорю я.

— Какое дело? Ты сегодня болен, дела подождут… Хотя бы до завтра.

Я качаю головой:

— Несмотря на все мои отрицательные качества, я всегда был дисциплинированным человеком. За семнадцать лет работы, учти, не получил ни одного выговора.

— Это, наверное, скучно. У меня их было по меньшей мере с десяток.

Она замечает, как я отставляю вилку и смотрю на нее. У меня, наверное, такой вид, будто я собираюсь с духом, чтобы сказать очень длинную, скучную и наставительную речь. Я это, в общем-то, и собирался сделать, но Лариска меня опережает:

— Котенок, не равняй меня с собой. У тебя работа ответственная, потом ты любишь свое дело и не можешь к нему относиться иначе…

— К любому делу надо относиться основательно, — ворчу я. — Нам надо сегодня многое сделать. У меня такое ощущение, что завтра будет снег или пурга. У тебя нет такого ощущения, ведь ты гадалка?

— Не гадалка, а просто моя прабабка была цыганкой, но сны я разгадывать умею. Мне сегодня ночью снилось, будто садила в грядку душицу. А это к хорошей погоде.

— Перемена ветра — это всегда на мороз и пургу. Все дни дул южный. Сегодня северный. Так что готовься, Настасья, к зиме.

Она вздыхает и смотрит на мою руку:

— Ну хорошо, можно руку подвязать на широкой ленте. Но при одном условии: ты наденешь кухлянку, а больную руку под нее. Иначе сгоряча забудешь и схватишься за что-нибудь.

— Согласен.

Через некоторое время я превращаюсь в однорукого человека. Поверх кухлянки Лариска застегивает ремень с пистолетом. Сама берет карабин, рюкзак с инструментами. На ней джинсы, куртка с капюшоном. Стройный юноша, собравшийся на охоту. Я иду следом и думаю некоторое время о ней — потому не замечаю ничего вокруг. Но что-то мешает, какое-то внутреннее напряжение тянет меня оглянуться назад. Я останавливаюсь и оборачиваюсь. Вот оно что — горизонт. Две дальние и совершенно черные сопки вдруг приблизились, как это бывает, когда переводишь видоискатель на кинокамере. Небо заволоклось оранжевыми зловещими тучами.

— Как красиво! — Лариска слегка приваливается к моему плечу.

Я не умею угадывать погоду, но, наверное, в каждом живом существе находится древний механизм — барометр, который реагирует на происходящие изменения в природе. Мы, люди, просто забыли, как надо читать этот древний барометр внутри нас.

Мы спускаемся ж ручью. На карте он называется речкой Сомнительной. Но это все же ручей, быстрый, извилистый, разлившийся на многочисленные ниточки — рукава. Галечное плато широкое, оно когда-то действительно было ложем стремительной речки. Ручей этот давно не дает мне покоя. Я его слышу, когда просыпаюсь ночью. Ведь звуки, рождаемые им, с незапамятных времен служили первоосновой для сравнения с другими шумами. Приглушенные голоса людей за стеной можно сравнить с шумом ручья, голос любимой — с журчанием звонкого ручейка, музыку — с всплесками бегущего ручья… А с чем сравнить сам шум ручья? С всплесками музыки, с голосом любимой? Но это уже обратная связь, одушевленная мыслью человека. А если бы не было музыки, голоса любимой? Тогда с чем сравнить шум ручья?

— Котенок, только на минутку, — прерывает мои размышления Лариса. — Я еще раз хочу взглянуть на подвеску для Клаудии Кардинале.

Я согласно киваю. Мы идем правее, вдоль ручья, к деревянной люльке, издали напоминающей деревенский колодец. Вначале, когда мы с Ларисой только появились в Бухте Сомнительной, я пошутил и на ее вопрос: «Что это?» — ответил: «Колодец, из которого мы будем брать воду». — «А-а», — сказала она и перевела взгляд на наш будущий дом. А я расхохотался. Какой колодец на вечной мерзлоте, да еще посредине ручья. Здесь я был раньше и знал, что подвеску оставили кинооператоры, с нее они снимали для фильма «Красная палатка» океанские льды. На оранжевых досках осталась четкая надпись: «Красная палатка». На второй день я подвел Лариску к этой достопримечательности и рассказал, как она здесь появилась. У Ларисы было отчего-то подавленное состояние, но в глазах мелькнул интерес, и она быстро опросила: «Как, здесь была Клаудиа Кардинале?» — «Конечно, — ответил я невозмутимо. — Ее поднимали на вертолете и крупным планом снимали на фоне Ледовитого океана».

Лариса была поражена. И, может быть, унылая, пустынная Бухта Сомнительная с той минуты показалась ей миром, отмеченным пребыванием знаменитой артистки, людьми, делающими фильм. Я не стал разрушать возникшее в ней очарование.

За лето один бок подвески ушел в мелкий галечник, и уже с трудом можно было прочитать название.

Лариска заглядывает внутрь, трогает скамью и задумывается. Может быть, ей тоже хочется сниматься в кино и быть такой же знаменитой, как итальянская актриса?

— Пора, — трогаю ее за плечо.

Мы поворачиваем и направляемся к яме с моржатиной, будь она трижды проклята!

Лариса знает, что требуется: молча развязывает рюкзак и достает моток капронового троса.

Она старается не глядеть в яму с убитым медведем. А я гляжу. Зверь еще не успел окончательно застыть. Пасть оскалена, передние лапы трогательно сложены на брюхе. В шерсти застрял коробок спичек — мой. Может быть, действительно не затевать всю эту возню? Ведь поймут — несчастный случай, и ничего с этим не сделаешь. Нет, это может навсегда повредить делу. Поползет слух: охотовед убил медведя! Лариска раздумывает, прыгать в яму с медведем ей не хочется. Кажется, в глазах страх. Она беспомощно, словно ища защиты, оглядывается на меня.

— Давай, лапочка. — Я легонько подталкиваю ее.

Зажмурившись, она прыгает, держась одной рукой за край.

— Подведи трос под спину и свяжи на груди, — говорю я. — Мы это дело мигом…

Лариска приподнимает голову медведя и сразу опускает, на лице брезгливая гримаса:

— Костя, там кровь…

— Ну и что, что кровь! — кричу я. — Что там, одеколон должен быть! Поторопись. Нам еще дел до чертовой бабушки!

Она довольно проворно делает все что надо.

— Давай руку. Выбирайся, твоя миссия окончена.

Я перекладываю трос через плечо и здоровой рукой, напрягаясь, тяну. И в ту же минуту мне становится ужасно тоскливо. Не вытянуть нам этого медведя, не вытянуть! Раньше я поднимал стокилограммовую штангу! Но то двумя руками, и потом штанга — совсем другое дело, а тянуть из ямы медведя… Однако тяну изо всех сил, и глаза у меня сейчас, наверное, наливаются кровью. Напряжение передается в больную руку, она вспыхивает огнем.

Лариска вертится вокруг меня, не зная, как помочь.

Мы поворачиваемся лицом к яме и тремя руками тянем трос на себя. Бедняжка, в ее бесплодных усилиях есть что-то трогательное, в глазах — не то утомленность, не то отчаяние. Когда-то я эти глаза уже видел…

…Кажется, прошел уже год или больше, когда меня нашло ее первое письмо. «Напиши, как ты там, расскажи о Чукотке»… Письмо без эмоций, правда, в конце: «Один ли?» Отвечать не, стал, не хотелось ворошить старое. К тому времени я уже был не один, но еще не вдвоем — середина-наполовину. И еще через год, а может быть, через полтора — второе письмо. Уже конкретная просьба: «Пришли мне, пожалуйста, вызов, мечтаю попасть на Чукотку! Только не подумай, что к тебе, — мешать не буду и даже встречаться не буду. У меня своя жизнь». Представив себе ситуацию, когда она будет жить рядом и нам придется волей-неволей встречаться в крошечном городке, я не ответил и на это письмо. В моей семье назревали тогда слабые, еле ощутимые толчки очень далекого душевного землетрясения. Я спасался командировками и много работал.

Еще через год или около этого в кинотеатре профиль далеко сидящей девушки показался мне знакомым, сердце отозвалось сильным толчком. Начался фильм, потом толчея у входа… Да я и не смог бы к ней вот так сразу подойти. Наверное, достаточно одного мимолетного взгляда, чтобы на тебя внезапно, одним шквалом, навалился тот огромный мир, который когда-то был с тобой… Лишь очень сильный хладнокровный человек способен справиться с таким эмоциональным взрывом внутри себя. Я не смог. И не подошел к ней.

Через несколько дней мы встретились. Это была она, моя далекая девчушка Лариска. Она отступила на шаг, и лишь бледность лица выдала ее волнение, да в немигающих глазах была не радость и не печаль, а лишь утомленность и отчаяние.

— Ну, здравствуй! — Лариса прерывисто вздохнула, и щеки ее порозовели тем румянцем, который меня когда-то восхищал. — Вот и я.

Я не могу вспомнить своих первых слов, а лишь те, что были сказаны спустя несколько мгновений. Обыкновенные, банальные:

— Боже мой, откуда? Как?

— Я приехала. Работаю в школе.

— А у меня… жена. Надо бы увидеться, — сказали неуверенно.

Домой я ее не мог пригласить. Не хотел, чтобы она видела меня с женой. Лариса может оказаться проницательной, а у моей жены иногда проскальзывал этакий иронически-покровительственный тон по отношению ко мне. При гостях. Когда оставались наедине, мы вообще разговаривали мало.

— Не надо специальных встреч. Достаточно вот таких, мимолетных.

— Ну и дела, — протянул я в ответ. — Ты прости, что я не отвечал. Пожалуйста…

— Еще не хватало, чтобы ты мне отвечал. Я, может быть, перестала бы тебя уважать. Это проявление силы, а не слабости. Не переживай.

— А ты все так же: «Если вы уже устали, то сели-встали, сели-встали». Этой шуткой я хотел вернуться к нашему прежнему с ней тону, но тотчас понял, что шутка была бестактной и жестокой. В ней скрывался намек на неосуществленность прежних замыслов и надежд.

За ее спиной мелькнула вдалеке беличья шуба моей жены. Лариса, перехватив взгляд, оглянулась.

— Ты знаешь мою жену?

— Совсем издалека. Сейчас и не разглядишь, все так закутаны… — Она снова задержала на мне взгляд. — Ну, я побежала.

«Та и совсем не та. Что делается, что делается», — пробормотал я.


Лариса

Из дневника:

«Ты уехал. Кажется, в сердце вонзили нож, а я терплю, сдерживаю крики от боли… Ведь ты живешь в каждом моем движении, в каждом дыхании. Слишком много места занимаешь ты в моей жизни, и в то же время, как ни странно, я боюсь, что без тебя мало места будет оставаться для обыденных дел: жить, ходить на работу, разговаривать и встречаться с подругами…

Весь день провела в ожидании какого-то просветления. И вот это просветление наступило — на почте мне вручили твое письмо. «Да, любовь побеждает все и всех», — подумала я с гордостью, и радость захлестнула меня. Но, не полностью распечатав конверт, я ужаснулась, увидев строчки, написанные карандашом. Разве можно писать карандашом о столь высоком чувстве? А возможно, ничего нет особенного, возможно, он по какой-то особой причине написал карандашом, а я чересчур щепетильна и жестока в своих требованиях? Может быть, это намек на наши почти близкие отношения? Разве очень близкие люди не могут позволить друг другу писать карандашом на клочке бумаги? А письмо горькое: «Милая Лариска! Я уезжаю, — так надо. Извини, что не успел проститься. Гора с горой не сходится. Одним словом, счастья тебе! Спасибо за все. Константин».

Из дневника:

«И вот уже пришла зима, а я все равно думаю о тебе, мой дорогой и такой далекий. Если я когда-нибудь изменю тебе, я никогда не прощу себе этого. Не потому, чтобы быть перед тобой такой же чистой, как сейчас, а потому, что я не могу быть виноватой прежде всего в своих глазах, ибо мне трудно будет жить, я буду презирать себя.

А утро, Котенок, такое сегодня хорошее, такая обильная холодная роса! Меня распирает ожидание чего-то необыкновенного, таинственного, и я мысленно частенько бываю там, далеко…»

Через полтора года:

«Ты опять не ответил мне. Сердце полно тревоги за тебя. Что делать?»

Еще через полгода:

«Я отчаялась попасть на Чукотку. Ответы одни: «Вашей специальности работники не нужны», «Мы не сможем обеспечить вас квартирой…»

«Котенок, я все равно приеду — любыми путями».

«Это и смешно и горько, но я горжусь своей самоотверженностью. Я достигла цели. Так что же, милый, было затем?

Честно признаться, я боялась встречи с тобой. Я увидела тебя — ты прошел очень близко. Был задумчив и сосредоточен, но ты остался таким же, почти не изменился. Впрочем, нет, что-то в тебе изменилось. Лицо стало жестче и… мужественнее. Но, когда я заметила у тебя седину, мне захотелось крикнуть, мои глаза наполнились слезами жалости и боли. Ведь мы могли бы быть все эти годы вместе! Могли! Могли! Могли быть счастливы!.. Потом я заревела от жалости к себе — ведь я тоже совсем другая… Люди шли и оборачивались, и дождь моросил нескончаемо и тоскливо.

И вот эта встреча, от которой уже нельзя было уйти. Ты растерялся и сказал: «Детсад? Детсад…» А потом обычное: «Боже мой! Откуда? Как?» Потом появилась твоя жена…

Так мы встречались еще и еще много раз. Признаться, я хорошо изучила твои маршруты. Я бессовестная, ты не знаешь, как я обрадовалась, когда ты ушел от жены! Я ведь совсем потеряла надежду, мне уже было достаточно лишь иногда увидеть тебя, перекинуться словами. Но, когда ты остался один, уж тут я не упустила, прибежала на второй день к тебе в твою временную комнатку. Мне хотелось броситься к тебе, прижаться губами в расстегнутый ворот твоей рубашки. Но ты мне тогда сказал жестоко, будто окатил ледяной водой: «Ты странный человек, Детсад. Ведь прошло столько лет! Так не бывает в жизни, пойми. Ты просто вдолбила себе, что любишь меня. Любить меня тяжело. Уходи и не появляйся». Хорошо. Я ушла. Прошел еще день. Я просто летала от счастья. И я пришла во второй раз. Ты спал, наверное, после очередной встречи с друзьями. Я пошла в учреждение, где работала твоя бывшая жена. Я незаметно устроилась невдалеке и долго наблюдала за ней. Мне надо было твою жену хорошо разглядеть, чтобы не быть даже в мелочах похожей на нее. Ничто тебе не должно напоминать о ней, ведь вы жили плохо, и тебе это стоило немало душевных сил. Может быть, и ей, но меня это не интересует — любовь эгоистична.

Я, конечно же, не могла многое узнать из ее привычек, манер. Но пока мне было достаточно внешности. А выглядит она довольно эффектно. Во многом за счет косметики. Это требует немало времени и сил: сон в бигудях, лоснящееся кремами лицо. Я это хорошо знаю. Долгие годы мне приходилось жить в общежитиях… Лучше не знать, как приготовляют красивый торт, правда? А ты знал, и это тебе надоело. Слишком много золота и дорогих вещей. Это раздражает таких мужчин, как ты. Я тоже люблю украшения, но, видимо, придется от них совсем отказаться — резкий контраст; всегда действует очищающе.

Пожалуй, чересчур высокомерна, хотя тут же спохватывается и пытается быть простой, но эта искусственность бросается в глаза. В разговоре по телефону голос меняет, очевидно, в соответствии с рангом собеседника в обществе. И сразу можно определить, кто на том конце провода — мужчина или женщина. В первом случае — игрив, ироничен. Во втором — жестковат и покровительствен, за ним слышится: да, к сожалению, я тоже принадлежу к вашему племени, но я — это я, я красивее, умнее вас, а все вы клюшки и ничего не понимаете в жизни. Любит намекать на якобы известные лишь ей интимные стороны во взаимоотношениях знакомых людей. Вообще этот тип женщин мне хорошо знаком: образованны, начитанны, слабы здоровьем, чаще ревнивы и властолюбивы. Может, я в чем-то ошибаюсь? Но, по-моему, нет. Такие женщины, несмотря на кажущуюся независимость и внешнее легкомыслие, более всего в жизни дорожат положением в обществе, эффективными и нужными знакомствами, дорогой обстановкой в квартире, которая, кстати, не всегда соответствует зарабатываемым деньгам. И, конечно же, им нужен покорный, респектабельный муж.

Может быть, она бы и не была такой, но люди меньше всего знают сами себя. В представлении других людей человек видится совсем не таким, каким он сам себе кажется. Я тоже себя не знаю, хотя пытаюсь представить — какая я в глазах других.

Мне было достаточно увиденного. Я пришла к тебе и осталась. Я прощала тебе все и действовала постепенно. Я сказала тогда: «Мне дорого твое здоровье, а ты в последнее время увлекся… Лучше ты мне изменяй, хотя это будет мне очень больно». А помнишь, я тебе сказала первую глупость? Ты так хохотал, но на следующий день у тебя был порядок и во внешности, и в комнате. Я тебе сказала так: «Вот если бы возле твоего дома сейчас приземлились инопланетяне и им необходимо было взять для образца человека с его квартирой, чтобы судить по нему обо всем земном человечестве. Представляешь? И вот случайно под руку им подвернулся ты. Они бы тебя рассматривали со всех сторон и изучали. И, наверное бы, ужаснулись от того, как нелепо и беспорядочно живут земляне».

Ты расхохотался, но потом рассердился: «Не делай мне нравоучений. Никогда! Я знаю, что живу в силу всяких обстоятельств не так. Я это преодолею, хотя об этом тебе говорить не обязан. Ты посторонний человек».

Я ответила, что я человек вовсе не посторонний, но больше никогда ни в чем тебя не упрекну. И больше мне не пришлось тебя упрекать ни в чем! Ты как был, так и остался сильным, умным, мужественным человеком. Наверное, было бы плохо, если бы я взялась тебя упрекать. Когда ты делал плохо, я тебя успокаивала, потому что знала, что потом ты будешь сам переживать и мучиться — в тысячу раз сильнее, чем я от твоего поступка. Я благодарна тебе за это. Прости, если я лукавлю, если я хитра и не всегда искренна. Об этом ты догадываешься, и тебя иной раз это забавляет. Это игра, и я в ней очень осторожна, мне нельзя переступить грань. Мне нельзя тебе лгать далее в мелочах, потому что ты проницателен, а даже самая маленькая ложь, как говорят люди, рождает большое недоверие.

Я обрадовалась, когда ты принял решение уехать на зиму в Бухту Сомнительную. Мы будем двое, там будет наша территория. На двоих. Хотя, признаться, я очень боялась этой Бухты Сомнительной. И сейчас боюсь. Что стоит одно название! В жизни так много еще сомнительного, хрупкого. Но я сильная, а от женщины зависит почти все в счастье двоих.

Наша Бухта, не так уж тосклива. Мы здорово устроили жилье. Ты мне подарил немало приятного: подвеску для Клаудии Кардинале, Зал Голубых Свечей, дорогу к изумительной горе Хрустальной, открыл все эти роскошные, величественные закаты и рассветы, коллекцию льдов в океане, а главное, доброту и нежность. Я стала твоей половинкой, и мне тебя не хватает, если ты даже отлучился на час или два. Вот и в то утро, проснувшись, я увидела, что тебя нет, и почему-то встревожилась. Я ведь не знала, когда ты ушел — пять минут назад или среди ночи. У тебя есть такая привычка бродить ночью. И я подумала, что если тебя нет два или три часа, то с тобой могло произойти несчастье. Вот почему я выскочила и заметила следы на траве…»

4

— Все не так, — говорю я и оглядываюсь по сторонам, бессознательно ища что-нибудь живое.

Сумерки быстро сгущаются. В стеклянную гладь океана словно впаяны большие и малые, сейчас густо-синие обломки льда. Неправдоподобная, первобытная тишина. Последними улетели уточки-морянки, ушли моржи на восток. Днем еще можно увидеть бесшумно вспархивающих белых полярных сов да услышать истеричный лай песца. И все. Побережье опустело.

— Тащи, Лариска, вон ту доску. Сейчас мы его подымем.

Мы подкладываем край доски под тушу зверя.

— Теперь — взяли! Еще раз!

Лариска морщится от натуги, вкладывает все свои небольшие силы. Бедняжка, за что ей такое? Это ведь совсем не женское занятие. Теперь она кричит:

— Пошел, Котенок, пошел! Я же как-никак спортсменка. Еще взяли, еще… — Она вдруг бросила трос и обеими руками ухватилась за показавшуюся окровавленную голову медведя. — Тащи, милый!..

Я мигом поворачиваюсь спиной к яме, одновременно подлезая правым плечом под трос, переключаю все силы на левую руку, но, так как сделать шаг не удается, сгибаюсь к самой земле. Неожиданно чувствую облегчение. Еще шаг, еще — и туша медведя наверху.

До берега сотня метров. Отдыхаем через каждые десять-пятнадцать шагов. Тундра уже стылая, кочки — будто булыжники. Дотягиваем. Берег забит льдинами. Выбираем место, где можно быстрее и безопаснее добраться до воды. Придется обходить трещины, торосы. Зато туша скользит легко. Скользим и мы. Наша тяжесть отдается легким колыханием подледной воды. Слышны стекающие со льдины ручейки. Мы разворачиваем тушу параллельно краю льдины.

— Толкаем! — кричу я, чтобы не расслабиться на короткий отдых… — Раз-з-два… И дело с конц…

Туша бухается в воду, окатывая край льдины фонтаном брызг. Лариска странно взмахивает руками и как-то боком соскальзывает в эту студеную жуть.

У меня замедленная реакция. В критический момент я затормаживаюсь и не могу сделать никакого движения. Уже много раз ловил себя на этом.

Подобное случилось и сейчас. Пока Лариска падает вслед за медведем, я как дурак стою и жду. Окунулась она, слава богу, не с головой, но мгновенно меня ожгла мысль — простудится! Я даже не мог предположить, что не смогу ее вытянуть. Это исключалось. Тогда нечего делать не только в этой Бухте Сомнительной, но и вообще на земле.

— Руку-у! — во всю мочь ору я и падаю на живот — от боли в глазах вспыхивают зеленые молнии. Только бы не отключиться.

Она схватывает мою левую руку — лицо ее чужое, сосредоточенное и страшно бледное. Она в этот миг забыла все, в том числе и меня. Ей надо выжить! Второй рукой она хватается за край льдины, маленькие тонкие пальчики отчаянно царапают поверхность и ранятся об острые кристаллы. Я перехватываю ее руку за предплечье, извиваюсь всем телом, пытаюсь отползти назад, но это не удается.

Тогда я просовываю больную руку в рукав кухлянки. Совсем не чувствуя боли, подхватываю Лариску под мышку и единым, мощным рывком, одновременно встав на колени, выбрасываю ее себе на грудь. Мы вместе опрокидываемся навзничь. Секундой раньше она успевает закричать: «Что ты делаешь!» А я уже не могу унять дрожь, трясутся руки, голова, нижняя челюсть.

Лариска осторожно опускается щекой на лед и медленно прикрывает веки. Я приподнимаю ее, шепчу:

— Баранья Башка, все прошло. Побежали. Ну! Вспомни, как это делается. Вспомни! Вспомни!

Я тормошу ее изо всех сил. Она приоткрывает глаза и шепчет: «Сейчас, милый, сейчас…» И снова роняет голову мне на колено. Я оглядываю враждебный темный мир, у меня вдруг навертываются слезы, они застилают мне ее лицо, она расплывается, отдаляется. Какое я имел право? Какое? Ведь она здесь из-за меня. Ее дело — родить ребенка, жить в теплом городе и болтать с подружками… Что я наделал?

— Котенок, что ты? Подожди, я ведь побегу, побегу. Не надо, милый…

Она вскакивает. Поддерживая друг друга, мы бежим к берегу, падаем, встаем и бежим снова — и враз цепенеем: льдина отошла от берега. Раздумывать некогда — я прыгаю в воду. Здесь по пояс.

— Через меня, быстро!

Одновременно чувствую тяжесть ее ноги на плече. Молодец. Она протягивает руку, я выбираюсь на берег, и что есть духу мы бежим в свой дом, который сразу обволакивает нас знакомым теплом и уютом.

В спальне стягиваем тяжелую и липкую одежду. Ныряем одновременно под одеяло и тесно прижимаемся друг к другу. Люди обычно не ценят, как велик этот миг, когда они прижимаются друг к другу, сплетаются в одно целое! Может быть, в этот миг и родились слова «нежность», «любовь», «ласка»… Говорят, через миллионы лет чувства угаснут, инстинкты потухнут — люди не будут знать, что такое любовь. Вот почему, обнимая и лаская любимую женщину, надо всегда думать, что ты это делаешь в последний р