КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

One for My Baby, или За мою любимую (fb2)


Настройки текста:



Тони Парсонс One for My Baby, или За мою любимую

Посвящается моему сыну


I ВЫ МНЕ НРАВИТЕСЬ, ВЫ ОЧЕНЬ МИЛЫЙ

Питайся холодной кашей

— Ты должен питаться холодной кашей, — сказал он мне как-то раз.

Это китайское изречение. Если не ошибаюсь, кантонское. И хотя у него имеется синий британский паспорт старого образца и он с удовольствием называет себя англичанином, на самом деле он родился в Гонконге. Иногда мне кажется, что все его жизненные ценности были сформированы очень давно и в дальних краях. Возьмите, к примеру, холодную кашу, которой, по его мнению, необходимо питаться всем людям.

Я перестал заниматься своими делами и внимательно посмотрел на него. Что он имеет в виду на этот раз?

И он мне объяснил. Питаться холодной кашей — значит долго и усердно трудиться над чем-нибудь, так, что, когда ты приходишь домой, тебе не остается ничего другого, как только поесть холодной каши и лечь спать.

Тогда я подумал вот о чем. Интересно, с кем он живет в своем доме? Неужели с персонажами сказки о маленькой девочке и трех медведях?

— Только так ты сможешь стать мастером в любом деле, которому хочешь себя посвятить, — продолжал он. — Только так ты преуспеешь во всем. Так что питайся холодной кашей. Ты работаешь, пока все остальные играют. Ты работаешь, пока все остальные смотрят телевизор. Ты работаешь, пока все остальные спят. Чтобы стать настоящим мастером, ты должен питаться холодной кашей. Попрыгунчик.

А ведь он никогда раньше не называл меня Попрыгунчиком. Правда, я всегда чувствовал, что это может произойти в один прекрасный день.

И я честно пытался понять его. Он был моим учителем и другом, а я всегда старался стать хорошим учеником. Я пытаюсь стать ими по сей день. Но только ничего не могу с собой поделать. Получилось так, что выражение «питаться холодной кашей» я стал воспринимать по-своему, увидел в нем совсем другой смысл. Отличный от того, что вкладывали в него китайцы.

Почему-то я вбил в свою глупую голову, что питаться холодной кашей означает страдать, испытывать крайние неудобства. Переживать тяжелые времена: дни, месяцы и годы. И все потому, что у тебя просто не остается иного выбора.

Видимо, я просто смешал «холодную кашу» Востока с «горькой пилюлей» Запада. И вот теперь я не в состоянии отличить одно от другого.

Но он имел в виду совсем другое. Он хотел донести до меня то, что следует забыть обо всех удобствах и удовольствиях во имя чего-то большего. Ради своей конечной цели можно временно пожертвовать личным счастьем, то есть нужно есть холодную кашу сегодня, чтобы иметь светлое завтра. Или послезавтра. Или далекое будущее. Так что маленькая девочка и три медведя тут совершенно ни при чем.

Но, наверное, было бы легче воспринимать концепцию самопожертвования тем, кто родился в бедных кварталах Колуна. А в тех местах, откуда родом я, люди не склонны разделять подобное мнение.

Питаться холодной кашей… Для меня это означает достойно сносить то, что предназначила тебе судьба. И даже более того. Это выражение подразумевает под собой и то, что один человек часто вынужден тосковать по другому человеку. И очень сильно тосковать. Примерно так, как тоскую я.

Ее нет со мной, и она больше не вернется. Я знаю это точно.

Я никогда больше не поцелую ее. Я никогда не проснусь рядом с ней. И не у вижу, как она спит.

Я хорошо помню эти восхитительные моменты. Вот она открывает глаза, и на губах появляется неповторимая наивная улыбка. При этом обнажаются розовые десны, и тогда я чувствую, как внутри меня начинает что-то таять.

Все, больше я никогда не увижу этой улыбки. Теперь в мире будет существовать тысяча дел, которые мы уже никогда не станем делать вместе…

— Ты обязательно встретишь кого-нибудь, — объясняет он, проявляя при этом мужественное терпение, чего никогда не удавалось моему отцу. — Не торопи время. В твоей жизни появится другая женщина. Ты снова женишься. И у тебя будет все. Дети и так далее.

Он пытается быть со мной очень добрым. Вообще-то он человек хороший. Наверное, он действительно верит в то, что говорит.

Правда, сам я не верю ни единому его слову. Я считаю, что любой мужчина может полностью израсходовать в себе запасы любви. И при этом растратить их на одну — единственную женщину. Надо только очень сильно любить ее, тогда для другой женщины уже больше ничего не останется.

А потом можно убить сколько угодно времени, но так и не отыскать ту, которая смогла бы заполнить образовавшуюся в сердце пустоту. Потому что невозможно найти замену той, которую называешь любовью всей своей жизни.

Да и зачем бы понадобилось искать ее?

Роуз больше никогда не вернется домой. Она не придет ко мне. И ни к кому другому.

Наверное, я все же смог бы привыкнуть жить со своей болью, если бы мне только удалось справиться с неодолимым желанием позвонить ей. Жизнь бы стала намного проще, если бы я сумел запомнить, что ее больше нет, и не забывать об этом никогда.

Но я ничего не могу с собой поделать.

Когда-нибудь наступит тот день, когда я все же позвоню ей. Дело в том, что никогда еще с тех пор я не набирал ее номера, хотя был весьма близок к этому. Вы думаете, что мне придется долго искать ее номер? Нет, для этого мне даже не надо напрягать память. Мои пальцы прекрасно помнят его.

Мне только страшно, что в один прекрасный день, когда я наконец наберусь смелости и позвоню ей, к трубке подойдет кто-то другой. Мне ответит совершенно незнакомый голос. И что тогда произойдет со мной? Что буду делать? Как реагировать?

А ведь желание позвонить ей рано или поздно все равно победит мои сомнения. Не важно, счастлив ли я, взволнован или пребываю в тоске, я очень часто ловлю себя на том, что мне хочется позвонить ей и поговорить о своих чувствах. Так, как мы это делали раньше, когда были… я чуть было не сказал «любовниками». Да, но не только. Мы были чем-то гораздо большим. Когда были вместе.

Но ее нет, и я понимаю, что ее больше нет.

Просто я иногда почему-то забываю об этом. Вот и все.

Но теперь я знаю, как мне нужно поступить. Я должен питаться холодной кашей и сражаться с неодолимым желанием протянуть руку к телефону.

1

Что-то с сердцем у меня неладно.

Не так оно должно биться. Как-то по-другому. Более-менее нормально, как у всех остальных. Ну, или почти у всех.

Ничего не понимаю. Я бегаю по парку всего-то десять минут. На моих совершенно новых кроссовках сверкают яркие светоотражающие полоски. Но при этом уже горят мышцы ног, из легких вырывается хрип, а сердце… Не надо опять о нем. Оно заполнило всю грудь, словно огромная непереваренная котлета.

Сердце упорно колет меня в спину. Оно вот-вот покинет мой организм.

Воскресное утро, ясный сентябрьский день, на небе ни облачка, и парк почти пуст. Почти, но не совсем.

На полянке, где почему-то нельзя играть в мяч, я вижу старика-китайца с коротко стриженными седыми волосами и блестящей, отливающей на солнце золотом кожей. На вид ему под шестьдесят, как и моему отцу, но выглядит он на удивление подтянутым и моложавым. На нем черный мешковатый спортивный костюм, поэтому кажется, что он забыл снять пижаму. Его руки и ноги двигаются медленно и плавно, он как бы танцует в такт звучащей в его голове музыке.

Я наблюдал нечто подобное каждый день, когда жил в Гонконге, — стариков в парке, занимавшихся тайчи. При этом все их движения были настолько замедлены, что казалось, будто у этих людей впереди целая вечность.

Старикан не обращает на меня внимания, когда я, пыхтя и кряхтя, направляюсь к нему. Он смотрит прямо перед собой, весь погруженный в свой колдовской танец.

И тут меня осеняет: я уже видел это лицо. Точнее, не его именно, а десятки тысяч лиц, поразительно похожих на это.

Живя в Гонконге, я видел это лицо на мостках парома, за баранкой такси в Колуне, заплаканным на ипподроме в Долине Счастья. Я видел, как лицо помогало своей внучке делать уроки в подсобке крохотного магазинчика, слышал, как оно чавкало лапшой в какой-то забегаловке. Я видел измазанные пылью чумазые лица, когда они ввинчивали в небо колоссальные небоскребы на клочках отвоеванной у океана земли.

Это лицо до боли мне знакомо. Оно бесстрастно, погружено в себя и совершенно равнодушно к моему существованию. Оно смотрит сквозь меня. Ему все равно, жив я или мертв.

В Гонконге я видел такое лицо бесчисленное множество раз, и это сводило меня с ума.

Когда я натужно шаркаю мимо старика, он перехватывает мой взгляд. Потом что-то говорит. Всего одно слово. Непонятно какое. То ли «дыхни», то ли «отдохни»…

И я ощущаю внезапный острый прилив грусти, думая: не много ли ты хочешь, дядя?

Отдыхать в одиночестве тоскливо. А ведь я остался совсем один.

_____

Гонконг вселил в нас чувство некоей исключительности.

Мы созерцали пышное великолепие делового центра, который я тут же окрестил местным Сити, и ощущали себя наследниками чего-то могущественного, героического и величественного.

Мы в изумлении смотрели на мириады огней, на несметные богатства, на людей, живущих в небольшом уголке Британии, расположившемся в Южно-Китайском море, и мы чувствовали себя теми, кем никогда не смогли бы стать в Лондоне, Ливерпуле или Эдинбурге.

Разумеется, у нас не было никакого права на «исключительность». Мы не строили Гонконг. Большинство из нас приехали сюда лишь незадолго до того, как пробил час возвращать эти земли Китаю. Но среди этого яркого, сверкающего великолепия нельзя было не чувствовать себя этаким сверхчеловеком.

Были, конечно, экспатрианты, в которых чувствовалась исключительность, бизнес-элита: рафинированные коммерсанты из тамошнего Сити в изящных костюмах от Армани, которые однажды отправятся домой в ореоле славы и с семизначными суммами на счетах.

Но я был не из их числа. Даже рядом с ними не стоял. В престижном заведении под названием «Двойной успех» я преподавал английский богатым и холеным новокитайским дамам, которые хотели научиться разговаривать с «круглоглазыми» официантами на их родном языке. «Официант, в моем супе из акульих плавников муха! Это возмутительно! Лапша совсем холодная! Позовите менеджера! Вы принимаете “Американ экспресс”?» Мы проспрягали массу глаголов на ресторанную тематику, поскольку к 1996 году, когда я приехал в Гонконг, среди обслуги уже было очень много европейцев.

Я немного отличался от своих коллег. Казалось, что у всех остальных преподавателей заведения «Двойной успех» (наш слоган: «Английский за год безо всяких хлопот») имелись какие-то свои веские причины жить в Гонконге, нежели просто почувствовать свою исключительность.

Например, одна женщина из Брайтона практиковала буддизм. Тихий молодой парень из Уинслоу каждую свободную минуту посвящал занятиям кун-фу. Был еще АКМ — англо-китайский мандарин, — захотевший побывать на своей исторической родине, прежде чем займет прочное место в семейном бизнесе на Геррард-стрит в лондонском китайском квартале.

Так что веские причины имелись у всех. И у экспатриантов в банках и юридических конторах тамошнего Сити. И у экспатриантов, живших на окраине, в Лантау, и строивших там новый аэропорт. Причины были у всех. Кроме меня.

Я приехал в Гонконг просто потому, что Лондон меня достал. Я пять лет преподавал английскую литературу в одной из школ в самом центре города. Это было нечто. Вы, может, даже слышали о нас. «Общеобразовательная школа, основанная фондом принцессы Дианы» ни о чем вам не говорит? Нет? Это та самая, на севере Лондона, где учитель труда раздавил себе башку своими же тисками. Во всех газетах писали.

А уж родители — те были пострашнее деток. Каждое родительское собрание превращалось в противостояние между мной и шайкой обнаглевшего, бесцеремонного хулиганья с угрюмыми физиономиями и багровыми татуировками. И это я говорю только о мамочках своих учеников.

Мне все обрыдло. Осточертело. Надоело проверять сочинения, начинавшиеся с фразы: «Есть мнение, что Меркуцио был лоханутый придурок». Осточертело проходить «Ромео и Джульетту» с недоумками, ржущими от восторга, когда во время разбора сцены на балконе некий «обожатель Шекспира» надувал на задней парте презерватив. Доконало пытаться объяснять всю дивную прелесть, великолепие, величие и красоту английского языка «деточкам», у которых «блин» верхом на «хере» «матерью» погоняет.

И вдруг я узнал, что англичанин, родившийся в метрополии, все еще имеет возможность поехать в Гонконг и при этом автоматически получает разрешение на работу сроком на год. Но не больше.

Примерно в то же время один из родителей — кстати, один из «папашек» (ха-ха!), одевавшийся в любое время года так, будто собирается на пляж, — сделал себе на руке патриотическую татуировку с… орфографическими ошибками.

«Великобретанея», — гордо гласила надпись под мордой скалящегося бульдога, обряженного в футболку из национального флага.

«Великобретанея». Боже праведный!..

И я уехал. Труднее всего было решиться на этот шаг. Дальше все пошло легче. После двенадцати часов полета, четырех фильмов, трех кормежек и двух приступов рвоты в заднем ряду «Боинга-747» я приземлился в старом гонконгском аэропорту Кай Так. Душа уходила в пятки, когда мы заходили на посадку сквозь лес небоскребов и из иллюминаторов было видно сушившееся на балконах белье.

И я решил остаться там, потому что именно в Гонконге испытал это особенное чувство некоей исключительности. Это была не «Великобретанея», а совершенно иной мир, в котором мне больше всего и хотелось тогда оказаться. И только на другом краю земли я вдруг полюбил свою родину так, как никогда не любил ее раньше.

В Гонконге я осознал, что моя страна когда-то совершила нечто грандиозное и великое, какое-то рукотворное чудо. И, глядя на бескрайнее море огней, я ощущал себя частичкой этого чуда.

Но у меня не было веской причины стремиться сюда в отличие от нашего АКМа, искавшего свои корни, или от людей, оказавшихся здесь из-за Будды или Брюса Ли.

А потом я встретил Роуз. Она и стала самой главной моей причиной.


Старик-китаец отнюдь не единственный признак жизни. На дальней дорожке парка виднеются «осколки» субботнего вечера — стайка туповатых подростков, еще не разошедшихся по домам.

Ребята в этой группке всех цветов кожи, и, хотя я очень даже за многополярный мир и дружбу народов, зрелище того, как они, от нечего делать, время от времени швыряют в голубей увесистые камушки, как-то убавляет оптимизм по поводу стремления человечества к миру во всем мире.

Наблюдая, как я натужно ковыляю в их сторону, они обмениваются понимающими ухмылками, и тут я задаю себе вопрос: что смешного-то?

Ответ приходит сразу. Они ржут над красномордым, в новехоньком спортивном костюме, пыхтящим, жирным типом, которому некуда и не с кем было отправиться в субботу вечером. Который баиньки плюхается пораньше. Который ничего особенного собой не представляет. Может, хватит мне самоедством заниматься?

— Слышь, зацени чела, — говорит один из них.

«Зацени чела?» Что бы это значило? «Чел» — это я, что ли? Запенить чела. Что-то новенькое…

— Он, типа, жирный, что как бы две бабы под одеялом машутся, прикинь?

— Такое сало, что, если как бы на паспорт, его на самом деле со спутника щелкают.

— Короче, прикинь, по жиру такому капитан Ахаб конкретно тянется.

Как бывший учитель английского языка я приятно удивлен этой попутной ссылкой на персонаж из «Моби Дика». А они, в общем-то, неплохие ребята. И хотя они ржут надо мной во все горло, я улыбаюсь им, как мне кажется, дружелюбной улыбкой. Но они продолжают ухмыляться и скалиться в мою сторону. Не переставая гоготать, они уходят, оставляя после себя ореол бурлящей юношеской энергии пополам с недомыслием и скудоумием.

Я быстро отвожу взгляд и вдруг вспоминаю, что в кармане спортивного костюма на случай всяких неожиданностей припасен батончик «Сникерса». Усевшись на мокрую скамейку, я жую шоколадку под пристальным взором линялой серой белки.

Потом я еще долго-долго сижу и без конца кручу обручальное кольцо на безымянном пальце левой руки. Мне одиноко как никогда.

_____

Мы познакомились с ней на пароме «Звезда», старой бело-зеленой двухпалубной посудине, что во множестве курсируют между материковым Китаем и Гонконгом.

Нет, не совсем так. На пароме «Звезда» мы не познакомились, а просто впервые увидели друг друга. Мы не представлялись, не обменивались телефонами, не договаривались встретиться «как-нибудь еще». Я никогда не был мастером знакомиться на улице, и Роуз не стала исключением. Но в первый раз я увидел ее именно на пароме, когда она протискивалась через турникет с огромной картонной коробкой в руках, подпирая ее ногой и одновременно пытаясь опустить в автомат несколько монеток.

Она влилась в толпу ожидавших парома на пристани — одинокая европейка, со всех сторон окруженная аборигенами: ушлыми кантонскими бизнесменами, направлявшимися в свои офисы в здешнем Сити, стильными черноволосыми секретаршами в мини-юбках и с мобильниками, молодыми мамами и их очаровательными пухлолицыми детьми с потрясающими элвисовскими челками-помпадур. На причале скопились смачно отхаркивавшие и плевавшие за борт уличные торговцы в безрукавках, хрупкие золотозубые старушки с редкими седыми волосами, рабочие-филиппинцы и даже невесть откуда взявшийся турист, тихо и покорно жарившийся на солнце.

Волосы у нее были черные, как у китаянок, а кожа очень бледная, словно она только что прибыла из края вечных дождей. На ней был скромный деловой костюм-двойка, но огромная картонная коробка придавала ей такой вид, как будто она собиралась отправиться торговать на один из бесчисленных базарчиков к западу от Сити. Но я знал, что это не так.

С грохотом опустились сходни, и толпа хлынула на палубу. Я смотрел, как она отчаянно сражается со своей коробкой, и обратил внимание, что у нее круглое, сосредоточенное и очень молодое лицо, широко посаженные глаза и крошечный рот. Можно было даже сказать, что она красива, пока женщина не улыбнулась. Когда же она все-таки улыбнулась, извинившись перед каким-то бизнесменом, что задела его коробкой, — чары рухнули в мгновение ока. Ее крупнозубая улыбка бросала вызов канонам красоты в их обычном понимании. Но было в этой улыбке нечто столь притягательное, что незнакомка буквально резанула меня по сердцу и заворожила так, как не смогла бы околдовать прекраснейшая из кинозвезд. Она была более чем красива — просто восхитительна.

Я отыскал место и сел. Сиденья заполнялись с катастрофической быстротой. Она стояла рядом, смущенно улыбаясь, вцепившись в свою коробку, окруженная желтолицей, черноволосой толпой, а под ее ногами мерно вздымалась и покачивалась палуба.

От Колуна до Гонконга всего-то семь минут — это самая короткая морская переправа в мире, — но это километр морского слалома между рыбацкими джонками, баржами, лайнерами, буксирами и сампанами. И эти семь минут тянутся целую вечность, если тащить коробку с собственный рост.

Я поднялся:

— Извините, не хотите присесть?

Она изумленно уставилась на меня. В то время я был довольно худощавым. Не таким, конечно, стройным красавцем, как Брэд Питт, но и не Человеком-слоном. Я не думал, что она хлопнется в обморок от страстного желания или, наоборот, от тошнотворного отвращения. Но полагал, что она хоть как-то отреагирует. А она продолжала смотреть на меня немигающим взором.

Сперва я счел, что она англичанка или американка. Теперь, приглядевшись к ее черным волосам, широко посаженным глазам и выступающим скулам, решил, что незнакомка родом откуда-то из Средиземноморья.

— Вы говорите по-английски?

Она кивнула.

— Не хотите присесть?

— Спасибо, — сказала она. — Но тут ехать-то всего ничего.

— Зато коробка о-го-го!

— Приходилось таскать и побольше.

И вновь эта улыбка. Медленная и какая-то натянутая, вымученная. Наверное, она подумала: «Кто этот странный парень с Фрэнком Синатрой на футболке (Фрэнк в зените славы, в своей коронной шляпе) и мятых хлопчатых штанах? Кто этот человек-загадка? Явно не атлет, но все-таки ближе к Брэду Питту, чем к Человеку-слону. Кто же он?»

Ее коробка оказалась набита папками, большими коричневыми конвертами и документами с солидными красными печатями. Так, значит, она юрист. Я испытал мимолетную вспышку возмущения, досады и обиды одновременно. Она, наверное, разговаривала только с мужчинами в дорогих костюмах и с шестизначными суммами на карточках. А я являлся парнем в линялой футболке и с годовой зарплатой (если ее перевести в фунты стерлингов), едва дотягивавшей до пяти знаков.

— Вот уж не думала, что на пароме положено уступать места женщинам, — сказала она. — Времена не те.

— Вот уж не думал, что вообще положено уступать места женщинам, — ответил я. — Времена не те.

— Все равно спасибо.

— Не за что.

Я собрался снова сесть, как тут пожилой китаец в нейлоновой рубашке с толстой газетой в руках бесцеремонно оттолкнул меня и плюхнулся на мое место. Он шумно откашлялся и смачно сплюнул прямо мне под ноги. Я ошеломленно уставился на него, а он как ни в чем не бывало развернул свою газету и погрузился в букмекерские сводки.

— Так-то вот, — рассмеялась незнакомка. — В большой семье рта не разевай.

Я слушал, как она смеется своим грубовато-наивным смехом, но тут мы прибыли в Гонконг. Над нами нависли громады небоскребов. «Бэнк оф Чайна». «Гонконгский и Шанхайский банк». Отель «Мандарин». Исполины Сити сверкали и искрились серебром, золотом, тонированным стеклом, а чуть поодаль от этого ослепительного великолепия пышно зеленела гора Виктория, вершина которой терялась в облаке утреннего тумана.

Я вдруг смертельно перепугался, что никогда больше ее не увижу.

— Хотите кофе? — спросил я, покраснев до корней волос. Я безумно злился на себя. Я знаю, что женщины никогда не говорят «да», если их о чем-то попросишь и при этом зальешься пунцовым румянцем.

— Кофе?

— Ну да… Эспрессо. Капучино. Латте. Просто кофе…

— Вот как… — сказала она. — Место уступить — это неплохо. А кофе… Не знаю даже. Как-то все банально, шаблонно. И потом, мне всю эту кипу надо доставить.

Паром причалил к берегу. С грохотом опустились сходни. Толпа изготовилась к прыжку.

— Я не пытаюсь вас закадрить, — смущенно пробормотал я.

— Нет? — Лицо ее было серьезным, так что я не мог взять в толк, смеется она надо мной или нет. — Вот досада-то…

И тут незнакомка исчезла, подхваченная водоворотом толпы вместе со своей коробкой с документами. Людской поток вынес ее на причал и повлек с собой дальше, в Сити.

Я искал ее на пароме «Звезда» на следующий день, и через день, и через-через день, втайне надеясь увидеть, как она улыбнется кому-нибудь, кого невзначай заденет коробкой с документами. Или, если несказанно повезет, заденет меня. Но тщетно.

Не то чтобы я разучивал «нестандартный набор» уличного ловеласа.

Просто мне очень хотелось вновь увидеть ее улыбку.


Как-то в пятницу вечером я сидел в баре на крыше отеля «Мандарин». Там слишком шумно и многолюдно.

Вообще, на то жалованье, что мне платили в «Двойном успехе», по подобного рода заведениям не очень-то разгуляешься. Однако изредка я мог себе позволить взлететь на лифте на крышу знаменитого старого отеля и полюбоваться закатом за парой кружек ледяного «Цинтао» — лучшего китайского пива. Это было истинное наслаждение.

Вот и теперь я не спеша потягивал у стойки пиво, как вдруг какой-то урод с моей «исторической родины» начал всех доставать.

— Когда сюда придет НОАК[1], настанет всему каюк, — каламбурил он. — Так этим макакам и надо. Гонконг был рыбацким поселком до нас и им же станет после нас.

Этот голос показался мне более чем знакомым. Это был глас вековых аристократических привилегий, бесчисленных элитных частных школ и колледжей, глас, чопорно и высокомерно изрекавший чушь собачью с самоуверенностью пророка и считавший себя истиной в последней инстанции. Глас напомнил мне, что не все, от чего я сбежал, имело бульдожью татуировку на руке.

— Отдайте все здесь косоглазым и любуйтесь, как они станут резать курицу, несущую золотые яйца. Хотя не подлежит сомнению, что они сожрут все, что угодно.

Я повернулся и посмотрел в его сторону.

Он расположился у окна с какой-то девушкой, на которую пытался произвести впечатление и которая сидела ко мне спиной. На нее я поначалу не обратил внимания. Я видел только его — этакого бычка в дорогом костюме, светловолосого, вскормленного бифштексами с кровью, регби и англиканскими гимнами. Такой вот вкус чистопородной британской говядины, может, самую малость тронутой коровьим бешенством.

Бычок продолжал громогласно разглагольствовать, даже не думая взять на полтона ниже. Мы обменялись понимающими взглядами с барменом-китайцем, совсем еще мальчишкой, когда тот наливал мне вторую кружку. Он печально улыбнулся, еле заметно покачав головой, и отрешенная кротость его жеста стала для меня последней каплей.

«Нет, это уже чересчур», — подумал я, ставя кружку на стойку.

Этот бычок не только оскорблял жителей Гонконга, он еще и гадил мне в душу, когда я наслаждался закатом и морем огней. Взгляд бармена словно просил: брось, не связывайся.

Поздно.

— Простите великодушно?..

Бычок поднял на меня глаза. И девушка тоже.

Это была она. И она сияла. Действительно вся светилась: лучи заката, еще более феерические в сочетании с дымящими трубами на китайском берегу, бросали на ее лицо яркие, сочные, почти киношные отблески догоравшего дня. И зажигали ее лик волшебным светом.


Рядом с девушкой, с ее волосами цвета воронова крыла, бычок выглядел ярким блондином. Вместе они смотрелись очаровательно: парочка в самом начале служебного романа. Так, наверное, считал скудоумный бычок.

— Чего надо? — спросил он очень грубо.

— Посмотрите на себя, — ответил я, — да повнимательней. У вас корпоративная квартира и горничная-филиппинка, поэтому вы мните себя стражем империи? Дружище, кто вы сегодня? Бен Дизраэли, лорд Бэконсфилдский? Уильям Гладстон? Или Сесиль Родс?

— Пардон, вы ненормальный? — произнес он неуверенно, очевидно лихорадочно соображая, то ли расхохотаться, то ли врезать мне так, чтобы искры из глаз посыпались.

Вот он встал. Здоровый, гад! Боксом, видать, занимался. Или карате. Грудь волосатая. Наверное.

— Успокойся, Джош, — сказала она беря его за руку.

Его можно было бы посчитать представителем «псевдоаристократической молодежи». Правда, как ни парадоксально, далеко не первой молодости. Спесь, гонор, высокомерие. Повидал я таких типов на своем веку. Сплошные нос и нижняя челюсть. Казалось, породистое рыло и задранный подбородок сжимали его рот в тоненькую, надменную, подленькую ухмылочку. Ни дать ни взять — какой-то урод безгубый.

— Мы здесь в гостях, — продолжил я. Голос мой дрожал, сам не знаю отчего. — Британия больше не правит морями. Так что надо соблюдать приличия.

Его безгубый рот открылся, и он заговорил:

— Как насчет того, чтобы преподать вам урок изящных манер, настырный коротышка?

— Отчего бы и не рискнуть?

— Пожалуй, придется.

— Сделайте одолжение.

— Да заткнитесь вы оба! — вмешалась она. — Все мы рано или поздно уедем домой.

Уедем домой? Мне это и в голову не приходило.

Потом я посмотрел на Джоша. Вдоволь налюбовавшись друг другом, мы с ним почувствовали себя идиотами и поняли, что не собираемся друг друга избивать. Точнее, это он не намеревался делать из меня отбивную. В конце концов она усадила его на место, а потом улыбнулась мне своей наивной улыбкой.

— Вы правы, надо соблюдать приличия. — Она протянула руку. — Роуз.

Я пожал ее ладонь и тоже представился:

— Элфи Бадд.

Я даже обменялся рукопожатием с Джошем. Мы выпили; ни Джош, ни я не смотрели друг другу в глаза. Я рассказал им о работе на курсах английского «Двойной успех». Она поведала мне о своей юридической фирме. Джош все время поглядывал на часы, по-моему слишком демонстративно. Нарочито давая мне — и ей — понять, что все это наскучило ему до чертиков.

Роуз вновь улыбнулась мне. Эта улыбка, ряд зубов, эти розовые, как у младенца, десны, с такой легкостью овладевшие моим сердцем… И тут я все понял. Четко и ясно. Раз и навсегда Что где-то в этом мире действительно есть дом. Дом, куда я смогу вернуться.

Вот так все и начинается. Смотришь на кого-то, кого, кажется, ни разу и не встречал, и вдруг узнаёшь. Вот и все.

Роуз вдруг хлопнула ладонью по столу.

— Ой, погодите-ка, — рассмеялась она. — Я вас вспомнила.


Все говорили, что мы с ней не пара. Ее друзья наперебой твердили, что она слишком уж хороша для меня, и они были правы. Роуз являлась девушкой с острова Гонконг. Я же был с китайского берега.

Она делала карьеру. А я просто вкалывал. Она ужинала в «Чайна клабе» с большими шишками. А я потягивал «Цинтао» в дешевом ресторанчике в окружении себе подобной мелкоты. Она прилетела в Гонконг первым классом и занимала место возле иллюминатора. А я сидел у прохода в экономклассе.

В свои двадцать пять лет Роуз уже добилась успеха. Я был на семь лет старше — а «Цинтао» пополам с тамошней влажностью с каждым днем все больше «высвечивали» мой возраст — и все еще ждал, когда же начнется настоящая жизнь.

Роуз жила в небольшой, но очень красивой квартире на Кондуит-роуд, в маленьком раю для экспатриантов на двадцатом этаже под сенью горы Виктория. Молодые спортивные ребята-японцы охраняли дом целые сутки. Я же на паях со своими коллегами из «Двойного успеха» снимал скворечник в спальном районе. Соседями моими являлись АКМ с Геррард-стрит и кун-фуист из Уинслоу. Наши «апартаменты» располагались под самой крышей битком набитого «крольчатника», который от малейшей искорки мог превратиться в пылающую мышеловку. Стены там такие тонкие, что слышно, как в другом конце дома смотрят телевизор. Консьержем у нас служил сонный индус, который приходил и уходил, когда ему вздумается.

В отличие от меня Роуз отнюдь не сбежала в Гонконг. Она была специалистом по корпоративному праву, и одна лондонская фирма — «контора», по ее меткому выражению, — откомандировала ее сюда на год, чтобы снять сливки на здешнем рынке, который в последний год британского правления переживал невиданный подъем.

Пока я изо всех сил экономил, чтобы успеть в срок оплатить жилье, за наглухо закрытыми дверями Сити делались состояния. Гонконг задыхался без юристов, и каждый день они полчищами сходили с трапов самолетов в аэропорту Кай Так.

Роуз была одной из них.

— В Лондоне я бы так и подавала чай, — пояснила она мне в тот первый вечер, когда мы с Джошем решили, что лучше выпить, чем драться. — Какой-нибудь старикашка все время бы щипал меня. Здесь же я что-то значу.

— А чем ты все-таки занимаешься, Роуз?

— Корпоративными финансами, — ответила она. — Я помогаю фирмам зарабатывать на эмиссиях акций для китайских компаний. Первоначальное публичное предложение. На нашем жаргоне — борьба с лесным пожаром.

— Ух ты! — воскликнул я. — Здорово!

Я не имел ни малейшего понятия, о чем шла речь, но искренне восхищался этой женщиной. Она казалась куда взрослее меня, вечного подростка.

Большинство ее коллег — горластых молодых парней и девушек, что каждый вечер галдели в баре на крыше отеля «Мандарин» и которым было начхать на феерические закаты, — испытывали к Гонконгу саркастическое презрение.

Увидев на улице указатель «Бледнокоролевский проезд», они могли ехидничать по этому поводу до конца командировки, словно Гонконг существовал только для их увеселения. Они коллекционировали и неустанно зубоскалили над забавными мелочами и казусами, неизбежно случающимися в любом безумном мегаполисе. В Гонконге подобных приколов было в избытке.

Здешняя марка туалетной бумаги называлась «Опахало». В японском супермаркете ценник на конфетах трюфелях гласил: «Грибы шоколадные свежие, натуральные». Спрей для очистки стекол звался «Пись-пись».

Я тоже хохотал до колик, впервые увидев рекламу «Пись-пись». Было дело, грешен. Однако я вскоре унялся, а жлобы ржали не переставая. Рано или поздно забываешь все эти «опахала» да «пись-писи» и снова любуешься головокружительными закатами на фоне огней ночного города. Но жлобствующие «аристократы духа» не опускались до этих «плебейских забав».

Роуз была в их стае белой вороной. Она обожала этот город.

Я вовсе не хочу представлять ее как этакую мать Терезу с атташе-кейсом. Здешним аборигенам палец в рот не клади, и после стычек с жуликами-таксистами, грубиянами-официантами и прилипалами-попрошайками ее частенько охватывало присущее экспатриантам тихое, беспомощное отчаяние. Но оно очень быстро проходило.

Она любила Гонконг. Любила его обитателей и вопреки подавляющему большинству людей своего круга — европейцев с престижной работой и астрономической зарплатой — искренне считала, что гонконгцы достойны получить свое и способны управлять тем, что принадлежит им по праву.

— Да послушай же, Элфи, — сказала Роуз как-то вечером, когда я распространялся насчет чувства исключительности и о своем желании, чтобы оно не угасало. — У Гонконга британские голова и тело. Но душа у него китайская.

Она хотела открыть для себя настоящий Гонконг. Будь я предоставлен самому себе, я бы так и потягивал пивко да любовался огнями большого города, жил бы своей растительной жизнью в иллюзорном Гонконге с самодостаточным чувством собственной исключительности.

Роуз разбудила, вывела меня из состояния оцепенения. Она увела меня по ту сторону огней. И превратила обычную симпатию и влечение в любовь. К Гонконгу. И к ней.

Как-то она привела меня в храм неподалеку от Сити, где все было убрано красным и золотым, тяжело дышалось от благовоний и хрупкие старушки сжигали фальшивые деньги в огромных каменных урнах. Сквозь дымку благовоний тускло мерцали стоявшие на алтаре два бронзовых оленя.

— Это на многие лета, — сказала тогда Роуз.

Когда я теперь вспоминаю ее слова про «многие лета», мне хочется плакать.

В те дни, когда казалось, что любовь наша вечна, мы с ней забредали в такие места, куда один бы я никогда не пошел. Мы ели рыбный суп с клецками в ресторане неподалеку от моего дома и были там единственными европейцами. Мы гуляли по узким улочкам, утыканным многоэтажками. Дома были сплошь увиты затейливой паутиной антенн и бельевых веревок, подоконники и балконы плотно-плотно заставлены цветочными горшками. Она брала меня за руку и вела по темным, хмурым закоулкам, где беззубые старики в шлепанцах с юношеским азартом и задором следили за схваткой двух сверчков в деревянном ящике.

Я встречал ее с работы, мы ехали на пароме в Колун и шли в кино, где во время сеанса по всему залу непрерывно трезвонили мобильные телефоны. Другой бы спятил, не сходя с места. Роуз же покатывалась со смеху.

— Это и есть настоящий Гонконг, — улыбалась она. — Вы искали Гонконг, сэр? — Роуз взмахнула рукой, словно дирижируя симфонией мобильников. — Вот же он.

И тем не менее она продолжала оставаться настоящей англичанкой. Каждую субботу после службы — в выходные она работала по три-четыре часа — мы с ней полдничали в закусочной отеля «Пенинсьюл» с видом на Сити, потягивали чай с бергамотом, жевали булочки с джемом и маленькие сэндвичи на мякише. Пару раз мы даже смотрели, как Джош и его шерстозадые дружки играли в регби и крикет.

Нам доставляло удовольствие вести себя как истые англичане не оттого, что эти ритуалы напоминали нам о далеком доме, а потому, что дома мы подобного никогда не совершали. Крикет, регби, сэндвичи на мякише — кто об этом думал и знал? Уж точно не я. И не Роуз, чье нивелированное произношение[2] скрывало тот факт, что выросла она в отделанном гравийной штукатуркой смежном одноквартирном доме в одном из захолустных городков. Ей ничего не досталось даром и не упало с неба. Она добилась всего, чего достигла, учебой и упорным трудом.

— Так где же все-таки ты избавилась от своего провинциального прононса? — спросил я ее как-то раз. — В университете?

— Не совсем. У метро «Ливерпуль-стрит». Это рядом.

В Азии мы открыли для себя и настоящий Гонконг, и другую Британию, ту, о которой доселе не имели понятия.

Роуз любила их всем сердцем. А я любил ее.

Это было нетрудно. Труднее всего оказалось набраться смелости и позвонить ей после нашей первой встречи в баре. На это ушла неделя. С самого начала она стала значить для меня почти все. И уже тогда я не мыслил себе жизни без нее.

Потому что она красивая, умная и добрая. Потому что у нее пытливый ум и смелый характер. И сердце из чистого золота. Она являлась прекрасным работником, но ее чувство собственного достоинства не зависело от карьеры. Я любил ее не только за это. Она была за меня. Она была на моей стороне целиком и полностью, раз и навсегда. Очень легко любить человека, когда он за тебя.

Как-то раз, когда мы все сидели на крыше «Чайна клаба», Джош после дюжины кружек «Цинтао» сказал одну интересную вещь (это, пожалуй, первая и последняя умная мысль старины Джоша):

— Если бы ей явился Бог, Роуз бы его спросила: «Господи, отчего ты так несправедлив к Элфи? За что ты его так обижаешь?»

Сказано это было таким тоненьким, девчачьим голоском, что все расхохотались. Я лишь вежливо улыбнулся этому болвану. Но сердце мое забилось быстрее. Ибо я знал, что так бы и произошло.

Роуз стояла за меня стеной так, как никто и никогда в жизни. Кроме разве что отца с матерью. И бабушки с дедушкой. Но их обязывали родственные узы. Роуз же делала это по собственной воле. Она по-настоящему любила меня. Те ребята в парке — «прикольные челы» — со смеху бы умерли, узнав, что такая женщина любила такого недотепу, как я. Но так было. И я ничего не выдумываю.

Своей любовью она даровала мне свободу. Свободу быть самим собой. Серьезно.

Когда-то давно у меня была мечта попытаться что-то написать или даже стать литератором, но мне не хватило пороху заняться этим всерьез. Роуз заставила меня поверить в себя, в то, что если я возьмусь за это основательно и выкрою время, то у меня все получится, я смогу стать писателем. Она видела во мне не только того, кто я есть, но и того, кем мог бы стать. Своей любовью она вселила в меня веру, что все задуманное обязательно осуществится.

Вот почему теперь мне невыносимо тяжело и я держусь из последних сил.

Потому что тогда, пусть совсем недолго, я был по-настоящему счастлив.


Старик-китаец заканчивает свой плавный, парящий танец.

Когда я во второй раз пробегаю, точнее, медленно шаркаю мимо него, он смотрит на меня так, словно видит уже в сотый раз. Как будто тоже узнает меня.

Он снова обращается ко мне, и на сей раз я прекрасно понимаю, что он говорит. Это вовсе не «дыхни» и не «отдохни».

— Дыхание, — произносит он.

— Что-что? — спрашиваю я, с трудом переводя дух.

— У тебя неправильное дыхание.

— У кого?

— У кого? — хмыкает он. — У тебя, у кого же еще? Неправильное дыхание. Очень часто ты дышишь. Не верно. Нет дыхания — нет жизни.

Я изумленно таращусь на него.

«Нет дыхания — нет жизни». Кем он себя мнит? Очередным гуру, несущим просветление всему человечеству?

— Это что? — наконец раздраженно спрашиваю я. — Какая-то древнекитайская мудрость?

— Нет, — отвечает он, — не мудрость. Просто здравый смысл.

И он отворачивается, как бы отпуская меня. Урок окончен.

На обратном пути я стараюсь дышать правильно. Глубокий вдох полной грудью, дыхание задержать, медленный выдох. Снова и снова. Вдох-выдох. Ритмично, не спеша. Расшвыривая прошлогодние листья, я буквально заставляю себя сделать очередной вдох.

Это безумно тяжело.

Она была для меня смыслом жизни. И вот ее не стало.

2

Где и когда рождаются мечты? Я думаю, в детстве. Именно тогда я захотел стать писателем. Совсем неплохо для детской фантазии, тем более что у каждого человека их великое множество. Со временем фантазии забываются, а вот мечта остается.

Мой отец работал спортивным обозревателем в одной крупной газете. Обычно он освещал скачки, футбол и бокс, то есть то, что знал и любил с детства, проведенного в Ист-Энде. Во время олимпиад он писал о легкой атлетике, когда проходили Уимблдонские турниры — о теннисе и обо всем понемногу, если в том возникала необходимость. В конце своей журналистской карьеры он даже написал серию очерков о современных борцах, этаких гигантах со злыми глазами и насупленными лицами, облаченных в сверкающий латекс и смотревшихся так, будто им нужны отнюдь не стероиды, а преподаватели по этикету и актерскому мастерству.

Мой отец не принадлежал к когорте маститых журналистов. В большинстве случаев его колонки и репортажи печатались даже без фото автора. Но для меня он всегда был фигурой романтической, окутанной каким-то загадочным ореолом. Отцы моих друзей трубили на одном и том же месте каждый день от звонка до звонка. Мой же разъезжал по всей стране, брал интервью у кумиров миллионов болельщиков, и, хотя мы с мамой порой неделями не видели его, меня всегда восхищало то, что он гордился своим «ненормированным» рабочим днем.

Еще ребенком я твердо усвоил, что журналистика — это не только слава, почет и известность, но и каторжный труд, скандалы, а порой и унижения. Я уяснил, что каждый раз над журналистом дамокловым мечом нависает срок сдачи номера, что замредактора может в любой момент выбросить из твоего материала последние строки и что сегодняшняя сенсация назавтра становится либо макулатурой, либо — как это ни печально — подстилкой для кошачьего туалета.

И все же отец, казалось, при любых обстоятельствах пользовался полной духовной свободой. Его никогда не привлекала рутинная, пусть и престижная, репортерская работа — сидеть в пресс-ложе на дерби в Эптон-парке или, скажем, диктовать прямо в номер, стоя возле ринга во Дворце бокса в Бирмингеме. Но когда отцу удавалось пробить материал о реальных людях, стоявших за показателями и рекордами, когда он писал о блестящем молодом футболисте, чья карьера оборвалась на взлете из-за травмы колена, или об олимпийской надежде с внезапно обнаруженной опухолью в груди — это действительно брало за душу. Уж он-то знал, чем и как взять читателя за живое. Подобные статьи действительно никого не оставляли равнодушным.

Отец не стал выдающимся спортивным журналистом лишь потому, что никогда не был помешан на спорте. Его карьера сложилась бы куда более успешно, пиши он для первых полос газет, а не для последних.

Но он являлся величайшим моим героем, и многие годы я страстно желал стать продолжателем, так сказать, семейного дела.

А потом отец написал книгу. Вы наверняка слышали о ней. И может, даже ее читали. Дело в том, что «Апельсины к Рождеству, или Родом из детства» относятся к той категории книг, которые, однажды обретя шумный успех, уже никогда не исчезают с полок книжных магазинов. После подобного успеха все мои помыслы о писательстве стали казаться нелепицей. Ибо как и в чем я теперь мог бы тягаться с отцом? Я восхищался им, когда он был более-менее способным репортером, и пришел в ужас, когда он стал модным писателем и автором бестселлера.

Когда у отца вышла книга, я учился в педагогическом колледже и наблюдал за его восхождением к вершинам славы как бы со стороны. Казалось, что он в одночасье превратился из журналиста, денно и нощно дежурившего у дверей раздевалок или на тренировочных базах в надежде на «эксклюзивное» бормотание двадцатилетних футболистов, зашибавших бешеные деньги, в популярного писателя с многомиллионными гонорарами, которого наперебой приглашали в интеллектуальные ток-шоу и стоя приветствовали в ресторанах.

Уж кому, как не мне, было знать, что на самом-то деле все произошло совсем не так просто. Книга эта писалась долгие годы. Любой успех видится со стороны как что-то необычайно легкое; при этом горы «творческой породы» и «стружки» остаются «за кадром». Складывалось впечатление, что мой отец в мгновение ока превратился из никому не известного спортивного обозревателя в уважаемого литератора, который выступал на творческих вечерах в престижных книжных магазинах, где читал вслух избранные места, отвечал на вопросы и подписывал свои книги всем желающим. И теперь, десять лет спустя, люди трепетно хранят его автографы, подобно фанатам, дневавшим и ночевавшим у порогов тренировочных баз в надежде на «откровения» двадцатилетних футболистов с безумными гонорарами.

«Апельсины к Рождеству, или Родом из детства» — замечательная книга, которая мне очень понравилась. Я вовсе не жалел, что она несколько омрачила мои детские наивно-радужные мечты о писательском ремесле. И успех ее был вполне заслуженным.

Книга представляет собой некие «мемуары», воспоминания отца о его детстве, проведенном в Ист-Энде. В ней говорится о том, что жили они бедно, но очень дружно и счастливо. Каждый раз, когда отец вместе с кучей своих братьев и сестер получали к Рождеству по апельсину, они чуть не умирали от радости и восторга.

По страницам «Апельсинов» бегают стайки чумазых сорванцов, пуляющих по крысам в недавно разбомбленных кварталах, в то время как по соседству вовсю орудуют «юнкерсы». Здесь на каждом шагу смерть, утраты, болезни и продуктовые карточки, но секрет успеха книги в том, что она дарит людям то же ощущение успокоения и душевного комфорта, что и чашка горячего сладкого чая с любимым молочно-шоколадным печеньем. Несмотря на обилие соленых и порой двусмысленных шуточек и баек о болячках, вшах и «фрицах», через книгу моего старика красной нитью проходит грустная, сентиментальная ностальгия по той семье и по тем отношениям, которых теперь нет и в помине.

Самое забавное заключалось в том, что среди отцовской родни «Апельсины к Рождеству» произвели эффект разорвавшейся немецкой фугаски. Когда вышла книга, братьям и сестрам отца перевалило далеко за сорок и они стали весьма уважаемыми людьми. И тут вдруг их похождения и проделки четвертьвековой давности предстали перед глазами почтеннейшей публики.

Старшая из сестер, моя тетушка Джанет, была далеко не в восторге от того, что автор поведал «по секрету всему свету», как их папа застукал ее, тискающуюся с американским солдатом сразу после отбоя воздушной тревоги. В книге это подано в иронично-анекдотичном ключе типа «ковбой всегда успеет», однако в тетушкиной Ассоциации по охране материнства и детства, где она по сей день возглавляет отдел массовых мероприятий, подобное «откровение» произвело самый настоящий фурор.

Мой дядюшка Реджи тоже был вне себя, когда впервые увидел «Апельсины к Рождеству». Управляющий по графствам в одном из солиднейших банков, он счел, что отец зашел слишком уж далеко, повествуя о том, как насмерть перепуганный четырехлетний Реджинальд во время очередной бомбежки рванул в убежище, да только не успел и со страху сделал «неприличность» прямо в саду; спасибо, что штанишки успел стянуть. Дядюшка громко возмущался, что подобный имидж, да еще с учетом нынешней ситуации на рынке, в корне подрывает как репутацию банка, так и его собственную.

Существовал еще дядя Пит, по книге уже подросток, чьи героические подвиги на черном рынке заключались в том, что многие одинокие женщины, мужья которых были на фронте, стали счастливыми обладательницами нескольких пар нейлоновых чулок в обмен на то, что сам дядюшка называл несколько таинственно: «чайку вскипятить». Дяде Питу — ныне более известному как отец Питер — пришлось много чего объяснять и разъяснять своим недоумевающим прихожанам.

«Милые утехи» тети Джанет с новобранцем, «детская неожиданность» дяди Реджи под бомбами, «бартерные сделки» дяди Пита — все это безумно нравилось читателям. Благодаря «Апельсинам к Рождеству» все искренне полюбили моего старикана. Все, кроме его братьев, сестер и тех, с кем он жил и рос по соседству.

Они с ним больше не общаются.


Когда возвращаешься на родину, пожив за границей, то видишь окружающее взором путешественника во времени.

Я не был дома чуть более двух лет, с весны 96-го по лето 98-го. Вроде бы совсем недолго, но теперь мне кажется, что время словно сместилось. Конечно же, огромная роль в этом принадлежит Роуз. Уезжая, я даже не подозревал о ее существовании: вернувшись, и представить себе не могу, как стану жить без нее.

Что же касается ощущений, то дело тут не только в Роуз. Как-то все не так, когда я еду в отцовской машине, просматриваю газету, ужинаю с родителями. Не в ноту, не в такт, не в лад, невпопад.

Во-первых, в нашем квартале появились беженцы. Это что-то новенькое. Я смотрю на них из отцовского «мерседеса SLK» — полуспортивной двухместки с откидным верхом. А они, в свою очередь, пристально рассматривают меня. И немудрено: ведь небольшой красный кабриолет моего старика просто призван приковывать к себе взоры людей; впрочем, вовсе не обязательно, чтобы он вызывал испытующие взгляды тех, кто совсем недавно бежал от нищеты и преследований.

Когда я уезжал, беженцев, тем более с Балкан, здесь и в помине не было. Забредет иногда пьянчужка с бутылкой за пазухой, вот тебе и все пришлые. Теперь же худые мужчины и мальчишки роятся в транспортных пробках на перекрестке у Кингс-Кросс, брызгая на стекла машин и неистово соскребая с них грязь и копоть, даже когда их об этом не просят. Беженцы показывают на свои открытые рты какими-то смутно напоминающими непристойность жестами. На самом же деле они просто хотят сказать, что голодны.

Вот такие тут новости. И дело не только в беженцах.

Терри Боуган вовсю крутит «R. Е. М.» на «Радио-2». О принцессе Диане вспоминают все реже и реже. Но самое потрясающее, наверное, то, что отец мой стал посещать тренажерный зал.

Мне все это кажется просто невероятным. Я всегда считал, что Воуган являлся спецом по «легкой музычке», хотя вполне возможно, за мое отсутствие «R. Е. М.» и перешли в данную категорию. Я был уверен, что Диана останется столь же блистательной и после смерти. И уж совсем у меня не укладывалось в голове, что мой старикан вдруг столь трепетно озаботится своей физической формой.

Майкл Стайп — вокалист «R. Е. М.» — вдруг с воем врывается в «легкую музычку». Диана прочно вошла в историю. А мой старик и думать забыл о курах гриль под пряным соусом и все твердит о неоспоримых достоинствах лечебной физкультуры как панацеи от инфарктов и инсультов.

Иногда мне кажется, что я вернулся совсем в другую страну.


Сейчас я живу у родителей. В тридцать четыре года и без своего гнезда — вот уж действительно, как говорится, совсем невесело. Одно утешает: это не тот дом, где я родился и вырос; так что теперешняя моя жизнь с родителями вовсе не означает, что я окончательно впал в детство. Иногда, правда, бывает. Особенно когда мама подает мне выстиранную и отглаженную пижаму.

Все это, конечно же, временно. Как только я немного приду в себя, найду работу, я сразу подыщу себе квартирку. Поближе к месту службы. И обустрою ее так, чтобы все было точь-в-точь как в нашем с Роуз жилище в Гонконге. Там было хорошо; там я был счастлив.

Я прекрасно понимаю, что надо постараться жить дальше, что нужно попытаться попросту пережить все, что связано с Роуз. Все это я прекрасно понимаю…

Но если веришь, что с первого взгляда можешь узнать того, кого никогда прежде не встречал, если веришь, что во всем мире тебе предназначена одна-единственная, которую ты сможешь полюбить по-настоящему, на всю жизнь, — а я во все это верю, — то чего тогда стоит самообман, что завтра будет новый день и прочая псевдооптимистическая дребедень.

Я уже все это испытал на себе.


Теперь у моих мамы с папой большой, даже огромный дом, одна из тех громадин, которые с фасада выглядят белыми исполинами; попав внутрь, просто теряешься в бесконечном лабиринте комнат. У нас есть даже бассейн. Но так было далеко не всегда.

Когда я только подрастал, а мой отец работал спортивным репортером, мы жили в невзрачном одноквартирном доме викторианской постройки на окраине, которая напрочь выпала из планов градоустройства. Все изменилось после того, как «Апельсины к Рождеству» стали бестселлером.

Богатство тоже было в новинку.

Сейчас отец пытается написать продолжение «Апельсинов», книгу о том, как сразу после войны все еле сводили концы с концами, но были несказанно счастливы, сентиментальные воспоминания о развалинах, бананах по карточкам и зловонных трущобах. Понятия не имею, как у него подвигается сей труд. Кажется, что он все свое время проводит в тренажерном зале.

Я знаю, что отец очень за меня переживает, да и мама тоже. И поэтому-то мне надо как можно быстрее распрощаться с их большим, красивым, гостеприимным домом.

Мои родители желают мне только хорошего, но вечно ворчат, что я никак не могу забыть Роуз, что никак не отойду от случившегося, что не могу начать жить дальше.

Я очень их люблю, но иногда они просто сводят меня с ума. Родители едва сдерживаются, когда я объясняю им, что вовсе не спешу продолжать жить своей искалеченной жизнью. Отец частенько срывается и хлопает дверью, восклицая: «Да поступай как знаешь!» Мама то и дело плачет, без устали причитая: «Элфи, сыночек мой дорогой…» Оба ведут себя так, словно я спятил оттого, что не в силах забыть Роуз.

Временами так и подмывает спросить их: а что, если я вовсе не спятил? Может, так и должно быть?


У нас во дворе какой-то странный человек.

На голове у него островерхий шлем наподобие тех, что носили императорские гвардейцы в «Возвращении джедая». Для полного комплекта «человека из будущего» на нем черные велосипедные очки, ярко-желтая байкерская куртка и узкие лайкровые брюки, страстно обтягивающие ягодицы. Под островерхим шлемом болтается CD-плеер на шейном ремешке. Человек тащит велосипед по садовой дорожке, а когда, кряхтя, приседает, чтобы заглянуть в почтовый ящик, видно, как у него на ногах сокращаются мышцы. Он напоминает мне какое-то натренированное насекомое.

— Папа?..

— Элфи! — отзывается отец. — Опять вот забыл ключ. Помоги-ка мне с велосипедом.

Когда он снимает свой островерхий шлем и плеер, я слышу музыку: сочные трубы вместе с пульсирующей басовой линией. Это «Штемпель, марка и доставка» Стиви Уандера.

Можно подумать, что если отец ездит на гоночном велосипеде и выглядит словно кенар, то слушает исключительно последние новомодные хиты. На самом же деле он обожает «золотое старье». Особенно соул и негритянский джаз-рок. Стиви Уандера. Смоки Робинсона. Марвина Гэйла. Дайану Росс. Музыку «юной Америки», когда и Америка, и отец мой были молоды.

Я же больше люблю Синатру, и любовь эту привил мне дедушка. Он уже много лет как умер, но когда я был маленьким, дед садился в большое кресло в гостиной дома, который тоже стал одним из главных персонажей «Апельсинов к Рождеству», брал меня на колени и мы вместе слушали лившийся из проигрывателя голос Фрэнка, певшего о чем-то дивном и далеком. Я до сих пор помню запах дедушкиного табака и терпкий аромат лосьона «Олд спайс». Я тогда еще не понимал, что все песни Синатры были о женщинах. О любви и о страсти, о разлуке. Это просто были песни обо мне и о дедушке.

Иногда мы видели Синатру в фильмах, когда их показывали по нашему старому черно-белому телевизору. «Отсюда и в вечность», «Тони Роум», «Без оглядки» — картины о крепких парнях с разбитыми сердцами, которые так здорово дополняли музыку.

— Деда! — кричал я. — Это Фрэнк!

— Верно, это Фрэнк. — Он обнимал меня своей мускулистой рукой, и мы вновь приникали к экрану.

Я вырос на любви к Синатре, но, слушая его теперь, я вовсе не мечтаю о Лас-Вегасе, Палм-Спрингс или Нью-Йорке. Когда я слушаю старину Фрэнка, мне на ум не приходят «Крысоловы», Ава Гарднер вместе с Дино де Сантисом и Сэмми Уолтерсом. Весь этот «джентльменский набор».

Песни Синатры напоминают мне, как я сидел на коленях у деда в гостиной старого дома в «банджо» — именно так прозвали наш тупик на задворках Ист-Энда за его причудливую форму. Песни Синатры пахнут табаком и лосьоном «Олд спайс» и возвращают меня в то время, когда я был окружен искренней, беззаветной любовью и наивно думал, что так будет вечно.

Мой отец всегда пытался приохотить меня к соулу и джаз-року. И мне действительно нравятся все эти «О, моя крошка-милашка» — разве это может не нравиться? Но когда я взрослел, я все больше и больше понимал разницу между любимой музыкой отца и деда.

Песни, которые мне ставил отец, были о том, что ты молод, а песни деда — что ты живой, настоящий…

Я открываю дверь и помогаю отцу вкатить велосипед в прихожую. Это какой-то супергоночный агрегат с низко поставленным рулем и с сиденьем чуть больше крапивного листа. Таких я раньше никогда не видел.

— У тебя новый велик, пап?

— Да, вот думал прокатиться до зала. Ехать-то всего ничего. Мне даже полезно, сердчишко не застаивается.

Я качаю головой и улыбаюсь; я поражен и вместе с тем до глубины души тронут тем, как же все-таки мой старик изменился. Во времена моей юности он был типичным репортером, стабильно раздававшимся вширь от нерегулярного питания и частых выпивок. Теперь же, на пороге седьмого десятка, он вдруг превратился в Жана-Клода Ван Дамма.

— Пап, да ты и впрямь увлекся. Всем этим своим фитнесом…

— Тебе неплохо бы как-нибудь составить мне компанию. Я серьезно, Элфи. Пора бы уже начать следить за собой. Ты ведь толстеешь.

Порой мне кажется, что отец просто одержим своим здоровьем.

Мне даже как-то неудобно рассказывать «Жану Клоду» о своей, с позволения сказать, пробежке в парке. И я вовсе не хочу с ним спорить. Пожалуй, именно так и понимаешь, что ты уже не молод: пропадает всякая охота пререкаться с родителями по любому поводу. И когда он катит велосипед по коридору, я вдруг ловлю свое отражение в зеркале и думаю: а какая, собственно, разница? На ринг же мне все равно не выходить.

Мы с отцом заходим в гостиную, где моя бабушка сидит в любимом кресле с неизменным таблоидом. Кажется, она поглощена статьей под заголовком «Танцовщица из Манилы у меня дружка сманила».

— Привет, мам, — говорит отец, целуя ее в лоб. — Всё сплетни читаешь?

— Привет, ба, — улыбаюсь я, проделывая тот же ритуал.

У нас в семье любят целоваться. Кожа у бабушки нежная и сухая, чем-то напоминающая бумагу, полежавшую на солнце. Она поднимает на меня свои слезящиеся голубые глаза и медленно качает головой.

Я беру ее за руку. Я люблю свою бабуленьку.

— Не везет, Элфи, — произносит она. — Опять мне не везет, внучек.

Я замечаю, что в руках она держит лотерейный билет. Это один из наших с бабушкой еженедельных ритуалов. Она всякий раз искренне изумляется, что опять не удалось выиграть в лотерею десять миллионов фунтов. Каждое воскресенье она приходит к нам на обед и на полном серьезе возмущается и негодует по поводу своей неудачи. И всякий раз я ей соболезную.

— Не везет, ба? Ничего страшного, повезет в другой раз.

— В понедельник на работу, Элфи. — Бабушка улыбается, прекрасно зная, что ни ей, ни мне завтра никуда идти не надо. Потом начинает методично рвать лотерейный билет. Кажется, что на это уходят все ее силы, и она задремывает после успешного выполнения задачи.

Сквозь высокое окно я вижу, как мама сгребает в саду опавшие листья. Хотя иногда создается впечатление, что она чувствует себя не в своей тарелке в этом огромном новом доме, купленном на гонорары отца, мама просто обожает наш сад.

Она замечает меня и улыбается, подпрыгивая на одном месте и надувая щеки. Через несколько секунд до меня доходит, что мама пародирует мою пробежку в парке. Я приветствую ее, подняв вверх большие пальцы обеих рук, и она снова принимается сгребать листья, улыбаясь чему-то своему. Знаю, она рада, что я выбрался из дома, чтобы, по ее любимому выражению, «немного подышать и проветриться».

Хлопает входная дверь, и через несколько мгновений появляется миловидная молодая женщина. Она выглядит пародией на актрису Камерон Диас — почти глянцево-карикатурное сочетание светлых волос, голубых глаз и лыжного загара. Это Лена, наша домработница-чешка, очень толковая особа. Ее лицо принимает чуть глуповатое выражение лишь иногда, когда она завтракает хлопьями из отрубей и, сидя на стуле, пританцовывает в такт музыке.

Лена вовсе не глупышка, просто она еще очень молоденькая. Порой кажется, что она ко мне «неровно дышит». Этакая детско-подростковая влюбленность. Возможно, придется ей как можно деликатнее объяснить, что я вовсе не ищу новых отношений. Она, безусловно, красивая девушка, и даже очень. Однажды наш почтальон засмотрелся на нее так, что въехал на велосипеде прямо в фонарный столб, усеяв пол-улицы рекламными буклетами и воскресными приложениями. Даже странно, что я не обращаю на нее внимания. А может, в этом как раз ничего странного и нет.

Стук двери выводит бабушку из дремы, и она радушно улыбается Лене, очевидно принимая ее за какую-то дальнюю родственницу.

— Простите, что опоздала, — говорит Лена на таком хорошем английском, словно прожила здесь полжизни. — Метро по воскресеньям — просто ужас какой-то! Сейчас займусь обедом.

— Это со-вер-шен-но все равно, — медленно выговаривает бабушка.

Бабуля наша, помимо всего прочего, считает, что Лена или глухая, или тупая, или двух слов по-английски связать не может, или же все, вместе взятое. Она показывает на меня:

— Он нет голодный.

— Вот и чудно, — улыбается Лена. Она говорит на пяти языках и учится на магистра экономики в колледже при Лондонском университете. — Тотчас приступаю.

— Я помогу, — говорит отец.

— Нет-нет, спасибо большое.

— Нет уж, позвольте.

Они скрываются на кухне, а мы с бабушкой смотрим какую-то новую программу, где люди колотят друг друга, потому что один из них вдруг обнаружил, что его подружка оказалась… мужчиной. Никогда раньше такого не видел. Даже глупость и та нового образца.

Из кухни слышится смех — это отец с Леной разгружают посудомоечную машину.

Я никогда не замечал, чтобы отец что-то делал или помогал по хозяйству. И это тоже что-то новенькое.

3

Я гуляю по китайскому кварталу Лондона.

С тех пор как вернулся домой, я занимаюсь этим целые дни напролет. Я еду на подземке в Уэст-Энд и сразу же направляюсь в этот небольшой лондонский уголок, где улицы имеют одновременно и китайские, и английские названия. Именно тут я и гуляю часами.

Сюда можно попасть тремя способами: через Уордур-стрит с запада, Макклесфилд-стрит с севера или Ньюпорт-Корт с востока. Я прохожу по одной из этих широких шумных улиц, пока местность не начинает пробуждать во мне нежные ностальгические воспоминания. И тогда кажется, что я вернулся на другой конец света.

Проходит всего несколько минут — и вот я уже снова будто бы очутился в Гонконге. Нет, здесь, конечно, не увидишь зазубренную линию горизонта, состоящую из контуров небоскребов, не порадует глаз знаменитый шумный порт или величественная горная вершина. И все же тут много такого, что я наблюдал каждый день, когда жил в Колуне или проводил свободное время в Ванчае.

Из витрин на меня смотрят пластиковые утки, приглашающие зайти в магазин, а вокруг шныряют симпатичные девчонки со сверкающими черными волосами, без умолку болтая по своим разноцветным мобильным телефонам. Пожилые люди со вставными золотыми зубами ведут за собой очаровательных малышей, блестящие темные глазенки которых напоминают драгоценные камни. Молодые мамаши горделиво выступают с детьми, разодетыми по последней моде. Юные сорванцы с зачесанными назад волосами важно шествуют по улицам с независимым видом. Спешат на работу официантки, одетые в одинаковую форму. Некоторые из них уже надраивают до блеска крошечный квадратик асфальта перед входом в такой же малюсенький ресторанчик. А возле задней части здания, там, где в ресторане за зеркальным стеклом расположена кухня, клубами стелется пар. И туда же, с черного хода, рабочие в грязных, засаленных жилетках заносят огромные коробки с замороженной рыбой.

Китайский квартал, пожалуй, единственное место в городе, где я чувствую себя по-настоящему счастливым. И дело не только в том, что здесь все напоминает мне о Гонконге. Я возвращаюсь к тем временам, когда мы с Роуз были вместе.

Несмотря на супермаркеты, магазины и, разумеется, рестораны с их блеском и изобилием, как в Гонконге, все же тут не найти именно такого местечка, где можно надолго задержаться и понаблюдать, как вокруг тебя кипит жизнь. Хотя поблизости и находится Сохо, где уличная суета напоминает беспокойное Средиземноморье. Я хочу сказать, что тут нет тех крошечных кафетериев, кафе или баров, которых в избытке понастроили в Гонконге. И если вы пожелали выпить в тишине и уединении чашечку капучино и на полчасика остаться наедине с самим собой, вы выбрали не то место. Нет, все здесь как-то не по-китайски. Правда, даже столь печальный факт меня не слишком расстраивает. А это означает, что я спокойно и невозмутимо продолжаю свой путь.

Я перемещаюсь вдоль центральной артерии квартала — Джерард-стрит, вливаюсь в людской поток на Уордур-стрит и оказываюсь на западной границе китайского квартала, где уже появляются первые пиццерии и ночные клубы. Затем ныряю в сумрачную и узкую Лисл-стрит, где пахнет одновременно и жареными утками, и бензином. Затем, вероятно, пройдусь по Литл-Ньюпорт-стрит, где полюбуюсь гигантской головой китайского дракона, выполненной из папье-маше. Она глядит на меня из витрины магазина, торгующего предметами, необходимыми для увлекающихся восточными боевыми искусствами. Магазин носит гордое название «Путь Шаолиня». Мне кажется, что дракон поставлен сюда на стражу и охраняет всевозможные тренировочные груши, макивары и ящики с грудами кимоно.

И наконец, дойдя до книжных лавок и театров у Чинг-Кросс-роуд, я, скорее всего, снова поверну назад и отправлюсь на Ньюпорт-Корт, где можно приобрести китайские журналы, компакт-диски и вообще все, что угодно, относящееся к этой стране.

Пока я бесцельно брожу по китайскому кварталу, из головы никак не выходит одно стихотворение, принадлежащее перу Киплинга. Мы изучали его в то время, когда я преподавал английскую литературу в школе для мальчиков, основанной фондом принцессы Дианы.

Стихотворение «Мандалай» посвящено уволенному в запас британскому солдату. Он успел отслужить где-то «к Востоку от Суэца» и теперь бродит по Лондону. Может быть, этот парень уже умудрился устроиться курьером в какой-нибудь банк и, прогуливаясь по городу, не так уж напрасно тратит свое время? Неужели он действительно зарабатывает себе на жизнь тем, что выполняет поручения кого-то из предков Джоша? Итак, главный герой вспоминает о том, как шумит ветер в широких листьях пальм, о том, как слоны помогают людям таскать тяжелые тиковые бревна, и, конечно, о той женщине, которую оставил там, вдали. Правда, наш солдат вовсе не одинок. Он сообщает, что в слякотную лондонскую погоду вместе с ним от «Челси до Стрэнда» маршируют с полсотни служанок. Хотя иногда ему становится грустно, и вот тогда он вспоминает «рассветы, приходящие со стороны Китая». Они такие же неожиданные, как грозы, и тогда ему кажется, что снова наступило то самое благословенное время, когда он был рядом со своей любимой.

«Так, значит, это стихотворение рассказывает о его телке, да, сэр? — спросил как-то один из моих самых смышленых и одновременно несносных учеников, наслаждаясь взрывом смеха с задних парт в классе. — То есть тут говорится о… как бы лучше это назвать… сексуальном туризме? Автор буквально призывает к нему… Ой, то есть, я хотел сказать, призывает всячески обвинять и осуждать его. Правильно я сказал, сэр?»

Пожалуй, этот скромный солдат и его судьба ничуть не тревожили моих бесшабашных подопечных, беззлобно скалившихся на меня. Впрочем, в те времена герой Киплинга и меня самого не слишком волновал. Но вот теперь, когда я снова очутился в Лондоне, «Мандалай» не дает мне покоя. Строчки из стихотворения вертятся в голове, и я снова и снова вспоминаю о своем брошенном доме и навсегда потерянной жене.

Звон храмовых колоколов покой мой нарушает,
И пагода у моря стоит назло волнам.
Она беззвучно мне слегка напоминает
О том, что быть я должен всегда с ней рядом сам.

Мне нравится приходить в китайский квартал пораньше, еще до того, как сюда нагрянут толпы медлительных любопытных туристов со своими фотоаппаратами и видеокамерами. Мне уже осточертели и их пустые взгляды, и обязательные рюкзаки на спинах, больше напоминающие уродливые верблюжьи горбы. Я люблю приезжать сюда, когда из машин только начинают выгружать заказанные товары, пожилые дамы устраиваются у окошек и перед домами, словно занимают места в партере, и повсюду видны небольшие группки мужчин, что-то бойко обсуждающих между собой на кантонском диалекте. Очень скоро они разойдутся по своим делам: многие из них исчезнут в ресторанах, а кое-кто отправится искать счастья в игорных домах.

Вот эти часы я, пожалуй, люблю больше всего. Китайцы готовятся встретить новый день. И это больше всего напоминает мне о Гонконге.

Кстати, я всегда обедаю (иногда — достаточно рано) именно в китайском квартале. Как правило, я выбираю рыбный суп с клецками в стареньком ресторане «Новый Свет», каких осталось мало даже в этом районе. Тут до сих пор девушки толкают перед собой тележки с горячими булочками, жареной свининой и печеными баклажанами. Тележки передвигают по кругу большого красно-золотого зала, и каждый клиент может выбрать кушанья прямо с них, а не мучиться со сложными меню и непонятными замысловатыми названиями блюд.

А когда приходится обедать довольно поздно, тогда я предпочитаю проглотить, скажем, миску вермишелевого супа в каком-нибудь маленьком ресторанчике на Джерард-стрит, где никто не будет спорить с вами и не удивится, если вы закажете столик в четыре часа пополудни.

Впрочем, в китайском квартале можно есть сколько угодно и когда угодно. Пожалуй, это мне больше всего нравится в традициях кантонцев. Они не вмешиваются в твою жизнь и не навязывают свои правила. Им до этого нет никакого дела. И подобное равнодушие играет в их быту весьма немаловажную роль.


С тех пор как побывал в Гонконге, я стал большим ценителем послеполуденного чаепития. Это нечто вроде ритуала, когда в начинающий слабеть от нехватки энергии организм вы методично добавляете порции сахара и кофеина. Кстати, Роуз тоже очень нравилось это занятие. Она считала, что послеполуденное чаепитие является самым безобидным и достойным принятием пищи хотя бы потому, что происходит, как правило, в рабочее время.

Роуз часто говорила нечто подобное, и от ее высказываний становилось легче на душе. У меня создавалось впечатление, что она разделяет все мои чувства. Мне-то казалось, что я просто стремился насытить свою бездонную утробу сдобными лепешками с вареньем средь бела дня. Но Роуз объяснила, что на самом-то деле я пытался хоть ненадолго смотаться из ненавистной школы «Двойной успех».

Возле Бонд-стрит имеется один шикарный отель, где можно по-человечески попить чая. Сюда приходят туристы, которым необходимо вкусить традиции «доброй старой Англии» и обязательно попробовать настоящий «Эрл Грей» из маленького чайничка. Меня это, конечно же, не касается.

В зале слышны разговоры на десяти языках, если не больше. И вот в ресторане появляюсь я с неизменным номером «Ивнинг стандард» под мышкой. Официант неприветливо на меня смотрит. Ему почему-то кажется, будто я забрел сюда по ошибке.

— Чаю, сэр? Столик на сколько лиц?

— На одно.

Он приносит мне чайник горячего чая и высокую пирожницу, которая сейчас больше напоминает внушительный свадебный торт. Ее «этажи» загружены толстыми сдобными лепешками, розетками с кремами и ярко-красным джемом и, конечно, самыми разнообразными крошечными сэндвичами.

Официант меняет свое отношение ко мне на более дружелюбное. Туристы не слишком шумят, а лепешки еще почти горячие. С хлеба на сэндвичах с лососем и огурчиками аккуратно срезаны корочки. А чай заварен из настоящих листьев, а не из каких-то сомнительных пакетиков. Одним словом, все здесь подают так, как положено.

Вот только продукты почему-то имеют совсем другой вкус.


Я возвращаюсь к подземке через шумную и суетливую Оксфорд-стрит. Здесь отовсюду звучит музыка. Она сотрясает все мои внутренности, даже пломбы в зубах. Она льется из модных бутиков, из небольших магазинов, где торгуют дисками, и, конечно, из многочисленных кафетериев. Когда-то незатейливый блеск и показная роскошь этой улицы символизировали собой весь Лондон. Теперь же мне кажется, что я сам стал чужим в море новой и чуждой мне музыки, надоевшей, вечно возрождающейся моды и толпы прыщавых юнцов. Это лишний раз напоминает мне о том, как я постарел. Нет, Оксфорд-стрит осталась прежней, просто изменился я сам. Мне хочется побыстрее выбраться отсюда, но уже начался час пик, поэтому мое продвижение вперед значительно замедлилось. Возле станции подземки я замечаю двух молодых иностранцев. Они прислонились к стене, словно уставшие от жизни проститутки. Это какие-то еще не прижившиеся здесь иностранцы. Они уныло смотрят по сторонам, хотя одеты по последней моде. Девушка-азиатка с осветленными волосами и симпатичный юноша, прибывший сюда из какого-то солнечного средиземноморского городка, с тоненькими усиками и аккуратно подстриженными висками. В руках они держат по пачке листовок, которые пытаются всучить прохожим. Между собой молодые люди разговаривают на отвратительном английском. На их лицах написано полное равнодушие. Кажется, им абсолютно наплевать, раздадут они свои листовки или просто выкинут в ближайшую урну, доверху забитую мусором.

Я протягиваю руку и беру листовку.


Научитесь хорошо говорить по-английски.

@ Международная школа

иностранных языков Черчилля.

Первая и лучшая.

Занятия начинаются каждый понедельник.

Очень низкие цены.

Мы расположены возле мегацентра «Виргиния».

Оказываем помощь в получении визы

и разрешения на работу, обеспечиваем жильем.

Гарантируем вам совершенство!


По краям листовки идет рамочка, расцвеченная под британский национальный флаг, а внутри нее — вторая, сложенная из флагов разных стран. Я узнаю итальянский, японский, китайский и бразильский, хотя там их очень много.

Рядом со словами «Международная школа иностранных языков Черчилля» чернеет силуэт какого-то толстяка, больше напоминающего Альфреда Хичкока, хотя должен символизировать именно Уинстона Черчилля. Он застыл в вызывающей позе, подняв вверх два пальца — указательный и средний. Мне кажется, что он искренне посылает меня куда подальше, но, возможно, толстяк просто уверен в неизбежности своей победы. Во рту у него торчит некое подобие уродливой сардельки, призванной обозначать неизменную сигару премьер-министра.

Фигуру мужчины явно рисовал какой-то бедолага-художник, разбирающийся в искусстве не больше курицы и обладающий примерно таким же талантом. Сам я, например, не слишком ценю налет «духа времени», который в рекламе призван подчеркивать современный символ @. К тому же меня неприятно удивил и тот факт, что неизвестные зазывалы решили использовать в качестве приманки образ Уинстона Черчилля. Какая дешевая уловка! Такое средоточие неприкрытого цинизма на одной маленькой бумажке еще раз напомнило о том, как тоскливо и одиноко мне здесь, на этих улицах.

Однако я вдруг ловлю себя на мысли, что не могу выбросить листовку. Наверное, меня привлекло разнообразие цветных флажков, или щедрые обещания помочь всем желающим, или просто один-единственный восклицательный знак, стоящий после гарантии совершенства. Все это, вместе взятое, немного приподняло мое настроение.

Не знаю, что произошло, но я тут же ощутил, как где-то в глубине души вспыхнула искорка надежды.


В Гонконге мы практически всегда находились вблизи моря.

На всех фотографиях, где нам хотелось запечатлеть красивый пейзаж — от маленького кафе на вершине Виктории до чайных в гостинице «Пенинсьюла», — видна береговая линия. Мы постоянно перемещались на пароме «Звезда», так как наши квартиры располагались на разных берегах залива. В довершение всего компания, где работала Роуз, имела собственный катер, который сотрудники фирмы называли «джонкой».

При слове «джонка» в памяти возникает некое ненадежное крошечное суденышко, жалкая лодка причудливой формы, выдолбленная из кривого ствола старого дерева, но обязательно снабженная ярким оранжевым парусом. Именно такие суденышки в изобилии присутствуют на открытках, скупаемых иностранными туристами. Наверное, именно дух Гонконга хотели передать сотрудники компании Роуз, когда давали лодке такое название.

На самом же деле их «джонка» являлась огромной современной моторной лодкой, сверкающей хромом и полированным деревом. Команду ее составляли постоянно улыбающиеся супруги-кантонцы, одетые в чистенькую белую форму. И даже весной 1997 года, находясь на борту катера, можно было легко представить, что жизнь в Гонконге никогда не изменится и не будет никакого возвращения земель Китаю. Казалось, что все в моей жизни останется навсегда таким же праздничным, как и в те дни.

«Джонка» принадлежала компании и предназначалась для развлечения важных клиентов из Лондона, Шанхая или Токио. Однако, если таковых в ближайшие несколько дней не ожидалось, сотрудники имели право самостоятельно распоряжаться лодкой и совершать бесконечные морские путешествия между сотнями крошечных островков, которые, собственно, и составляют Гонконг.

Как правило, катер брали мужчины-адвокаты, прихватывая с собой симпатичных стюардесс, служивших на местных авиалиниях. Что же касается Роуз и меня, то мы находились на той стадии отношений, когда интересуются только друг другом, а потому мы не приглашали с собой никого из посторонних и путешествовали лишь в компании супругов-кантонцев.

Последний раз мы отправились в «джонке» на крохотный островок без названия, где старик в древней забавной и очень просторной одежде угощал нас холодным пивом и аппетитными креветками, приготовленными с каким-то особенным набором специй. Все это происходило в малюсеньком ресторанчике, по размерам и внешнему виду больше походившем на дряхлую лачугу. Мне вспоминается деревянный причал, стая полудиких собак, бродивших по берегу, и полная тишина, которую нарушали лишь наши голоса да шум морского прибоя.

На обратном пути я даже задремал на палубе. Мой желудок был заполнен большим количеством «Цинтао» и самыми вкусными в мире морепродуктами.

Не знаю, сколько времени я спал, но, когда очнулся, солнце уже изменило свое положение на небосклоне. Стояла нестерпимая жара. Горячая палуба жгла спину даже через пляжное полотенце. Откуда-то издалека доносился крик чаек. Что-то ласково нашептывали волны, поскрипывали снасти мерно покачивающейся лодки. И в этот момент надо мной возникла Роуз. Она улыбалась, но черты ее лица скрывал ослепительный блеск послеполуденного солнца.

Я прищурился, чтобы получше разглядеть любимую. Но теперь моему взгляду был доступен лишь ее темный силуэт. Не осмеливаясь полностью открыть глаза, я попытался приподняться со своего места.

Но она жестом руки остановила меня.

— Оставайся там и не двигайся, — приказала Роуз.

Ее голова полностью закрывала от меня солнце, а вокруг нее продолжали сиять лучи. Такое зрелище наблюдают во время солнечного затмения, и я наслаждался необычной картиной.

Я прикрыл глаза ладонью, потому что на них выступили слезы, но не мог отвести взгляд от лица любимой женщины.

— Теперь тебе меня видно?

— Да.

— Уверен?

— Конечно.

— Вот и хорошо.

Мы долго молчали. Мне показалось, будто Роуз хочет, чтобы ее лицо навсегда запечатлелось в моей памяти, чтобы я запомнил эти минуты навечно и не забывал о ней до конца жизни.

Потом она отошла от меня.

— Тебе нужно что-нибудь накинуть на плечи, — посоветовала Роуз. — Иначе ты рискуешь сильно обгореть.

Я трижды прохожу мимо входа в Международную школу иностранных языков Черчилля, пока наконец не замечаю его. Оказывается, дверь располагается между входом в старенький магазин, торгующий джинсами, и новехоньким кафетерием, в той части Оксфорд-стрит, где толпа прохожих создает самый густой поток. К тому же дверь настолько узкая и невзрачная, что сразу заметить ее практически невозможно. Перед тем как обнаружить ее, я успел выпить пару чашечек капучино с сахаром и чуть не купил себе пару джинсов «Ливайс» (к сожалению, у них не нашлось моего размера). И только после этого я отыскал нужную дверь.

Ее уныло стерегут двое учеников, о чем-то болтая и время от времени почесываясь и теребя свой пирсинг: девушка — пупок, а парень — то ноздрю, то бровь. При этом молодые люди успевают раздавать безразличным прохожим рекламные листовки. Когда я прохожу мимо них и поднимаюсь по крутым лестничным ступенькам, слушатели курсов английского языка не обращают на меня ни малейшего внимания.

Международная школа иностранных языков Черчилля занимает целый этаж в очень своеобразном строении. Чем глубже вы заходите внутрь здания, тем сильнее начинают разветвляться его бесконечные коридоры. Это нечто вроде чудесного шкафа, при открывании превращающегося в пещеру, ведущую, в свою очередь, в волшебную страну Нарнию. Правда, здесь отовсюду слышатся веселые разговоры студентов, в голосах которых явно различается иностранный акцент. Где-то вдали раздается хохот, а в одной из аудиторий учитель разъясняет ученикам значение идиом, часто встречающихся в современном английском языке.

Мне сразу же показалось, что школа Черчилля — место куда более приятное, нежели, скажем, школа фонда Дианы или те же курсы «Двойной успех». Я даже уловил приятный запах кофе и жареных цыплят. Стены тут выкрашены в желтый цвет, старая краска кое-где облупилась от времени, но на это не обращаешь особого внимания, потому что все они увешаны яркими плакатами и пестрят важными сообщениями. Объявления написаны на английском, французском, итальянском и даже японском языках. Кто-то продает котелок для варки риса, так как собирается вернуться на родину; сдает или снимает дешевое жилье; продает предметы быта; дает уроки или, напротив, сам хочет воспользоваться услугами репетитора. Здесь можно узнать о том, чем живут и дышат приехавшие в страну молодые люди, и рассказывается об этом чуть ли не на всех существующих ныне языках.

В этом месте находиться вовсе не так опасно, как в школе Дианы, и, уж конечно, тут отсутствует напускная серьезность и вдумчивость, которыми пропитана атмосфера в «Двойном успехе». Здесь бурлят искренние чувства и царствует молодежь, дружелюбно приглашая вас присоединиться. Мне становится настолько уютно, что я отваживаюсь на весьма решительный шаг: подхожу к столу администратора и спрашиваю, не требуются ли им преподаватели.

Проходит двадцать минут. За это время я успеваю заполнить все необходимые анкеты и написать заявление с просьбой о зачислении в штат. И вот я уже сижу перед Лайзой Смит, которая является директором школы Черчилля. У нее рыжие крашеные волосы, огромные солдатские сапоги и неестественных размеров серьги, напоминающие примитивные украшения первобытных племен. Они настолько массивные, что кажется невероятным, как мочка человеческого уха может удерживать такой груз. Несмотря на то что Лайза разоделась по последней молодежной моде, нетрудно догадаться, что скоро она справит свой шестидесятилетний юбилей. Женщина настроена по-деловому, держится серьезно, без улыбок, но достаточно вежливо. Ровно настолько, насколько и полагается директору при найме на работу нового сотрудника. Она долго изучает мои анкету и заявление и наконец замечает:

— Миру, как никогда раньше, нужен английский язык. Наши ученики будут искать работу в сфере туризма, мелкого и крупного бизнеса, информационных технологий… Впрочем, куда бы они ни направились, везде им потребуется английский язык. Он правит миром. Думаю, не ошибусь, если назову английский языком следующего столетия.

— Забавно, — киваю я. — Видите ли, мне пришлось работать в Гонконге как раз в то время, когда его возвращали Китаю. Все только и говорили о том, что наступил конец великой империи, колониального режима и власти Запада. И тем не менее английский язык продолжает набирать силу, несмотря ни на что.

Губы директора тронула легкая, едва заметная улыбка.

— Ну, наши ученики не мечтают о том, чтобы когда-нибудь стать настоящими англичанами, мистер Бадд. Они не настолько амбициозны, чтобы стремиться к совершенству. Скорее, они мечтают превратиться в граждан мира, стать, так сказать, интернациональными личностями.

Вот оно что. Ну, меня это вполне устраивает. Когда я отправлялся в Гонконг, то думал, что стану кем-то большим, чем был до той поры. И поначалу мне это удавалось. Но не из-за ярких городских огней, а из-за той единственной и неповторимой женщины.

Роуз сумела полностью изменить меня. Превратила в того человека, которым мне всегда хотелось стать, и только благодаря ей Элфи Бадд представляет собой сегодняшнюю личность. Я даже начал понемногу писать, но вдруг все внезапно закончилось. Мое будущее исчезло.

Я не стал говорить Лайзе Смит о том, что преподавательская работа частенько изнуряла меня; не стал объяснять, что долго и мучительно пытался обучать английскому разодетых по последней моде дамочек на курсах «Двойной успех». Впрочем, ничуть не меньше я уставал и от необузданных мальчишек, которых мне довелось усмирять в школе фонда принцессы Дианы. Об этом я тоже умолчал.

Я вел себя исключительно прилично и только задал несколько необходимых вопросов о зарплате и условиях труда.

Но я уже решил, что мне очень хочется стать частичкой этого учебного заведения. Мне не терпится влиться в общество молодых людей, у которых еще все впереди — и исполнение мечтаний, и достижение цели. Я хочу жить и смеяться вместе с ними.

4

Джош выходит из лифта через минуту после того, как часы бьют шесть раз. Весь такой блондинистый и мускулистый, одетый с иголочки. Он тут же сражает наповал очутившуюся поблизости молоденькую секретаршу. Та млеет, онемев от подобной красотищи, а он, невозмутимый и сияющий, лишь улыбается ей, стараясь (насколько это возможно) выглядеть истым джентльменом. Джош выжидает еще несколько секунд, пока обалдевшая девушка не смешается с толпой спешащих домой клерков, и только потом подходит ко мне. Улыбка на его губах тут же растворяется и бесследно исчезает.

— Ты выглядишь просто отвратительно, — заявляет он. — Может, выпьем? Не желаешь ли промочить горло у «Матушки Мерфи»?

— А у них там найдется «Цинтао»?

— Нет, твоего вонючего «Цинтао» там не бывает. Это же ирландский кабак, Элфи. А в ирландских кабаках никогда не торговали китайским пивом. Господи, с тобой и оттянуться-то по-человечески проблематично. Нет, с тобой кайфа не словишь. Ведь если ты хоть раз попробуешь крэк, твоя толстая попа в тот же момент, наверное, крякнет. Так ведь, Элфи?

Джош остается моим лучшим другом. Хотя мне до сих пор кажется, что он меня недолюбливает. Иногда приходит в голову мысль, что он буквально ненавидит меня и проклинает тот день, когда я появился на свет. Если мы выходим с ним куда-нибудь вместе, большая часть вечера посвящается язвительным шуточкам и оскорблениям в мой адрес. Правда, сам Джош при этом не испытывает никаких укоров совести, так как считает свои нападки лишь конструктивной критикой, не более того.

Мы приближаемся к кабаку «Матушка Мерфи», и тут Джош сообщает мне о том, что я, оказывается, все эти годы лишь напрасно прожигал жизнь и влачил жалкое существование. Затем он добавляет, что, по его мнению, ни одна порядочная женщина не пожелает со мной связываться. Когда я рассказываю ему свои добрые вести, то есть в подробностях докладываю, как поступил на службу в Международную школу иностранных языков Черчилля, Джош лишь отмахивается. Ему не нравится эта затея. Впрочем, моя прежняя работа ему тоже не нравилась. Он не одобряет моего выбора.

И все же Джош — человек, которого я могу назвать своим добрым приятелем. С тех пор как вернулись из Гонконга, мы поддерживаем с ним дружеские отношения. Хотя, конечно, логично было бы предположить, что, очутившись на родине, мы с легкостью расстанемся друг с другом. Тем более что Джош делает себе блистательную карьеру в Сити, а я чаще всего брожу по китайскому кварталу. Ну и что у нас может быть общего? И все же мы стали ближе, чем когда-то в Гонконге.

Конечно, существует множество людей, которые знают меня дольше, да и относятся ко мне куда лучше. Это и мои товарищи по колледжу, и коллеги по школе фонда принцессы Дианы. Но только дело в том, что никого из них я не могу назвать своим настоящим другом.

Впрочем, в том нет их вины. Виноват, скорее, я сам. Так произошло, что я сам позволил им всем сначала отдалиться от себя, а потом и вовсе забыть о моем существовании. Я не перезваниваю, если кто-то пытается найти меня по телефону. Получив приглашение прийти в гости на праздничный обед, я всегда нахожу какую-нибудь идиотскую причину, чтобы отказаться. Короче говоря, я не прикладываю никаких усилий, чтобы сохранять нашу дружбу.

Все они отличные люди. Просто дело в том, что я сам не дорожу их теплым ко мне отношением. Скажем проще: мне они безразличны, а дружба, как известно, прохлады не терпит.

Правда, с некоторыми из своих старых товарищей я все же несколько раз встречался, вернувшись из Гонконга. Мы вместе пили кофе и более крепкие напитки, но каждый раз мне казалось, что мои попытки восстановить дружбу остаются напрасными. К тому же я почему-то всегда скучал в обществе своих прежних друзей. Единственной личностью, с кем бы мне хотелось поддерживать теплые отношения, был и остается Джош. Он выступает в роли последнего связующего звена с Гонконгом, напоминая о той прежней жизни, которую я без остатка делил с Роуз. И если бы я расстался с Джошем, то, наверное, распрощался бы навсегда и с Гонконгом. А мне этого совсем не хочется.

— Ты всегда был только туристом, — категорично заявляет Джош, как только мы устраиваемся в ирландском кабаке, где отдыхают англичане-бизнесмены в деловых костюмах. — Ты слишком близко к сердцу принимал все местное население, постоянно таращился на пейзажи и искренне восхищался ими — одним словом, относился к миру так, словно он представляет сплошной огромный Диснейленд. Кроме того, ты успел накупить массу никчемных безделушек, чтобы расставить у себя на каминной полке по возвращении домой. Вы с Роуз являлись всего лишь чудной парочкой туристов, путешествующих по свету.

Зачем Джошу понадобилось звонить мне и приглашать сюда на пару кружек пива? Неужели он не мог скоротать вечерок в компании таких же, как он сам, молодых и преуспевающих адвокатов? Все дело в том, что я для него являюсь тем же самым, чем и он для меня, — последним напоминанием о его собственном счастливом прошлом.

Сейчас Джош работает в Сити. Он хорошо зарабатывает, обзаводится нужными связями и постоянными клиентами, а скоро и сам станет полноправным партнером в частной юридической компании. Он говорит, что совсем не скучает по нашей жизни в Гонконге. Но я считаю, что ему очень не хватает того ощущения безграничных возможностей, которое охватывает всех экспатриантов. Только вдали от родины ты начинаешь сознавать, что жизнь полностью открылась для тебя, что ты наконец-то стал свободен и теперь можешь осуществить все свои давнишние мечты. Вернувшись домой, ты напрочь забываешь об этом. И внезапно понимаешь, что снова стал тем же человеком, которым, собственно, и был до отъезда в дальние края.

Мне кажется, что Джош считает себя обманутым. В Гонконге он был именно тем, кем всегда считал себя, — этаким светским львом, надменным и неотразимым, получившим образование в самых престижных учебных заведениях, где за год нужно выложить не менее 15 тысяч фунтов.

На самом деле все не так. В Лондоне его видят насквозь и понимают его истинную сущность.

В недавнем прошлом в семье Джоша действительно водились большие деньги. Его отец прилично получал, работая в страховой компании Ллойда. Поэтому первые десять лет своей жизни Джош не испытывал ни в чем нужды. Он посещал частную школу, брал уроки большого тенниса и жил в огромном особняке в пригороде Лондона. Но его отца внезапно хватил удар, и с того момента у Джоша все пошло наперекосяк.

В двенадцать лет его перевели в обычную общеобразовательную школу, где сверстники постоянно издевались над его слишком правильной речью. По мнению мальчишек-одноклассников, так мог разговаривать только принц Чарльз. Вскоре отец Джоша потерял работу, а сам он — собственное будущее. А ведь ни одна страховая компания мира не может вернуть вам ваше будущее. К тому времени как Джош превратился в подростка, у него оставались только собственное имя, хороший английский и талант производить благоприятное впечатление на незнакомых людей. В этом он преуспел. Да так, что не раз вводил в заблуждение даже меня, не говоря уже о посторонних.

Но есть в компании, где работает Джош, и те, кто действительно рос в богатых семьях, посещал Итон, Хэрроу и Вестминстер и о роскошной жизни знает не понаслышке. В таких семьях деньги не кончаются никогда, а отцы в сорок лет чувствуют себя великолепно. Эти джентльмены лишь молча улыбаются при виде Джоша. Их-то ему никогда не одурачить.

Как ни странно, но Джош пытается делать вид, будто то, что он имеет, — и свой диплом юриста, и скудно, но модно обставленную квартиру на верхнем этаже престижного дома, и новехонький «БМВ»-купе — досталось ему очень легко. Однако это далеко не правда. Я-то знаю, как ему пришлось попотеть, чтобы устроить свою жизнь. И это возмущает Джоша. Наверное, именно поэтому он постоянно подшучивает надо мной, используя каждый удобный случай. И все же между нами существует некая таинственная связь, которую не понять посторонним людям. И она будет существовать всегда.

— Гонконг… — задумчиво произносит Джош и тут же продолжает: — Как ты можешь тосковать по Гонконгу? Вспомни все эти свадьбы и похороны, которые проходят на непонятном для тебя языке. Или береговую линию, меняющуюся всякий раз, как ты на нее посмотришь. Или тебе нравилось, когда в кинотеатре посреди сеанса у всех начинают трезвонить мобильники? А может, ты получал удовольствие, тщательно разглядывая морепродукты, перед тем как их съесть, чтобы, упаси боже, не подцепить гепатит В? И никто вокруг не улыбается. Ну, кроме филиппинок, разумеется. Ты вспомни эту всеобщую одержимость, когда дело доходит до денег, секса или простого шопинга! Причем приоритеты расставляются именно в таком порядке. А уже потом следует вторая очередь: угроза тайфунов, местная поп-музыка и так далее. Кстати, о погоде. Ты, кажется, уже забыл, что там царит такая влажность, что на подошвах ботинок почти сразу прорастает мох. Зато кондиционеры в супермаркетах работают на славу — того и гляди, воспаление легких заработаешь. Нет, наверное, больше всего меня забавляло то, как люди выбрасывают свой хлам прямо из окон, не утруждая себя дойти до ближайшего мусорного контейнера. Помнишь, как красиво летел холодильник с восемнадцатого этажа?

— А ведь тебе самому всего этого не хватает.

Джош безнадежно кивает:

— Да уж… Особенно вспоминается мой первый сексуальный опыт в Гонконге. Умирать буду — не забуду.

Джош по-своему любит меня. Правда, всячески пытается скрыть свои чувства, но не всегда это у него получается. Иногда даже кажется, что он чуточку завидует мне. Да, я не сумел сделать столь блистательную карьеру, как он, не зарабатываю столько денег и не разъезжаю на шикарной тачке. Одним словом, я не достиг всего того, к чему стремится практически любой нормальный человек. Но зато надо мной не стоит строгий начальник со своими требованиями, я не обязан каждый день надевать костюм и галстук и мне не приходится ежедневно бороться за свое положение в обществе. Кроме того, я не стремлюсь занять выгодное место в частной адвокатской конторе. И у меня нечего отнять. По крайней мере, на сегодня.

И все же в наших отношениях с Джошем существуют и некоторые трения. Его враждебность и колкость не только маскировка искренних чувств. Мне кажется, что Джош до сих пор уверен в том, будто я украл у него Роуз. И произошло это как раз в тот момент, когда он сам был готов сделать решительный шаг.

Но лично я не верю, что кто-то может украсть у кого-то живого человека. Нет, люди не вещи, и мне не важно, что по этому поводу думает Джош. Люди намного сложнее. И занятнее.

Они ускользают от вас сами.


Когда мы доходим до того состояния, когда больше уже пить невозможно, мы выбираемся из кабака и идем пешком вдоль Сити-роуд, а потом по Аппер-стрит, выглядывая по дороге такси.

Так мы добредаем до границы Хайбери-Корнер, где роскошь и изобилие неожиданно уступают место бедным кварталам. Но такси до сих пор не найдено.

— Видимо, придется заказывать крохотную машину из частной компании, — вздыхаю я, приметив между рядами магазинов призывный свет желтого фонаря. — А я могу отсюда до дома и пешком пройтись.

— Сначала давай что-нибудь перекусим, — предлагает Джош. — Мне нужно срочно набить едой мой бедный желудок.

И хотя яркие неоновые рекламы ресторанов остались далеко позади, все же я знаю здесь пару местечек, где можно прилично поужинать. На одной стороне Холлоуэй-роуд расположено «Треви» — англо-итальянское кафе, а почти напротив него стоит «Бу-Сан» — один из старейших корейских ресторанов в городе. Но тут выясняется, что «Треви» по какой-то причине не работает, а в «Бу-Сане» нет свободных мест.

— А вон там что у них светится? — интересуется Джош, указывая куда-то вперед. — Похоже, какая-то помойная яма, но я так проголодался, что подойдет и такая дыра.

Он приметил крохотный китайский ресторанчик, затерявшийся между химчисткой и мясной лавкой, под названием «Шанхайский дракон». С виду он не слишком привлекателен: несколько окошек из дымчатого стекла, в которых выставлено меню, включающее в основном блюда навынос, и расклеены какие-то рекламы из местных газет и журналов. Над входом красуются китайские иероглифы. Скорее всего, это и есть название данной забегаловки. На двери крошечное объявление, гласящее: «Вход с собаками запрещен».

Тут же, на двери, можно разглядеть потертое изображение извивающегося золотистого дракона. Сразу становится понятно, что этот ресторанчик знавал лучшие дни. Тем не менее за дымчатыми стеклами окон и обветшалыми листками меню видны головы посетителей, перемещающихся по залу. Что ж, хороший знак: местечко не пустует. Мы дружно принимаем решение зайти.

Разумеется, никакой роскоши внутри «Шанхайского дракона» даже не предполагается. Здесь царит минимализм. Зал выстроен в форме буквы «Г», причем в длинной части расположены столики, а в короткую заходят те, кто покупает еду навынос. Правда, сейчас в зале осталось всего несколько воркующих влюбленных парочек, потягивающих кофе и лениво посасывающих мятное драже в шоколадной глазури. Зато в секции навынос царит оживление. Сюда стекается публика, вышедшая из пивнушек и собирающаяся, прикупив чего-нибудь съестного, разойтись по домам. Здесь тоже имеется несколько разномастных столиков и стульев, но все они сейчас заняты. Под потолком висит большой телевизор, по которому показывают какой-то фильм про принца Чарльза и Диану.

В углу за малюсеньким прилавком стоит пожилая китаянка. Она принимает заказы у посетителей и быстро записывает их китайскими иероглифами в свой блокнот. Перед ней стоит чашка зеленого чая.

За скрипучей старой дверью в дальнем конце зала находится кухня, откуда доносятся всевозможные соблазнительные ароматы: чеснока и молодых побегов зеленого лука, жареной говядины и готового соуса из черных бобов, а также вермишели и риса. Я поглядываю на Джоша, и мне кажется, что он полностью разделяет мои чувства. Судя по запахам, здесь кормят неплохо. Мы принимаемся изучать меню.

— Следующий! — приглашает пожилая женщина.

К стойке-прилавку вразвалочку подходит бритоголовый тип в шортах цвета хаки. Он одет по молодежной моде, хотя уже давно вышел из данной возрастной категории. Это сорокалетний скинхед, прибывший в Лондон на летний отдых. К сожалению, таких становится в округе все больше. Его брюхо напоминает бочонок. Вдобавок ко всему от него отвратительно воняет перегаром.

— Пакетик жареной картошки, — небрежно бросает он.

— Гарнир продается только с основным блюдом.

Лицо скинхеда мрачнеет.

— Слышь, ты, макака гребаная, давай мне пакет картошки, да поживей!

В ярких карих глазах женщины не отражается ни капли страха.

— У нас не ругаются! Гарнир продается только с основным блюдом. — Китаянка указала на листок с меню. — Вот здесь все написано. Если вы хотите жареную картошку, то должны заказать и какое-нибудь основное блюдо. И перестаньте безобразничать. Я не вчера родилась.

— Но мне не нужны ваши сраные вонючие блюда! — рычит скинхед.

— Не ругайтесь!

— Я не буду брать ваши гребаные блюда! — снова ревет буян.

— Гарнир продается только с основным блюдом, — терпеливо повторяет пожилая женщина и заглядывает через плечо скинхеда. — И не стоит винить меня во всех своих бедах, если вы встали сегодня не с той ноги. Следующий!

Посетители начинают волноваться. Очередь приходит в движение. Следующие клиенты — мы с Джошем. Я делаю шаг вперед и начинаю перечислять все то, что мы успели выбрать в меню. Но мужчина с бритой головой небрежно пихает меня в грудь своей мускулистой рукой, да так, что я невольно покачиваюсь, стараясь удержаться на месте.

— Послушай, ты, старая корова, сейчас же дай мне пакет картошки, я сказал! — не отступает наглец.

— Да кто ты вообще такой?! — возмущается Джош.

В этот момент матерый скинхед разворачивается и со всей силы врезается своим лбом в переносицу Джоша. Моего друга относит назад, при этом зал оглашает его пронзительный вопль боли и отчаяния. На его белой рубашке и дорогом шелковом галстуке, как в кино, тут же расплывается большое кровавое пятно.

— А ты подождешь немного, пока подойдет твоя очередь, сэ-э-э-р! — презрительно бросает скинхед.

Затем он хватает пожилую китаянку своей ручищей спереди за джемпер, собрав его в комок у самой шеи женщины. Теперь она кажется особенно маленькой и хрупкой. Впервые в ее глазах появляется испуг.

Я решительно кладу ладонь на плечо хулигана. Он поворачивается ко мне и быстро, но очень сильно трижды бьет меня по ребрам. Я хватаюсь за бок, понимая, что это мне уже вряд ли поможет. Этот негодяй наверняка занимался боксом или, по крайней мере, часто наблюдал за боями без правил по спутниковому телевидению. В моей голове звучат какие-то дикие звуки, что-то вроде «бац» или «шмяк». Да-да, именно так, я не шучу.

— Я не собираюсь жрать никакую заграничную лабуду, — морщится скинхед, и в его словах звучат и ярость, и нечто похожее на голос разума. — Мне не нужны ваши мерзкие кисло-сладкие соусы. Просто… продайте мне… обычной… жареной картошки!!!

— Гарнир продается только с основным блюдом! — чуть ли не визжит китаянка.

В этот момент дверь, ведущая в кухню, распахивается. От неожиданности скинхед невольно прижимает женщину к себе и замирает на месте.

В зале появляется повар в застиранном до дыр стареньком белом фартуке. Китайцу на вид лет шестьдесят. Голова его так же чисто выбрита, как у хулигана.

Некоторое время я пытаюсь сообразить, где раньше мог его видеть.

И тут до меня доходит. Это же и есть тот самый старик, который в парке исполнял что-то наподобие замедленного танца. Тот самый, который говорил мне насчет правильного дыхания тайчи.

Хулиган отпускает женщину, а старик начинает медленно приближаться к противнику. Мужчины пристально смотрят друг на друга. Скинхед готовится к схватке. Он приподнял руки, сжал кулаки. Однако старик ничего не предпринимает. Он просто разглядывает скинхеда.

Задира весь напрягся, его душит ярость. Он оцепенел, будто съежился от гнева. А старик, напротив, удивительно спокоен. Мышцы его расслаблены, руки свободно свисают по бокам туловища. Совершенно ясно, что он ничуть не боится врага, заметно превосходящего его по силе и по размерам. Пожилая китаянка что-то объясняет повару на кантонском диалекте. Она резко выкрикивает какие-то слова, указывая при этом на скинхеда.

— Гарнир продается только с основным блюдом, — тихо, но очень отчетливо произносит старик.

И более никаких слов, никаких объяснений.

Мужчины снова принимаются сверлить друг друга взглядами. Скинхед не выдерживает и, отвернувшись, презрительно хохочет. Затем, пробормотав что-то невнятное в адрес китайцев и их стряпни, он покидает зал «Шанхайского дракона», громко хлопнув за собой дверью. Мы все с удивлением смотрим на старика и не понимаем, что же только что произошло у нас на глазах.

Снова открывается дверь, из кухни выходит уже более молодой китаец, немного потолще и поприземистее повара. В руках он несет большой полиэтиленовый пакет со стопкой серебристых контейнеров. Китаец смотрит на меня, потом на Джоша — и у него тут же отвисает челюсть.

Я готов выть от боли.

Джош опускается на стул, запрокинув голову назад, лицо его почти полностью закрывает окровавленный носовой платок.

Пожилая женщина произносит еще что-то на кантонском диалекте, но уже более спокойным голосом. Старик впервые поворачивается в нашу сторону.

— Пойдемте со мной, — приглашает он.


Старик проводит нас в боковую дверь, ту, что рядом с кухонной, откуда слышится звон посуды и стелется пар. Мы поднимаемся по лестнице наверх и вскоре оказываемся в одной из жилых комнат изолированной квартиры. Здесь собралось много китайцев — и взрослых и детей. Все они увлеченно смотрят кино про Чарльза и Диану.

Они лишь на секунду отрывают от экрана свои любопытные темные глаза, чтобы взглянуть на нас, а старик уже ведет нас в крошечную ванную комнату, где осматривает наши ранения, ощупывая меня и Джоша холодными опытными руками. Бок у меня уже раздулся и посинел, но старик утверждает, что все ребра целы. А вот у Джоша дела хуже: его нос сдвинулся в сторону.

— Нос сломан, — дает заключение старик. — Нужно ехать в больницу. Но сперва верни его на место.

— Вернуть его на место? — удивляется Джош. — Вы, наверное, имеете в виду мой нос?

— Да, его нужно немедленно вправить, — кивает старик, — и тогда докторам будет легче. Уже там, в больнице.

Постанывая и охая от боли, Джош постепенно возвращает свой бедный нос в первоначальное положение.

В этот момент в ванной появляется пожилая китаянка. Она возмущена поведением скинхеда и начинает изливать свои эмоции сразу на китайском и английском языках.

— А что они вообще умеют? — сердится китаянка. — Только и делают, что пьют свое пиво. И еще дерутся. И ругаются без конца. Вот и все, пожалуй. Эти англичане. Ради бога! Я уже на пределе. А они едят свинину. И еще картошку. И постоянно ругаются.

— Не все англичане, — поправляет ее старик.

Пожилая женщина в смущении смотрит на нас.

— Я говорю про плохих, невоспитанных англичан, супруг, — бормочет она и тут же ласково улыбается нам. — Не желаете ли выпить по чашечке чая? Английского чая?..


Ее зовут Джойс, а его Джордж. Их фамилия Чан. Он мало говорит, зато она болтает без умолку. Словно в ней сидит некая природная сила, выплескивающая наружу все идиомы, которые только вспоминает ее мозг. Некоторые бывают очень кстати, другие не к месту. Впрочем, это даже добавляет речи китаянки особое очарование.

— Ну просто какая-то буря в стакане. Он посчитал, что ему сам черт не брат. А сам как перепуганный заяц — сразу в кусты. А мне хоть бы хны! Я и глазом не моргнула… хотя глаза-то как раз у страха велики…

Джойс и Джордж. Именно такие имена любят присваивать себе кантонцы — имена чужих королей и их незамужних тетушек. Эти имена исчезли из Англии десятилетия назад, так что есть угроза их внезапного возвращения. Того и гляди они снова войдут в моду.

Джордж старательно возвращает нас к жизни. Он аккуратно втирает мне в бок тигровую мазь и стирает следы крови с лица Джоша. Затем Джойс, не переставая щебетать, угощает нас в гостиной чаем с печеньем.

В комнате расположилось все семейство Чан. Тут и сами Джордж и Джойс, их сын Гарольд — тот самый полный китаец, которого мы уже видели внизу, — и его жена Дорис, молодая женщина в очках, которая избегает наших взглядов. (Вот, кстати, еще пример имен, которые так нравятся кантонцам.) Кроме взрослых в комнате присутствуют двое детей Гарольда и Дорис — мальчик лет пяти и девочка чуть постарше. Детей нам не представляют, хотя все только и делают, что возятся с ними. Джордж посадил девочку себе на колени, а Джойс без конца тискает мальчика, пока мы пьем чай: они — зеленый, мы с Джошем — черный, — и все вместе смотрим кино про Чарльза и Диану.

Тишину нарушает голос Джойс.

— А с вами что случилось? — неожиданно вопрошает китаянка, мысленно оценивая меня и попивая зеленый чай. — Вы что, язык проглотили?

Странная старушка. И все же этот дом, полный кантонцев, кажется мне почему-то знакомым. Может, оттого, что здесь все привыкли дружно смотреть телевизор? Или мне нравится, как одно поколение мирно уживается с другим? Или просто приятно сидеть на стареньком потертом диванчике в этой милой компании и поглощать вкусное печенье, неспешно запивая его чаем?

Есть здесь что-то, что вызывает в памяти давно ушедшие дни, дни моего детства, когда я тоже был членом счастливой семьи. Но со временем получилось так, что я почему-то отдалился от нее.

5

Больше всего мне нравится преподавать в Международной школе иностранных языков Черчилля потому, что мои ученики уже не дети. Это молодые мужчины и женщины, большинству из которых около двадцати лет. Правда, встречаются и великовозрастные экземпляры, но их значительно меньше. Это неудачники, которые прибыли в Лондон после, скажем, распавшегося брака в Сеуле, или те, кому пришлось долгие годы служить клерком в Токио. Есть тут и такие, кто не мог получить визу в британском посольстве в Пекине, Лагосе или Варшаве лишь из-за недоброжелательности какого-нибудь подлого чиновника.

Мне нравятся их оптимизм и молодость. И еще то, что в их жизни постоянно случаются всевозможные перемены. Это отчаянные головы. Ведь им хватило сил проехать полмира только для того, чтобы попытаться освоить иностранный язык.

Но почему-то они меня недолюбливают. Иногда опаздывают. Иногда и вовсе не показываются на занятиях. А если и появляются на уроке, то начинают без конца зевать, потягиваться и другими способами бороться со сном.

И вот я срываюсь. Это происходит в тот момент, когда юноша-китаец по имени Цзэн проигрывает ежедневную героическую битву и его голова падает на парту. Это случается в середине моей увлекательной лекции по поводу правильного употребления глагола настоящего завершенного времени.

— Что с вами происходит, ребята? — нахмурив брови, вопрошаю я. — Вы не посещаете и половины моих занятий. А когда приходите в класс, то пребываете в таком состоянии, будто кто-то вас умышленно накачал снотворным. Вот посмотрите хотя бы на этого парнишку. Он отрубился, и ему, похоже, уже ничего не нужно. Неужели мои уроки наводят на вас такую безысходную тоску? Ну-ка, высказывайтесь. Мне важно знать правду.

Они ошеломленно смотрят на меня, словно не понимая, что происходит вокруг. Кое-кто начинает судорожно протирать глаза. В классе тем временем раздается мерное похрапывание Цзэна.

— Что вы! Нам очень даже интересно! — восклицает девушка-японка с первой парты. Она принадлежит к новому поколению: у нее крашеные белые волосы, толстый слой макияжа на лице и сапоги на платформе. Она напоминает участницу популярной современной рок-группы. — Нам нравятся ваши уроки. — Девушка оглядывает аудиторию в надежде найти поддержку у товарищей. Кое-кто согласно кивает. — Настоящее завершенное? Настоящее длительно-завершенное? — Она улыбается, и я тут же вспоминаю, что ее зовут Йуми. — Это очень увлекательно. — В подтверждение своих слов она энергично кивает головой.

— Тогда почему вы не слушаете меня? Почему вот этот юноша умудрился заснуть прямо на уроке? По чему все такие вялые и апатичные, что мне кажется, еще немного — и у вас начнется повальная спячка?

— Ну что вы! — не выдерживает высокий тощий поляк Витольд, мужчина моего возраста. Десять лет ушло на то, чтобы в британском посольстве в Варшаве отыскали его документы и позволили приехать сюда. — Цзэн всегда очень… как это лучше сказать… бодрый и жизнерадостный, что ли…

— Просто ему приходится работать по ночам. Каждую ночь, — уточняет симпатичный паренек из Пакистана, сидящий на одной парте с Цзэном. Его зовут Имран. Он пытается разбудить товарища, незаметно подталкивая его локтем. — Проснись! С тобой учитель разговаривает!

Цзэн начинает недовольно ворчать, открывает глаза и обводит всех присутствующих непонимающим взглядом. Он никак не может сообразить, где находится и что творится вокруг него.

— Ты ведь ходишь на работу, да, Цзэн? — обращается к китайцу Йуми.

Тот кивает:

— Да. Я работаю в «Изысканной кухне Теннесси генерала Ли». Той, что расположена на Лейчестер-стрит. Там всегда много народу. Очень бойкое место.

— Это не может служить для вас оправданием, — сержусь я. — Я ничего не имею против того, что вы трудитесь где-то неполный рабочий день. Но на моих уроках вы не должны засыпать. Это неприлично.

— Не такой уж он и «неполный», — печально качает головой Цзэн. — Я работаю до трех часов ночи. «Не желаете ли жареной картошки вот с этим блюдом? А что вы будете пить? Может, вы хотите попробовать наше дежурное блюдо “Хэппи мил для генерала”? Туалеты только для посетителей». — Он отчаянно трясет головой, словно пытаясь отогнать неприятные воспоминания. — И вот так каждый день.

— Тебя никто не винит за то, что ты работаешь, — поддерживает товарища Имран. — Лондон — очень дорогой город, поэтому приходится вкалывать и днем и ночью. Мы все так работаем.

— А я нигде не работаю, — хвастливо заявляет молодая француженка Ванесса. В школе Черчилля всего двое французов. Она презрительно морщит носик. — Но всем остальным, как мне кажется, действительно приходится из кожи вон лезть.

— Лично я работаю в стейк-баре «Пампасы», — словно в подтверждение ее слов высказывается Витольд. — Жуткое место. Одни пьянчужки. И почему-то все называют меня «латиносом». Говорят, я чем-то похож на аргентинца. «А вы там у себя все время воюете? Руки прочь от Фолклендов! Эй, приятель, а там у себя на родине ты баранов трахаешь? Только не вздумай лапать своими грязными ручищами наших британских овечек». Я поначалу отвечал, дескать, я поляк, ничего про вашу войну не знаю, но они только усмехались и грозились набить мне морду, какой бы национальности я ни оказался на самом деле.

— Очень по-английски, — рассмеялась Ванесса. — Они умеют только ругаться, драться да поедать всякую дрянь. Вот что значит для англичанина провести хороший вечер.

— А я работаю в ресторане «Фанки суши», — продолжает тему японец по имени Джен. Он очень скромный и никогда ничего о себе не рассказывал до этой минуты. — Вам не знакомо это местечко? В самом деле? Ну, оно еще славится тем, что там… — И он что-то быстро объясняет Йуми по-японски.

— А, понятно, ресторан-конвейер, — понимающе кивает девушка и для большей ясности очерчивает рукой в воздухе несколько кругов. — Там блюда все время движутся по кругу.

— Да-да, ресторан-конвейер, — подхватывает Джен. — В Японии такие заведения считаются ресторанами низшего класса. Там все очень дешево, а посещают их только рабочие. Или водители грузовиков и тому подобный народ. Потому что суши не может оставаться свежим, если все время будет кататься в зале по кругу. Оно начинает подсыхать и теряет свой аромат и вкус. Но здесь, кажется, такие рестораны стали очень модными. У нас всегда полно посетителей. А на кухне работы — как это говорится? — невпроворот.

— Нам всем приходится вкалывать, — подхватила Йуми. — Я тоже работаю в баре. Он называется «Майкл Коллинз».

— Это ирландский пивной бар, — добавляет Цзэн. — Там очень уютно. Там подают «Гиннес» и «Коррз». Я люблю оттягиваться в ирландских пивных барах.

Йуми неопределенно пожимает плечами:

— Нам нужно работать, потому что в Лондоне все очень дорого, все стоит больших денег. Тут даже еще хуже, чем в Токио. И с работы мы все возвращаемся усталыми. Ну, кроме Ванессы, конечно.

— Меня утомляет мой бойфренд, — усмехается француженка.

— Но мы все очень любим ваши уроки, — убедительно произносит Йуми. Она улыбается, и я понимаю, насколько девушка симпатична, даже несмотря на свою боевую раскраску. — В общем, как говорится, тут нет ничего личного. Мы не настроены против вас, ничего такого не подумайте. — Она опускает глаза, несколько секунд разглядывает парту, потом снова смотрит на меня.

На этот раз мне самому приходится отвести взгляд в сторону.


Я захожу в дом и обнаруживаю, что на кухне громко рыдает Лена.

Впрочем, это не должно бы меня удивлять. Тем не менее я буквально шокирован. С тех пор как «Апельсины к Рождеству» вышли в свет и возымели громадный успех, а мои родители переехали в большой роскошный дом, мне не раз приходилось наблюдать плачущих на кухне и сменяющих друг друга домработниц. Была у нас одна милая девушка с Сардинии, тосковавшая по маминым пирогам. Жила красавица из Финляндии, которая так и не смогла перенести разлуки со своим парнем. Еще помню немку. Этой пришлось расстаться с нами по той простой причине, что она так и не научилась вставать с постели раньше полудня.

Мои родители хорошо относились ко всей прислуге. И мать, и отец выросли в семьях, где никто не ожидал помощи со стороны, поэтому они были весьма дружелюбно настроены к нашим домработницам. Родители чуть ли не извинялись перед ними за то, что вынуждены пользоваться их трудом. И все же каждая девушка находила свою причину, чтобы от души поплакать на кухне над баночкой низкокалорийного йогурта.

Мне поначалу казалось, что Лена отличается от всех предыдущих девиц. Было в ней нечто такое, чем обладает каждая истинная красавица. Сознание собственной прелести сквозило во всех ее движениях и манере поведения. Люди, обладающие средненькой внешностью, или те, кого можно назвать просто симпатичными (как, например, я сам), считают красоту чем-то вроде волшебного щита. Кажется, что жизнь никогда не сможет нанести удар человеку, имеющему подобную защиту.

Но оказывается, мы преувеличиваем значение красоты и ее влияние на жизнь и судьбу человека. Вот, к примеру, посмотрите на Лену. Ну много ли хорошего доставила ей ее красота? Несчастная девушка вся в слезах.

Увидев меня, Лена смущается и начинает вытирать щеки краешком кухонного полотенца. Я тоже чувствую себя не в своей тарелке, особенно после своего дурацкого вопроса:

— Лена, с тобой все в порядке? Все нормально?

— Да, конечно, — тут же лжет она и вытирает тыльной стороной ладони свой миленький аккуратненький носик.

— Может, хочешь выпить кофе или еще чего-нибудь?

Она удивленно смотрит на меня:

— Да, пожалуй, я выпью стакан молока. Там, в холодильнике, есть один пакет обезжиренного. Спасибо.

Я приношу Лене молоко и сажусь напротив. Нас разделяет кухонный стол. Мне не хочется подходить к ней слишком близко. Когда я сталкиваюсь с подобной красотой, мне всегда кажется, что я должен соблюдать определенную дистанцию. Даже при таких экстремальных обстоятельствах.

Я наблюдаю за тем, как она понемножку, словно крохотная птичка, делает один глоток за другим. Ее красивые голубые глаза опухли от слез, лицо раскраснелось. Видимо, девушке пришлось пережить целую бурю эмоций. Пряди белокурых волос намокли от избытка влаги. Лена нервно теребит в руке краешек кухонного полотенца.

— Что случилось? — спрашиваю я, хотя ответ, как мне кажется, ясен.

Домработница в наши дни не будет проливать слезы лишь потому, что очень тоскует без маминого яблочного пирога. Тут явно замешан мужчина.

Некоторое время Лена сидит неподвижно. Затем переводит взгляд на потолок. Внезапно ее губы и подбородок начинают трястись, а глаза вновь наполняются слезами.

— Я хочу, чтобы меня любили вечно. Чтобы любовь никогда не кончалась, — тихо произносит она.

Мне становится одновременно грустно и немного боязно за эту девушку. «Вечно»? С вечностью в последнее время возникает одна проблема: она становится все короче и короче. Вот в чем загвоздка. Не успеешь и глазом моргнуть, как вечность закончится.


На следующий день мама выжидает, пока отец отправится в тренажерный зал, и только после этого сообщает мне, что было бы неплохо устроить праздник по случаю его дня рождения.

Мама улыбается. Она очень довольна своей идеей и даже не слушает меня, когда я пытаюсь отговорить ее от этой затеи.

— Он ненавидит всяческие вечеринки и торжества, — напоминаю я. — И в особенности дни рождения. Тем более свой собственный.

— Но ему исполняется пятьдесят восемь лет, — не отступает мама, как будто данный факт коренным образом меняет дело. — И у твоего папули очень много друзей.

При общении с мамой у меня частенько возникает ощущение, что мы ведем совершенно независимый друг от друга разговор. Я говорю, что отцу не нравится, когда кто-то упоминает о его возрасте. Она же заявляет, что ему исполняется пятьдесят восемь и у него полным-полно друзей. В результате я чувствую себя неловко и начинаю думать, что упустил в нашей беседе что-то очень важное.

— Мам, ну при чем тут пятьдесят восемь лет? — вздыхаю я. — Неужели ты думаешь, что он хочет, чтобы ему лишний раз напоминали об этом? И кстати, кто они такие — его друзья?

— Ну, разве ты сам не знаешь? Журналисты, вместе с которыми он работал в газете. Потом его знакомые, связанные со спортом. И конечно, все те, кто помогал ему издать книгу.

— Но среди них нет настоящих друзей, мам. Это просто его знакомые. Кстати, большинство из них отец попросту недолюбливает.

Но она не слушает меня. Она уже приняла решение и теперь приступает к осуществлению своей затеи. Мама надела свою рабочую форму — полосатое платье из какого-то искусственного материала с короткими рукавами и пришитым спереди фальшивым фартуком. Чуть позже она уберет волосы в пучок. Кстати, они у нее до сих пор блестящие и темные, хотя я подозреваю, что уже несколько лет она подкрашивает их. Последний штрих — маленькая белая шапочка из легкой ткани на голову — и мама готова отправиться на работу.

Моя мама трудится в столовой местной школы. Нет, это не та школа, где в свое время работал я. Она трудится в средней школе имени Нельсона Манделы, порядки и нравы в которой, пожалуй, еще круче. «Девчонки — такое же хулиганье, как и мальчишки, а то и почище будут, — любит говорить моя мама. — Просто беда какая-то!» Но тем не менее не бросает свою «маленькую работу», как она ее называет, даже сейчас, когда семейный бюджет значительно пополнился за счет поступлений от продажи папиной книги. Вот, собственно, почему в нашем доме и появилась прислуга. Потому что моя мама ни за что не оставит свою «маленькую работу».

Моя мама обожает школу Нельсона Манделы. Причем совершенно искренне. Ей нравится перебрасываться шутками с другими женщинами, работающими на кухне. Она любит по утрам выходить из дома с чувством, что начинается полный смысла трудовой день. Но больше всего в своей работе мама любит детей.

Это я назвал их «детьми», хотя многие уже переросли своих родителей и говорят нормальным баритоном. Что касается их моральных устоев, то они родную бабушку продадут за щепотку «травки». По крайней мере, так считаю я сам. А вот моя мама полагает, что плохих детей просто не существует.

Она обращается к ним «мои деточки» и обожает их, несмотря ни на что. Они отчаянно дерутся и грязно ругаются. Наверное, их вовсе не стоит так обожать. Но мама упорно продолжает называть их «мои деточки».

Правда, когда они выстраиваются в очередь за котлетами и картошкой, она не позволяет им дерзить. В школьной столовой мама не допускает грубых выражений. Она даже запрещает им задираться между собой (хотя в другое время считает, что уж пусть лучше сами передерутся, чем обидят несчастных учителей с их грошовой зарплатой).

Моя мама славится смелым и решительным характером. Она может, например, при помощи своей поварешки (или как там правильно называется этот огромный половник, которым размешивают жидкую овсянку?) разогнать дерущихся на школьной площадке мальчишек. Сколько раз я укорял ее за подобное безумие. Ведь это опасно — ее могут покалечить, не желая того. Но она меня не слушает. Моя мама невысокая, очень серьезная женщина. И очень упрямая.

Она работает в школе Нельсона Манделы уже почти двадцать лет. А это означает, что существуют мужчины и женщины средних лет, которые помнят ее до сих пор. Когда мы идем по улице, к нам иногда подходит какой-нибудь толстяк с пивным животиком, который обращается к ней: «Здравствуйте, миссис Бадд, вы меня помните?»

— Он тоже когда-то был среди моих деточек, — поясняет в таких случаях мама.

Я не понимаю, как она может относиться к ним с такой нежностью. Видимо, потому, что в ее душе хранятся неиссякаемые запасы любви. Просто она способна любить гораздо больше и сильнее, чем это требуется нам с отцом.

Пока я рос, матери пришлось пережить несколько выкидышей. Правда, об этом мы никогда не говорили. Однако я хорошо помню, как тяжело переживала эти печальные события моя семья.

Не знаю конкретно, сколько раз это происходило, но уж точно больше одного. Помню, что в детстве нередко слышал о том, что у меня скоро появится маленький братишка или сестренка. Причем узнавал я об этом не от родителей. После первого выкидыша они стали осторожными. Зато тетушки и соседки, увидев меня, загадочно улыбались и заводили туманные разговоры о том, что в скором времени в нашей семье появится некто, за кем я буду ухаживать.

Тогда я ничего не понимал. Я не мог разгадать их таинственных взглядов и намеков и не мог себе представить, в каком состоянии должен находиться человек, чтобы за ним приходилось постоянно ухаживать. Нет, мой детский ум не мог этого постичь.

Уже позже, когда я увидел, как мать безутешно плачет на ступеньках нашего маленького домика, где я вырос, да еще без всякой видимой причины, я начал кое о чем догадываться. Особенно после того, как заметил, что мой отец пытается ее утешить. Примерно в то же время загадочные намеки соседок внезапно прекратились. Нет, у меня не появится ни братик, ни сестричка. Мои родители больше не смогут иметь детей. Никогда.

Я иногда раздумывал над тем, куда подевались мои нерожденные братики и сестрички. Может, они сейчас находятся на небесах? Я старался мысленно представить их себе, но мне они никогда не виделись реальными детьми. Нет, они совсем не походили на моих одноклассников или на братьев и сестер моих приятелей.

Эти нерожденные дети представляли собой, скорее, некую идею, несбыточное желание, о котором сначала долго думали, а потом отложили в сторонку. Но я хорошо запомнил, как рыдала мама на ступеньках лестницы, как разрывалось от боли и горя ее сердце. Я помню, что она плакала так, будто эти нерожденные дети были такими же реальными, как я сам.

Она очень любила меня. И моего отца. Это ей здорово удавалось. Когда для нас наступали трудные времена — отец писал свою книгу и работал полный рабочий день, я потерял Роуз, — мама всегда утешала и успокаивала нас.

И не важно, сколько любви она отдавала нам с отцом, я всегда чувствовал, что потенциал ее нежности огромен. Нет, я не хочу сказать, что именно по этой причине мама работала в столовой школы Нельсона Манделы. Но из-за неиссякаемого источника любви, который бьет в ее сердце, она и смогла относиться ко всем отвратительным и жутким детишкам этой школы с истинной нежностью и проявлять о них столь искреннюю заботу…

— Мы устроим ему настоящий день рождения, — решительно произносит мама, надевая пальто. — Только ничего не рассказывай бабушке. И Лене тоже. И разумеется, ему самому.

— Ну, я даже не знаю, мам…

— Такой праздник обязательно пойдет ему на пользу, — уверенно говорит она, и на секунду передо мной предстает отважная женщина, которая в свои пятьдесят четыре года еще способна усмирять на школьной площадке разбуянившихся подростков-хулиганов.


У моего старика, видимо, работа идет плохо.

Когда дела отца шли на лад, дверь в его кабинет была закрыта, а из его стереосистемы доносилась громкая музыка. Причем всегда одна и та же — музыка его школьных времен, полная одновременно и глубокой меланхолии, и необузданной энергии. Именно это слушала молодежь Америки тридцать лет назад.

Если работа у отца шла гладко, он заводил любовные песни того времени, когда ему самому было двадцать с небольшим. Он любил слушать «Фор Топс», Дайану Росс и «Сьюпримс», «Темптейшнс», Смоки Робинсона, «Мираклз» и Стиви Уандера. Но теперь что-то у него там застопорилось, а может, работа и вовсе встала, поскольку из комнаты не доносится ни звука. Полная тишина.

Иногда у меня появляется возможность посмотреть на то, как отец сидит за своим столом с включенным компьютером и пачкой писем. Читатели продолжают писать автору о том, как им понравились «Апельсины к Рождеству», как они смеялись и плакали над книгой, которая напомнила им историю собственных семей. Казалось бы, что письма, которые отцу передает издатель, должны вдохновить его на новые творческие подвиги. Но нет, почему-то от них он начинает еще больше испытывать тяжесть бремени, которое лежит на его плечах, и ему становится еще труднее писать свою следующую книгу.

В последние дни отец почти не бывает дома. По утрам он отправляется в тренажерный зал, где накачивает грудные мышцы, тренирует брюшной пресс и укрепляет тонус ягодиц до тех пор, пока пот не начинает заливать ему глаза. По вечерам он вынужден присутствовать на всевозможных званых обедах, ужинах и презентациях, устраиваемых по поводу круглых дат, получения наград и званий, выхода в свет книг и так далее. Его часто можно видеть в компании деятелей радио и телевидения. Таким образом, только дневное время становится для него проблемой. Он долго пялится на экран компьютера, а диски с песнями Смоки Робинсона, Дайаны Росс и Стиви Уандера по-прежнему томятся в своих футлярах. Потом компьютер выключается, и отец отправляется в Уэст-Энд.

Подобным образом мой папа проводит день за днем. Он посещает книжные магазины на Ковент-гарден, Черинг-Кросс-роуд и Оксфорд-стрит, где подписывает большое количество экземпляров «Апельсинов к Рождеству». Так книга лучше продается, поэтому владельцы книжных лавок всегда рады видеть отца, хотя он появляется без приглашения и, как правило, именно тогда, когда они заняты более важными делами. Тогда кто-нибудь из младшего персонала выдает ему стопку книг, и, усевшись за столик с чашечкой кофе, отец принимается за работу.

Я как-то раз видел его в магазине, где продаются пластинки, журналы и дорогие сорта кофе. Это новый тип магазинов, и книги тут являются лишь одним из товаров. Отец не заметил меня, да и я не стал подходить к нему. Мне показалось нечестным вторгаться в его личное горе. Он показался мне одиноким и всеми забытым.

Возможно, у отца есть и другие занятия в Уэст-Энде. Но лично мне врезался в память именно такой его образ, который никак не выходит у меня из головы. Отец сидит в углу заполненного посетителями книжного магазина, проводя час за часом в полном одиночестве и подписывая одну книгу за другой, а рядом с ним стынет чашечка кофе с молоком.

_____

В пятницу вечером ученики приглашают меня сходить вместе с ними в паб.

Поначалу я пытаюсь отвертеться от приглашения, заявляю, что практически не пью и вообще редко посещаю подобные заведения. Но мои подопечные, похоже, обижены, разочарованы, да и не слишком-то верят мне.

Что это за англичанин, который не посещает пабы? Видимо, с этим парнем что-то не так.

Тогда я соглашаюсь пойти с ними по-быстренькому выпить кружечку пива. Причем только одну, не больше. Они рады, потому что у них тоже нет времени подолгу рассиживаться, ведь каждого ждет работа. Кто-то отправится в бар, кто-то в ресторан или в закусочную. Одним словом, нужно зарабатывать на пропитание и жилье.

Их любимое питейное заведение — ирландский пивной бар под названием «Эймон де Валера». Хотя еще нет и шести вечера, здесь уже собралось достаточное количество молодых мужчин и женщин со всего света. Есть и местные любители пива и других прохладительных напитков, лихо опрокидывающие кружки с «Гиннесом» и стаканчики с кока-колой.

— Это ирландский бар, — поясняет Цзэн. — Тут очень дружелюбная атмосфера.

Мы выбираем уголок и сдвигаем вместе два столика. Мои ученики начинают доставать деньги, но я объявляю, что сегодня угощаю я. Мне просто захотелось побаловать их. Вкусы моих подопечных расходятся: кто-то выбирает крепкий портер, а кто-то — кока-колу.

Нас пятеро: я, Цзэн, Витольд, Джен и Аструд, молодая женщина с Кубы, вышедшая замуж за англичанина. Правда, Йуми и Имран уже находятся в баре. Они о чем-то беседуют у стойки и, завидев нашу компанию, тут же присоединяются к нам. Вскоре в баре возникает Ванесса со второй девушкой-француженкой, посещающей курсы Черчилля. За ними подтягивается какой-то чернокожий юноша со множеством косичек на голове, а потом молодежь начинает то подсаживаться к нам, то покидать наше шумное общество. Первой уходит Аструд, поблагодарив меня за бокал кока-колы. Ей нужно встретить мужа с работы. А мне уже становится трудно определить, где начинается, а где заканчивается наша вечеринка.

Наша маленькая группа удивительно трогательно демонстрирует преимущества демократии в современном обществе. И не только потому, что мои ученики съехались в Лондон со всего света. Дело в том, что невозможно себе представить, как могли бы дружить эти люди или даже просто скоротать вместе вечерок, если бы остались жить у себя на родине. Виту около сорока лет, а Йуми нет и двадцати. У Вита постоянно не хватает денег, он считает каждый пенс и при первой возможности отсылает деньги домой, своей семье, а у Ванессы, похоже, имеется какой-то свой персональный источник доходов. Во всяком случае, одевается она от Тиффани и Картье, о чем свидетельствуют ее многочисленные фирменные пакеты. Кроме этих интересных людей, есть еще Имран, симпатичный юноша в костюме от Армани, и Цзэн, надевший разные носки и самостоятельно починивший себе очки с помощью липкой ленты. У них нет ничего общего, кроме того, что все они учатся в школе иностранных языков Черчилля. Однако учеба сблизила и связала их вместе, и теперь я чувствую себя так, как уже не чувствовал довольно длительное время. Мне хорошо.

Мы делаем второй заказ. Мои ученики перебивают друг друга, делая ошибки в английском языке. В баре гремит музыка, и певец настойчиво спрашивает кого-то, что нужно человеку для счастья. Рядом со мной сидит Цзэн. Я вовремя успеваю выхватить у него кружку с пивом, в которую он, кажется, вцепился изо всех сил, и он тут же засыпает, склонив голову набок.

— Ну вот! Он везде умудряется заснуть, — недовольно ворчит Йуми.

— Ой! — восклицает Цзэн, тряся головой, чтобы побыстрее проснуться. Он виновато улыбается и пытается забрать у меня свое пиво. — Простите меня, простите. Прошлой ночью мне вообще не удалось поспать. Семья, у которой я снимаю комнату, очень громко ссорилась. Я теперь какой-то… трахающийся.

За столиком раздаются возгласы удивления и неодобрения. Кто-то невольно хихикнул.

— Не надо ругаться! — хмурится Йуми.

— Простите меня, — бормочет смущенный Цзэн, стараясь не встречаться со мной взглядом.

— Все в порядке, — успокаиваю я его. — Такие слова тоже являются частью языка, который вы все сейчас изучаете. Многие великие писатели использовали в своих сочинениях вульгарные просторечные слова и выражения. Кстати, это очень интересная тема. Что вы хотели нам сказать? Наверное, то, что вы очень устали?

Цзэн тяжело вздыхает:

— Да. Вчера мои хозяева очень сильно ругались. Напились и кричали друг на друга.

— Он снимает комнату в квартире, где люди сами ее снимают у кого-то еще, — поясняет Йуми. — Это противозаконно. И эти люди очень грубые и необразованные.

— Ну, не такие уж они и плохие, — вступается за своих хозяев Цзэн. — Но теперь я все равно какой-то… трахающий.

— Неправильно, — вступает в спор Вит. — Ты трахнутый.

— Нет, это означает, что он глупый и с большими причудами, — поясняю я.

— Тогда, может быть, он… затраханный? — высказывает очередное предположение Вит.

— Можно сказать и так, — киваю я. — А можно и проще: «Я затрахался».

Цзэн неуверенно смеется:

— Совершенно верно. Я и в самом деле здорово затрахался.

— Как много грубых слов в английском языке, — качает головой Вит. — А вот в немецком, например, полно слов, которые означают «вы». А в английском всего-навсего одно, зато полным-полно ругательств.

— Ну, не так уж и много, — заступаюсь я за родной язык. — Но только они имеют множество различных значений.

— Да-да, — подхватывает Джен. — Например, можно сказать: «Трахать я его хотел».

Йуми чуть не задохнулась от возмущения. Ванесса тихонько хихикнула. Вит пытается догадаться о скрытом смысле выражения, задумчиво потирая подбородок.

— Это означает полное безразличие говорящего к тому, к кому обращены эти слова, — победно произносит Джен.

— А еще есть хорошее слово «зае…ись», — предлагаю я.

— Значит, вы советуете кому-то почаще заниматься сексом? — пробует догадаться Йуми.

— Нет-нет, — отмахиваюсь я, чувствуя, что начинаю краснеть. — Это просто выражение удовольствия. Так говорят о чем-то таком, что вам очень понравилось.

— А у эскимосов есть целых пятьдесят разных слов, обозначающих снег, — продолжает Вит. — А у англичан, наверное, столько же для траханья.

— Есть и очень грубые выражения. Что значит, если я скажу: «е…анный в рот»?

За столом наступает неловкая тишина.

— Ничего страшного. Часто это просто выражение крайнего неодобрения.

— В рот? — переспрашивает Цзэн. — Такое часто показывают в желтых фильмах.

— Кстати, мы не называем порнографические фильмы «желтыми». Это чисто китайское выражение. У нас они «синие».

— Ну и ну!

— А вот в стейк-баре «Пампасы», где я работаю, — начинает вспоминать Вит, — очень много пьяных, которые постоянно ругаются.

— Ну и что? — пожимает плечами Ванесса. — Ты хочешь сказать, что только англичане ругаются?

— Как-то раз их не устроил счет, и они попросили позвать менеджера, — продолжает Вит. — При этом они обещали «испи…ить его к е…ене матери»! И несколько раз назвали его «му…аком е…аным»!

— Ну, это уже слишком, — заметил я.

— А что может означать выражение «оттрахать во все дыры»? — поинтересовался Джен, явно заинтригованный скрытым смыслом, таящимся в кажущихся на первый взгляд понятных выражениях. — Неужели тут имеется в виду секс… ну, как это сказать… между гомосексуалистами?

— Нет, ничего подобного. Это только означает, что кто-то кого-то очень сильно замучил. Например, преподаватель — ученика на экзамене. Вот видите, чем так замечателен английский язык? И вы выбрали для себя именно английский. В нем есть то, чего не хватает, скажем, китайскому, испанскому и даже французскому, — бесконечная гибкость.

— Но английский все равно очень странный язык, — не сдается Вит. — Вот что это за книга такая — тезаурус? Идеографический словарь. Но это не совсем обычный словарь, а, скорее, книга синонимов. У меня на родине такого нет.

— Да, книга уникальна, — соглашаюсь я. — Кстати, именно наличие массы синонимов способствует тому, что многие английские слова проникают в другие языки.

— Простите меня еще раз, — снова заговорил Цзэн. — Но мне нужно срочно съе…аться.

— Он хочет нас покинуть! — торжествующе заявляет Джен. — Ему пора отправляться в свой ресторан — «Изысканную кухню генерала Ли».

— Ему нужно срочно съе…аться, — четко проговаривает Вит, словно профессор фонетики, столкнувшийся с каким-то очень интересным явлением в языке. — Иначе на работе эти му…аки сами оттрахают его во все дыры.

— Или «во все дыхательные и пихательные», — добавляю я, доказывая на примере гибкость и безграничные возможности родного языка.

Через некоторое время уходят и другие мои ученики. Джен отправляется в закусочную, где суши подаются на конвейере. Вит пойдет отрабатывать смену в свой грязный ресторанчик, куда заходят лишь сквернословящие пьяницы. И только Ванесса поедет домой к роскошному юноше-англичанину, который положил на нее глаз и уже пригласил потанцевать.

Вскоре мы остаемся в баре вдвоем с Йуми. Я уже не могу произнести ни слова. Сказывается влияние двух выпитых пинт «Гиннеса», а еще на меня очень действуют ее сияющие карие глаза.

— Вы мне нравитесь, вы очень милый, — говорит она.

Вот уж, что называется, действительно «зае…ись»!

6

Моя бабушка рассказывает какой-то важной шишке из Би-би-си, что ей уже восемьдесят семь лет, но она еще не имеет ни одного искусственного зуба. Мама выглядит замечательно в длинном вечернем красном платье. Она собрала волосы в пучок и кажется абсолютно счастливой. Она постоянно улыбается, проходит между рядами гостей, чтобы убедиться, что каждый из них чувствует себя великолепно.

Я стараюсь преодолеть приступы тихой паники, которые одолевают меня на каждом торжестве. Мне становится страшно оттого, что среди всех приглашенных может не найтись ни единого человека, с которым мне было бы интересно поговорить. Но проходит какое-то время, и я начинаю понемногу расслабляться. Похоже, вечер удался.

Надо признать, что гости представляют собой весьма разномастное общество. Здесь присутствуют и громко хохочущие журналисты, не скрывающие своего ливерпульского или ирландского акцента и являющие полную противоположность говорливой стайке симпатичных девушек с телевидения, строго следящих за своей речью. Здесь бродят и писатели, облаченные во все вельветовое и джинсовое, которые контрастируют с разодетыми ночными диджеями с их неизменными сигарами во рту. Кажется, моя бабушка, хрупкая, как воробышек, в своем старинном платье в цветочек явилась сюда из другого столетия. Особенно нелепо она смотрится рядом с джентльменом из Би-би-си, выбравшим для вечеринки костюм от Армани.

Удивительно, как легко могут ладить между собой люди из разных миров, когда в воздухе витает дружелюбие, а в крови циркулирует дорогой алкоголь, закусываемый изысканными суши. Да, в этом зале собрались те, кто искренне любит и по достоинству ценит моего отца.

Говоря матери, что настоящих друзей у него нет, я очень заблуждался! Я чувствую, что все присутствующие действительно гордятся знакомством с моим отцом, восхищаются им, обожают и чуть ли не боготворят моего родителя. Им оказана большая честь находиться на семейном торжестве, и они пребывают сейчас в приятном возбуждении, чуть ли не в эйфории. Еще бы! Мы готовимся встретить папу сюрпризом. Меня самого распирает от гордости за то, что именно этот человек приходится мне отцом.

Гости съехались сюда из разных районов города, чтобы отпраздновать день рождения моего отца. Я вижу здесь дерзких мускулистых мужчин, которые знали папу еще в те времена, когда он печатался в спортивных газетах и альманахах. Рядом с ними расхаживают отлично выглядящие джентльмены средних лет в солнцезащитных очках и девушки в армейских сапогах: отец выступал в их передачах на радио и телевидении. И наконец, я узнаю сотрудников издательства и других людей, которые всячески помогали отцу с печатанием и распространением его книги. Это и благожелательные критики, и крупные книготорговцы, и ведущие популярных ток-шоу, и известные писатели.

Вечеринка проходит в зале с крытым бассейном. Мы выбрали именно это место потому, что только тут можно с легкостью разместить более сотни гостей. Они неспешно прогуливаются возле воды, выпивают и закусывают. Кто-то шутит, что неплохо было бы сейчас окунуться. Тем не менее это действительно подходящее место для проведения подобного праздника.

Яркие флюоресцирующие прожекторы создают атмосферу торжественности и значимости происходящего. Водная гладь поблескивает бирюзой и золотом, и отражающиеся в бассейне огни сверкают на серебряных подносах, на которых официанты разносят гостям длинные фужеры с шампанским. Неординарная вечеринка для очень неординарного человека.

— Он едет! — внезапно восклицает моя мама, и верхнее освещение тут же гаснет. Но в зале не становится темно, потому что еще светятся прожекторы в бассейне. Кто-то нажимает на нужную кнопку, и теперь комната погружается во мрак.

Гости еще о чем-то перешептываются и довольно хихикают, прислушиваясь к звукам снаружи. Папин «мерседес», мягко урча мотором, подъезжает к дому. Но вот двигатель выключен, и через несколько секунд слышится звук поворачиваемого в дверном замке ключа. Кто-то снова тихонько смеется, но на него сразу шикают, и в зале опять наступает тишина. Мы ждем папу в полной темноте, боясь шелохнуться. Но ничего особенного не происходит. Тем не менее мы ждем. И опять ничего. Но никто не осмеливается подать голос первым.

И вот наконец дверь в зал с бассейном открывается. В проходе видна чья-то тень, затем до нашего слуха доносится легкий шелест снимаемой одежды и чей-то глубокий вздох. Это отец вошел в темный зал, и мы ждем, когда же он включит свет. Но он почему-то этого не делает. Теперь мы слышим, как скрипят деревянные ступеньки трамплина. Неужели он решил нырнуть и поплавать? Я чувствую, что собравшиеся вокруг едва сдерживают смех. Веселое напряжение нарастает.

Неожиданно загорается свет и заливает зал, полный улыбающихся людей.

— Сюрприз! — громко выкрикивает кто-то из гостей, но смех тут же замирает, не успев раскатиться по помещению.

Мой отец стоит на трамплине абсолютно обнаженный и, не веря своим глазам, окидывает взглядом толпу народа, состоящую из его друзей и хороших знакомых. Наконец он находит в толпе мою маму, с ужасом смотрит на нее и со стыдом отворачивается.

Перед ним в одежде на коленях стоит Лена. Ее голова с золотистыми локонами ритмично двигается вперед-назад. Именно от этих движений доска мостика чуть поскрипывает.

«Но как же так! — проносится у меня в голове. — Ведь, если не ошибаюсь, ей всегда нравился я! Я должен быть на его месте! Это нечестно!»

Мой отец кладет ладонь Лене на затылок. Она замирает, медленно открывает глаза и удивленно смотрит на него.

Звук, исходящий из горла моей матери, трудно назвать криком. Скорее, он напоминает дикий вой, в котором перемешиваются и отказ верить в происходящее, и унижение, и позор, которых она ничем не заслуживает.

Собравшуюся у нас в доме компанию на несколько секунд ударяет паралич. Затем моя мать, ничего не видя вокруг, начинает прокладывать себе путь через толпу гостей, бесцеремонно распихивая их локтями. По дороге ей попадается официант, который после ее толчка пытается сохранить равновесие, но продолжает опасно крениться в сторону бассейна. Под звон серебряного подноса и дребезг разлетевшихся осколков хрустальных фужеров официант окончательно теряет устойчивость и с громким плеском падает в воду.

— Надо полагать, — замечает моя бабушка, — что вечеринке на этом конец.


Моих родителей всегда называли Майк и Сэнди. И никогда Сэнди и Майк. Всегда и во всем отец играл первую роль.

Их имена с самого начала казались мне старомодными, имена, которые существовали в Англии, которой больше нет. Той самой доброй старой Англии, когда были молодыми мои родители, их друзья и соседи, а также мои тетушки и дядюшки.

То была Англия простых деревенских пабов, незатейливых танцулек после сытного ужина и непременного отдыха у моря в объявленный выходной день. Страна небольших, но приятных удовольствий. Карты для мужчин и женщин в рождественскую ночь, футбол для мужчин и мальчиков в святки, ну и, наконец, походы в местный кабак для игры в дартс и принятия пары пинт пива (только для мужчин) в дни всех остальных поводов для ничегонеделания.

Это была земля островов, славящаяся настоящими зимами. Поездка отсюда к любому теплому морю (будь то Греция или Испания) считалась путешествием всей твоей жизни. «Битлз» появились и исчезли, оставив после себя королевство, где сохранились лишь одни взрослые. Эти люди приучились, выработав в себе нечто вроде зависимости, курить, носить рубашки «пейсли» и мини-юбки, привыкли посещать индийские и итальянские рестораны, считая, что это поможет остаться им вечно молодыми и утонченными. Англия моего детства. Страна невинности, стремившаяся стать взрослой. Страна Майка и Сэнди — добропорядочной супружеской пары, которая умеет развлекаться. Даже без всякой на то причины.

Майк и Сэнди. Конечно, такие имена они получили не при рождении. На самом деле отца зовут Майклом, а мать — Сандрой. Однако, когда на рубеже шестидесятых и семидесятых годов чаяния и надежды перешли на другой уровень, словно телевидение с черно-белого изображения на цветное, все изменилось. Простота, граничащая с аскетизмом, прилипшая к образу моей страны, подобно пубертатным прыщам подростка, все-таки сошла на нет. Появилось новое поколение матерей и отцов, более раскрепощенных и коммуникабельных. Та же тенденция наметилась и в именах.

Майк и Сэнди. Прекрасные имена. Особенно для четы в стране, где никто никому не изменял, не разводился и священные узы брака олицетворяли собой нечто вечное.


Каким-то образом мой отец умудряется собраться. Прикрывая свое сразу съежившееся мужское достоинство, он неизвестно как одевается (а может, и просто подхватывает одежду) и исчезает вместе с растерянной Леной. Слышится рев двигателя его роскошной машины. Пока нанятая на этот вечер обслуга выуживает испуганного официанта из бассейна, до нас доносится визгливый звук покрышек. Мне кажется, что и машина, и отец боятся, что им не суждено с достаточной скоростью убраться из нашей жизни.

На следующее утро, бродя по притихшему дому, я гляжу на молчаливые следы присутствия отца. Удивляюсь, почему мама сразу же не избавилась от них. Конечно, это не решило бы всех возникших проблем, но зато заставило бы ее чувствовать себя спокойнее.

Разумеется, мама могла бы уничтожить все, принадлежащее в нашем доме отцу. Я бы не стал ее винить. Напротив, всячески бы поддержал.

Но она почему-то не трогает ни одну из его вещей, а вместо этого совершает куда более странные поступки.

Утром моя мать появляется из спальни, одетая все в то же красное вечернее платье. Она бледна, глаза ее покраснели, а веки опухли, но она утверждает, что чувствует себя отлично. Тем не менее мама решительно отказывается что-либо есть или пить, а сразу направляется в свой любимый сад и начинает методично его уничтожать.

В дальнем конце стоит высокая решетка, обвитая жимолостью. Летним утром здесь всегда приятно пахнет. Моя мама голыми руками рвет растения. Правда, у нее это плохо получается, и половине листьев удается уцелеть.

Тут же стоят терракотовые горшки с недавно высаженными цветочными луковицами, и мать беспощадно разбивает их о стену. Теперь из-за коричневых земляных пятен ограда выглядит так, словно в нее попало несколько снарядов. Моя мама с ненавистью разоряет клумбы при помощи грабель, садовой лопаты и собственных пальцев, разрубая на мелкие кусочки те самые саженцы, за которыми совсем недавно с такой любовью ухаживала.

Когда я приближаюсь к ней, то вижу, что руки ее расцарапаны в кровь: сейчас она сражается с розами. Мама пытается вырвать кусты с корнем. Я обнимаю ее за плечи и стараюсь удержать. Я не отпускаю ее и жду, когда она успокоится и перестанет дрожать. Но ее продолжает трясти. Мамино тело содрогается от горя, душевной боли и справедливого гнева, и я ничем не могу ей помочь. Она дрожит даже после того, как я увожу ее в пустой дом, усаживаю на диван и закрываю все ставни, словно пытаясь оградить от внешнего мира.

Теперь я понемногу начинаю понимать, как все происходит. Мир продолжает вращаться, ребенок вырастает, становится родителем и теперь сам превращается в защитника и опекуна.

— Не надо плакать, — говорю я. Именно так мама соболезновала мне, когда меня впервые побили в драке на школьном дворе. — Не надо.

Но я не могу остановить ее. Потому что она плачет не по своей судьбе. Она плачет по Майку и Сэнди.


Чтобы оставить семью, нужно быть очень суровым и хладнокровным человеком. Но мой отец вовсе не такой.

Наверное, он слабый. Эгоистичный — это определенно. Глупый — без сомнений. Во всяком случае, он недостаточно суровый и хладнокровный, чтобы сделать то, что сделал он, — с легкостью отрезать себя от семьи и всей своей семейной жизни.

Когда я появляюсь у дверей его съемной квартиры, он выглядит удрученным. Его словно разрывают некие силы, и он мысленно мечется между той жизнью, которая еще не совсем закончилась, и той, что еще не успела начаться.

— Как себя чувствует мама?

— Вот это ты спросил! Попробуй догадаться сам.

— Ты еще слишком молод и ничего не понимаешь, — пытается защищаться отец, впуская меня в квартиру.

Лены нигде не видно. Но на батарее сушится женское белье.

— Что же я должен понять? Что тебе захотелось побаловаться на стороне? Что ты решил «сходить налево» и посчитал, что никто тебя не разоблачит? Или то, что тебе на старости лет захотелось вернуть себе молодость таким вот диким способом? Что именно я должен, по-твоему, понять?

— Понять, что брак тоже может с годами испортиться. Даже хороший брак. Страсть утихает. Да-да, именно это и происходит с годами, Элфи. И вот тогда ты должен решить, сможешь ли ты с этим смириться или нет. Не хочешь выпить чаю? По-моему, где-то здесь должен быть чайник.

Квартира, которую снимает отец, находится в богатом зеленом районе города. Но она очень маленькая и не принадлежит ему. Краску для стен выбирал совершенно чужой человек. Картины, висящие тут, покупались для того, чтобы удовлетворить вкус кого-то другого. Я пытаюсь изо всех сил представить себе, что отцу здесь хорошо, но у меня ничего не получается. Куда ни глянь — везде чувствуется присутствие посторонних людей, все говорит о том, что это съемная квартира. Мне даже кажется, что вот-вот придет ее истинный хозяин и потребует вернуть ему собственность: и квартиру, и мебель, и даже девушку. Все это было отдано отцу лишь в аренду.

— И сколько же времени все это будет продолжаться? — спрашиваю я. Отец продолжает искать чайник, но никак не может его найти. — Пап? Может, забудем о чае? Ну нет у тебя чайника, и не надо. Смирись с этим. Чайника не было и нет. Договорились?

— О чем это ты?

— Сколько времени ты намерен здесь жить с Леной?

— Пока мы не найдем себе более подходящее жилище.

— А ей сколько? Двадцать три, если не ошибаюсь?

— Двадцать пять, — поправляет меня отец. — Почти.

— Но она моложе меня.

— Для своего возраста она ведет себя достаточно по-взрослому.

— Кто бы спорил!

— Что ты имеешь в виду?

Я грузно плюхаюсь на кожаный диван. Мой отец ненавидит кожаную мебель. По крайней мере, так было до сегодняшнего дня.

— Почему тебя не устраивало просто спать с ней? — спрашиваю я, втайне опасаясь, что сейчас он начнет вникать в подробности своей олимпийской половой жизни. — Разве не так все должно было произойти? Я легко представляю, почему она тебя привлекает. Более того, мне даже кажется, что я понимаю, почему и ее тянет к тебе. Солидный и успешный мужчина. И все такое прочее. Но при этом вовсе не обязательно рушить свою семью. Это же какое-то безумие, пап!..

Мой старик начинает нервно расхаживать взад-вперед. Видимо, эта гостиная, куда он меня пригласил, и есть самая большая комната во всей квартире, и все же она недостаточно велика. Отец делает буквально пару шагов — ему уже приходится разворачиваться. Он нервно теребит пальцы. Я испытываю нечто вроде укола жалости в отношении моего бедолаги-старика. Он не готов к такой жестокой игре. Он не может вести себя настолько бессердечно, насколько требуют ее правила.

— Такие вещи развиваются сами собой, повинуясь какому-то непостижимому импульсу, — объясняет отец. — Я пытался держать ситуацию под контролем. Это действительно так, поверь мне. Какое-то время я даже чувствовал себя самым счастливым человеком на всей земле. Еще бы! У меня были идеальная жена и идеальная любовница.

— Кстати, твоя идеальная жена теперь не собирается иметь с тобой ничего общего.

— Однако ничто не может продолжаться вечно, — заявляет отец, игнорируя мое замечание. — Время требует перемен. Оно движется дальше, и наступает момент, когда ты должен принять решение. — Он поворачивается ко мне, и в его взгляде сквозит мольба. Он очень хочет, чтобы я понял его. — Ну разве не об этом мечтает каждый мужчина? О жене и любовнице одновременно! Нам хочется стабильности, поддержки и спокойной жизни. Но вместе с тем мы мечтаем о романтике, страсти и пылкой любви. Почему я не мог желать и того и другого сразу?

— Потому что тебе хочется слишком многого. И оттого, что ты начал желать невозможного, ты разрушил жизни других людей.

— Но я ничего не мог поделать с собой, Элфи. Я же не планировал влюбиться. Это случилось как-то само по себе.

— «Влюбиться»? Ты заговорил о любви? Погоди-ка секундочку. Не нужно называть свою связь любовью.

— Ну а как мне еще называть свои чувства? — хмурится отец, и я понимаю, что он неожиданно начинает сердиться. — Послушай-ка, мне, конечно, очень жаль твою мать, Элфи. Да-да, я говорю искренне. К тому же то, как она узнала обо всем, просто ужасно. Но сердце хочет только того, чего оно хочет.

— Пап, — говорю я, — прошу тебя, выслушай теперь меня. Лена — потрясающая девушка. Но ведь она ест и одновременно танцует! Ты это понимаешь? Она ест и пытается пританцовывать. Неужели ты этого не заметил? Она невольно подпрыгивает в ритм музыке, когда слушает радио. И даже тогда, когда завтракает. Она еще совсем ребенок.

— В эти моменты она очень мила.

— Да перестань ты! Она настолько молода, что в дочери тебе годится.

— Возраст тут совершенно ни при чем.

— Интересно, а ты мог бы влюбиться в Лену, если бы она оказалась твоей ровесницей? Если бы сейчас ей тоже было под шестьдесят? Не верится что-то. И она вряд ли увлекалась бы тобой, если бы ты был двадцатитрехлетним юнцом, который живет на стипендию, да еще подрабатывает по ночам в закусочной.

— Ей уже двадцать пять, — напоминает отец. — Ну, почти.

— У тебя еще может все наладиться с мамой. Извинись перед ней. Попроси ее простить тебя. Мы все иногда допускаем серьезные ошибки. Ты не имеешь права бросать семью только из-за того, что перед тобой повиляла попкой какая-то молоденькая и хорошенькая домработница!

— Нет, ничего уже не получится. Я бросил твою мать. И сделал это из-за любви. Прости, Элфи. Но у меня имеются принципы.

В этот момент мне хочется ударить его.

— Ты оскорбил любовь, — говорю я, вспоминая, что сотворила мать со своим любимым садом. — Ты плюнул ей в лицо, ты, жалкий смехотворный старикашка. В твоей жизни был человек, который шел бок о бок с тобой все это время, который поддерживал тебя еще тогда, когда ты не представлял собой буквально ничего. И ты посмел так поступить с ней! И не надо разглагольствовать о принципах. Не стоит выставлять себя этаким романтическим героем. Ты другой. И ты не просто бросил ее. Ты позорно сбежал!

Он останавливается посреди комнаты.

— Прости, Элфи. Но мне кажется, что я поступил правильно.

— Ах вот оно что! Оказывается, ты поступил правильно! Ты полагаешь, что очутиться со спущенными штанами перед всеми своими друзьями и знакомыми — это весьма мудрый ход? Ну, что ж, пап, мне кажется, это спорный вопрос.

— Я имею в виду только то, что я оставил свою прежнюю семью. — Он смотрит на меня как-то странно. — Кстати, тебе известно, что мы поженились с твоей матерью уже тогда, когда она ждала тебя?

— Догадался. Для этого не требуется быть математическим гением. Между днем вашей свадьбы и моим рождением прошло всего пять месяцев.

— Она была беременна. Вот почему нам пришлось пожениться. Я, конечно, любил ее и все такое прочее. Но пожениться нам все-таки пришлось, потому что… ну, раньше так полагалось. Теперь времена совсем другие. И знаешь, что все вокруг мне тогда говорили? Мои родители, друзья и все родственники жены? А вот что: «Ты уже достаточно порадовался жизни». А я только молчал в ответ. Но всегда задумывался: неужели вот это и есть вся радость в моей жизни?

— Значит, теперь ты полагаешь, что жизнь для тебя только начинается?

— Послушай, я хочу жить с той женщиной, с которой сплю, понятно? Неужели это не логично? Ты же сам мужчина, хотя бы попробуй понять меня. Говорят, что если ты хочешь остаться с женщиной, значит, ты с ней не трахаешься. А уж если ты с ней трахаешься, то тебе не захочется с ней оставаться. Но теперь я осознал, что это неверно. Потому что я хочу от Лены сразу всего.

— Но это нереально. В жизни так не получается. Ты, видимо, слишком много слушал свои старые пластинки. Но ведь это не песня Смоки Робинсона, пап. Это настоящая, реальная жизнь.

Мой отец смотрит на меня так, что мне снова хочется пожалеть его.

— Не нужно мне ничего говорить о настоящей жизни, Элфи, — тихо говорит отец.

Я тут же поднимаюсь со своего места, потому что точно знаю, что он скажет мне в следующую минуту; стараюсь уйти от него побыстрее, потому что не хочу выслушивать его. Я поспешно приближаюсь к входной двери его съемной квартиры, но он все же успевает бросить мне в спину жестокую фразу:

— А ведь ты до сих пор любишь женщину, которая… умерла.


Любовь не изменила, не сделала меня лучше. Как раз наоборот. Любовь превратила меня в человека, безразличного ко всему остальному в мире. Любовь сузила мои горизонты до пары голубых глаз и широкой наивной улыбки. До одной-единственной женщины.

Вскоре после того, как мы с Роуз начали встречаться, получилось так, что я летел на самолете назад в Гонконг. Я только что провел неделю с родителями. Это была первая поездка в Лондон из Гонконга, которую я запланировал задолго до того, как познакомился с Роуз. Отменять ее уже было бессмысленно, но я не получил никакого удовольствия от общения с отцом, матерью и бабушкой. Мое сердце находилось совершенно в другом месте. Мне хотелось поскорее закончить этот короткий отпуск, выбраться из Лондона и снова очутиться в Гонконге. Мне не терпелось снова оказаться рядом с Роуз.

Но во время полета произошло непредвиденное. Возникли серьезные проблемы. Один из пассажиров — мужчина средних лет, видимо какой-то бизнесмен, сидевший через проход от меня, — вдруг начал задыхаться. Он жадно хватал ртом воздух, хрипел, махал руками. Казалось, что он вот-вот умрет. Поначалу я подумал, что он просто не рассчитал свои силы, когда угощался бесплатными алкогольными напитками. Но потом, когда возле него засуетилась стюардесса, а пилот спросил, не имеется ли среди пассажиров врача, стало понятно, что мужчина болен, и болен достаточно серьезно.

Его положили в проход. Он послушно вытянулся как раз рядом со мной. При желании я мог бы дотронуться до его перепуганного лица. Возле него хлопотали два молодых врача. Они расстегнули ему рубашку и разговаривали так, как это делают священники возле смертного одра прихожанина.

Мы уже не могли лететь в Гонконг. Больного следовало срочно госпитализировать, и самолет совершил незапланированную посадку в Копенгагене, где несчастного уже поджидала бригада скорой помощи. Пассажиры отнеслись к больному с сочувствием. Никто не рассердился даже после того, как нам сообщили, что в Копенгагене придется застрять на несколько часов: нужно было найти другой экипаж для самолета. Пилот нам объяснил, что прежняя команда уже не может выполнять рейс, поскольку из-за вынужденной посадки в Копенгагене они бы превысили дозволенное количество часов нахождения в воздухе.

Итак, мы ждали. Проходил час за часом. Но все понимали, что происходит, и продолжали терпеливо ждать. Все, кроме меня.

Я возненавидел этого больного человека. Я не хотел, чтобы мы летели в Копенгаген для оказания срочной медицинской помощи. На месте пилота я, наверное, наплевал бы на него с его проблемами и продолжал бы лететь дальше, полагаясь на судьбу. Я злился на больного и уже не мог скрывать своего гнева. Мне было совершенно все равно, выживет он или умрет. Для меня его состояние ничего не значило. Я просто хотел, чтобы он не задерживал самолет из-за внезапного приступа болезни. Мне нужно было как можно быстрее попасть в Гонконг, к моей девушке, к моей жизни, к тому счастью, которого я так долго ждал.

Вот что со мной сделала любовь. Любовь смешала в моем сердце все чувства.

7

В воде Роуз была прекрасна. Она занималась дайвингом многие годы, задолго до того, как приехала в Гонконг. В воде она словно становилась невесомой, и именно это качество отличает хороших ныряльщиков от остальных смертных.

Под водой мы с ней смотрелись как существа из разных миров. Я всегда нервничал и дергался, стараясь достичь естественной плавучести, постоянно возился с регулятором балласта, но все равно то всплывал чуть ли не к самой поверхности, то погружался слишком уж глубоко. Но даже если и достигал нужного уровня, долго на нем не удерживался.

А Роуз зависала, как бы парила в воде, умудряясь это делать с помощью одного только дыхания. И казалось, подводный мир сам вторил ее едва различимым вдохам и выдохам.

Я вечно возился со своими причиндалами для ныряния: то воду выливал из маски, то косился на манометр, проверяя, сколько у меня осталось воздуха. Воздух я всегда почему-то экономил, словно чего-то боясь, и все время выныривал раньше всех остальных. Баллон я прилаживал, будто в космос собирался, — и все равно он елозил у меня по спине.

Под водой мне становилось не по себе. А Роуз, отличная ныряльщица, чувствовала себя там как рыба в воде. К дайвингу она пристрастилась еще дома, пройдя свою первую квалификацию в ледяных водах северного побережья Ла-Манша и в многочисленных затопленных карьерах в самом сердце «доброй старой Англии». Так что закалка у нее была отменная. Потому Азия стала для нее райским уголком: ласковая зеленоватая вода, бесконечные коралловые рифы и такое пышное великолепие подводного мира, что стаи экзотических рыбок порой застили солнце.

Подводному плаванию я научился из-за нее. Во время нашего медового месяца в Пуэрто-Галера на Филиппинах я прошел экспресс-курс, обучаясь дышать с аквалангом в бассейне отеля. Помогали мне местный инструктор и парочка двенадцатилетних парнишек-тайваньцев. Теорию я штудировал в маленьком классе за складом магазинчика для дайвинга. И вот настал день, когда я в первый раз погрузился и поплыл самостоятельно. Роуз прыгала от радости наравне со мной, а может, даже выше, когда я получил квалификацию.

Были моменты подлинного счастья, которые невозможно забыть. Однажды мы на выходные отправились на побережье. Я израсходовал почти весь воздух за несколько минут и получил с катера сигнал на экстренное всплытие. По регламенту следовало зависнуть на глубине пяти метров, чтобы из организма удалились излишки азота. Хотя у Роуз воздуха было предостаточно, она подплыла ко мне, и эти несколько минут зависания стали одними из счастливейших мгновений моей жизни. Мы вместе парили на мелководье, все в переливах журчащих солнечных лучей, риф сверкал, словно потаенная заветная сокровищница, а вокруг нас кружились стайки рыб-ангелов, вплетаясь в поднимавшийся ввысь хоровод воздушных пузырьков.

Но дайвинг был не единственным из того, что у Роуз получалось лучше меня. Она как рыба в воде чувствовала себя и на пышных приемах. И как бы я ни старался — а я старался изо всех сил сделать ей приятное и соответствовать ей, — у меня мало что получалось. Ну не дано мне это, и все тут. Этим-то мы и отличались друг от друга, и не только под водой.

Я плавал, и притом довольно примитивно. Она же летала и парила.


В тот день все не задалось с самого начала.

В пятницу вечером стояла тихая и ясная погода, типичная для Филиппин конца мая. Но когда субботним утром мы отправились на пляж, кромки облаков начали отливать свинцом, а на гребнях волн показались пенные барашки.

Мы уже облачились в гидрокостюмы. Я нес большой желтый прорезиненный пакет с масками, трубками и ластами. Остальное мы обычно брали напрокат в небольшой лавчонке на станции. Я заметил, что Роуз то и дело искоса поглядывала на небо.

— Могли бы и в бассейне поплавать, — сказал я. — Что-то погода мне не нравится.

— Ничего, разгуляется, — ответила Роуз. — Рамон не дал бы добро, если б что-то было не так.

Рамон, плотно сбитый филиппинец лет сорока с небольшим, являлся старшим инструктором по дайвингу. На всех своих подопечных он смотрел с молчаливым достоинством и чуть свысока. Тамошнее побережье печально известно своими быстрыми, коварными течениями. Потоки могут закрутить так, что без опытного инструктора не выбраться. Мы уже не первые выходные приезжали сюда, и каждый раз Рамон нас вел и подстраховывал. Но когда мы пришли на станцию, его там не оказалось.

Вместо него в видавшем виды гидрокостюме сидел худой парнишка лет двадцати, непривычно высокий для филиппинца. Он зубоскалил с двумя туристками из Европы, видимо из Скандинавии, статными блондинками, о которых говорят «кровь с молоком».

— А где Рамон? — спросил я.

— Рамон приболел. — Парень мельком взглянул на меня, с явным сожалением отрываясь от блондинок. — Сегодня я вместо него.

Мы с Роуз переглянулись. Она пожала плечами и улыбнулась. Ей действительно очень хотелось понырять. Мы подошли к другим ныряльщикам, стоявшим рядом с линейкой потертых воздушных баллонов, и начали потихоньку надевать снаряжение. В это время в заливе показался катер, который не спеша направился к берегу. Нос его подымался и опускался в такт волнам.

Я выбрал баллон, вентиль и регулятор, соединил их между собой. На двух рукавах регулятора имелись загубники — черный для меня и ярко-желтый для партнера, на третьем рукаве были два приборчика: манометр и глубиномер, четвертый же заканчивался разъемом, который я защелкнул на баллоне с небольшим вентилем, которым я мог регулировать плавучесть, отпуская его или затягивая. Наконец я открыл клапан бака и, услышав характерное шипение, проверил давление воздуха.

Индикатор показывал 210 бар. Полный бак. Все как надо, только что-то все-таки не так.

Что мне нравилось в Рамоне, так это то, что он всегда следил, как мы надевали снаряжение. Он советовал, как распределить вес, проверял подгонку, лично убеждался, что все агрегаты исправны. При общении с Рамоном всегда создавалось отнюдь не обманчивое впечатление, что безопасность превыше всего.

Но когда крепчавший ветер начал взбивать пену на гребешках волн, я вдруг подумал, что для этого костлявого юнца превыше всего были налитые сиськи блондинистых норвежек.


Я стоял на корме, чувствуя, как она ныряет под ногами вместе с моим желудком. На мне были ласты, так что равновесие я сохранял сравнительно легко, а вот двигался с трудом. Я смотрел на торчавшие над волнами головы, и они казались мне очень беззащитными.

Все уже попрыгали в воду. Костлявый инструктор. Норвежки. Молодая пара из Японии. Пожилой немец с брюшком-мячиком, загоревший так, будто прожил полжизни в тропиках. И Роуз, пристально смотревшая на меня сквозь стекло маски. Все ждали меня.

Дождь лил как из ведра. До берега было недалеко: мы дошли до сектора минут за двадцать, а то и меньше, но его почти скрывала повисшая в воздухе солено-дождевая дымка, которая, казалось, становилась с каждой секундой все плотнее. Над катером неслись и ревели черные тучи. Громыхнул гром, где-то у горизонта полоснула молния. Потоки воды хлестали из стороны в сторону. Я положил одну руку на маску, другую — на баллон и шагнул вниз.

Я упал в воду, на секунду погрузился и тотчас вынырнул. Волны оказались выше, чем казались с катера, и я набрал полный рот воды, которую с трудом вытолкнул наружу.

Маска уже запотевала. Следовало плюнуть на стекло и промыть морской водой, это обычно помогало, но в тот раз я просто не успел все это сделать. Худощавый инструктор собрал нас на носу, подробно объяснил «диспозицию», а потом все как-то сразу попрыгали в воду.

Я стянул маску, сплюнул на стекло и хорошенько промыл ее водой. Роуз уже плыла ко мне.

— Ты как?

— Рамона здесь не хватает, — ответил я, глотая солоновато-горькую воду.

— Это точно. Ну что, поехали?

Я натянул маску, заметил, что остальные уже погружаются, быстро вставил загубник и посмотрел на Роуз. Она показала большими пальцами вниз, что значило погружение, и я повторил ее жест. Чуть выпустив воздух из костюма, я выдохнул и тотчас резко начал уходить ногами вниз.

Я видел корпус катера, других ныряльщиков рядом, а много ниже нас парил инструктор. И тут я ощутил резкую боль в переносице. Я погружался слишком быстро, и перепад давления в носовых пазухах вызвал резкий спазм.

Роуз была рядом и успокаивала меня, медленно двигая руками на уровне груди, что означало «все хорошо, все хорошо». Я кивнул, поднялся на метр, и спазм исчез.

Сделав жест «о’кей» — «все нормально», — зажал нос, осторожно выдохнул и снова попытался пойти вниз. На сей раз мне это удалось, и я начал погружение безо всяких «носовых помех».

Видимость была никудышная. Я привык, что море пронизано лучами солнца и вокруг бурлит подводная жизнь, но в тот день оно было мрачным и темным, лишь несколько рыб проплыли яркими призраками в стремительно сгущавшемся сумраке вод. И тут вдруг я понял, что мы с Роуз совсем одни.

Она словно парила в воде рядом со мной и неторопливо осматривалась по сторонам. Но других ныряльщиков поблизости почему-то не было. Они все куда-то разом подевались. Мне в маску стала проникать вода. Я дернул головой вверх, оттянул маску и резко выдохнул через нос. Получилось. Роуз смотрела на меня широко раскрытыми голубыми глазами и водила из стороны в сторону большим пальцем.

«Куда плыть? В каком направлении?»

Я тоже принялся вглядываться в темноту, надеясь увидеть где-нибудь невдалеке силуэт плывущего человека, но ничего похожего обнаружить мне не удалось. Я поглядел на корпус катера, теперь находившегося высоко над нами. Мне показалось, что он удаляется. А может, это нас самих уносило куда-то в сторону подводным течением.

Роуз повела большим пальцем вправо.

«Плывем туда».

Но я отрицательно покачал головой. Она что, совсем с ума сошла, предлагая плыть в открытое море? Я решительно указал в противоположную сторону, туда, где, по моему мнению, находился берег.

«Плывем туда».

Но теперь настала ее очередь упрямиться. Она постучала по компасу, который прикрепила себе на запястье.

Мне ничего не оставалось, как неохотно соединить в колечко большой и указательный пальцы.

«Хорошо. Я согласен».

Она поплыла первой, и я послушно последовал за ней в темноту. Во рту у меня пересохло — так сильно я нервничал. Я посмотрел на стрелку манометра: воздуха пока что достаточно.

И вдруг мы оказались над ним. В темной воде возвышалась груда серого и черного металла, покрытого кораллами, наросшими на нем за пятьдесят с лишним лет.

Затонувший боевой японский корабль времен Второй мировой войны.

Мы довольно улыбнулись, посмотрев друг на друга. Нам было одновременно и радостно совершить такое открытие, и немного страшновато. Собственно, из-за этого корабля мы и отправились сегодня в подводное путешествие. Однако остальные члены группы все не показывались. Наверное, они подобрались к кораблю с другой стороны.

В тусклом свете виднелась только незначительная часть судна. Но теперь это нас не беспокоило.

Корабль находился на большой глубине, однако верхняя палуба и капитанский мостик оказались в пределах досягаемости. Мы подплыли поближе — и мое сердце сжалось от боли. Темные окошки судна показались мне чем-то вроде пустых глазниц, а мертвое дерево палубы напомнило высушенные кости. А сколько людей погибло здесь?.. Мы находились на своеобразном кладбище.

Я понимал, что нам нельзя задерживаться. Роуз указала мне на черный провал трюма, после чего подняла вверх большие пальцы и снова указала на черноту. Но я решительно замотал головой. Да она с ума сошла. Я выразительно постучал по манометру. Пора подниматься наверх.

Роуз зависла над бездной, скрестив руки на груди. Затем она резко дернулась назад, потому что в этот момент из трюма показалась крупная черепаха, и Роуз чуть не столкнулась с ней. Она взглянула на меня округлившимися от удивления глазами, и я не мог сдержать улыбки.

Голова черепахи напоминала физиономию столетнего старика, тем не менее рептилия двигалась на удивление грациозно. Ее лапы напоминали волшебные весла. Черепаха неспешно заскользила над поверхностью затонувшего корабля, словно любуясь собой как олицетворением совершенной красоты. В каком-то смысле я и сам мог бы согласиться с подобным утверждением. Поэтому ничуть не удивился, когда увидел, как Роуз поплыла вслед за черепахой.

Черепаха — видимо самка, если судить по размерам, — повернула свою лысую голову, разглядывая Роуз, и заморгала, но это показалось мне скорее выражением ее застенчивости, а не предупреждением об опасности. Роуз осторожно дотронулась до ее панциря и перевернулась на спину. Ее лицо выражало бескрайнюю радость. А уже в следующий миг нас буквально накрыло сильное подводное течение.

Мне показалось, что меня подхватила чья-то гигантская рука, а потом швырнула в неведомый туннель, который простирался до самого конца Вселенной. Роуз, черепаха и затонувший корабль мигом куда-то исчезли. Я опускался в ледяную черноту и никак не мог остановиться. Увидев стену из кораллов, я попытался подплыть к ней и начал усиленно двигать руками и ногами. Однако очень скоро мои конечности утомились и перестали мне повиноваться. Меня продолжало уносить, и тогда я подумал, что это путешествие станет последним в моей жизни.

В следующее мгновение я больно ударился лицом и боком о кораллы, загубник выпал у меня изо рта, стекло маски раскололось. Я ухватился обеими руками за кораллы, не обращая внимания на их острые края, которые тут же впились в мое тело, разодрав кожу. Я глотнул морской воды, потом принялся искать загубник и, нащупав его, сразу же стал судорожно хватать ртом спасительный воздух. При этом я практически уже ничего не видел вокруг. Во рту снова стало сухо. Гидрокостюм сбоку разорвался о кораллы, и все туловище ныло от боли.

Я огляделся по сторонам в надежде найти Роуз. Но ее нигде не было видно. Проверил стрелку глубиномера: сорок метров. Взглянул на манометр: тридцать бар. Но я не мог подниматься на поверхность. Меня же начнет искать Роуз, а она определенно будет искать меня здесь!

Тут я наконец увидел ее. Она держалась руками за кораллы, но тело ее из-за сильного течения приняло горизонтальное положение. Я заметил, что она потеряла маску. Глаза ее были полузакрыты. Роуз, наверное, почти ничего не видела, но тем не менее успела одной рукой провести плавную линию на уровне груди.

Успокойся, успокойся.

Я кивнул. Мне хотелось плакать и смеяться одновременно. В следующую секунду я начал всплывать наверх. Она схватилась за меня с такой силой, какой я от нее даже не ожидал, не позволяя подниматься выше. Я знал, что если всплыву слишком быстро с такой глубины, то обязательно заработаю декомпрессионную болезнь и, скорее всего, погибну. Но я ничего не мог с собой поделать, не мог остановиться и все всплывал.

Роуз вытянула в мою сторону палец, и тут я увидел, что потерял балластный пояс. Продолжая цепляться за меня, Роуз в отчаянии отколола ребром ладони от кораллового рифа большой кусок и сунула его мне в руку с тем, чтобы я стал тяжелее. Но мои пальцы были изодраны кораллами, и я не смог удержать ее спасительный дар, который почти сразу же выскользнул из онемевшей руки.

Я снова посмотрел на стрелку манометра. Воздуха в баллоне фактически не оставалось. Роуз воткнула мне в рот свой запасной загубник, но и это почти не помогло, поскольку ее баллон тоже практически опустел. Мы оба начали задыхаться от нехватки кислорода.

Роуз коснулась рукой моей головы.

В следующую секунду мы оторвались от кораллового рифа.

Я начал подниматься навстречу свету, а Роуз, напомнившая мне в тот момент астронавта, потерявшегося в космосе, медленно исчезла в темноте, простирав шейся словно в саму вечность. Воздушных пузырьков рядом с ней уже не было.

Я смотрел в ту сторону, где видел ее в последний раз, и из моих глаз брызнули слезы. Внутри расколовшейся маски они смешивались с кровью, лишая меня возможности видеть хоть что-нибудь вокруг. Я попытался позвать ее по имени, но не смог выдавить ни звука.

Она была смыслом всей моей жизни…

8

Первое, на что я обращаю внимание, увидев ее, — это одежда.

Черный плащ расстегнут, и потому я имею возможность рассмотреть ее модную кофточку, короткую юбку и черные колготки. Обута она в меховые полусапожки на высоком каблуке. По-моему, я где-то слышал, что их называют «кошкины лапки». Можно подумать, что она собирается хорошо провести вечер в клубе, правда, не в центре города, а где-нибудь на глухой окраине. И что еще сразу бросается в глаза, так это ее лицо с толстым слоем макияжа, неестественно длинные ресницы и ярко накрашенные губы. Кожа у нее бледная, а волосы светлые. Но корни уже отросли, нужно бы подкрасить. Через колготки, конечно, трудно разглядеть, но мне кажется, что на одной лодыжке она носит браслет-цепочку. Во всяком случае, не исключено. Она симпатичная, но уж очень у нее уставший вид. Чем-то она напоминает мне бывшую королеву красоты, которой больше не улыбаются ни удача, ни успех.

И эта особа оказалась в школе Черчилля как раз в тот момент, когда я пришел на работу. Обычно здесь, в учительской, совершенно пусто. Но вот сегодня единственное кресло занято этой симпатичной, но очень усталой молоденькой женщиной. Она углубилась в чтение какой-то потрепанной книжки в мягкой обложке и, кажется, уже не замечала ничего вокруг.

«Странно, — размышляю я. — Не слишком много учителей одеваются в такой манере».

— Вы это читали? — спрашивает она.

Голос у нее удивительно чистый, а произношение на редкость правильное. Скорее всего, она приехала к нам из Эссекса. В Лондоне уже давно так не говорят.

— А что это за книга?

— «Сердце — одинокий охотник». Автор, Карсон Маккалерс, написала этот роман, когда ей было двадцать три года. В нем рассказывается о жизни молоденькой девушки из Джорджии по имени Мик в годы Второй мировой войны.

— Я знаю, о чем эта книга. Она об одиночестве. Когда-то мои ученики проходили ее.

— Правда? — Сильно накрашенные глаза чуть округлились от удивления.

— Да. Я пытался учить пятнадцатилетних оболтусов, которые вряд ли вообще понимали, что сердце существует и способно переживать.

— Вы действительно разбирали на уроках эту книгу?

— Совершенно верно.

— Но вы сами читали ее?

— То есть?

— Я хотела спросить, вам она понравилась? Что она значила лично для вас?

— Ну, мне кажется, что сюжет несколько…

— Потому что я считаю, что в книге рассказывается о том, как жизнь обманывает человека, — перебивает она.

— Ну… понимаете, центральной темой в книге является…

— Вы только взгляните на Мик. В самом начале она полна мечтаний, в ее голове зреет масса всевозможных планов. Ей хочется путешествовать по миру. Она мечтает стать музыкантом. Ей не терпится поскорее выбраться из своего маленького городка. Все вокруг изумляет и восхищает ее. А потом жизнь ее обманывает.

— Обманывает?

— Ну да. Сколько ей лет в конце книги? Шестнадцать? Мик приходится работать, потому что ее семья очень бедна. И эта девушка уже знает, что ни одно из ее сокровенных желаний никогда не исполнится. Жизнь обманула ее. — Незнакомка улыбается и печально качает головой. — Вот так-то! И вы проходили на своих уроках «Сердце — одинокий охотник»! Просто невероятно.

— Кстати, меня зовут Элфи. И можно для удобства сразу перейти на «ты».

Она поднимается из кресла:

— Джеки Дэй.

Затем женщина совершает нечто такое, отчего становится понятно, что она вовсе не преподаватель.

Джеки подходит к шкафчику в углу комнаты, с минуту возится там, а когда поворачивается ко мне, то я вижу на ее руках желтые резиновые перчатки. Зачем они понадобились ей для преподавания английского языка?

Затем она облачается в синий нейлоновый халат, похожий на тот, что носит моя мама, когда трудится на кухне в школе Нельсона Манделы. И вот Джеки уже стоит передо мной с ведром в одной руке и бутылочкой моющего дезинфицирующего средства — в другой.

Эта сцена могла бы напомнить эпизод из фильма, где Кларк Кент внезапно превращается в Супермена. Если, конечно, Супермен при этом работал бы уборщицей.


Меня вынули из воды, положили на дно лодки и надели кислородную маску.

Помню голоса, говорившие на местном наречии. Кто-то что-то громко кричал в рацию. Потом заработал мотор лодки. Мне сообщили что-то насчет декомпрессионной камеры, имеющейся на одном из островов, куда меня срочно следовало доставить. В моем теле и крови блуждали пузырьки избыточного азота, хотя я этого пока не чувствовал. Но вполне определенно болезнь могла проявиться в самом ближайшем будущем. Декомпрессионная болезнь.

Помню, как я лежал плашмя в лодке с кислородной маской, а дождь хлестал по лицу. Я попытался привстать, чтобы попросить их не уплывать. Ведь нужно было еще дождаться Роуз. Но тут-то кессонная болезнь начала свое жуткое дело. Резкая боль в спине заставила меня застонать. Я чуть не задохнулся, поскольку еще никогда в жизни не испытывал ничего подобного. Глаза наполнились слезами, и я почти ничего не видел вокруг себя. Впрочем, когда слезы высохли, со зрением все равно творилось что-то непонятное: все предметы расплывались, и я никак не мог сосредоточиться. С каждой секундой я видел все хуже и хуже. Меня затошнило, закружилась голова, а во всем теле началось неприятное покалывание, особенно в области шеи, плеч и позвоночника. Но больше всего меня напугало то, что я вдруг начал слепнуть. Пока мы плыли на остров, я лежал с закрытыми глазами, потому что боялся надвигающейся на меня полной темноты.

Когда достигли берега, меня быстро положили на носилки, а затем перенесли в карету скорой помощи. К тому времени я уже не мог пошевелить ногами. Я даже не чувствовал их. А еще казалось, что меня методично бьют по голове молотком. Кто-то что-то сказал насчет воздушной эмболии. Будто где-то у основания моего черепа образовался воздушный пузырек, поэтому я и не чувствовал ног. Воздушная эмболия. О господи! Помню, что я так и не открыл глаза. Помню, как молился. И хотя я потерял власть над своим телом, я не хотел умирать. И я очень боялся.

Завывая сиреной, карета скорой помощи медленно маневрировала в плотном транспортном потоке. Когда мы подъехали к больнице, нас уже, видимо, поджидали, потому что я услышал сразу несколько возбужденных голосов, говоривших и на английском языке, и на местном наречии. Потом носилки понесли куда-то по больничным коридорам. Затем я очутился в непонятном месте, напомнившем мне холодный подземный склеп. Я услышал звук открываемой железной двери, меня внесли внутрь какого-то помещения, после чего дверь закрыли. Это и была декомпрессионная камера.

Кто-то находился рядом со мной. Женщина. Филиппинка средних лет. Она держала мою голову, гладила по волосам и на хорошем английском объяснила, что я серьезно болен, но потом все будет хорошо. И еще она пообещала всегда оставаться со мной.

В камере пахло сыростью и даже плесенью. Я лежал в полной темноте. Тогда я еще подумал: интересно, а как узнать, что ты умер, то есть возможно ли принять смерть за что-то еще? И решил, что, наверное, я уже точно умер. Затем по прошествии неопределенного промежутка времени в камере возникли какие-то тени, и я вдруг ощутил свои ноги. Мне показалось, что они сильно затекли.

Женщина, державшая меня за руку, сказала, что сейчас мне требуется сделать укол, чтобы пузырек воздуха у основания черепа не начал разрастаться. Это была инъекция стероида. Филиппинка рассмеялась и сообщила, что раньше ей приходилось делать уколы только апельсинам. В маленькие смотровые окошки декомпрессионной камеры за нами наблюдали другие врачи. Они давали ей советы и говорили, что именно нужно делать. Я об этом мог только догадываться, потому что они общались на своем языке.

Честно говоря, игла в руках женщины, раньше делавшей инъекции только апельсинам, показалась мне тогда самой незначительной из всех моих проблем. Возбужденные голоса наблюдателей, неприятное ожидание и, наконец, сам укол. Он показался мне пустяком, как пчелиный укус для человека, из которого предварительно практически вышибли дух.

Я помню, что филиппинка постоянно находилась при мне. Она разговаривала со мной, убеждала, что все будет хорошо, да так настойчиво, что мне частенько хотелось расплакаться от ее доброты и заботы. Постепенно зрение начало возвращаться ко мне, хотя глаза по-прежнему болели и слезились. И вот я увидел ее. Она предстала передо мной невысокой женщиной, по годам приближающейся к возрасту моей матери.

Последние десять часов в декомпрессионной камере мы находились в специальных кислородных масках, и она нежно сжимала мою руку всякий раз, когда мне требовалось набрать в легкие воздух. Вот что ей приходилось делать, этой женщине, спасшей мне жизнь: она должна была постоянно напоминать мне о том, что нужно дышать.

Мы провели в декомпрессионной камере двое суток, и за это время недуг постепенно выполз из меня. Но иногда мне кажется, что он покинул мое тело не бесследно и болезнь, которая в тот страшный день настигла меня, останется со мной на всю жизнь.

Странно и непостижимо, как потеря одного человека может создать в вашей жизни огромную брешь, брешь размером с целый мир.


Мне нужно почаще выходить в город и хоть как-то развлекаться. В самом деле. Ну, не до бесконечности, конечно. Слишком рано мне еще думать о развлечениях. Впрочем, так будет всегда. Но иногда выбираться из своей норы все же необходимо.

Когда-нибудь, через тысячу лет, я, наверное, буду готов посещать клубы и обязательно занесу это событие в свой дневник. У каждого мужчины, понимаете ли, имеются свои потребности. Так же, впрочем, как и у каждой женщины. Без всяких сомнений.

Но когда мы не встречаемся с Джошем (а с ним мы видимся не слишком часто), я, как правило, провожу вечера дома. Слушаю музыку на своей мини-стереосистеме, выбирая обычно либо известные пластинки Синатры пятидесятых годов (фирмы «Кэпитол»), либо менее известные шестидесятых и семидесятых годов (фирмы «Репрайз»).

Что же такого особенного в его музыке? Мне нравятся медленные мелодичные песни вроде «Полетай со мной» или «У меня этого не отобрать». Но больше всего я люблю его песни, где рассказывается о разбитых сердцах, о навсегда потерянной любви. Это, конечно, «В ночные часы», «Глаза ангела», «За мою любимую», «Ночь и день» и тому подобное.

Когда слушаю Синатру, я начинаю понимать, что я не единственный человек во Вселенной, который, проснувшись как-то утром, обнаружил, что находится в невообразимой пустоте. Я слушаю его песни, и мне становится ясно, что я не так уж в этом одинок, и тогда все человеческое словно возвращается ко мне.

Фрэнк Синатра написал целых три альбома, в которых горько оплакивает разлуку с любимой женщиной. «Где ты?», «Им все равно» и «Только одинокие сердца». Хиппи почему-то считают, что именно они изобрели в шестидесятых годах концептуальные альбомы, но Фрэнк Синатра делал это еще в пятидесятых! Синатра может разговаривать с вами ночи напролет. Ну, если вы только сами, конечно, проявляете такое желание. А я испытываю в этом просто крайнюю необходимость.

Мне нужна его музыка. Я не могу обходиться без нее точно так же, как нормальный человек не может долгое время не есть, а кое-кто не может жить, например, без футбола. Мне кажется, что Синатра указывает мне верный путь, он придает мне силы и гарантирует уверенность в завтрашнем дне. Даже когда Фрэнк поет об умирающей любви, в его словах все равно чувствуется некое утешение. Любовь все равно придет снова. Любовь у него напоминает некий чудесный автобус. И даже если один от вас ушел, обязательно придет следующий.

Но знаю, что у самого Синатры все вышло совсем не так. Я читал все лучшие статьи о Фрэнке и помню, что он так и не смог забыть Аву Гарднер. Именно эта женщина сумела завладеть его сердцем. Именно ее фотографии он в ярости рвал на мелкие кусочки, а потом подбирал их и тщательно склеивал скотчем. И если Синатра так и не смог пережить разлуку с Авой, то почему я должен забыть Роуз?

Музыка для меня представляет собой неиссякаемый источник спокойствия и утешения. Правда, Синатре удается расставание с любимой превратить в нечто благородное, героическое и универсальное. Страдания становятся чем-то достойным, к чему должен стремиться каждый человек. Но в реальном мире все происходит по-другому. От страданий становится чертовски больно.

Но есть в его музыке и кое-что еще. Когда Синатра оплакивает, воспевает или предчувствует любовь, я почти ощущаю в воздухе смесь ароматов старого трубочного табака и пряного лосьона «Олд спайс». Я вспоминаю те дни, когда дедушка сажал меня к себе на колени и все у меня было еще впереди. Тогда мне казалось, что все те, кого я люблю, будут жить вечно.

_____

Поведение моей мамы в отсутствие отца кажется мне нормальным. По-моему, она справляется. Она по-прежнему встает рано утром, потом уходит работать на кухню в школу Нельсона Манделы. Мама возвращается домой с неизменной улыбкой на губах и веселыми рассказами о своих «деточках». Она даже снова стала проявлять интерес к саду. Во всяком случае, тщательно убрала тот беспорядок, который создала после того, как отец бросил ее и ушел из дома. Думаю, что ей просто не хочется смотреть в глаза своему горю.

Я тоже хожу на работу, брожу по улицам китайского квартала и слушаю у себя в комнате пластинки Фрэнка Синатры. И все это время я фантазирую. Мне кажется, что в один прекрасный день мой отец вернется домой. Он принесет огромный букет цветов и начнет извиняться за то, что натворил. Он встанет на колени перед матерью и будет очень долго просить у нее прощения… Но пока что ничего подобного не происходит.

Я не могу даже вообразить, на что надеется отец, как он может построить семейную жизнь с Леной на такой зыбкой основе?! Я не представляю себе, каким образом будет продолжаться их союз, если у них в квартире нет даже чайника? Мне почему-то кажется, что в одно знаменательное утро он увидит, как Лена пританцовывает на стуле, поглощая свой низкокалорийный завтрак с отрубями, и попросту спятит от подобного зрелища.

Но при этом я сознаю и то, что, даже если их любовное гнездышко по какой-то причине развалится, мой старик все равно никогда уже не вернется домой.

_____

Мои родители изредка беседуют друг с другом по телефону. Но я даже не пытаюсь подслушать, потому что есть такие вещи, от которых детям лучше держаться подальше.

Все происходит по одной и той же схеме. Он звонит ей. Мама долго слушает, пока отец — даже не знаю, что он там говорит, — о чем-то ее оповещает. Может, просит понять его? Или вымаливает разрешение явиться в дом, чтобы забрать пластинки Стиви Уандера? Или клянчит чайник во временное пользование? Так или иначе, но я чувствую, как мама прилагает усилия, чтобы в ее голосе не прозвучало горечи обиды или откровенной злобы.

Но ей это все равно не удается.

Она пытается вести себя так, словно все то, что вытворяет отец, ее ничуть не удивляет, что она прекрасно его знает. Более того, мама притворяется, будто ничего другого и не ожидала от человека, который провел с ней в браке большую половину своей жизни. Но это не так.

Его новая жизнь в чужой части города находится за пределами ее воображения. Она не понимает, как он оказался там, почему все так произошло. Она не догадывается, когда и почему начала расти эта страшная брешь в ее жизни.

Когда мама вешает трубку, она улыбается. Это своеобразная форма самозащиты. Ее улыбка крепка и надежна, как бронежилет.


Мы решаем поужинать с мамой в «Шанхайском драконе».

Этот вечер становится необычным для нас обоих. Если не считать летних каникул во времена моего детства, когда мы семьей отдыхали на условиях полупансиона у моря, на юге Англии, а также туристических столовых в Греции и Испании в более поздние годы, мы не слишком часто посещали рестораны вместе. И вот что удивительно: женщина, которая с удовольствием кормит ежедневно тысячу бездельников в течение всего учебного года, предпочитает, как она сама говорит, «свою собственную стряпню в своем собственном доме».

Но когда отец нас бросил, мама стала есть очень мало, и это меня пугает. Она и раньше была стройной. Мой отец в свою бытность журналистом прибавлял ежегодно в талии дюйм за дюймом, а также не менее фунта в весе, что считалось своеобразной нормой. А мама сейчас становится какой-то костлявой. Взгляд у нее пустой и блуждающий, и это тоже страшит меня. Я знаю, частично это можно отнести на счет бессонных ночей. Когда я ворочаюсь в кровати от собственного одиночества, то слышу, как мама бродит по дому, не находя себе покоя. И еще ее угнетает то, что больше не нужно готовить семейных обедов и ужинов, потому что самой семьи как таковой уже не существует.

Мы приближаемся к «Шанхайскому дракону» и заходим внутрь. Я вдруг замечаю, что мама выглядит счастливой.

— Здесь очень мило, дорогой мой, — произносит она, искренне восхищаясь уродливо деформированным корнем женьшеня, плавающим в прозрачном сосуде. Мне он напоминает результат какого-то безумного научного эксперимента. Теперь я замечаю, что по всем уголкам ресторана стоят такие же сосуды. — Нет, правда, тут очень уютно и комфортно.

Из кухни выходит Джойс. Она смотрит на мою маму, любующуюся женьшенем.

— Нравится?

— Прелесть!

— Вы знаете, что это?

Мама прищуривается:

— Корень женьшеня, если не ошибаюсь. Причем самый настоящий, а не те пилюли и капсулы, которые приходится покупать в аптеке.

Джойс улыбается, довольная ответом моей мамы.

— Это действительно женьшень, — подтверждает она. — Вас вокруг пальца не обведешь. Да-да, это и есть знаменитый женьшень. Помогает от стресса. А еще когда вы устали. Когда вам грустно.

— Мне бы он здорово пригодился! — смеется мама, и мне хочется прижаться к ней и покрепче обнять.

— Прошу вас! — Джойс широким жестом приглашает нас занять любой столик в пустом ресторане.

Атмосфера в «Шанхайском драконе» в шесть часов вечера отличается от того, что здесь происходит, скажем, в полночь. Пока здесь нет пьяных. И если не считать нас с мамой, тут вообще нет ни одного посетителя.

Мы заказываем утку по-пекински. Моя мама справляется с палочками для еды куда проворнее, чем я мог предположить. Мы накладываем на оладьи лук, огурцы, кусочки утки и заливаем все это сливовым соусом. В соседнем зале, где выдают заказы навынос, обедает семейство Чан. Все столики в «Шанхайском драконе» накрыты белыми скатертями. Все, кроме одного, того самого, за которым питаются хозяева.

Сейчас здесь присутствуют все члены семьи. Джордж разливает по мискам суп с лапшой. Рядом с ним расположились его внуки. Отец детей, пухлый Гарольд, с шумом втягивает в себя лапшу, да с такой скоростью, словно хочет установить мировой рекорд по ее поглощению. Его супруга Дорис ест не столь поспешно, но при этом она так низко наклонила голову к миске, что у нее запотели очки. Джойс то и дело выдает строгие указания на кантонском диалекте мужу, сыну и невестке, но более всего — внукам. Одновременно она успевает проверить, все ли в порядке у нас с мамой.

Я осознаю, что начинаю завидовать этому семейству. Мне не хватает подобной близости, доверия и чувства родства, которые, наверное, всегда культивировались у Чанов. Их семья в полном сборе. И, глядя на их сплоченность, я ощущаю грусть. Даже, наверное, не грусть, а некое щемящее сердце желание снова испытать нечто подобное. Потому что когда-то я сам являлся членом дружной семьи.

К тому времени как мы расплатились по счету, Чаны уже разошлись. Джордж и Гарольд отправились на кухню, дети и Дорис поднялись наверх в свою квартиру, и только Джойс осталась в зале, чтобы встретить первых посетителей из бесконечного вечернего потока клиентов.

Мы покидаем ресторан, и Джойс успевает сунуть маме в руки коричневый пакет. Я уверен, что в нем содержится нечто такое, что поможет маме поскорее справиться со всеми горестями, которые произошли в ее личном мире.

— Это мой подарок вам, — с доброй улыбкой произносит Джойс.

_____

Что же такого Роуз видела во мне? Она могла бы выбрать любого парня из своего офиса и имела бы потрясающий успех. Но почему ее выбор остановился именно на мне?

Потому что я милый. Похоже, это не очень завидное преимущество. Как правило, именно так говорят женщины парню, перед тем как поменять его на какой-нибудь мускулистый экземпляр, владеющий собственным «мазерати». Но Роуз был нужен именно милый парень. И она выбрала меня.

Да-да, я действительно был таким. Я всегда влюблялся в женщин, с которыми провел хотя бы одну ночь, даже если от меня этого никто не требовал или же любовь при некоторых обстоятельствах вообще оказывалась неуместной. Я не мог трахаться, не испытывая при этом самых нежных чувств к партнерше. Я никогда не мог понять тех молодых людей, которые при сексе ни о чем возвышенном не думают и слепо следуют лишь требованиям своей физиологии. Наверное, так происходит потому, что я слишком уж часто и подолгу слушаю пластинки Фрэнка Синатры. А еще потому, что секс мне всегда представлялся чем-то вроде путешествия на Луну на незримых крыльях, а не просто «перепихнином». И конечно, потому, что я не переставал искать свою любовь, одну-единственную и неповторимую.

Роуз сумела рассмотреть что-то необычное во мне, нечто такое, что было достойно ее любви.

Но быть милым вечно невозможно. Это свойство так же со временем исчезает, как улетучивается молодость и кончаются деньги. Оно пропадает как раз в тот момент, когда ваша бдительность засыпает. Вот посмотрите на меня сейчас. Я уже совсем не такой милый, каким был раньше.

Конечно, я не хочу отказываться от жизни, любви и всего такого прочего, но в данный момент со мной происходит нечто такое, чего изменить я уже не в силах, сама жизнь заставила меня почувствовать, будто смерть не за горами.

Я потерял веру и уже не знаю, сумею ли когда-нибудь вообще вернуть ее. Потому что до сих пор очень скучаю без Роуз и буду тосковать по ней вечно.

9

Сейчас только полдень, но частный клуб в Сохо уже полон строгих и миловидных мужчин и женщин. Они неспешно потягивают напитки и разговаривают о проектах, которым, скорее всего, никогда не суждено осуществиться.

Как, например, мечтам моего отца.

Если вас интересует мое мнение, скажу откровенно: свои планы они никогда не претворят в жизнь. Мой старик и его подружка станут влачить жалкое существование. Их чувства очень скоро угаснут. Не знаю, но что-то подсказывает мне именно такой печальный исход их романа.

— Надеюсь, ты придешь на свадьбу, — говорит он.

Я стараюсь спрятаться за стаканом минеральной воды без газа, а отец в это время нервно набирает себе из большой чаши целую горсть орешков. Я никак не могу понять, пытается ли он меня спровоцировать и рассердить всерьез, или же он в самом деле спятил.

— На чью еще свадьбу?

— На мою. На нашу с Леной свадьбу.

— А разве ты уже развелся?

— Нет еще.

— Значит, тебе удалось подыскать стоящего адвоката по бракоразводным процессам?

— Тоже нет.

— Тогда, может быть, еще рановато разучивать свадебные песни и разбрасывать конфетти, как ты полагаешь? Или ты поторопился разослать открытки с приглашением на торжество и уже заказал у кондитера свадебный торт?

Отец подается вперед, чтобы все, что он сейчас скажет, оставалось строго между нами.

— Я только хочу, чтобы ты наконец понял, насколько все это серьезно, — полушепотом сообщает он. — А ты только и делаешь, что посмеиваешься надо мной.

— Да ты просто тупой баран, почувствовавший себя на старости лет настоящим самцом. А это, к сожалению, совсем не смешно, папа.

— Я бы выглядел смешным, если бы вдруг полюбил женщину своего возраста. Но зачем бы мне понадобился тот, кто похож на меня самого?

— Как, например, твоя жена? Ты это хотел сказать?

— Я люблю твою маму, Элфи. Я всегда ее любил и буду любить. И собираюсь заботиться о ней в дальнейшем.

— Ну просто вершина добропорядочности!

— Но страсть с годами утихает. Ты не веришь мне, потому что сам так и не сумел пройти через все это.

— Верно подметил.

— И мне очень жаль тебя, Элфи. Я очень любил Роуз. И тебе это хорошо известно.

Он не обманывает меня. Мой папа действительно любил Роуз. На похоронах ему стало плохо. Когда ритуал уже подходил к концу, отец с трудом держался на ногах.

— Страсть угасает, Элфи. Она превращается во что-то другое. В дружбу. В привязанность. В привычку. И некоторым этого оказывается вполне достаточно. А для других людей этого мало.

Я устаю от его объяснений и прошу принести счет, но отец настаивает, чтобы за угощение платил именно он. Тоже мне, важная благородная персона!

Мы выходим на улицу, и отец примирительно кладет мне руку на плечо. Я не делаю ни малейшего движения, чтобы в ответ тоже подбодрить его своим прикосновением. Однако в этот момент не могу не почувствовать, что все равно люблю его. Он всегда будет моим отцом. Я к нему привязан.

— Я просто хочу получить от жизни еще один шанс стать счастливым, — говорит он. — Неужели это так плохо?

Я смотрю, как он идет по узким улочкам Сохо, где все пешеходы в среднем лет на тридцать моложе его. Они спокойно попивают кофе, разглядывают друг друга и, похоже, никуда не торопятся. Эти молодые люди могут позволить себе вот так бесцельно растрачивать свое время. Мне становится невыносимо жаль отца.

«Еще один шанс», — мысленно повторяю я.

Неужели он так ничего и не понял? Неужели ему это недоступно?

Ведь счастье в жизни нам предоставляется только один раз.


На этих похоронах все было не так.

Мне и раньше доводилось присутствовать на подобных мероприятиях, но там все происходило по-другому. Когда провожали в последний путь обоих моих дедушек и бабушку, все шло иначе, не так, как в тот день, когда мы все прощались с Роуз.

Уж слишком она была молода. И не только она одна. Молоденькими оказались и те, кто ее оплакивал. Большинству присутствовавших было чуть больше двадцати лет. Сюда пришли ее школьные друзья, соседи и соседки, подружки по университету и сослуживцы, работавшие вместе с ней в «конторе». Многим из них никогда раньше не приходилось бывать на похоронах. Скорее всего, они еще не теряли никого из своих родных и близких. Все эти юноши и девушки пребывали в состоянии сильнейшего душевного потрясения. Молодые люди даже не надели черных галстуков — вот насколько они были не подготовлены к тому, что произошло. Они не совсем понимали, во что нужно одеться, как правильно себя вести и что следует говорить в подобных случаях. Слишком неожиданно и рано все это произошло. Очень уж рано. И я приблизительно представлял, что они испытывали в тот день.

Я ехал в первой машине вместе с родителями Роуз. Я не мог найти нужных слов, чтобы хоть немного утешить их, потому что таких слов просто не существовало. Но на этом мои беды не закончились. Я чувствовал полное отсутствие связи между собой и ее родителями. Мы уже стали друг другу чужими, и в ближайшем будущем я должен был навсегда исчезнуть из их жизни, а они — из моей. Та, что связывала нас, лежала в машине, ехавшей перед нами, в сосновом гробу, накрытом тремя венками из алых роз. Один венок от родителей Роуз, второй — от меня и третий — от моих папы с мамой. Разные венки, символизирующие разное горе.

И вот кортеж достиг небольшого холма, на вершине которого располагалась церквушка Внизу раскинулись желтые поля Эссекса. Они так четко врезались в память, что теперь мне больно смотреть на апрельские просторы этого графства, поскольку я тут же вспоминаю тот печальный день, когда мы хоронили Роуз.

Викарий, который никогда в жизни не видел Роуз, начат рассказывать собравшимся о ее чудесном характере. Он, конечно, старался изо всех сил, этот несчастный священник. Ему удалось чуть ранее побеседовать с друзьями Роуз и со мной, и сейчас он вещал о ее удивительном чувстве юмора, душевном тепле и любви к жизни. И только когда слово взял Джош, вскарабкавшийся на постамент, я начат понимать, что слова могут иметь какой-то смысл.

Он вспомнил несколько цитат каноника Генри Скотта Холланда.

— «Сама по себе смерть ничего не значит, — грустно начал мой приятель. — Я как будто проскальзываю в соседнюю комнату. Я — по-прежнему я, а ты — это ты. И то, кем мы были друг другу раньше, тем же мы остаемся и теперь».

Я попытался сосредоточиться и взять себя в руки. Я хорошо понимал, что для родителей Роуз, этих тихих спокойных людей, горе было безутешным. Еще бы! Ведь они так гордились своей дочерью-юристом. С этими достойными людьми я проводил рождественские вечера, а теперь, возможно, больше не увижусь никогда. Я даже не мог поставить свое горе на один уровень с тем, что пришлось пережить родителям Роуз. Их потеря была куда ужасней, нежели моя. Сегодня им приходилось делать самое страшное в жизни — хоронить собственного ребенка.

— «Называй меня так же, как и раньше, — продолжал Джош. — Говори со мной так же, как это было раньше каждый день. Не меняй своего тона, да не зазвучит в нем твое горе и грусть. Смейся так же, как мы с тобой смеялись над разными мелочами. Играй, улыбайся, думай обо мне. Молись за меня».

Я не испытывал того необъяснимого покоя, который неизменно овладевает душой и сердцем, когда хоронишь пожилого человека. Джош старался, как мог. Но дело в том, что этот черный день наступил лет на пятьдесят раньше, чем следовало бы. Просто какое-то насилие над естественным ходом событий, над самой природой. Как бы я ни старался вслушиваться в слова Джоша, как бы ни пытался убедить себя, что родителям Роуз сейчас намного хуже, я никак не мог отделаться от одной-единственной эгоистичной мысли: я хочу вернуть назад свою жену!

— «Пусть мое имя останется таким же привычным и обыденным в твоем доме, как это было всегда, — монотонно произносил Джош. — И пусть оно произносится просто, без тайной мысли встретиться с призраком. Жизнь и теперь значит точно то же, что значила и раньше. Она остается прежней, закон непрерывности и целостности бытия сохраняется. Что такое эта смерть? Просто пренебрежимо малая составляющая, единичный случай, который в целом ничего не меняет. И почему нужно забывать обо мне только оттого, что меня теперь не видно? Я буду ждать тебя некоторое время, я здесь, я рядом, буквально за углом. Все хорошо».

Я почувствовал себя ужасно, когда похоронная процессия тронулась за гробом на церковное кладбище, потому что сразу же ощутил на себе множество посторонних глаз. Все присутствующие жалели меня, но я не нуждался в их жалости. Я мужественно крепился и в общем держался достойно, и мы продолжали медленно двигаться вперед. Потом стало еще хуже, когда у свежей могилы родители Роуз уже едва поддерживали друг друга, а кому-то из ее подруг стало плохо. Но я и здесь устоял на ногах и не дрогнул.

Вот только потом, когда ко мне подошел распорядитель церемонии (их теперь не называют гробовщиками или похоронными агентами, как это было раньше), отвел меня в сторонку и тихо поинтересовался, стоит ли закапывать венки вместе с гробом или оставить их на могиле, я не выдержал и сломался.

— Пусть все будет рядом с ней, — сказал я. — Закопайте венки вместе с ней.

В этот момент нервы мои сдали, и я разрыдался.

Я плакал не из-за собственного горя и не из-за горя ее родителей. Я даже плакал не по самой Роуз, а по тем детям, которые никогда у нас не родятся.


Когда я вхожу в крохотную квартирку моей бабушки, я не устаю удивляться. Это малюсенькая коробочка в большом многоквартирном доме, и весь интерьер выдержан в стиле минимализма. Так обычно бывает в ресторанах или, скажем, картинных галереях. Белые стены, пустые светло-кремовые пространства, удивительная строгость и скромность обстановки, претендующие на модный стиль.

Разумеется, моя бабуля не следит за последней модой в области интерьера. Просто несколько лет назад, когда после издания «Апельсинов к Рождеству» мы с родителями перебрались в новый дом, бабуля отказалась ехать с нами. Ей надоели бесконечные лестницы, и тогда муниципалитет переселил ее в эту чистенькую беленькую квартирку.

— Я слишком ценю свою свободу, — пояснила она мне свой выбор.

Телевизор в ее квартире включен, но работает без звука. Вместо этого играет пластинка Синатры, один из его концертных альбомов, причем, по моему мнению, самый лучший. Нет, бабуля не настолько интересуется музыкой, но я знаю, что песни Синатры напоминают ей о дедушке. Это даже нечто большее, чем простое напоминание. Когда Фрэнк поет «Ты возвращаешь мне молодость», «Давай полетим на Луну» или «Тень твоей улыбки», бабушка ощущает нечто вроде незримого контакта с дедом.

На камине стоят сувениры, привезенные и подаренные ей другими людьми. Моя бабуля обожает всех этих дурацких ухмыляющихся испанских осликов и злобных маленьких лепреконов. Кроме того, здесь же, на каминной полке, расположились семейные фотографии. Роуз и я в день нашей свадьбы. Я в детстве и в младенчестве. Свадьба моих родителей. Ее собственная свадьба: она, совсем молоденькая черноволосая девушка с доброй улыбкой на устах, держит за руку своего мужа и буквально сияет от счастья.

Однако белизна квартиры остается удивительно равнодушной к проявлениям чьей-то чужой жизни. Просто у бабушки не было долгих лет, в течение которых она могла бы оживить данное пространство, чтобы оно задышало ее присутствием. Так, как всегда было в нашем старом доме. И вряд ли это вообще ей удастся. Вот о чем я думаю, пока она возится на кухне с чайником. Бабуля запрещает ей помогать, ссылаясь на то, что я — гость, а она — хозяйка.

— Он приходил сюда, — говорит она. — Вчера. Со своей любовницей.

От неожиданности я теряю дар речи, потом уточняю:

— Отец?

Она кивает и мрачно ухмыляется:

— Да. Со своей любовницей.

— Он приводил сюда Лену?

— Свою любовницу. Свою милашку. Шлюху. Проститутку.

Я рад, что моя бабуля не одобряет отцовского поведения. Она недовольна тем, что ее сын развалил нашу маленькую семью. Бабушка до сих пор приходит к нам обедать по воскресеньям. Кроме того, раз в неделю либо мама, либо я отправляемся по магазинам, а потом привозим ей продукты. Разумеется, мы каждый день разговариваем по телефону, даже тогда, когда нет новостей и сказать друг другу нечего. Мы все стараемся делать вид, будто в нашей семье ничего страшного не произошло, и меня это немного успокаивает. Но сейчас ее злословие в отношении Лены меня настораживает. Я не улыбаюсь и не киваю, чтобы поддержать ее.

— Но еще совсем недавно она тебе нравилась, — напоминаю я. — Лена. Помнишь, ты говорила, что она хорошая работница?

Бабуля презрительно фыркает:

— Она такая молодая, что в дочери ему годится. И что они собирается делать? Рожать ребенка? — Она снова недовольно фыркает. — Он даже не успеет вырастить этого ребенка Старый козел. Хочешь печенье?

— Нет, спасибо, бабуль.

— Тебе шоколадное или заварное?

— Никакого, бабуль.

— А я все равно принесу. Вдруг ты передумаешь? — продолжает она. — Их брак начал распадаться уже давно. Ну, тогда, после ее последнего выкидыша. Если печенье немного помочить в чае, оно станет совсем мягким. Ты пьешь с сахаром или без? Я уже позабыла. — Она весело смеется и покачивает головой. — Ну, это старческая болезнь, Элфи, ты же все понимаешь…

— Что ему было нужно? — интересуюсь я, расставляя чашки с блюдцами и печенье на маленький столик возле телевизора. На этом этапе бабуля не возражает против моей помощи. — То есть я не совсем правильно выразился. Разумеется, он хотел повидать тебя. Ты же его мама. Но что ему было нужно кроме этого?

— Он хотел мне все объяснить. Так он сказал. И привел ее с собой. Какая наглость! Они сидели тут и держали друг друга за руки. Представляешь? Как самая настоящая влюбленная парочка. Я сказала, что ничего подобного в своем доме не потерплю. Никаких ухаживаний и воркований! Они принесли мне коробку «Кволити-стрит». А потом эта стерва нахально съела все конфеты с клубничной начинкой. Вот ведь хамка какая! Он-то прекрасно знает, что я ем только их. Не могу грызть ничего жесткого.

Могу представить, в какой кошмар превратила моя бабушка визит собственного сына и его подружки. Надо заметить, что, когда бабуля приходила в гости к моим родителям, она проявляла удивительную терпимость к самым разным вещам и явлениям. Она заставляла себя смиряться со всеми теми новшествами, которые раньше никогда не присутствовали в ее жизни. Это и домработницы, и тренажеры, и заграничная еда, и книга отца, по праву ставшая бестселлером. Все это она воспринимала со снисходительной мягкой улыбкой.

Но в собственном доме она устанавливает свои правила, и те, кто приходит сюда, обязаны им беспрекословно подчиняться.

— Но он говорит, что любит ее.

— Мужчины вообще говорят много чего. Нельзя воспринимать все это серьезно. Кстати, они готовы сказать что угодно, лишь бы добиться своей цели.

— Он говорит, что больше не вернется к нам.

— А я бы его и не приняла. Я бы сама вышвырнула его на месте твоей мамы. Ну, если бы он попробовал вернуться. Я бы очень хотела, чтобы он вернулся, и тогда с удовольствием выгнала бы его прочь. Серьезно. Я чувствовала, что у вас там творится что-то неладное. Возмутительно!

«Возмутительно» — одно из любимых словечек моей бабули.

— Я волнуюсь за маму, — вздыхаю я.

— Он ведет себя отвратительно!

Еще одно характерное слово ее лексикона. Если бабуле что-то не нравится, оно обязательно будет и «возмутительным», и «отвратительным».

— Она без него пропадет. Мама сейчас хорохорится, но на самом деле даже не представляет себе, что будет дальше. Слишком во многом она зависела от отца.

Но моя бабуля уже меня не слушает. Она останавливает пластинку Синатры и включает звук телевизора. При этом она нажимает на кнопку с такой силой, будто никогда раньше не знала, как правильно пользоваться пультом. Потом достает лотерейный билет из старой жестяной коробки из-под печенья, на крышке которой нарисован шотландец-волынщик в килте, и начинает восхищенно следить за действиями горластого ведущего. В прямом эфире начинается очередной еженедельный розыгрыш крупных денежных призов.

Моя бабушка может с удовольствием подолгу и свободно обсуждать со мной и супружеские измены, и выкидыши, и любовниц. Но лишь в том случае, если мой визит не совпадает с розыгрышем национальной лотереи по телевизору.

10

Я видел их каждый день, этих пожилых китайцев, производящих таинственные неторопливые движения в утренней дымке парка. Но тогда я фактически не замечал их. Я не мог разглядеть ни красоты, ни великого смысла в их неспешном танце. Они были уже слишком стары, а я молод и наивно полагал, что они вряд ли смогли бы меня чему-нибудь научить.

Я видел, как пожилые китайцы медленно выполняют стоя мудреные упражнения, имел возможность наблюдать за ними почти каждое утро в течение двух лет, но для меня они представляли собой только нечто вроде местного колорита, не более того. Занятия тайчи, которые я имел удовольствие созерцать, пока жил в Гонконге, я ставил на тот же невысокий уровень, что и ряды дешевых лавок, где продавались всевозможные травы, а также благовония, тлеющие в храмовых каменных сосудах на Голливуд-роуд. В этот же ряд можно было бы поместить и линию горизонта, составленную многочисленными высоченными растениями в горшках, выставленных на балконах квартир верхних этажей небоскребов. Еще вспоминаются рассуждения о правилах и законах фэн-шуй между кантонцами, работавшими в школе иностранных языков «Двойной успех», и, разумеется, фальшивые деньги, которые жгут на улицах в августе во время фестиваля Голодных привидений.

Да, я видел все это собственными глазами, но для меня подобные явления не имели большого значения. Они только лишний раз напоминали, что я нахожусь до невозможного далеко от родины. Все эти образы являлись для меня чем-то вроде почтовых открыток с изображением местных достопримечательностей, на которых с обратной стороны ничего не написано.

Но вот теперь, пока я, пыхтя, как паровоз, бегаю по парку, чтобы научиться дружить со своим телом, я вновь замечаю, как Джордж Чан занимается тайчи. На этот раз его древний танец начинает приобретать в моем мозгу некий смысл.

Иногда он приходит сюда не один. Зачастую вместе с ним в парке появляются двое его учеников. Если, конечно, можно назвать учениками этих длинногривых хиппарей или тех, кто бреется наголо, но (слава богу!) при этом ничуть не агрессивен и в придачу носит очки а-ля Джон Леннон. Вот оно — притяжение двух крайностей. Все в жизни этих людей протекает плавно и органично. Правда, надолго со стариком они не остаются, и меня это по-своему радует. Потому что больше всего мне нравится наблюдать за ним, когда он один.

Джордж всегда приходит в парк очень рано, когда весь город еще спит. Те, кто ведет ночной образ жизни, — пьянчужки, богема и тому подобные слои населения — уже разошлись по домам и улеглись спать. Те же, кто соблюдает правильный распорядок дня, в частности бегающие трусцой и занимающиеся своим здоровьем преуспевающие дельцы, которые зарабатывают в год шестизначные суммы, еще не поднялись. Единственным звуком, доносящимся до ушей в такие минуты, остается дальний гул грузовиков на Холлоуэй-роуд.

Это временное затишье длится недолго. Но Джордж Чан производит ежедневный ритуал неспешно, словно впереди у него целая вечность. Он движется как-то по-особенному, отчего создается впечатление, что этот человек твердо стоит на земле и в то же время является невесомым, словно парит в воздухе. Его руки обладают изумительной гибкостью, они плавно вздымаются и опускаются, напоминая крылья птицы. Вес старика перемещается с одной ноги на другую, но спина при этом остается на удивление прямой.

Есть в его движениях какое-то особенное очарование, я не могу выразить его словами. Поначалу мне кажется, что это некая умиротворенность, безмятежность. Но нет, тут таится что-то гораздо большее. Это состояние, в котором сочетаются и сила, и покой.

Лицо Джорджа невозмутимо и сосредоточенно. Верхняя половина туловища расслаблена до невозможности и остается в таком состоянии все время. Может, столь замечательный факт и привлекает мое внимание? Я никогда еще не видел человека, настолько владеющего своим телом.

Но вот упражнения заканчиваются, и я подхожу к старику.

— Спасибо за недавнюю помощь, — начинаю я.

Он молча смотрит на меня пару секунд, вспоминая, где и при каких обстоятельствах мы виделись.

— Что с носом у вашего приятеля?

— Сейчас он весь в бинтах. Но вы оказались совершенно правы, когда велели ему вернуть нос на прежнее место. Врачам практически и делать-то ничего не пришлось.

— Понятно. Что ж, хорошо.

— По-моему, я вам еще не рассказывал о том, что жил в Гонконге. Меня не было в Лондоне очень долго.

Джордж молча смотрит на меня, и я понимаю, что он ждет чего-то еще.

— Два года, — добавляю я. — Работал там учителем в школе иностранных языков. Я и женился там.

Он кивает, как мне кажется, с некоторым одобрением и спрашивает:

— На китаянке?

— На англичанке.

Больше я ему ничего не рассказываю о Роуз. Не люблю постоянно говорить о ней. И просто не хочу. Исторически сложилось так, что британцы считаются слишком скромными, чтобы распространяться на подобные темы. Они не делятся с незнакомцами своими сокровенными чувствами. Но сейчас я понимаю, что в стране изменилось и еще кое-что, пока я отсутствовал. И именно это «кое-что» заставило отца совершить поступок, достойный Рода Стюарта. Сегодня британцы, начав говорить о своих чувствах, уже не могут остановиться.

Может быть, на нас подействовала принцесса Диана. Возможно, именно она убедила нас поменять стоическую, чуть вздернутую верхнюю губу на эмоционально подрагивающую нижнюю. Не исключено, что озоновые дыры оказывают свое влияние не только на погоду, делая ее схожей с континентальной, но и на наш британский темперамент. Так или иначе, но в целом национальный характер англичанина, несомненно, изменился.

Проблема в наши дни уже не состоит в том, как принудить британца поговорить о своих чувствах. Теперь задача другая — как заставить его заткнуться, к чертовой матери!

— В Гонконге я часто видел, как люди занимаются тайчи. В парках.

— В Гонконге тайчи очень популярно, — кивает старик. — Особенно по сравнению с Великобританией.

— Это верно, — улыбаюсь я. — Но я так и не смог понять, какую пользу от тайчи извлекает человек… То есть внешне, конечно, эти упражнения выглядят довольно внушительно, — тут же добавляю я. — Особенно когда занимаетесь вы. Но я все равно ничего не понимаю.

— Тайчи служит многим целям: приносит пользу здоровью, избавляет от стресса, способствует безопасности вашего тела.

— То есть его можно использовать в качестве самообороны?

— Да, причем самой разнообразной. Понятно? Самой разнообразной. На ваше тело могут напасть извне и изнутри. Помните того наглеца, который сломал нос вашему приятелю?

— Так оно действует и против наглецов тоже?

— Вот именно. Кроме того, существуют разные болезни, бороться с которыми также помогает тайчи. Оно оберегает внутренние органы. Вам известно, что по-китайски означает слово «чи»?

— Ну… По-моему, оно означает что-то вроде внутренней энергии. Жизненную силу, если не ошибаюсь.

— Да.

— Но у меня ее, кажется, нет вообще. По крайней мере, я ее никогда не чувствовал.

— А кровь у вас по жилам течет?

— Что?

— Кровь у вас по жилам течет?

— Конечно.

— А вы это чувствуете? — Старик с удовлетворением кивает, заметив мое недоумение. — Разумеется, нет. То же самое можно сказать и про «чи». Оно существует. И не важно, знаете вы это или нет. «Чи» означает воздух. И еще энергию. Дух управляет разумом. Разум управляет «чи», а «чи» в свою очередь кровообращением. Тайчи учит вас управлять своим «чи» для того, чтобы ваша жизнь стала лучше. Мы говорим, что любое путешествие в тысячу миль начинается с одного шага. Так вот, первый шаг и есть тайчи.

Я киваю в ответ, давая понять, что до меня дошел смысл его слов, но тут меня подводит собственная жизненная сила, а конкретно — желудок. Он начинает так громко и настойчиво урчать, что я машинально вынимаю из кармана своего спортивного костюма батончик «Сникерса». Джордж Чан прищуривается.

— Хотите половинку?

— О’кей.

Я разворачиваю батончик, ломаю его и протягиваю старику половинку. Несколько секунд мы молча и сосредоточенно жуем.

— Предпочитаю «Марс», — сообщает он, поглощая смесь шоколада, арахиса и приторно-сладкой нуги. Он оценивает «Сникерс» так, как эксперт по винам может дать заключение о букете какого-нибудь редчайшего бургундского. Затем закрывает глаза, силясь что-то припомнить.

— «Батончик “Марса” каждый день — играть и работать уже не лень!»

— Что это? — интересуюсь я. — Старинное китайское изречение?

Джордж Чан одаривает меня лучезарной улыбкой.


В течение целой недели корень женьшеня обитает у нас на кухне, словно некая авангардистская скульптура. Мы с мамой подолгу изучаем его, напоминая сраженных наповал ценителей искусства, которые никак не могут постичь очередной шедевр своего кумира.

Женьшень похож на какой-то диковинный овощ с другой планеты. Он имеет бледно-желтый, почти белесый оттенок и жуткую форму. При этом с его боков во все стороны тянутся уродливые отростки, напоминающие щупальца, что придает корню определенное сходство со спрутом.

— А мне всегда казалось, что женьшень покупают в аптеке, — комментирую я. — Причем в виде капсул, которые удобно глотать.

— Наверное, его надо сварить, — задумчиво произносит мать. — Ну, ты же понимаешь… как морковку.

— Как морковку. Точно. Звучит правдоподобно.

— Или порубить на мелкие кусочки и поджарить. Ну, так же, как репчатый лук при пассеровке.

— Как репчатый лук. Значит, его можно съесть даже сырым.

Мы снова начинаем изучать корень женьшеня. Это единственное растение, которое своим внешним видом напоминает мне Человека-слона.

— Знаешь, дорогой, наши фантазии мне почему-то не очень нравятся, — признается мама.

— И мне тоже. Послушай, а что, если нам просто спросить у Джойс?

— Прямо сейчас?

— А почему бы и нет? Сейчас всего шесть часов. Ресторан еще не открыт. Тебе ведь хочется попробовать его?

— Конечно, милый, — кивает мама. — Ведь он помогает бороться со стрессом.


Из недр ресторана «Шанхайский дракон» раздается громкий недовольный женский голос. Некоторое время мы с мамой колеблемся: стоит ли заходить?..

В ресторане темно и прохладно. Мы ожидаем увидеть семью Чан в полном сборе, сидящую за обеденным столом и с удовольствием поглощающую суп или лапшу. Но сегодня здесь присутствуют лишь Джойс и ее маленький внук. Она, похоже, недовольна им и сердито ворчит на мальчика на смеси английского языка и кантонского диалекта.

— Ты что же, возомнил себя англичанином? — интересуется Джойс, после чего следует россыпь кантонских слов. И снова английский: — Ты только посмотри на себя в зеркало! — Снова кантонский, затем: — Вглядись повнимательней в свое лицо! Ты не англичанин!

Хотя мальчику на вид не больше пяти лет, он склонился над домашним заданием, которое, очевидно, уже долго и старательно выполняет под присмотром бабушки. Он пишет что-то в тоненькой тетрадке, а его красивое и круглое, как луна, лицо мокро от слез.

— Ты китаец! У тебя лицо китайца! И оно всегда будет таким! — Далее следует очередь кантонских слов. — Ты должен быть умней англичан!

В этот момент Джойс замечает у дверей нас с мамой. Но в ее глазах нет ни капли смущения. Я начинаю понимать, что Джойс вообще вряд ли когда-нибудь испытывает подобное чувство.

— Здравствуйте! — почти кричит она. Пожилая женщина все еще никак не может успокоиться. — Я вас не разглядела. У меня же нет глаз на затылке.

— Может, мы не вовремя? — осторожно интересуюсь я.

— Что? Не вовремя? Да нет, я просто поучаю своего дерзкого внука. Я внушаю ему, что он должен быть усердным и трудолюбивым.

— Но мне кажется, он еще слишком маленький, чтобы выполнять домашнее задание, — произносит моя мама.

— Домашнюю работу ему задает отец, а не школа. В школе сейчас разрешают детям делать все, что угодно. Полностью расслабляться. Без конца смотреть телевизор. Играть в видеоигры. Просто бездельничать. Как какие-нибудь миллионеры! Как самые настоящие плейбои. Как будто весь мир им чем-то обязан.

— Да-да, я понимаю, о чем вы говорите, — вздыхает мама и сочувственно смотрит на мальчика. — Как тебя зовут, милый?

Малыш молчит.

— Ответь тете! — рычит Джойс голосом недовольного сержанта, распекающего сонного и нерасторопного рядового.

— Уильям, — едва сдерживая слезы, мямлит внучок.

— Так же, как зовут принца Уильяма, — поясняет Джойс. Она ерошит его густую блестящую черную шевелюру и нежно щиплет малыша за щеку. — А его сестру зовут Диана. Так же, как принцессу Диану.

— Какие милые имена! — восклицает моя мама.

— Нам стало интересно узнать, как же правильно приготовить корень женьшеня, — приступаю я к делу. Мне хочется поскорее выбраться отсюда. — И как потом его нужно принимать.

— Принимать? Ну, способов много. Его можно пить как чай. Прямо из чайной чашки. Можно класть в суп. Так поступают корейцы. Можно еще проще. Сначала мелко нарежьте корень, высыпьте в кастрюлю с водой. Вскипятите. Поварите минут десять на медленном огне, потом процедите. Пропорция такая: на унцию корня наливайте одну пинту воды.

— Похоже, это совсем просто, — говорит мама и улыбается Уильяму.

Он тоже смотрит на нее своими большими влажными глазищами.

— Вы еще не попробовали корень? — интересуется Джойс.

— Пока нет. Как раз поэтому мы…

— Вам он будет очень кстати. — Джойс так и сверкает глазами, глядя на мать. — Женщинам он исключительно полезен, особенно пожилым. Но и не только женщинам. — Она переводит взгляд на меня. — Он помогает, если вы плохо спите или чувствуете усталость. Если вы — как это говорится? — совершенно промотаны.

— Измотаны.

— Да, измотаны. — Она подходит ко мне. — А вы кажетесь весьма измотанным, мистер.

— Это как раз то, что мне нужно! — восторженно восклицает мама, от радости хлопая в ладоши.

Джойс предлагает нам выпить чая. «Английского чая», как говорит она. Но мы ссылаемся на какие-то неотложные дела, извиняемся и уходим. Правда, не успеваем дойти до двери, как до нас снова доносится злой голос пожилой женщины. Она снова распекает мальчика, напоминая ему о том, что у него китайское лицо.

Пожалуй, впервые в жизни я начинаю понимать, как тяжело быть интернационалистом.


— Я не буду долго засиживаться, — предупреждает Джош, когда мы приходим пообедать в один из пабов в Сити, где уже собралось полно народу. Кстати, я тут единственный мужчина, одетый не в строгий деловой костюм.

— Неужели тебе нужно дозвониться до кого-то в Гонконге, перед тем как все уйдут из офиса?

Дело в том, что компания, где работает Джош, все еще имеет множество контактов с Гонконгом, и мне приятно об этом слышать. Создается впечатление, что я тоже каким-то образом связан с этими местами.

— Нет. У меня назначена встреча с клиентом. С женщиной. Ты бы ее видел, Элфи! Высший класс! Внешне похожа на Клаудию Шифер, но разговаривает как леди Хелен Виндзор или кто-то в этом же роде. Просто идеал английской речи. Правда, сиськи и попка не очень. Они, так сказать, берут не количеством, а качеством. Мне кажется, у меня появился реальный шанс. Нет-нет, Элфи, не улыбайся, это действительно так.

— Роскошная женщина из высшего общества? Как раз для тебя, Джош. Она поможет тебе избавиться от грубости в поведении и выражениях. И кстати, научит правильно пользоваться вилкой. И ты наконец-то прекратишь вытирать нос рукавом. Ну и все такое прочее.

Джош краснеет. Ему не нравится напоминание о том, что он никакой не герцог Вестминстерский. Джошу, в принципе, можно говорить все, что угодно. Он достаточно толстокожий. Но только не смейте даже сомневаться в его аристократическом происхождении!

— Она придет ко мне в офис ровно в два, — продолжает он, поглядывая на часы. — Поэтому долго я здесь торчать не могу.

Меня подобное заявление ничуть не обижает. Наши встречи очень часто начинаются с того, что Джош предупреждает, что скоро ему нужно будет оказаться в совершенно другом месте. Я уже привык к этому.

Мы заказываем мясо с карри у стойки бара, и тут я обращаю внимание на то, что следы повреждений на его лице постепенно исчезают. Бинты давно сняты, и, глядя на его нос, уже нельзя сказать, что он когда-то был серьезно сломан. Правда, под глазами еще остаются заметные синяки, но это можно отнести насчет бессонной ночи, нежели предположить, что они — следствие жестокого удара пьяного скинхеда-переростка. Мы забираем заказанные блюда и находим свободный столик.

— Ты иногда вспоминаешь тот вечер? — интересуюсь я.

— Какой еще вечер?

— Сам знаешь какой. Ну, когда мы ходили в «Шанхайский дракон». Тебе еще тогда нос сломали, а мне пересчитали ребра.

— Стараюсь забыть как можно скорее.

— А я вот думаю о нем постоянно. И никак не могу сообразить, что же произошло.

— Внезапная атака. Он застал меня врасплох. Истории известны подобные случаи. Возьми, к примеру, Пирл-Харбор… Жирный такой, кабан! Нужно было сразу полицию вызывать.

— Нет, я говорю не про то, что случилось с нами. Я имел в виду старика. С ним-то что происходило?

— Да ничего особенного. Когда он оказался рядом с нами, все уже было закончено.

Но я отрицательно мотаю головой:

— Речь не об этом. Тот парень, ну, толстенный скинхед, он ведь был готов сразиться с кем угодно. А потом появился старик. И скинхед отступил. Я ничего не понимаю.

— Ну, тут никакой тайны нет, — говорит Джош с набитым ртом. — Наверняка скинхед посчитал, будто у китайца за спиной имеется с полсотни родственников, вооруженных мачете. А ты давай торопись. У меня мало времени. Ешь свою порцию, пока она не остыла.

— Нет, ты не прав. По крайней мере, меня такая версия не устраивает. Дело в том, что старик был какой-то полностью расслабленный. Это было сразу заметно. Он не боялся. Он не испугался зрелого огромного мужчину, готового на все. Он его просто не испугался. И скинхед это сразу же почувствовал. В душе старика не было ни капли страха.

Джош неопределенно фыркает:

— А ты, наверное, почувствовал незримые толчки Великой Силы? Некую осмысленность присутствия в ресторане старого повара? Ты, конечно же, в очередной раз стал свидетелем проявления воздействия на человека одной из величайших тайных сил Востока?

— Я просто говорю, что он ничуть не испугался противника. Вот и все. А должен был бы.

Но Джош меня не слушает. Он быстро расправляется со своим блюдом, одновременно мечтая о шикарной блондинистой клиентке из высшего общества, которая должна заявиться к нему в офис ровно в два часа. Он мысленно оценивает свои шансы и составляет план действий. Но мне все равно хочется объяснить ему кое-что еще.

— Я подумал о том, как это, наверное, здорово — идти по жизни, не испытывая страха ни перед чем. Только представь, какой раскрепощенной чувствует себя такая личность, Джош. Вообрази, сколько свободы предоставляет подобное состояние. Ведь если ты ничего не боишься, значит, тебе никто не в состоянии причинить боль и страдания.

— Ну, если только при помощи бейсбольной биты, — ворчит Джош. — Кстати, как поживает твой старик? Все еще трахает мисс Швецию?

— Мисс Чехию. Он съехал от нас, но чувствует себя неплохо.

Джош понимающе кивает:

— Ты должен снять перед ним шляпу. Представляешь, в его-то возрасте иметь такую силу! Его нельзя осуждать.

— Но я не хочу, чтобы мой отец был таким жизнелюбом. Да и никому бы не захотелось. Да, конечно, его поступок в каком-то смысле вызывает восхищение в отношении его здоровья. Но с другой стороны, вряд ли кто-нибудь желал, чтобы подобное произошло с его родным отцом.

— Согласен. Примером для подражания его не назовешь. Да и что тут особенного? Подумаешь, хозяин трахается с прислугой!

— Ему и не нужно являться примером для подражания. Но мне хочется какой-то стабильности в жизни. Немножко тишины и покоя. По-моему, именно этого все дети и хотят от своих родителей. Разве нет? Пожалуй, это самое лучшее, что они могут тебе предложить, — чуть меньше забот и проблем. И мне очень неприятно сознавать, что мой отец гоняется где-то за молодыми чешскими девчонками, а также изо дня в день накачивает бицепсы и другие части своего тела. Я хочу, чтобы он серьезно задумался о более важных вещах. У него имелось для этого предостаточно времени. И он должен все понять. У отца была своя молодость, и он ее прожил. Но ведь теперь никто не желает стареть.

— Ну, если у кого-то действительно получается не стареть, то почему бы и нет?

— И никто не желает сдаваться и уступать дорогу следующему поколению. Все стремятся получить и использовать еще один шанс.

— Так что же в этом предосудительного?

— Все это — какая-то насмешка над прошлым. Каждый раз, когда начинаешь все заново, значение твоей предыдущей жизни уменьшается. Неужели это не понятно? Жизнь как бы становится изрубленной на крохотные кусочки. Если ты проделал бесконечное число попыток начать все сначала, то у тебя, скорее всего, ничего никогда не выйдет. Ведь чем больше стараешься, тем более жалкими выглядят твои потуги. Это что-то вроде одноразовой любви. Попользовался, выкинул и пошел за следующей порцией. А это уже не любовь, а какие-то отбросы.

— Неужели ты сам не хотел бы получить от судьбы еще один шанс, Элфи? — спрашивает Джош.

— Он у меня был. И я им уже воспользовался.

11

Я прихожу на работу и обнаруживаю в учительской Джеки Дэй, которая вдохновенно читает «Сердце — одинокий охотник». Она уже оделась для работы и теперь сидит в кресле в своих желтых резиновых перчатках, синем нейлоновом халате и туфлях без каблуков, но приступать к своим обязанностям, похоже, не торопится.

— Ну, как поживает Мик? — тут же интересуюсь я. — Продолжает мечтать?

— Добрый день, — отвечает она, не глядя на меня.

В учительскую заходит Ленни-гуляка. Ленни — один из тех низкорослых толстяков, которые вечно расхаживают с таким важным и самоуверенным видом, словно они на самом деле высокие и стройные красавцы. Так же как и мне, Ленни довелось поработать учителем английского языка в Азии. Он преподавал в Маниле и Бангкоке и превратился в жирного, обрюзгшего типа. Так нередко случается с европейцами, если они большую часть свободного времени проводят в пивных барах. Кстати, в Азии у Денни было гораздо больше любовниц, нежели на родине. Все кончилось тем, что теперь он смотрит на женщин так же, как фермер, оценивающий породистую корову. О его распутной жизни, между прочим, здесь уже слагают легенды.

— Ты обратил внимание на ту малютку-полячку из группы продвинутых новичков? — обращается он ко мне, мечтательно закатывая глаза. — Я был бы не против выразить ей свою солидарность лично. Как ты считаешь, Элфи? Я бы не возражал, если бы «этот товарищ» подержал своими пальчиками мое персональное орудие производства.

— Полагаю, Ленни, в Польше уже нет коммунистов.

— А мне она все равно почему-то представляется маленькой красной шалуньей! — настаивает Ленни-гуляка. И тут он замечает Джеки. — Ах, вот и наша девочка из Эссекса. Самого что ни на есть доброго тебе утра, моя красавица! — Он приближается к ней своей знаменитой развязной походкой и, как настоящий собственник, небрежно кладет ей руку на плечо. — Если ты слышала эту шутку, то сразу же останови меня. Итак, почему девушки из Эссекса ненавидят вибраторы? Ну, сдаешься? Да потому что…

Джеки тут же резко вскакивает со своего места. Глаза ее сверкают. Она случайно задевает ногой ведро, и в учительской раздается грохот.

— Потому что они этими вибраторами расшатывают себе зубы, — отчетливо произносит она. — Я уже слышала этот анекдот, Ленни. Да-да, именно этот. Ну а что еще, по мнению девушки из Эссекса, можно делать с вибратором? Разумеется, сосать его. Так ведь, Ленни? Так что ты опоздал. Твоя шуточка устарела!

— Ну, не кипятись ты так, это всего лишь шутка, — пытается оправдаться Ленни.

— Я слышала все анекдоты из этой серии, — упрямо продолжает Джеки. — Почему девушка из Эссекса моет голову в раковине на кухне? Потому что только там моют овощи, в том числе кочан капусты, который находится у нее на плечах. Ну а что общего у девушки из Эссекса и пивной бутылки? Ну, давай же, Ленни, попробуй догадаться.

— Не могу, — признается он, почесывая макушку.

— Они заполнены только до горла. То, что выше, — пустое.

— Забавно! — хихикает Ленни.

Но Джеки даже не улыбается и в том же тоне продолжает:

— Ты так считаешь? Тогда оценишь еще вот такую шутку. Что общего у блондинки из Эссекса и самолета?

— У них есть «черный ящик», это я знаю, — кивает Ленни и тут же добавляет: — Но тот «ящичек», что у девушки, мне нравится куда больше!

— Неужели? — презрительно фыркает Джеки. — И все же могу поспорить, что таких анекдотов я знаю куда больше, чем ты. Мне приходилось слушать их куда чаще! Ну, скажи, в чем разница между девушкой из Эссекса и комаром? Так вот, комар перестает сосать вас, если вы с силой хлопнете его по башке. А какие трусики предпочитает девушка из Эссекса? Конечно, такие, чтобы грели лодыжки. А что нужно сделать, чтобы у девушки из Эссекса загорелись глаза? Надо посветить ей в ухо фонариком.

Ленни расплывается в улыбке, но я чувствую, как он напрягся. Джеки стоит перед ним, по-прежнему держит в руке свою книгу «Сердце — одинокий охотник» и изо всех сил старается говорить ровно. Однако голос ее временами предательски дрожит.

— Я слышала все шутки про девушек из Эссекса. И знаешь что, Ленни? Мне не смешно.

— Ну, не надо горячиться, — снова успокаивает Ленни. — Я же не имел в виду никого конкретно.

— Я понимаю, что ты не имел в виду никого конкретно, Ленни. Более того, я даже догадываюсь, что девушки из Эссекса тут ни при чем. Я прекрасно понимаю, что такой мужчина, как ты, считает всех женщин абсолютными дурами и шлюхами.

— Неправда! Я очень люблю женщин! — возмущается Ленни и поворачивается ко мне. — Надеюсь, это прозвучало у меня не так, как у Хулио Иглесиаса?

— Зря надеешься, — хмыкаю я.

— Я успела понять еще кое-что, — со вздохом произносит Джеки. — Только одну личность в этой комнате можно назвать тупой шлюхой. Но что самое главное, Ленни, эта личность — не я.

Она прячет книгу за пазуху, берет ведро и молча выходит из учительской, не произнося больше ни слова.

— Ну есть же люди, не понимающие шуток! — в сердцах восклицает Ленни.


Лена ждет меня недалеко от нашего дома.

Она стоит возле старой пивнушки. Выпивохи с кружками в руках, собравшиеся внутри, жадно поглядывают на девушку через грязные оконные стекла. Они восторженно обсуждают ее фигуру, при этом почесывая свои толстые животы, больше напоминающие огромные тыквы, которые получили призы на деревенских ярмарках и теперь выставленные на всеобщее обозрение.

— Элфи!

Я быстро прохожу мимо нее.

— Раньше ты уделял мне больше внимания. Мне даже казалось, что я тебе нравлюсь.

Я смотрю на эту молодую женщину, которая околдовала моего отца и заставила его переехать на съемную квартиру. Ведь это из-за нее он очутился перед своими друзьями без трусов и опозорил и себя, и семью. Но мне трудно представить, что все несчастья в нашей семье произошли именно из-за нее. Смешно! Ее белокурые волосы водопадом льются по плечам и спине, а ноги такие длинные, что им, кажется, нет предела. Но при такой внешности Лена вовсе не простушка и не дурочка. Она очень умная. Правда, много ли у нее ума, раз она решила подцепить моего папочку?

Нет, Лена не вызывает насмешек. Смехотворна и позорна сама ситуация. А мой отец при этом просто абсурден.

— Ты до сих пор мне нравишься, — признаюсь я.

— И все же ты не можешь даже представить себе, что кто-то в состоянии заниматься сексом с твоим отцом. Ну, кроме твоей матери.

— Нет, мать тоже не составляет исключения, раз уж ты о ней вспомнила.

Мы улыбаемся друг другу.

— Даже не знаю, что тебе сказать, — продолжаю я. — Мне трудно представить тебя другом нашей семьи и вести себя соответственно. Моя семья, увы, разбилась на мелкие кусочки.

Сейчас я пытаюсь смотреть на эту женщину глазами своего отца. Я могу понять, что он влюбился в ее лицо, ноги, тело. Воображаю, насколько восхитительным показалось все это после того, как в браке прожита уже большая часть жизни. Но неужели он не понимает, что, возжелав ее, поступает неправильно? Это нечестно.

— Ты должен понять, Элфи. Когда любишь человека, тебе хочется всегда быть рядом с ним.

— Мой отец ничегошеньки не смыслит в любви.

— Почему ты так злишься на него? Я понимаю, что тебе очень жаль свою мать. Но дело ведь не только в ней, правда?

— Отец захотел слишком многого и требует от жизни практически невозможного. А ведь он уже достаточно пожил. И он должен смириться с этим.

— От жизни нельзя хотеть слишком многого.

— Можно, Лена. В жизни можно стать ненасытным точно так же, как становишься ненасытным в отношении еды, алкоголя или наркотиков. И если с вашей стороны это не просто очередной взбрык и смена декораций, если отец действительно серьезен в своих намерениях и собирается жить с тобой, начав все заново, следовательно, он хочет получить гораздо больше, чем того заслуживает.

Лена интересуется, не хочу ли я выпить чашечку кофе, и я соглашаюсь пройти с ней в небольшое итальянское кафе «Треви», расположенное на другой стороне улицы. Мне просто не хочется, чтобы она торчала у всех на виду. Но меня беспокоят вовсе не толстяки из пивного бара. Я боюсь, что рядом с нами в любой момент может оказаться моя мама.

— Никак не могу понять, что от этого союза получаешь лично ты, — продолжаю я после того, как мы заказываем себе по чашечке капучино. — У тебя же нет никаких проблем с визой. Ты можешь сколько угодно оставаться в стране.

— Перестань!

— Нет, я в самом деле не могу тебя понять. Допустим даже, что тебе захотелось связать свою жизнь со стариком. Но почему ты выбрала именно моего отца? Ведь вокруг полным-полно других стариканов, из которых сыплется песок и которым уже давно пора на покой. Можно сказать, целое собрание древних, как динозавры, экземпляров. Что-то вроде «Парка юрского периода».

— Но он — самое лучшее, что мне встречалось в жизни. Он мудрый, добрый, он познал жизнь.

— Вот это в точку!

— Майк знает очень много, у него огромный жизненный опыт. И я очень люблю его книгу «Апельсины к Рождеству». В ней будто рассказывается о нем самом. Он — воплощение нежности и любви.

— Как же моя мама? Что теперь будет с ней? Ей вы отвели очень незавидную роль: отползти в темный уголок и горевать в одиночестве. Где же его нежность и любовь к ней?

— Мне очень жаль твою мать. В самом деле. Она всегда была так добра ко мне. Но такие вещи случаются в жизни. И ты сам все знаешь. Когда влюбляются двое, как правило, страдает кто-то третий.

— Но у вас с ним ничего не получится. Он старик, а ты еще студентка.

— Уже нет.

— Что? Он перестал быть стариком?

— Нет, я уже не студентка. Я не хожу на занятия. Мне это больше не нужно.

— Что произошло?

— Я бросила колледж. Теперь я буду личной помощницей и секретарем Майка.

— Но отцу не нужен секретарь.

— Нужен, Элфи. Ему часто звонят самые разные люди и просят продолжать писать книги. Его приглашают на различные презентации. Кроме того, ему названивают с радио и телевидения с просьбами выступить в передачах.

— Значит, ему нужно просто купить автоответчик.

— Майку нужен кто-то, кто будет оберегать его от воздействий внешнего мира. Ему стало трудно сосредотачиваться. А я могу помочь. Тогда он полностью посвятит все свое время новой книге. А остальное я возьму на себя. Это куда более благородное занятие, чем учиться в колледже. И к тому же в этом случае мы всегда будем вместе.

— Звучит как кошмарный сон.

— Ты должен быть счастлив за нас, Элфи. Я очень нужна ему, а он — мне.

— Вам обоим следует посетить психиатра. Особенно тебе.

— Старики бывают такими удивительными созданиями, Элфи! Кстати, мы недавно навестили твою бабушку. Мы привезли ей коробку шоколадных конфет. Самых ее любимых. Ну, с солдатами в старинной форме и дамами в длинных платьях на коробке. Какая-то там стрит, кажется.

— «Кволити-стрит», — подсказываю я. — Между прочим, бабушка мне рассказала, что именно ты и съела из этой коробки все ее любимые конфеты с мягкой начинкой.

— Я не обижаюсь, что ты сердишься на меня, и ни в чем не виню.

— Я не сержусь. Мне просто жать тебя. А сержусь я только на своего собственного отца. Ты — глупая девчонка. А он — жестокий и малодушный старик.

— Не надо так, Элфи. Он замечательный мужчина.

Но я отрицательно мотаю головой:

— Он ввязался в это дело… ну, решил устроить себе новый дом вместе с тобой только потому, что у него не оставалось другого выбора.

— В любом случае все закончилось бы именно так.

— Нет, женатые мужчины так не поступают, они остаются. И стараются оставаться в семье как можно дольше. — Я незаметно дотрагиваюсь до своего обручального кольца, которое ношу до сих пор. — Они остаются до тех пор, пока их не вынудят уйти.


Одна из учениц жалуется мне на Ленни-гуляку. Это Йуми, девушка-японка с осветленными волосами. Она задерживается после занятий и рассказывает, как Ленни донимает ее.

— Он постоянно пытается меня ущипнуть, когда мы встречаемся в коридоре. А потом говорит: «Пойдем выпьем, крошка. Хочешь, я буду давать тебе дополнительные уроки? Я научу тебя, как нужно пользоваться языком. Ха-ха-ха!» — В отчаянии она трясет головой. — Но такие уроки от Ленни я не хочу. К тому же он даже не мой учитель. Мой учитель — вы.

— Скажите ему, что это вас не интересует.

— Он меня не слушает.

Ее глаза блестят от слез, и я по-дружески похлопываю девушку по руке:

— Ну ладно, я обязательно с ним поговорю. Хорошо?

Во время утреннего перерыва я отправляюсь на поиски Ленни и нахожу его в учительской. Он пьет кофе вместе с Хемишем, бодрым и крепким тридцатилетним красавчиком из Глазго. Слишком уж тот красив для того, чтобы быть гетеросексуальным.

— Значит, ты приехал в Лондон из-за того, что в родном городе голубым живется плохо? — интересуется Ленни.

— Можно сказать и так, — соглашается Хемиш. — Лондон — самый приемлемый для таких, как я, город, где можно вести спокойную, размеренную жизнь.

— А что это означает? Что у тебя здесь будет один постоянный партнер? Или, наоборот, ты будешь иметь возможность менять их каждый вечер, да так аккуратно, что никто не узнает?

— Ленни, можно тебя на пару слов? — спрашиваю я.

Я отвожу его в сторонку, и он тут же по-дружески обнимает меня за плечи. Ленни очень прилипчивый, обожающий всевозможные физические контакты человек. Но дело даже не в этом. Мне кажется, что я ему нравлюсь из-за того, что в свое время тоже преподавал английский в Азии. Именно поэтому ему кажется, что у нас должно быть много общего.

— Что случилось, дружище?

— Дело очень деликатное, Ленни. Одна из моих учениц доверилась мне и рассказала кое-что про тебя. Я имею в виду Йуми.

— Эта японочка? Мисс «Тойота-1998»? Миниатюрная модель, но такие тоже кое-что умеют, поверь мне.

— Йуми, — повторяю я. — Ну, такая крашенная в белый цвет. Дело в том, Ленни, что, как она говорит, ты ее неправильно понял.

— Что именно я не понял?

— Как бы лучше выразиться… Одним словом, ты ей не интересен, Ленни. — (На потном лбу Ленни появляются морщины. Он хмурится.) — Бог его знает почему, но это именно так. Этих женщин не поймешь. В общем, у тебя с ней ничего не выйдет.

— Прости меня, дружище, — понимающе качает головой Ленни. — Извини, что так получилось. Я не знал, что крошка Йуми имеет такого заступника.

— Дело не в этом…

— Ничего страшного. В море полным-полно вкусных рыбешек. — Он хихикает и при этом пыхтит так, как это умеет делать только он. — Я могу забросить свой огроменный крючок и в другом месте. — Он хлопает меня по спине. — Нет проблем.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Да, Элфи, вот еще что…

— Слушаю тебя.

— Угости ее разок от моего имени.


Йуми в одиночестве сидит за столиком в углу зала «Эймон де Валера», обхватив пальцами стакан с минералкой.

— Больше он тебе досаждать не будет, — уверенно говорю я.

— Спасибо. Давайте я вас угощу?

— Не стоит, Йуми.

— Но мне самой этого хочется. — Она уходит к бару, где долго пересчитывает высыпанную на стойку мелочь.

Как правило, я во многом завидую своим ученикам. Но сейчас мне становится искренне жаль несчастную Йуми. Надо же! Проехать полмира для того, чтобы заняться усовершенствованием своего английского, — и вот вам пожалуйста! Какой-то жирный отвратительный Ленни-гуляка начинает приставать с предложением обучить вас «владению языком»! Йуми возвращается с кружкой «Гиннеса», которую несет осторожно и ставит передо мной.

— Он очень нехороший человек, — заявляет она. — Так говорят все девушки в школе Черчилля. Он хочет делать «чих-пых» почти со всеми. Его устраивает любая ученица с симпатичным лицом. Да ему даже и некрасивые нравятся. Лишь бы девушка была грудастая. — И она начинает сверлить меня взглядом.

Я смотрю в ее чуть влажные карие глаза и начинаю сознавать, насколько я одинок.

— Невероятно! — качаю я головой. — Какой еще учитель может себе позволить нечто подобное?!

12

Комната, которую снимает Йуми, расположена в самом дальнем конце темного извилистого коридора. Девушке приходится жить в полуразвалившемся доме, который за последние пятьдесят лет только и делали, что перестраивали, дробя его внутренности на все большее количество комнат. Мы осторожно пробираемся к месту назначения и по пути слышим самую разнообразную музыку, голоса соседей и веселый смех. Где-то хлопают двери, звонят телефоны. Все это сливается в дикую какофонию: слишком уж много звуков раздается одновременно в чересчур малом пространстве, ведь те, кто обитает здесь, живут полнокровной жизнью.

Мы снимаем обувь перед комнатой Йуми и проникаем внутрь. Особенно тут нечего рассматривать. Самое привлекательное — это огромное окно почти во всю стену, которое, правда, выходит на свалку битых автомобилей. Старый потертый ковер выглядит так, будто по нему ходили толпы студентов, скитающихся по всему свету и нигде надолго не задерживающихся. Обогревается пространство электрическим камином с двумя спиралями.

Йуми живет в настоящих трущобах. Правда, в комнате Йуми это ощущение немного притупляется благодаря стараниям девушки. Она украсила отклеивающиеся от стен обои фотографиями. Куда ни глянь — повсюду снимки смеющихся японок, задорно демонстрирующих поднятые вверх руки с выставленными одновременно указательными и средними пальцами. Одна круглолицая красавица со скромной улыбкой встречается чаще остальных.

— Моя младшая сестра, — кратко поясняет Йуми.

Меня глубоко трогает забота Йуми о своем жилище, а также ее попытки превратить эту холодную коробку, сдаваемую внаем, в некое подобие уютного домашнего гнездышка. Имея в своем распоряжении лишь теплые воспоминания о близких и стопку фотографий, эта девушка постаралась сделать все возможное, чтобы духовно согреть подобную дыру.

Йуми зажигает ароматическую свечу, включает радио, настроенное на станцию «Джаз-FM», и раскатывает матрас. Выясняется, что он занимает почти всю площадь пола.

Мы стоим с Йуми напротив друг друга, и я понимаю, что начинаю нервничать. Затем говорю:

— У меня ничего нет.

— Это неправда, — возражает она. — У тебя доброе сердце. Приятная улыбка. Ты умеешь шутить, и мне это нравится.

— Нет, я имел в виду совсем другое, — смущаюсь я. — У меня нет… презервативов.

— Ах, это… По-моему, у меня есть.

— И у меня не было женщины. Ну, то есть после жены, я хотел сказать.

Она дотрагивается до моего лица и мягко произносит:

— Все будет хорошо. Все будет хорошо, что бы ни произошло.

Именно это я и хочу услышать от нее. Я стараюсь не спешить. Мои движения неторопливы. И хотя Йуми очень сильно отличается от Роуз, все же с ней мне гораздо лучше, чем я мог бы предположить. Ее тело удивительно молодое и потрясающе гибкое, а сама она такая сладкая и нежная в любви. Она улыбается, глядя, как сильно я возбужден, но мне от этого почему-то хуже не становится. С Йуми я чувствую себя замечательно во всех отношениях.

Потом, когда все заканчивается, она прячет лицо, трется щекой о мою щеку, смеется и называет меня своим любимым учителем. Она говорит: «сэнсэй» — и прижимает меня к себе с силой, которая меня немало удивляет. Я тоже смеюсь и все никак не могу прийти в себя. Мне хорошо и спокойно. Как же мне повезло!

Проходит еще некоторое время, и Йуми засыпает в моих объятиях, а я наблюдаю за тем, как медленно догорает свеча, и вот теперь единственным освещением в комнатке остаются тусклые спирали электрокамина. И только потом, ощутив себя счастливым (а этого со мной не случалось уже очень долгое время), я сам начинаю дремать.

Но перед тем, как погрузиться в сон, я замечаю в углу большой красный чемодан. У меня создается впечатление, будто Йуми только что прилетела или, наоборот, собирается куда-то уезжать.


Первые лучи солнца пробираются в комнату, и я просыпаюсь. Йуми еще спит, по-прежнему обнимая меня руками и ногами. Ее белая шевелюра раскинулась так, что мне виден только кончик ее носа. Я улыбаюсь, все еще не веря, что она лежит рядом со мной.

Я осторожно высвобождаюсь из ее объятий, соскальзываю с матраса и быстро натягиваю джинсы. Затем тихо выбираюсь из комнаты и, мягко ступая по коридору, направляюсь на поиски туалета.

Неожиданно на меня налетает совершенно голый мужчина. В темноте его глаза угрожающе сверкают, блестят колечки, вставленные в нос и нижнюю губу. У него бритая голова. Он широко раскрыл рот, и мне отчетливо видна его огромная черная глотка. Кажется, он намеревается вцепиться зубами мне в горло.

— Боже мой! — вскрикиваю я, отскакивая назад.

Но тут до меня доходит, что этот тип всего лишь зевает. Вот его челюсти снова сомкнулись. Он несколько раз шлепает губами, чешет обнаженную мошонку и сонно хлопает глазами, глядя на меня.

— Не возражаешь, если я пойду первым, приятель? — интересуется он, и я улавливаю в его голосе австралийский акцент. — У меня была нелегкая ночка.

Меня трясет. Я прислоняюсь к стенке коридора, пытаясь успокоить сердце, готовое выскочить из груди. Слышится звук спускаемой воды, и мужчина возникает в дверном проеме туалета. В следующую секунду он уже исчезает в темноте.

А в комнате на огромном матрасе лениво поворачивается Йуми, теплая, как утренний тост, и гладкая, как шарик мороженого. Я пытаюсь описать ей жуткую встречу с неизвестным в коридоре.

— Все в порядке, — сонно бормочет она. — Это мой сосед.


Мы чудесно проводим уик-энд. Именно такие выходные мне больше всего по душе. Кажется, ничего особенного не происходит, но мне подобное времяпрепровождение все равно очень нравится.

Мы просыпаемся поздно, и Йуми заявляет, что сама приготовит завтрак. Но тут выясняется, что кто-то (может быть, как раз тот жуткий сосед с пирсингом) украл из общего холодильника ее хлеб. А молоко, которое она купила совсем недавно, скисло. Поэтому завтрак временно отменяется. Мы вместе принимаем душ. Эта идея нам нравится, хотя в душевой ведем себя на удивление скромно. Потом мы направляемся в небольшое кафе в конце переулка и заказываем себе полный английский завтрак. Йуми очень долго возится с огромным количеством жареных продуктов, но потом все же справляется.

Затем мы совершаем прогулку и заходим на рынок, где Йуми долго разглядывает всевозможную одежду на прилавках секонд-хенда. Но, видя ее счастливое лицо, я чувствую, что и сам становлюсь счастливым.

Мы идем, держась за руки, и Йуми временами целует меня, когда я этого совершенно не ожидаю. Я узнаю о ней много такого, чего никогда не замечал в школе Черчилля. Она любит необычную одежду. Вот, например, сегодня Йуми выбрала себе какое-то диковинное платье старинного покроя. Мне даже показалось, что оно могло принадлежать Элле Фитцджеральд. Поэтому не удивительно, что на девушку-азиатку с копной белых волос пялятся все вокруг. Но я даже горжусь тем, что вышагиваю рядом с ней. Она великолепна, забавна, умна. Потом мы снова заходим в кафе, где пьем кофе с молоком, и Йуми рассказывает о своей семье, которая осталась в Осаке.

Ее отец был трудолюбивым человеком и работал день и ночь в крупной корпорации, пока его не сократили. Мать Йуми — типичная японка, которой в один прекрасный день стало ясно, что теперь именно она вынуждена содержать семью на свою секретарскую зарплату. Сестра Йуми — способная скрипачка. Родители любят ее больше, ведь она, в отличие от старшей сестры, не красит волосы в белый цвет и не ходит гулять с такими же блондинами мальчиками. Йуми решила отправиться в Лондон еще и потому, что в Японии жизнь стала напоминать некую пьесу, где все знают свои роли назубок. Все, кроме нее.

После этого мне хочется рассказать о своей жизни. Я говорю о том, как преподавал английский в Лондоне, потом уехал в Гонконг и встретил Роуз. Я рассказываю ей и о том, как потерял любимую женщину в результате несчастного случая. Йуми берет меня за руку, а ее карие глаза наполняются слезами. Я даже делюсь с ней тем, что отец завел себе подружку.

И тут вдруг вспоминаю, что должен купить продуктов для бабули. Я жду, что Йуми сейчас уйдет домой или отправится по своим делам, но она заявляет, что тоже хочет пройтись со мной по магазинам. Итак, мы выбираем супермаркет, где я покупаю обычный набор продуктов для бабушки: хлеб, заменитель масла под названием «Не могу поверить, что это не масло», печеную фасоль в консервах, солонину, колбасный фарш в банках, бекон, сахар, молоко, чай в пакетиках, печенье с заварным кремом, шоколадное печенье, имбирные пряники и, наконец, один банан. Этот банан всегда наводит меня на грустные мысли. Из-за него мне кажется, что я не просто покупаю бабушке продукты, а возвращаюсь в какие-то давно ушедшие дни.

Моя бабушка всегда радуется новым знакомствам и, увидев Йуми, встречает ее с распростертыми объятиями. В ее комнате играет Синатра (кажется, это специально для меня, мой любимый альбом!). Бабуля и Йуми присаживаются и начинают беседу, а я в это время раскладываю покупки по местам.

Йуми говорит бабуле, что ей обязательно нужно посмотреть на храмы в Киото, на снег на горе Фудзи и, конечно же, на цветущую сакуру. Бабуля согласно кивает и даже обещает обязательно навестить эту прекрасную страну при первой же возможности.

— Какие у нее великолепные зубы! — замечает она, как только Йуми исчезает в ванной. — Наверное, так на них действует рис. Откуда эта девушка, ты говоришь? Из Китая?

— Из Японии, ба.

— Сегодня все хотят научиться говорить по-английски, — справедливо добавляет бабушка.

Йуми ведет себя, как и полагается образцовой гостье. Она поддерживает бабулю во всем: смело пробует предложенные угощения и даже притоптывает в такт пластинке.

— О, какая у вас очаровательная старая музыка! — восхищенно произносит она.

— Вам нравится Синатра, да, милочка? — интересуется бабушка.

Ласковыми обращениями бабуля с удовольствием одаривает даже тех, кого видит впервые. Все вокруг у нее в один миг становятся «милочками» и «дорогушами». Так уж она привыкла величать всех людей, моя добрая бабушка.

Но в отношении Йуми она абсолютно права.


Год подходит к концу, и моя мама снова начинает посещать свой сад.

Я думал, что в ноябре все уже как бы засыпает до весны, но, оказывается, в саду полно дел, как уверяет мама.

— Ты ведь ничего не смыслишь в садоводстве, — смеется она. — Именно сейчас нужно заканчивать по садку тюльпанов и других весенних луковичных. Нужно почистить горшки и аккуратно сложить их в определенном месте. Надо подготовиться к высадке роз, выполоть сорняки, добавить необходимое количество компоста и удобрений. — Мама улыбается. — А ты знаешь, как это сложно — заниматься разведением роз?

Иногда я прихожу в сад, слышу знакомую смесь английского языка и кантонского диалекта и сразу понимаю, что к маме пришла Джойс со своими внучатами. Джойс и мама стоят рядышком на коленях и над чем-то весело хохочут, роясь в земле. А Уильям и Диана с важным видом собирают в кучки опавшие листья огромными граблями.

— Самое время заняться огородом и подготовить для него новый участок, — заявляет Джойс, обращаясь ко мне. — Как идут дела?

— В каком смысле?

— Как у вас идут дела на работе? Хорошо платят? В этой стране к учителям у государства отношение очень плохое. Никакого уважения. В Китае учитель равен отцу.

Я осуждающе смотрю на мать, но она увлеченно ковыряется в земле и не замечает моего взгляда. Интересно, что еще она успела сообщить обо мне этой женщине?

— Все в порядке, спасибо.

— Учителям платят мало, но регулярно, — сообщает мне очередную «новость» Джойс. — А учителя нужны всегда. Правда, работа у них сложная. Деньги даются нелегко. — И она решительно погружает в рыхлую землю свои огрубевшие руки. — Нужно помочь матери.

Кого она имеет в виду? Меня, себя или нас обоих?

— Ноябрь, — изрекает пожилая китаянка, — лучший месяц для того, чтобы заняться подготовкой земли.

— Джойс помогает мне с огородом, — глядя на подругу, сообщает мать. — Правда, замечательно?

Моя мама занимается тем, что (раньше мог бы поспорить!) стало невозможным после того, как отец ее бросил. Она готовится к высадке роз. И я знаю, что ей хочется, чтобы я тоже начал оживать.

— Я рада, что ты наконец-то стал чаще выходить в город, дорогой, — говорит мама.

Джойс согласно кивает, сверля меня своими глазами-бусинками, и советует:

— Вам нужно немного опустить волосы. Вы же еще молоды, из вас пока что камни не сыплются.

Я протестующе мотаю головой:

— Вы, наверное, хотели сказать «отпустить волосы». И еще: сыпаться из старого человека может только песок, а не камни.

— Вы прекрасно поняли, что я хотела вам сказать, мистер.

Что ж, в этом она абсолютно права.

13

В субботу вечером мы отправляемся на танцы.

Сначала я пытаюсь отказаться от этой затеи, но Йуми настаивает. Она почему-то считает, что все субботние вечера предназначаются исключительно для танцев. Итак, мы выбираем один маленький клуб в Сохо, где музыка не такая уж отвратительная, как я ожидал, а публика, да и вся атмосфера клуба, не чересчур модная, чего я тоже опасался. Поэтому все получается здорово. Тут совсем не так, как было раньше в клубах, когда мне самому исполнилось двадцать. Никто не пытается выглядеть крутым. Никому нет дела, во что ты одет и как танцуешь. Поэтому мы отплясываем от души, прыгая и вертясь, как нам заблагорассудится. Мы громко хохочем без всякой на то причины, но уже через некоторое время Йуми берет паузу. Она устраивается за столиком с маленькой бутылочкой минералки, чтобы устранить обезвоживание организма, а я совсем не устал, мне хочется танцевать еще и еще.

Ближе к ночи мы перебираемся в «конвейерный» ресторан суши на Брюэр-стрит и садимся за круглую стойку. Перед нами по кругу проезжают различные угощения, а мы выбираем то, что нам нравится. Вскоре выясняется, что именно здесь работает Джен, и он подходит к нам поздороваться. Почему-то он даже не удивлен, увидев Йуми вместе со мной.

Затем Джен отправляется по своим делам, а Йуми рассказывает мне о том, что японцы не слишком любят подобные кабаки, потому что рыба здесь не такая свежая, как в дорогих ресторанах, где все делают по специальному заказу клиента. Но мне тут нравится, еда просто объедение, и мы с Йуми уничтожаем целую гору угощений, выложенных на разноцветные тарелочки и приготовленных из кусочков тунца, лосося, угря, яиц и креветок.

Затем мы возвращаемся в ее квартиру, где снова занимаемся любовью — медленно, наслаждаясь каждым мигом. Мы полностью расслаблены, и нам хорошо вместе.

На другой день просыпаемся поздно и в полдень идем на Примроуз-Хилл, где с вершины холма любуемся раскинувшейся внизу панорамой города.

— Какая красота! — восхищается Йуми.

— Да, — соглашаюсь я, глядя на нее. — Красота!


В понедельник утром, после того как мама отправляется в школу Нельсона Манделы, чтобы раздать на кухне очередные порции гамбургеров и бобов, к нам в дом заявляется отец.

Я даже обрадован этим событием. Я скучаю оттого, что его больше нет рядом, что в доме нарушился прежний ритм. Но я тут же смекаю, что он выбрал время своего прихода не случайно и сделал это из-за собственной трусости. Мне становится неприятно. Сидя на ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж, я с презрением наблюдаю, как он собирает вещи в чемоданы. Туда укладываются книги, папки, одежда, видеофильмы, документы и стопки компакт-дисков. Верхний диск называется «Уличные танцы. 43 городские мелодии». Настоящее окно в мир молодости и оптимизма. Восхитительные ритмы, которые, правда, сейчас мне кажутся устаревшими и неуместными.

Он забирает все это, чтобы окончательно уйти от нас.

— Ну и как продвигается твоя новая книга? — интересуюсь я. — Заканчиваешь уже, наверное?

Он не смотрит на меня, а пытается закрыть дорогой чемодан фирмы «Самсонит», набитый до отказа вещами. Потом он будет точно так же натужно пытаться запихнуть его в багажник автомобиля. Но я даже не предлагаю отцу свою помощь.

— С книгой все будет в порядке.

— Вот и чудненько.

— Ты, наверное, считаешь, что мне сейчас легко? Но ведь это не так. Я скучаю по своему дому. Ты даже не представляешь, как мне без него тоскливо.

— А без нас?

— А сам как полагаешь? Конечно, без вас мне тоже очень грустно. Без вас обоих.

— Мне остается только непонятным, как ты сам себе все это объясняешь.

— О чем ты?

— То, что ты от нас уходишь. Ты делаешь маме очень больно, и я не могу понять, как ты можешь жить, осознавая это. Ты ведь должен как-то оправдывать свой поступок, хотя бы перед самим собой. Но я не могу представить, каким образом это тебе удается.

— Лена — необыкновенная девушка. Ее даже девушкой не назовешь. Она необыкновенная молодая женщина.

— А вдруг это не так, пап? А вдруг она просто очередная симпатичная девица, не более того? Может, ты сам в ней не смог разобраться? И все это было огромной ошибкой? Неужели и после этого ты станешь говорить, что дело того стоило?

— Она не просто симпатичная. Тут все гораздо сложнее. Неужели ты и вправду считаешь, что я способен перевернуть свою жизнь вверх дном из-за какой-то хорошенькой пустышки?

— Ты угадал. Именно так я и считаю.

— Ну, так или иначе, — продолжает отец, умудряясь кое-как застегнуть чемодан, — для меня было большим облегчением, когда все выставилось напоказ.

— Ты имеешь в виду свой неутомимый отросток?

— Я имею в виду свои отношения с Леной. Мне надоело прятаться. Это не могло продолжаться вечно. Я устал.

— Значит, Лена… как это лучше выразиться… твоя содержанка?

— О господи! Конечно нет.

— Но ты наверняка давал ей деньги и продолжаешь давать сейчас. Ты ведь время от времени суешь ей бумажку-другую?

— Ну хорошо. Да, это так. Но тебе-то что?

— Ты платишь ей за свои исключительные права.

— Совсем не за это.

— Ты даешь ей деньги для того, чтобы обладать исключительными правами. И если она не содержанка, тогда кто же? Ты видишься с ней, когда у тебя появляется такая возможность.

— Теперь уже не так. — Он смотрит на меня с вызовом. — Теперь я вижусь с ней гораздо чаще. Можно сказать, постоянно.

Мой старик закончил собирать чемоданы. Но в доме все равно остается очень много его вещей. Шкафы полны его одежды. В кабинете все полки заставлены его книгами. А тренажеров у нас в доме столько, что можно обставить ими небольшой спортивный зал. Но сейчас он явился сюда затем, чтобы взять самое необходимое. Отец пришел к нам не в последний раз. Сейчас ему срочно понадобилось чистое белье и коллекция дисков Дайаны Росс.

— Но как у тебя все получалось? Как удавалось скрывать свою связь? Ты, наверное, аж зубами скрипел, когда каждый раз врал нам. Ну просто тайный агент, сидящий в засаде… Который, правда, вместо этого хорошенько засаживал Лене!

— Может, ты будешь поаккуратней в выражениях?

— Неужели ты не чувствовал всей этой грязи? Ну, когда обманывал нас?

— Мне и самому такая жизнь не нравилась.

— Но не слишком. Иначе ты бы прекратил эти встречи.

— Наверное, ты прав.

— А она ни о чем и не догадывалась. Я имею в виду маму. Даже не подозревала, что с тобой творится что-то неладное. Неведение является в какой-то степени благословением. Во всяком случае, мы серьезно недооцениваем такое состояние души.

— Ну, мне пора.

— А ведь мама доверяла тебе. Какой же ты негодяй! Только поэтому тебе удавалось так долго обманывать ее. Не потому, что ты слишком умен и изворотлив. А только лишь потому, что она полностью тебе доверяла. Она добрая и доверчивая. А ты ведь и себя, поди, считаешь достойным мужчиной. Что ж, теперь маме, наверное, нужно сжаться в комочек и тихо умереть? Так ты представляешь себе ее будущее?

— Боже мой! Да ты больше переживаешь, чем она сама!

Отец пытается уйти, но я решительно преграждаю ему путь.

— Послушай, я ведь уже не ребенок.

— Тогда перестань вести себя как малое дитя.

— Я могу понять, почему тебе захотелось переспать с Леной. Я даже могу понять, почему потом тебе захотелось продолжать отношения с ней.

— Огромное спасибо за такое понимание.

— Но я только не могу понять, как ты можешь быть таким жестоким.

— Я не хочу быть жестоким. Я просто пытаюсь наладить свою жизнь. Неужели ты никогда не испытывал ничего похожего, Элфи? И тебе не хотелось просто наладить свою собственную жизнь? — Он в отчаянии начинает мотать головой. — Нет, по-видимому, нет.

Но я не понимаю еще одного. Что теперь будет со старыми фотографиями? Со всеми фотографиями, наклеенными в альбомы, и еще с теми, которые сложены в коробки из-под ботинок или просто лежат в ящиках шкафов. Куда теперь их девать?

Мой отец не станет забирать их. Он не собирается сидеть в своем съемном любовном гнездышке и рассматривать старые снимки вместе с Леной. Ей не захочется разглядывать фотографии, на которых изображены мои мама и папа у моря, в саду возле дома и на семейных праздниках в смешных самодельных шляпах. Все эти праздники теперь, как выяснилось, пошли коту под хвост.

Но Лене все это ничуть не интересно. И моему отцу, кстати, тоже. Теперь вдруг стало не интересно. Ему не нужны напоминания о его прошлой жизни. Ему хочется наладить новую жизнь.

И эти старые фотографии уже не доставят удовольствия моей матери. Она тоже больше не захочет их пересматривать. Меня возмущает больше всего, что поведение отца не только отравило наше настоящее. Его поступки проникли сквозь годы назад и испортили нам счастье в прошлом. Теперь оно кажется каким-то неуместным, и все наши маленькие радости, наши праздники — все это становится чем-то второсортным и никому не нужным.

Наши самодельные шляпы на Рождество, наши улыбающиеся лица на заднем дворике, наши гордые взгляды из-за того, что мы нарядились в свои лучшие костюмы… Как все это нелепо выглядит сейчас. Старые фотографии стали ненужным хламом.

Мой отец испортил не только нашу сегодняшнюю жизнь. Он разрушил наше прошлое.


По дороге на работу я покупаю для нее цветы. Нет, я не стал выбирать что-либо особенно крикливое и сразу же бросающееся в глаза. Тут главное не перестараться, и я действую достаточно осторожно. Пусть это будет небольшой букетик желтых тюльпанов. И вручу я его тогда, когда найду для этого подходящий момент.

Но все происходит как-то странно. На уроке Йуми ведет себя как и прежде, то есть остается такой же, какой была всегда. Она так же шутит и подкалывает своих приятелей из группы продвинутых новичков, при этом проявляя себя добросовестной и прилежной ученицей. Словно в ней ничего не изменилось, будто в ее жизни не произошло ничего особенного. Как будто весь мир для нее не стал внезапно совершенно другим.

Наступает обеденный перерыв. Йуми забирает с парты свои книги и собирается уходить.

— Поговорим? — предлагаю я, доставая из-под учительского стола тюльпаны и протягивая ей букет.

— Потом как-нибудь, — безразлично отвечает она, даже не глядя на цветы.

Мое сердце уходит в пятки, но в ту же секунду Йуми быстро целует меня в щеку, сминая при этом букет, и сердце снова воспаряет.

Рабочий день заканчивается, и я вместе со своими тюльпанами отправляюсь в «Эймон де Ватера». В дверях замечаю, что Йуми сидит у бара вместе с Имраном. Я решительно направляюсь к ним, но тут же останавливаюсь как вкопанный, потому что вижу, как Имран обхватывает девушку за тонкую талию, а другой рукой небрежно ласкает ее. В ответ Йуми целует его в губы, а потом начинает тереться головой о плечо Имрана, как маленькая кошечка, выпрашивающая у хозяина сливки. Точно так же, как она проделывала это со мной.

Я резко поворачиваюсь и выхожу из кабака, сжимая букет с такой силой, что слышно, как хрустят стебли цветов.

Неожиданно рядом появляется Джен и озабоченно смотрит на меня.

— Он ей нравится, — просто объясняет Джен.

— Мне плевать.

Джен неопределенно пожимает плечами:

— Он уже давно ей нравится. С тех пор как мы начали учиться в школе Черчилля. — Он смотрит на меня и не знает, что еще сказать. — Мне очень жаль.

— Спасибо за сочувствие, Джен.

— С вами все в порядке?

— Все отлично.

— Возвращайтесь сюда, сэнсэй. Выпейте пива. Послушайте музыку.

— Как-нибудь в другой раз.

— В таком случае доброй вам ночи, сэнсэй.

— Доброй ночи, Джен.

«Какой же я дурак!» — мысленно ругаю себя, с силой заталкивая тюльпаны в ближайшую урну.

Но несколько раз — когда мы танцевали в том маленьком клубе, когда любовались городом на Примроуз-Хилл и когда занимались любовью в молчаливом присутствии красного чемодана — мне казалось, что сама судьба пытается дозвониться до меня по незримому телефону.

Прости меня, судьба. Ты ошиблась номером.


Я вижу ее. Я вижу Роуз. На лондонской улице, в том месте, где она никак не может оказаться.

Я еду в такси из Уэст-Энда. И внезапно замечаю Роуз. Нет, не женщину, похожую на нее. Я вижу саму Роуз — то же лицо, то же спокойное терпеливое выражение во время долгого ожидания. Одежда на ней другая, но она сама все та же. И хотя я понимаю, что это не может быть она, проходит несколько долгих головокружительных секунд, пока я прихожу в себя.

Она стоит на остановке и ждет автобус. Мне приходится собрать всю свою волю, чтобы не крикнуть водителю: «Стойте!», выскочить из машины и помчаться ей навстречу. Я понимаю, что, если приближусь к этой женщине, Роуз тотчас исчезнет и на ее месте возникнет незнакомка, лишенная совершенства. Роуз больше нет, и я не увижу ее никогда. По крайней мере, на этом свете.

Неужели я вошел в контакт с мертвыми? Ерунда какая-то.

Я и с живыми-то не могу как следует войти в контакт!

14

Понедельник, утро. Мои ученики буквально сводят меня с ума.

Цзэн откровенно дремлет на задней парте. Имран тупо смотрит на сообщение, которое, видимо, только что пришло ему на мобильник. Аструд и Ванесса что-то оживленно обсуждают. Витольд едва сдерживает слезы, а Йуми отчаянно пытается его успокоить. Один только Джен напряженно смотрит на меня, словно ожидая какого-то страшного события.

Я стою перед классом и жду, когда же мои подопечные соизволят обратить на меня внимание. Цзэн начинает храпеть. Я достаточно громко прокашливаюсь.

Имран начинает набирать текст сообщения на телефоне. Аструд и Ванесса разражаются веселым смехом. Витольд уже в открытую рыдает, закрыв лицо ладонями. Йуми сочувственно обнимает его за плечи. Джен отводит взгляд в сторону, словно сочувствует мне. Ему стыдно за товарищей.

— Что ж, скажите, пожалуйста, кто сделал домашнее задание? — интересуюсь я. — Ну? Домашнее задание. Кто подготовился?

Все ученики начинают ерзать на стульях. Они избегают встречаться со мной взглядом, и я понимаю, что домашнее задание не приготовил никто.

Как правило, я не слишком переживаю в подобных случаях и перехожу к следующему пункту в своем уроке. Но сегодня отсутствие подготовленных учеников заставляет меня серьезно задуматься: что я вообще тут делаю? И что здесь делают все эти молодые мужчины и женщины?

— Может, кто-нибудь вспомнит, что было задано на дом?

— Дискурсивное сочинение, — отзывается Йуми, передавая Витольду бумажный носовой платок. — Нужно передать информацию путем логических умозаключений, а также высказать свое отношение к предмету, применяя последовательные рассуждения, обоснованные предшествующими рассуждениями. — Мы внимательно смотрим друг другу в глаза, и она добавляет: — Очень официальный подход к делу.

Очень официальный? Что ж, все верно. Вот только не пойму, что она имеет в виду: дискурсивное сочинение или наши с ней отношения.

— Что с вами случилось, Витольд?

Он угрюмо трясет головой и хмурится:

— Ничего.

— Ничего не случилось?

— Ничего.

— Тогда почему вы плачете?

Йуми кладет ему руку на плечо, словно пытаясь защитить товарища:

— Он очень тоскует по своей семье.

Витольд не выдерживает и снова начинает безутешно рыдать. Плечи его подрагивают, он сопит и всхлипывает.

— Моя жена… мои дети… Они так далеко… А здесь… так тяжело! Мне приходится так трудно! Да еще этот проклятый стейк-бар «Пампасы»! Там трудно работать. «Руки прочь от Фолклендов!» или «Передай Марадоне, что мы ему все конечности отрежем!».

— Но ведь вам потребовалось целых десять лет, чтобы добиться получения визы и приехать сюда. А теперь вы плачете оттого, что скучаете по семье?!

— Да.

— В таком случае в следующий раз будьте осторожней в своих желаниях, Витольд. Потому что они иногда все же сбываются.

Йуми бросает на меня сердитый взгляд:

— Он имеет полное право тосковать по своей семье.

Я продолжаю пристально смотреть на нее:

— А я как ваш учитель имею право требовать хотя бы самого элементарного уважения. А это означает, что в классе нельзя давать волю нервам. Нельзя пользоваться мобильными телефонами во время урока. Имран, надеюсь, вы меня поняли. И еще я хочу, чтобы до вас дошло: сюда вы приходите, чтобы учиться, а не клевать носом.

— Клевать носом? — удивленно переспрашивает кто-то.

— Новая идиома, — также негромко раздается в ответ.

Цзэн продолжает спать как сурок. Я подхожу к нему и наклоняюсь к самому уху молодого человека. Кожа у него гладкая и нежная, на верхней губе пробивается несколько тонких волосков. Похоже, юноша бреется не чаще раза в месяц.

— Не желаете ли жареного картофеля? — полушепотом спрашиваю я.

Он вздрагивает и просыпается.

Ванесса и Аструд хохочут, но, увидев строгое выражение моего лица, тут же замолкают.

— Зачем вы приехали в эту страну, Цзэн?

— Искал, где живется лучше, — спросонок произносит он, часто мигая и стараясь сориентироваться.

— Если вас привлекает хорошая жизнь, постарайтесь не засыпать на уроках, — советую я и одариваю его ледяной улыбкой. — И поменьше усердствуйте в «Изысканной кухне Теннесси генерала Ли». А вот в школе иностранных языков Черчилля будьте чуточку поактивней. Договорились?

— Конечно.

Затем я заставляю этих лентяев и бездельников написать дискурсивное сочинение на тему: «Развитие науки и современных технологий, а также их влияние (положительное или отрицательное) на человечество». Они начинают трудиться, а я неспешно прогуливаюсь между партами.

— Я хочу, чтобы вы описали оба возможных варианта умозаключений, — напоминаю я. — «За» и «против». Отрицательное отношение и положительное. Связывайте предложения фразами типа: «бытует мнение», «по предположениям специалистов в данной области», «было бы неверным полагать, что…», «есть все основания считать» и так далее.

Обычно они постоянно советуются со мной, просят помочь. Мы даже обмениваемся шутками в ходе работы, но сегодня они то ли напуганы, то ли сердятся на меня — никто не задает ни единого вопроса. Мне становится грустно и даже немного страшновато: что, если они вдруг разлюбили меня?

Раздается долгожданный звонок, и все вскакивают со своих мест, будто спешат поскорее скрыться с моих глаз. Все, кроме Йуми. Я уже начинаю собирать со стола свои вещи, как вдруг понимаю, что она стоит рядом.

— Не надо на них срываться, — говорит она.

Я не поднимаю на нее глаз.

— Прости, Элфи.

— За что простить? Я ни о чем не сожалею.

— Мне было хорошо с тобой, — продолжает она. — Но ты меня здорово напугал.

— Каким образом?!

— Цветами. Этот твой букет напугал меня. Мне показалось, что ты… не знаю, как лучше сказать… что ты хочешь от меня слишком многого, что ли…

Я кладу последнюю книгу в сумку и застегиваю молнию.

— Не волнуйся, — говорю я и обещаю: — Цветов больше не будет.


Джош и его новая подружка находятся на такой стадии развития отношений, когда хочется делиться своим счастьем со всем миром. Я не могу понять, почему парочки не могут держать свое счастье при себе. Почему так важно, чтобы все остальные тоже радовались за них? Может, это происходит потому, что им не верится, что мечты сбылись? Или им кажется, что это только мираж, который может растаять в воздухе в любой момент? Почему они не могут отправиться ко всем чертям и оставить нас в покое?

Джош и Тамсин (та самая клиентка, к которой торопился Джош во время нашей последней встречи) дают ужин у нее в квартире. Это их первый «официальный» выход в свет вместе, и потому мне не удается пропустить это важное мероприятие. Бог свидетель, я старался избежать этого званого ужина! Я даже пару раз придумывал довольно приличные отговорки, но Джош в ответ лишь терпеливо менял день приема. Вот ведь хитрая бестия! Остается последний вариант — честно и откровенно послать его куда подальше, сказав что-то вроде: «Катись-ка ты, приятель, по известному адресу. Кстати, ты мне никогда особенно и не нравился». Данная версия мною не отвергается, но я не могу произнести ничего подобного, ведь Джош — мой лучший друг. К тому же он является последним связующим звеном с прошлым, и я очень боюсь потерять его.

Вот почему я оказываюсь в Ноттинг-Хилл в большом белом особняке с террасой. В руке я держу бутылку сухого белого вина, нажимаю на кнопку, и меня впускают на третий этаж. Я выгляжу немного напуганным, потому что во время поездки в метро заметил, как кто-то из пассажиров читал экземпляр «Апельсинов к Рождеству» в мягкой обложке. Мне всегда странно видеть нечто подобное в городе. Особенно неуютно я себя чувствую, когда читатель начинает истерично хохотать над веселыми шутками моего отца по поводу трогательной бедности и лишений Ист-Энда.

Джош открывает дверь и приглашает меня пройти в очень дорогую коробочку. Полированный паркет, на стенах японские гравюры в черных рамках, изображающие костлявых крестьян, сражающихся на полях с дождем и непогодой за свой урожай. В центре комнаты стоит стеклянный стол, накрытый на шесть персон. Обстановка в доме спартанская, такая, что позавидовал бы и заведующий моргом.

Сегодня Джош вышел к гостям без галстука. Это верный знак, что он нынче выходной. Он по-дружески хлопает меня по спине, и его лицо озаряет радостная ухмылка, Джош просто светится от счастья и при этом наслаждается собой, как это бывает с людьми, которые не умеют, да и не пытаются, скрывать болезненного самодовольства.

По запаху я определяю, что на кухне жарится какая-то рыба в лимонном соусе. Ароматы готовящихся блюд в этой квартире являются единственными напоминаниями о живых людях. Из кухни выходит улыбающаяся босая блондинка. Она на ходу вытирает руки и приближается ко мне.

— Пахнет замечательно, — начинаю я. — И явно не от меня.

— Здравствуйте, Элфи. — Тамсин по-дружески целует меня в обе щеки. — Я понимаю, что это прозвучит банально, и все же: я очень много слышала о вас.

Теперь я понимаю, почему Джош сходит по ней с ума. Она ведет себя непринужденно, и я очень ценю это качество в людях. Пока Джош возится с каким-то мудреным десертом (он снова хочет выступить в роли просвещенного мужчины, хотя ему это никогда не удается), мы с Тамсин устраиваемся на диване. Я рассказываю ей историю о том, что я, путешествуя по подземке, видел человека, читавшего «Апельсины к Рождеству».

— Ой, а я очень люблю эту книгу! — восклицает Тамсин. — Она такая теплая, забавная и про настоящую жизнь.

— Но вот что интересно, — продолжаю я. — Сам мой отец не попадает ни под одно из этих определений. Вы сказали, что книга теплая, забавная и о настоящей жизни. Так вот, мой отец, скорее, холодный, несмешной и фальшивый. Скажу больше, он самый настоящий…

В этот момент Джош подсовывает мне под нос большую стеклянную вазу с чипсами.

— Угощайся! — предлагает он. — Тут есть со вкусом сыра, лука и барбекю. Ты какие предпочитаешь?

Джош открывает бутылку шампанского, а Тамсин тем временем рассказывает мне о своей работе. Насколько я могу понять, она занимается каким-то важным делом в коммерческом банке, а в тот день приходила к Джошу проконсультироваться насчет размещения акций своей компании.

— Наша контора самая известная в Европе в области финансов, — хвастается Джош.

Тамсин восхищенно смотрит на него. «Мой герой!» Мне становится понятно, отчего они счастливы, и мы неплохо проводим время вплоть до того момента, когда к нам присоединяются другие гости.

Вот тут вечер начинает портиться, причем бесповоротно.

Сначала прибывает одна супружеская пара. Это парень из команды Джоша по регби и одновременно его коллега со своей высокомерной и тощей, как палка, супругой. Дэн и Индия. Они врываются в нашу теплую компанию и, пока Джош открывает очередную бутылку шампанского, сходу начинают вести себя так, будто они здесь хозяева, а не друзья моего приятеля.

— А чем занимаетесь вы? — спрашивает меня Индия.

— Я преподаватель, — поясняю я.

Супруги смотрят на меня так, будто я только что объявил, что чищу канализационные трубы при по мощи подобранных с помойки зубных щеток. Хотя, возможно, мне это только кажется. Или же на меня так действует выпитое шампанское. Но только они после моего замечания упорно молчат. Во всяком случае, никто со мной больше не решается заговорить. Затем Тамсин и Индия начинают обсуждать рецепты известного шеф-повара, по рекомендациям которого готовится сегодняшняя рыба. А Дэн и Джош ревностно спорят о каких-то тонкостях торгового права. Я сажусь на диван с твердым намерением напиться, хотя понимаю, что уже и без того изрядно окосел. В тот момент, когда я решаю, что уже достаточно нализался и теперь самое время свернуться калачиком и немного покемарить, передо мной появляется Джош с загадочной улыбкой на губах.

— Ни за что не догадаешься, что я для тебя приготовил, — заявляет он, исчезает в кухне, некоторое время возится у холодильника, а потом снова возникает возле меня с высоким стеклянным бокалом, в котором пенится янтарное пиво. В другой руке он держит банку, и я тут же узнаю ее по серебристой с зеленым этикетке.

— «Цинтао»! — радостно восклицаю я.

— Твое любимое, — кивает он.

Я тронут до глубины души. Я понимаю, что, для того чтобы мне сегодня было комфортно, Джошу пришлось приложить немало усилий. Но вскоре выясняется, что пиво после изрядной дозы шампанского — идея не совсем удачная. Вернее, просто отвратительная. И теперь все перед моими глазами начинает расплываться и раздваиваться, хотя я изо всех сил пытаюсь сосредоточиться.

— Между прочим, отец Элфи написал одну замечательную книгу, — разъясняет Тамсин Индии, пытаясь подключить меня ко всеобщему веселью. — Она называется «Апельсины к Рождеству».

— Неужели? — искренне удивляется Индия и впервые за весь вечер начинает проявлять к моей персоне живой интерес. — «Апельсины к Рождеству»? Боже мой, это ведь почти классика, я покупала эту книгу сто лет назад. Мне очень хотелось ее прочитать, но до сих пор не получилось.

— Он становится еще более знаменитым, — сообщаю я. — Я имею в виду своего отца. На днях в «Ивнинг стандард» появилась фотография, где он с подружкой на каком-то званом обеде. На этом снимке они оба нахально скалятся в объектив и притворяются, будто не знают, что их фотографируют. — Я делаю большой глоток «Цинтао». — Да, он становится популярным, но, что самое забавное, вовсе того не заслуживает. Потому что сейчас он даже не пытается ничего писать. И вот еще что. Скажите на милость, как лично я должен это все воспринимать?

Все присутствующие замирают и в недоумении смотрят на меня.

— Я сам хотел стать писателем. Да-да, это чистой воды правда. И в первую очередь мне хотелось написать о Гонконге. О том, почему он так важен для меня. О том, почему эту землю можно смело назвать волшебной. Ну а сейчас… сейчас я даже и не знаю, о чем бы я стал писать. У меня, так сказать, кончился заряд.

— Почему бы тебе не написать о каком-нибудь уроде, который не умеет пить, а потому должен быть изолирован от цивилизованной компании? — хмурится Джош. — Писать нужно о том, что ты хорошо знаешь.

В квартире раздается звонок. Прибыла последняя гостья. Довольно симпатичная, но весьма грузная молодая женщина по имени Джейн, коллега Джоша. Ей немного за тридцать. Она очень общительная и настроена дружелюбно. Правда, немного нервничает. За столом нас сажают рядом. Неужели это означает, что я должен сейчас за ней ухаживать, а после вечеринки еще и провожать до дома?

На столе появляются тарелки с каким-то необычным изысканным блюдом.

— Эта горячая закуска называется «радиккьо и панчетта», или «грудинка и цикорий». Ну, тут добавлена всякая зелень и еще много всего вкусного, — со знанием дела поясняет Тамсин.

— В кулинарии она настоящий гений, — поддерживает подругу Джош.

Они обмениваются влюбленными взглядами и посылают друг другу едва заметные воздушные поцелуи. Этот невинный жест, естественно, вызывает невольную усмешку на моем раскрасневшемся лице. Где-то в глубине души я сознаю, что являюсь далеко не идеальным гостем.

— Очень вкусно! — причмокивая, заявляет Индия. — Просто объедение!

— Как вы говорите? — оживает Дэн, обращаясь к хозяйке дома. — Радиккьо и панчетта? А звучит так, будто это название итальянской адвокатской конторы.

За столом раздается взрыв смеха. Все весело хохочут, за исключением меня. Я чувствую на себе взгляд Джейн, которая, кажется, подыскивает слова, чтобы начать со мной разговор.

— Джош говорил мне, что вы тоже были в Гонконге, — наконец произносит она.

— Совершенно верно.

— А я два года работала в Сингапуре. Я буквально влюбилась в Азию. В людей, их культуру, их еду.

— Это далеко не одно и то же, — говорю я.

— Простите, что вы сказали?

— Это не одно и то же. Гонконг и Сингапур. Между ними такая же разница, как между дождевым лесом и площадкой для гольфа, причем Сингапур — это площадка для гольфа.

— Вам не нравится Сингапур? — спрашивает Джейн, и лицо ее при этом хмурится.

— Слишком уж там все прилизано, — решительно высказываюсь я. — Эта страна ничем не напоминает Гонконг. Если не ошибаюсь, кто-то назвал Сингапур Диснейлендом, но только со смертельным исходом.

Джейн с грустью отворачивается от меня и переключает внимание на свою тарелку.

— А ты разве бывал в Сингапуре? — интересуется Джош.

— Что-что? — переспрашиваю я, стараясь выиграть время.

— Мне что-то не помнится, чтобы ты бывал в Сингапуре. — Джош уже не улыбается. — С чего это ты вдруг стал таким специалистом по этой стране?

— Я действительно никогда не был в Сингапуре, — гордо заявляю я, почему-то начиная сердиться.

— Значит, ты и сам не знаешь, о чем только что рассуждал? — не отстает Джош.

— Зато мне хорошо известно, что лично мне бы там не понравилось.

— Откуда ты это знаешь?

— Мне не понравилось бы такое место, которое кто-то назвал Диснейлендом со смертельным исходом.

— «Сингапур слинг», — внезапно вспоминает Индия название коктейля с джином, и мы все смотрим на нее как на умалишенную. — Отличный напиток, — тут же добавляет она, насаживая на вилку лист салата.

И тут все присутствующие переключаются на названия коктейлей, соревнуясь в том, кто их больше знает. Даже бедняжка Джейн, напрягая мозги, вспоминает скромную «Пина коладу».

— Лично я предпочитаю более крепкие, мужские напитки, — философствует Дэн. — Что же касается коктейлей, то мне больше нравятся девушки, которые их пьют!

Фраза достаточно идиотская, но всем почему-то становится весело.

— Я в этом даже не сомневался, приятель! — хохочет Джош. — Даже не сомневался!

— А вы что скажете, Элфи? — осторожно интересуется Тамсин, все еще пытаясь подключить меня к общей беседе. (Она, конечно, понимает всю бессмысленность своего вопроса, но задает его скорее формально, для поддержания разговора. И как только Джошу удалось подцепить такую женщину? По-моему, она слишком хороша для него.) — Какой коктейль любите вы?

— Я к ним совершенно равнодушен, — спокойно заявляю я, допивая пиво, словно общие разговоры меня совсем не интересуют. — Я вообще алкоголь практически не употребляю.

— Это заметно, — покачивает головой Джош.

Глядя в свой пустой стакан с видом знатока, я добавляю:

— Но я обожаю «Цинтао». Оно напоминает мне о доме.

— О доме? — удивляется Джейн. — Вы имеете в виду Гонконг?

Но я не успеваю ответить, потому что у Индии для меня припасен другой вопрос:

— Почему вы носите обручальное кольцо?

Она смотрит на мою руку, и все в комнате затихают.

— Что-что?

— Почему вы носите обручальное кольцо? — повторяет она. — Вы ведь не женаты, если не ошибаюсь.

Я ставлю стакан на стол и начинаю внимательно изучать кольцо на своем безымянном пальце, словно вижу его впервые.

— Когда-то был, — тихо говорю я.

— И до сих пор носите кольцо? Ах, как трогательно!

— В наши дни число разводов растет с каждым днем, — рассуждает Дэн. — А страдают бедные детишки. Впрочем, наверное, лучше, чтобы родители мирно разошлись, нежели жили вместе и постоянно ругались.

— Я не разводился.

— Он не разводился, — подтверждает Джош. — Его жена погибла. Так ведь, Элфи? Она была очень красивой девушкой, но она погибла. Во время подводного плавания с аквалангом. И теперь это означает, что мы все должны дружно сочувствовать тебе? Бедняжка Элфи и его несчастная жена! И мы все приносим свои извинения за то, что мы, подлецы такие, продолжаем жить и наслаждаться жизнью.

— Джош, — укоризненно шепчет Тамсин.

— Мне все это уже обрыдло.

Внезапно мы с Джошем одновременно вскакиваем со своих мест. И если бы между нами не находился стеклянный стол, уставленный многочисленными изысканными блюдами, мы бы в ту же минуту начали от всей души мутузить друг друга.

— Я не хочу, чтобы ты меня жалел, Джош. В этом нет необходимости. Но с твоей стороны было бы здорово, если бы ты просто оставил меня в покое.

— Наверное, в будущем я так и поступлю.

— Наверное, так будет правильно.

Я напряженно киваю хозяйке и выхожу из-за стола. Джош следует за мной. Его гнев растет с каждой секундой. Мне становится ясно, что просто так он меня отсюда не выпустит.

— Да, твоя жена погибла, но неужели это дает тебе право, придя сюда, вести себя как полный идиот? Неужели ее смерть может служить оправданием?

Но я ничего не отвечаю ему, а продолжаю идти ко входной двери.

«Нет, моя жена не оправдание, — думаю я про себя. — В ней заключен весь смысл моей жизни».

15

Во внешнем облике Джеки нет ни одной непродуманной мелочи.

Каждое утро она является на работу в таком наряде, словно собралась на свидание как минимум с Родом Стюартом. Она носит высокие каблуки и короткие юбки, и все же одежда делает эту женщину какой-то слишком уж официальной. Джеки выглядит так, будто мучилась несколько часов, размышляя, что бы ей сегодня надеть. При этом кажется, что на макияж она потратила не меньше времени, чем врач на операцию средней сложности. Но тем не менее ее соблазнительные и несколько вызывающие наряды создают ощущение щита или даже спасительных сверкающих доспехов, за которыми можно спрятаться. Ее сексуальность носит оборонительный характер. Кажется, что Джеки одевается так не для того, чтобы разрекламировать себя, а чтобы защититься от посягательств.

Даже после того, как она переодевается в свою рабочую униформу, она продолжает оставаться какой-то официальной. Именно так выглядят, например, стюардессы или женщины-полицейские. Может, тут важны еще и такие штрихи в ее внешности, как покрашенные «перышками» волосы или чересчур длинные из-за огромного количества туши ресницы? Слишком уж много времени тратит Джеки на то, чтобы хорошо выглядеть. Но она и без всех этих уловок выглядела бы отлично.

Иногда я встречаю ее в учительской, иногда в коридоре или в пустых классах. Она всюду перемещается вместе со своим неизменным ведром, что-то моет, что-то протирает в своих желтых резиновых перчатках. Я никогда не расспрашиваю ее о жизни, хотя сам не понимаю почему, а вместо этого задаю вопросы о героине ее любимой книги «Сердце — одинокий охотник».

Мне кажется, что интересоваться жизнью девушки Мик вполне уместно. К тому же все это напоминает некую тайну, которая известна только нам двоим.

— Ну как поживает Мик? — спрашиваю я.

— Все еще мечтает, — улыбается Джеки.


Мои ученики совсем не похожи на Джеки. Они небрежны в одежде, даже неряшливы. В зависимости от условий, в которых приходится жить каждому из них, а также страны, из которой они приехали, они могут быть одеты очень дорого или поразительно бедно, и все же в костюме обязательно будет присутствовать небрежность. Например, Ванесса каждый день носит белые или черные джинсы от Версаче, а Витольд обладает всего одной парой польских поддельных «Ливайс», причем на этикетке в названии джинсов сделана ошибка. Если им не предстоит вечером важная встреча, все мои ученики предпочитают ходить в футболках, кроссовках, джинсах или спортивно-военных штанах. Все, за исключением Хироко.

Хироко работала в Токио в офисе крупной корпорации и привыкла носить соответствующую одежду. Это деловые костюмы — жакет и юбка светлых пастельных тонов, черные туфли на высоком каблуке и обязательные колготки телесного цвета. Такие колготки мне приходилось видеть на девушках-туристках из Японии, покупающих в универсаме дорогой чай в пакетиках. На них нельзя было не обратить внимания.

Хироко совсем не похожа на Йуми. Хироко двадцать три года, но она уже совсем взрослая и ведет себя так, будто ей исполнилось пятьдесят. Модная блондинка Йуми рядом с ней кажется бродягой, но как раз такие сейчас и составляют большинство японской молодежи.

Но дело не только в скромной официальной одежде, которую предпочитает Хироко. Она аккуратно и прилежно выполняет домашние задания, с почтением относится к учителям, разговаривает только тогда, когда к ней обращаются, но и в этих случаях отвечает коротко, со всей присущей ей природной скромностью. Она, конечно, не кланяется, как мы привыкли себе представлять, но во время разговора постоянно чуть заметно кивает, и эта привычка производит куда большее впечатление, нежели непосредственные поклоны. Иногда мне кажется, что Хироко душой осталась в Токио и никуда не переезжала.

У Хироко возникают проблемы с учебой. Она посещает группу, состоящую из самых способных учеников, и, что касается ее письменных работ, могу сказать одно: они безупречны. Но вот с разговорным английским есть заметные трудности. Хироко не любит говорить. Она просто-таки ненавидит всяческие беседы. Поначалу я думал, что этому способствует ее болезненная, даже, я бы сказал, патологическая застенчивость. Но оказалось, что дело не только в этом. Хироко, как и многие японцы, страшится сделать что-то, что окажется несовершенным, а потому предпочитает вообще не делать этого.

Итак, она сидит на моих уроках как немая, пряча свое симпатичное круглое личико за длинными черными локонами. Дела у нее идут так плохо, что я вынужден попросить девушку остаться после урока. Хироко испуганно смотрит на меня сквозь стекла очков, послушно кивает и тут же начинает нервно моргать.

В ходе беседы я сначала затрагиваю положительный момент: она — одна из лучших, кто усердно работает над письменным английским. Но затем я сообщаю ей и о том, что нужно немедленно начать разговаривать, иначе она попросту завалит устный экзамен. Напрягаясь и вздрагивая при малейшей ошибке, Хироко спрашивает, не стоит ли ей перейти в другую, не столь сильную группу. Но я отвечаю, что, даже если она начнет заниматься вместе с новичками, проблемы все равно останутся при ней.

— Послушайте, вам нужно перебороть себя и начать разговаривать на английском, — объясняю я. — И не ставьте вы английский высшей целью своей жизни, ладно? Не забывайте о том, что даже англичане делают в речи ошибки. И не нужно стараться, чтобы ваши слова звучали точь-в-точь так же, как это написано в учебниках. Пусть это будет немного по-другому. Вам нужно просто открыть рот и начать разговаривать.

Хироко смотрит на меня широко раскрытыми глазами и отчаянно кивает в знак согласия. Кстати, откуда взялся дурацкий миф о том, что у всех азиатов вместо глаз прорезаны лишь злобные щелочки?

В ее взгляде я ощущаю полное доверие, но она ждет, что сейчас произойдет и еще что-то. Очень скоро мы приходим к общему мнению, что нам нужно где-то продолжить нашу беседу.

— Понимаете, не нужно превращать английский во что-то чрезвычайно важное, — советую я по дороге в бар. — Это я знаю наверняка. Если только что-то становится для вас чересчур важным, все начинает валиться из рук и дела идут наперекосяк.

И вот мы уже сидим в кабаке «Эймон де Валера». Хироко потягивает разбавленное содовой белое вино, а я неспешно попиваю крепкий портер.

И вот в этот момент она рассказывает мне историю своего разбитого сердца.


Итак, вот ее история.

Там, в Токио, в офисе, где трудилась Хироко, работал один мужчина. Старше ее. Хироко жила вместе с родителями, а этот мужчина — со своей женой. Но в один прекрасный день Хироко и этот мужчина встретились на работе. Он был дружелюбен и очарователен. Она — молода и одинока, к тому же мужчина ей очень нравился. И они начали встречаться.

Чтобы проводить время вместе, Хироко и ее возлюбленный вынуждены были снимать номера в гостиницах, которые внешне напоминали то ли океанские лайнеры, то ли древние замки, то ли космические корабли. Она знала, что он несвободен, но они любили друг друга. Ее возлюбленный был забавен, добр и говорил девушке, насколько она красива. От этого ей становилось хорошо. А еще он говорил, что любит ее, очень сильно любит. Так повторялось каждый раз во время их двухчасовых встреч в отелях. А после он шел домой к своей жене. Но потом все изменилось…

На этом месте Хироко прервала свое повествование и глаза ее наполнились слезами. Она вспомнила нечто такое, о чем не хотела рассказывать.

— Вы забеременели?

Чуть заметный кивок.

— Но не стали рожать ребенка.

Она снова кивает, и на ее лицо падают черные блестящие волосы.

— А тот урод так и остался со своей женой.

— Разумеется.

Хироко говорит почти шепотом, и тут я понимаю, что в ее речи почти не слышится иностранный акцент. Когда она говорит не задумываясь, у нее отлично получается.

Я протягиваю ладонь и дотрагиваюсь до ее руки:

— Не стоит переживать из-за него, Хироко. Он все равно уже никогда не будет счастлив.

Она смотрит на меня с благодарностью и впервые за весь вечер улыбается.

— Только обещайте, что вы больше никогда не будете связываться с такими вот уродами. Договорились?

— Хорошо, — отвечает она, плача и смеясь одновременно. — Обещаю.

— Точно? Больше никаких уродов не будет?

— Не будет. Больше никаких уродов не будет.

Мы еще раз заказываем выпивку. Затем следует поездка за десять фунтов на такси в Хемпстед, и мы оказываемся перед домом, где Хироко снимает комнату. Огромный особняк расположен на зеленой улице, вдали от остальных зданий. Семья, сдающая комнату, совсем не велика и состоит из одной-единственной пожилой дамы. Она пустила в свой дом девушку-студентку только затем, чтобы не чувствовать себя чересчур одиноко.

Сначала Хироко убеждается в том, что старушка уже легла в постель вместе со своей кошкой, и только потом тайком проводит меня на чердак, где и находится ее «комната». Через стеклянную крышу пробивается лунный свет, вырывающий из полумрака односпальную кровать.

Хироко отправляется в душ (японки — ужасные чистюли: постоянно бегают в душ, а в постель ложатся в трусиках), а мне в это время приходит в голову, что Хироко отличается от всех моих учеников и еще кое-чем. Большинство из них ищут в Лондоне развлечений. Хироко хочет найти здесь любовь. Или же, наоборот, приехала сюда для того, чтобы спрятаться от любви.

Я хорошо понимаю, что она никогда не будет испытывать ко мне ту отчаянную страсть, которую питала к своему второсортному женатику из Токио. Кроме того, я осознаю, что и мое сердце никогда не будет принадлежать ей так, как оно принадлежало моей жене. И все же мне хорошо здесь с ней. И вовсе не грустно. Я и сам не понимаю почему, но отношения с Хироко начинают казаться мне совершенством.

— Я очень возбудительная, — говорит она, вместо: «Я очень возбудилась».

Наверное, эту ошибку сделать очень легко. Мне уже не один ученик-иностранец говорил: «Я очень утомительный» — вместо: «Я очень утомился». Видимо, в японском языке имеется какой-то нюанс, который и вызывает данную ошибку при переводе. Но мне она в данном случае очень нравится.

Я и сам сейчас очень «возбудительный».


Во время поездки на метро меня охватывает паника.

Поначалу, когда ощущаю только неприятное давление в груди и чувствую, как по моему позвоночнику сверху вниз движется самый настоящий страх, я принимаю происходящее за очередной ложный сердечный приступ.

Но тут выясняется, что дела мои гораздо хуже, чем я полагаю.

Я возвращаюсь от Хироко.

Мне нужно было скрыться от старушки-хозяйки прежде, чем ее любимая кошка успела бы заметить присутствие в квартире постороннего. Я хватаюсь за висящий передо мной кожаный ремень-петлю и продолжаю стоять в переполненном вагоне. Дело в том, что час пик в подземке начинается сразу после восхода солнца. И как раз в этот момент у меня перехватывает дыхание. Грудь начинает теснить, как у ныряльщика, который под водой вдруг обнаруживает неисправность акваланга и выясняет, что воздуха практически не осталось.

И меня в тот же миг охватывает паника. Самая настоящая паника. Я в ужасе. По моему лицу текут струйки пота. Я начинаю задыхаться. И это вовсе не игра воображения. Я в прямом смысле не могу дышать. Я прекрасно осознаю, что стою, зажатый со всех сторон другими пассажирами, вижу весь вагон, озаряемый болезненным бледно-желтым светом, и понимаю, что дышать мне нечем, кроме спертого воздуха туннеля. А сверху на нас невероятной тяжестью давит огромный город.

Я попал в ловушку. Мне хочется расплакаться, завыть, броситься бежать куда глаза глядят, но я ничего не могу поделать. Нужно немедленно вырваться отсюда, но мне некуда деться, и выхода в ближайшее время не предвидится.

Жуткий, леденящий душу страх. Глаза щиплет от смеси пота и слез. Я задыхаюсь. Мне кажется, что еще миг — и я упаду. И при этом все вокруг внимательно смотрят на меня. Холодная равнодушная толпа словно уставилась прямо в мою надтреснувшую душу. Я морщусь, закрываю глаза и чувствую, как подгибаются колени. А поезд оглушающе ревет, и я с такой силой цепляюсь за кожаный ремень-петлю, что белеют костяшки пальцев.

Каким-то образом мне удается взять себя в руки, и я доезжаю до следующей станции. Пошатываясь и спотыкаясь, выхожу из вагона, поднимаюсь вверх по эскалатору и вырываюсь на свет, к свежему воздуху. Я глубоко дышу, набирая полные легкие животворящей свежести. Проходит несколько минут, дрожь в теле унимается, и я отправляюсь домой пешком. На это уходит очень много времени, потому что я забрался слишком далеко. Улицы полны горожан, спешащих на работу или в школу, и все они идут мне навстречу.

Дорога домой пролегает через парк, и на газоне я замечаю Джорджа Чана.

Его лицо кажется одновременно и старым, и юным. Он высоко держит голову, спина прямая. Он не видит меня. Похоже, он вообще не замечает никого и ничего вокруг. Я стою тихо и наблюдаю за его медленным танцем: руки движутся, как при ударах, но в них не чувствуется агрессии; ноги тоже совершают такие движения, что на первый взгляд может показаться, будто он бьет невидимого врага, но и тут не ощущается никаких особых усилий. В каждом движении старика сквозит удивительная легкость.

И тут я понимаю, что никогда в жизни не видел человека, настолько комфортно чувствующего себя в собственном теле.


— Я хочу, чтобы вы занимались со мной, — говорю я Джорджу Чану. — Я хочу научиться искусству тайчи.

Мы сидим в ресторане, в «Изысканной кухне Теннесси генерала Ли» на Холлоуэй-роуд. Джордж завтракает. Он выбрал себе хрустящие куриные крылышки с жареным картофелем. Конечно, можно было бы предположить, что такой человек, как Джордж Чан, должен избегать заведений, где продается фаст-фуд. Джорджа легче представить сидящим на корточках перед миской дымящегося риса. Но это ошибочное мнение. Джордж считает, что еда у «генерала Ли» простая, и его это устраивает. Более того, он обожает такую пищу.

— Заниматься с тобой тайчи, — произносит он так, что я не могу понять: вопрос это или утверждение.

— Мне нужно что-то предпринимать, Джордж. Я серьезно. Мне кажется, что я начинаю разваливаться на части. — Я не говорю ему о том, что ощущаю. Не объясняю, что хочу чувствовать себя уверенно в своем теле и желаю быть таким же, как он. Умалчиваю, что устал быть самим собой, причем настолько, что в это невозможно поверить. — Мне нужно стать более спокойным, — говорю я. — Я сейчас даже не в состоянии расслабиться, не сплю по ночам. А иногда начинаю задыхаться.

Он только пожимает плечами.

— Тайчи помогает расслабиться. А еще контролирует стресс. И все другие проблемы современного мира. Жизнь очень беспокойная.

— Это верно, — тут же соглашаюсь я. — Жизнь исключительно беспокойна. А я уже ощущаю себя стариком. И у меня болит буквально все, Джордж. Во мне нет никакой энергии. Я чувствую страх, самый настоящий страх, но при этом не понимаю, что именно со мной происходит. Все вокруг как будто давит на меня.

— Ты все еще тоскуешь по жене.

— Да, это так, Джордж. Но любая неприятная мелочь, которая происходит в моей жизни, кажется настоящей трагедией. Вы меня понимаете? Я уже не могу сдерживаться. Мне хочется плакать. — Я пытаюсь выдавить из себя смешок. — Я попросту схожу с ума, Джордж. Помогите мне! Пожалуйста.

— Тайчи помогает при всех этих неприятностях. Снимает напряжение. И усталость тоже.

— Это как раз то, что мне нужно.

— Но я не могу обучать тебя.

Я совсем падаю духом. Я так долго набирался мужества, чтобы подойти к нему с этой просьбой, что мне и в голову не приходило, что он может отказать. Потрясенный услышанным, я молча наблюдаю, как Джордж расправляется с крылышками, и надеюсь услышать от него дальнейшие объяснения. Но трапеза не прерывается. Очевидно, он уже все сказал.

— Но почему? — не выдерживаю я.

— Это займет слишком много времени.

— Но я видел, как вы обучаете других людей. Очень часто рядом с вами занимается еще кто-то.

Он смотрит на куриные крылышки в своей тарелке и улыбается.

— Но при этом каждый раз ты видишь другого. Другого мужчину или другую женщину. Они приходят лишь на несколько занятий. Потом перестают приходить. Это потому, что у западного человека нет терпения для изучения тайчи. — Он смотрит на меня, держа в руке крылышко. — Но это не пилюля. И не наркотик. И не волшебство. Чтобы тайчи стало полезным, потребуется много времени. Очень много. А у западного человека его нет.

Меня так и подмывает сказать ему, что у меня-то как раз времени полно, но я даже не утруждаю себя раскрыть рот. Потому что неожиданно вижу себя с Джорджем в парке. Мы стоим в черных костюмах и совершаем медленные движения, больше похожие на вальс. А где-то там под нашими ногами, на глубине сто метров, мчатся переполненные людьми поезда подземки. И этот образ кажется мне смешным и нелепым.

Джордж прав. Существуют танцы, которыми вам не суждено овладеть. Сюда же относятся и спокойствие, и умиротворение, и удивительное изящество. Кого я хочу обмануть?

Ничего этого во мне нет.

16

Хироко уезжает в Японию на рождественские праздники. Мы встречаемся на Паддингтоне, под огромной елкой, наряженной цветными коробками (видимо, под ними подразумеваются подарки), и садимся в автобус-экспресс, который доставит нас до аэропорта.

Я чувствую себя как-то странно, прощаясь с этой девушкой. С одной стороны, мне грустно отпускать ее. С другой — я рад тому, что испытываю какие-то эмоции. Значит, я еще не превратился в бесчувственное бревно. Хотя, и это тоже очень важно, эмоции мои не очень-то яркие.

У входа в зал вылета мы обнимаемся, и Хироко машет мне рукой до тех пор, пока не подходит к стойке паспортного контроля. После этого я еще некоторое время брожу по терминалу № 3, потому что домой возвращаться не хочется. А в аэропорту бушуют сильнейшие эмоции. Влюбленные прощаются друг с другом и встречаются снова. Семьи разделяются и воссоединяются опять. Здесь много обнимаются, часто смеются и без конца целуются.

В зале вылета довольно занятно наблюдать за пассажирами и провожающими, но гораздо интереснее это делать в зале прибытия. Наверное, потому, что, когда вы сами прилетаете, у вас нет такой возможности. Вы не знаете, когда нужно сказать: «Здравствуй!», а расставаясь, с точностью до минуты понимаете, когда пора прощаться. Когда вы встречаетесь, это «здравствуй!» рождается само собой. Люди, в нетерпении ожидающие своих родных и близких, не знают, когда перед ними наконец мелькнет знакомое лицо. А потом они увидят его, любимого, желанного, улыбающегося, несмотря на жуткое расстройство биоритмов в связи с перелетом через несколько часовых поясов. Он будет нести чемоданы или толкать перед собой тележку с багажом, готовый принять ваши поцелуи, обнять вас до боли и все начать сначала.

Но в зале прибытия я замечаю и кое-что еще. Здесь очень много молодых женщин, приезжающих в Англию, чтобы изучить язык. Куда ни глянь — повсюду видны блестящие черные волосы и ясные карие глаза. И поток красавиц не прекращается.

Это просто какое-то чудо.

А там, за разделительной перегородкой, их уже ждут скучающие шоферы такси и жизнерадостные представители всевозможных школ иностранных языков. Последние стоят с картонными табличками, плакатами и дощечками, в нетерпении ожидая прилета очередного авиалайнера из Осаки, Пекина, Сеула или откуда-то еще. Оттуда, где Рождество практически не празднуют.

Я стою в толпе женщин и мужчин, держащих плакаты. МИСС СУДЗУКИ, КИМ ЛИ, ШКОЛА ГРИН ГЕЙБЛЗ, ТЭСУН ЛИ, МИВАКО ХОНДА И ХИРОМИ ТАКЕШИ, ОКСФОРДСКАЯ ШКОЛА АНГЛИЙСКОГО ЯЗЫКА. МИСС ВАНТ И МИСС ВАНГ… Внезапно я понимаю, что в нашем городе очень много молоденьких женщин, мечтающих выучить английский язык.

К третьему терминалу прибывает бригада азиаток. В других терминалах, без сомнения, можно обнаружить скандинавский полк и батальоны из стран Средиземноморья. Их тут тысячи, целая армия девушек, и свежие подкрепления вливаются в их ряды каждый день.

Впервые за долгое время я осознаю, что мне нет причин чувствовать себя одиноким.

Некоторые из этих молоденьких женщин — смеющихся, уверенных в себе, стремящихся поскорее начать новую жизнь — сразу находят нужные таблички или смело отправляются в город на машине. Другим требуется время, чтобы прийти в себя после перелета и сориентироваться. Они беспомощно бродят возле ограждения и высматривают свои фамилии на плакатах, которые представители учебных заведений поднимают повыше. Прибывших девушек охватывает волнение. И я искренне переживаю за них.

Я долго-долго наблюдаю за этими восхитительными пришелицами. Мне приятен такой удивительный кареглазый набег на мою страну. Уж больно хороши его участницы, свеженькие и чуть наивные, только что сошедшие с трапа самолета и теперь выискивающие свои имена на табличках будущих школ.

А где-то высоко надо мной, по всему зданию аэропорта, звучит давно набившая оскомину музыкальная запись. Это «Тихая ночь», плавно переходящая в призыв «Идите ко мне, все верующие».


Бабуля открывает входную дверь, и мне в нос тотчас ударяет резкий запах газа. Даже не поздоровавшись, я бросаюсь в кухню, откуда несется этот смертоносный аромат.

— Элфи, что с тобой?

Одна из конфорок на плите включена на полную мощность, но не горит. Запах газа настолько силен, что, кажется, можно протянуть руку и потрогать его. Я кашляю как ненормальный, перекрываю газ и распахиваю окно.

— Ба! — кричу я. Меня тошнит, из глаз катятся слезы, нос моментально закладывает. — Нужно быть более осторожной и внимательной.

— Сама не понимаю, как это произошло! — смущенно отвечает она. — Я хотела приготовить… уже сама забыла что. — Бабушка часто моргает водянистыми голубыми глазами. — Только ничего не рассказывай маме, Элфи. И папе тоже.

Я смотрю на нее. На лицо наложена косметика. Две тоненькие ниточки-брови дрожат, губная помада чуть смазалась, как на размытой фотографии. Я гляжу на ее взволнованное лицо и тут же крепко обнимаю бабушку за плечи. Внутри своего громадного кардигана она кажется мне особенно хрупкой и ранимой. Ну просто как дитя малое.

— Обещаю, что никому ничего не скажу. — Я понимаю, что она больше всего боится, как бы мои родители не сочли, что ей уже опасно жить одной. Бабуля страшится, что в один прекрасный день ее попросту могут отправить в дом престарелых. — Но только, пожалуйста, постарайся, чтобы ничего подобного больше не повторялось. Ладно, ба?

Она сияет, испытывая от моих слов неимоверное облегчение. Я наблюдаю, как она готовит нам чай, что-то бормоча себе под нос. Чайник закипает, и теперь бабуля тщательно закрывает газ и еще раз, на всякий случай, проверяет себя. Мне искренне жаль старушку, ведь я не раз напоминал ей о том, что ее добрая и мудрая голова постепенно слабеет, а в последнее время и вовсе стала отказывать. Мне даже страшно подумать, что когда-нибудь я приду к ней, почувствую запах газа и никто уже не откроет мне входную дверь.

Но вдруг я вспоминаю, зачем вообще сегодня пришел сюда. Боже мой! Похоже, старческая забывчивость настигла и меня самого.

— Где елка, ба?

— В маленькой комнате, милый. В коробке. На ней еще написано «Рождество».

Моя бабушка обожает Рождество и с удовольствием бы наряжала елку в середине лета, если бы у нее хватило на это сил. И хотя она всегда справляет Рождество с моей семьей (а в этом году — со мной и мамой, то есть с теми, кто остался от семьи), все же бабуле приятно иметь в квартире свою собственную елку. Она ссылается на то, что, дескать, это будет приятно Элфи, когда он зайдет в гости. Можно подумать, что мне только что исполнилось четыре годика!

Я помню, как справлял Рождество вместе с бабушкой, когда еще был маленьким. Она тогда жила в старом доме в Уэст-Энде, там, где вырос мой отец. Именно этот дом он описал в своей книге «Апельсины к Рождеству». На заднем дворе бегали цыплята, а в гостиной стояло пианино. Мне казалось, что в доме всегда находилось множество моих тетушек и дядюшек, а также двоюродных братьев и сестер. Дети занимались новыми игрушками, а взрослые веселились по-своему. Они выпивали. При этом у мужчин были большие стаканы под темное пиво, а у женщин — маленькие рюмочки под что-то красное и сладкое. Потом взрослые играли в карты или делали ставки на лошадей, если смотрели скачки по телевизору. Старый дом наполняли гости и музыка, сигаретный дым и веселый смех. А елка у нас всегда была огромная, под самый потолок, и мне казалось, что ее привезли из дремучего норвежского леса.

Теперь старого дома больше нет. Нет моего деда, да и отец ушел от нас. Бабушка живет одна в своей маленькой квартирке, и все то, что она наживала долгие годы, теперь легко уместилось в эту крохотную коробочку, состоящую из полупустых комнат. Дядюшек и тетушек разбросало по разным местам, да и Рождество они предпочитают встречать со своими детьми и внуками, а натуральную елку заменила искусственная серебристая. Она состоит из трех частей — макушки, ствола с ветками и подставки. Это дерево такое же фальшивое, как переодетые в Санта-Клауса люди.

В маленькой комнате я нахожу коробку с надписью «Рожд-во», в которой лежит составная елка и украшения к ней. Я свинчиваю елку, а моя бабушка наблюдает за мной с нескрываемым восхищением.

— Чудесно! — восклицает она. — Это серебро просто потрясающе выглядит. Правда же, Элфи?

— Конечно, ба.

Я тянусь вверх, чтобы насадить на макушку елки золотистого ангела, и в этот момент с моей спиной что-то происходит. Словно какие-то мышцы у основания позвоночника плотно-плотно сдвигаются, и я, не выпуская ангела из ладони, сгибаюсь пополам от приступа сильнейшей боли.

Я сажусь на диван и жду, когда боль утихнет. Бабуля отправляется на кухню, чтобы приготовить нам еще по чашке чая, а я, кажется, начинаю понимать, почему ей так нравится эта искусственная елка.

Рождественская ель в каком-то смысле напоминает человеческие отношения. Настоящая, конечно, безумно красивая, но с ней столько забот и хлопот!..

Вы можете найти разные причины и объяснить, почему предпочитаете искусственную елку. Но не станете же отрицать, что возни с ней гораздо меньше, чем с натуральной.


Получилось так, что теперь я сплю с Ванессой.

А начиналось все довольно невинно. Как-то раз замечаю ее возле школы Черчилля вместе с Витольдом. Они раздают прохожим наши новые рекламные листовки. Но горожан охватила предпраздничная суета. Сейчас буквально все спешат пройтись по магазинам и сделать нужные покупки к Рождеству. На моих учеников никто не обращает внимания, вот почему Ванесса сгибает листовки, изготавливает бумажные самолетики и запускает их в толпу. Витольд молча наблюдает за ее действиями и лишь смущенно улыбается.

— Присоединяйтесь к самым лучшим ученикам! — выкрикивает Ванесса, нацеливаясь самолетиком в бизнесмена средних лет и приглашая всех желающих учить у нас сразу несколько языков — испанский, итальянский и немецкий: — Estudia en Churchill’s! Studia alia Churchill’s! Studieren in Churchill’s!

— Что вы такое делаете, Ванесса? — интересуюсь я, потирая больную поясницу.

— Заманиваю новых клиентов! — смеется она и теперь приглашает потенциальных учеников учить польский и французский языки: — Nauka w Churchill’s! Etudiez a Churchill’s!

— Прекратите немедленно! — улыбаюсь я.

— Но иначе никому не интересно! — сообщает девушка. Она сердито топает ногой, надувает губы и демонстративно упирает руки в бедра. — Рождество ведь!

— Раздавайте листовки так, как это положено, — наказываю я и тут же добавляю: — Пожалуйста.

— А что мне за это будет? Может, вы заранее скажете, какой именно билет мне достанется на экзамене?

— Лучше я угощу вас чем-нибудь вкусным в баре. — Ванесса относится к людям, которые не могут жить без шуток. — Тем более что скоро Рождество. Ну, вы понимаете, что я имею в виду. Скажем, это будет бокал хорошего немецкого вина или что-то в этом роде.

— Все, что угодно, но только не немецкое вино!

— А мне нравится немецкое вино, — вступает в разговор Витольд.

Итак, чуть позже мы уже сидим с Ванессой в кабаке «Эймон де Валера», и я угощаю ее вином. Сегодня она сама на себя не похожа. Она не танцует, не флиртует и ни с кем не перекрикивается через весь зал. Ванесса сообщает, что не поедет на каникулы во Францию. Ей трудно решить, куда ехать, потому что ее родители разведены, но оставаться в Лондоне для нее еще хуже.

— Почему же?

Она бросает на меня мимолетный взгляд и объясняет:

— Потому что я все равно не смогу видеться со своим бойфрендом. Он проводит праздники с семьей.

Чуть позже я увижу его фотографии в квартире у Ванессы.

У нее хорошая квартира в богатом районе города. Она ничем не похожа на крошечную каморку Йуми или комнатку на чердаке в доме с хозяйкой, которую снимает Хироко. У Ванессы своя, хоть и небольшая, квартира в одном из престижных кварталов Северного Лондона. Стоит такое гнездышко более тысячи фунтов в месяц. Но, судя по многочисленным фотографиям Ванессы и ее бойфренда, где он собственнически обнимает ее за талию, можно легко предположить, что все расходы девушки оплачивает этот красавчик. Ему немногим за сорок, накачан, самоуверен. На безымянном пальце левой руки сверкает платиновое обручальное кольцо, а на губах — широкая наглая улыбка.

— Для него наступили трудные времена, — поясняет Ванесса, показывая мне фотографию, где они оба, счастливые, стоят у входа в какой-то сельский кабак. — Ему нужно обязательно находиться со своей семьей. — Она ставит снимок на место. — С детьми. И с ней. Но он с ней уже давно не спит. Правда не спит.

В эту ночь с Ванессой сплю я, и это ее немного приободряет. Не из-за того, что я обладаю головокружительной техникой секса, а потому, что ей кажется забавным, что она оказалась со мной в одной постели. Физически она ничем не напоминает ни Йуми, ни Хироко. Все у нее другое. И волосы, и грудь, и бедра, и кожа. И это новшество возбуждает меня (да и сам я очень «возбудительный»), и я уже готов наговорить ей кучу всяких глупостей. К счастью, ее полуулыбка останавливает меня от произнесения ненужных слов. Я понимаю, что эту ночь она не принимает всерьез, ведь ее сердцем уже владеет другой мужчина, потому совершенно не обижаюсь.

Чуть позже Ванесса начинает плакать в подушку, а я просто молча обнимаю ее. Я не задаю дурацких вопросов: «Что с тобой, дорогая? Что случилось?» Я знаю наверняка: что бы там ни было, оно никак не связано со мной.


Я лежу с открытыми глазами в темноте на чужой кровати и вспоминаю Йуми. Потом Хироко. Потом начинаю думать о Ванессе. Затем о том, как бродил по залам прибытия в Хитроу. И еще о том, как понял, что никогда не буду снова одинок.

Более того, я догадался, почему меня так притягивали девушки, прибывшие в Англию. Нет, вовсе не потому (как мог бы предположить психиатр), что мне нравятся случайные связи и я боюсь иметь постоянную партнершу.

А потому, что все они находятся далеко от родного дома. И даже если здесь они заведут себе множество новых друзей и подруг, если они почувствуют себя счастливыми в этом городе, все равно наступит время, когда им станет по-настоящему грустно. У этих юношей и девушек нет в Лондоне человека, который всегда был бы рад их компании. И им не нужно постоянно торопиться домой к кому-то близкому и желанному. В каком-то смысле они здесь остаются удивительно одинокими.

И, как это ни забавно, в этом они чем-то напоминают меня самого.

17

Я остаюсь верен своей жене.

Даже когда нахожусь в постелях других женщин, которые иногда разговаривают во сне на незнакомых языках, я все равно храню ей верность. Потому что никто другой меня не трогает. Никто даже близко не напоминает мне Роуз.

Я начинаю понимать, что для меня такое состояние является чем-то вроде благословения. Любить без любви — это нечто уже не столь страшное, как казалось раньше. Находиться где-то за пределами боли, там, где тебя никто не обидит и никто у тебя ничего не отнимет, — разве это плохое место для существования? Многое можно рассказать о не имеющих большого смысла и ничего не значащих отношениях. По большей части многие их просто недооценивают.

Во время таких свиданий никто никому не лжет. Эти своеобразные «сделки» проходят абсолютно честно, без обмана. И между прочим, съемные комнаты, где все происходит, вовсе не холодные пустые коробки, скорее наоборот. К тому же в наших отношениях нет тоски и занудства, никто из нас не находится в постоянном поиске выхода из создавшегося положения. Мы здесь, потому что мы сами того захотели. И нам не грозит смерть от тысячи ранений, которые человек получает, находясь в браке. Нет, нам опасаться нечего. Да и кто сказал, что в таких отношениях нет смысла?

Вы мне нравитесь, вы очень милый.

Неужели и в этих словах не улавливается некое разумное начало?

Или, может быть, это как раз и есть весь тот смысл, который мне требуется?


Все идет кувырком с того момента, когда Ванесса решает преподнести мне яблоко.

В дверь учительской кто-то стучится, и Хемиш идет открыть ее, чтобы впустить посетителя. Через пару секунд он поворачивается и вопросительно смотрит на меня. Его идеально выщипанные брови удивленно приподнимаются. На красивом лице появляется кривая усмешка. За его плечами я вижу улыбающуюся блондинку. Это Ванесса. В руке она держит блестящее красное яблоко.

Что ж, такой подарок весьма наглядно демонстрирует характер Ванессы.

Здесь проявились и ее искренняя страсть, и чуть насмешливый тон.

— Я хочу передать яблоко своему учителю.

— Как это мило!

Затем она нежно целует меня в губы, и со стороны это кажется лишь безобидной шуткой. Впрочем, для нее это так и есть.

На лестнице появляется Лайза Смит, и сцена, происходящая между нами, видна ей во всей красе. Ванесса отворачивается и смеется. Она не замечает директора. А может, ей просто все равно. Но Лайза успевает испепелить меня взглядом. Кажется, что сейчас она мечтает о том, чтобы мой труп завтра обнаружили где-нибудь за городом, на обочине сельской дороги. В следующий миг она скрывается в своем кабинете, расположенном напротив учительской.

Хемиш и Ленни внимательно смотрят на меня, словно ожидая объяснений. Потом Хемиш что-то бормочет в мой адрес, но я не могу разобрать, что именно. То ли он произнес: «По-моему, ты влипнешь!» (имея в виду Ванессу), то ли «Помой его, а то влипнешь!» (имея в виду яблоко).

Ленни быстро приходит в себя после увиденного и говорит то, что думает:

— Ванесса? Но у тебя, приятель, по-моему, нет постоянной визы на ее родину, если не ошибаюсь. К тому же, кажется, ты не собираешься туда мчаться сломя голову по свежепрорытому евротуннелю.

Прежде чем я успеваю придумать какую-нибудь достойную отговорку, в учительской звонит телефон: Лайза Смит сообщает Хемишу, что хочет видеть меня в своем кабинете. И немедленно.

— Боже мой! — охает Ленни. — Она отрежет тебе яйца и изготовит из них серьги в этническом стиле, наподобие тех, что носят представители людоедского племени. Держись, приятель.

Потом он приподнимает брови, на его губах появляется злорадная ухмылка, а в глазах пляшут чертики.

«Но я ведь не такой, как Ленни, — думаю я. — Совсем не такой».

— Ничего не понимаю, Ленни. Тебе каждый раз удается благополучно смыться с места преступления, а меня схватили при первом же промахе. Где справедливость? Почему попался я, а не ты?

— Почему? И ты еще спрашиваешь! Да потому, что я никогда не трахался со своими ученицами, приятель.

— Что?!

— Это только сплетни, дружище. И причем грязные сплетни, уверяю тебя. Отвратительные. Но я бы ни за что и никогда не согласился подвергнуть опасности своего обожаемого маленького труженика. Ты что, шутишь? А если еще учитывать местный климат… Нет, все это недостойно моего великолепного причиндала.

— Никогда? — все еще с недоверием переспрашиваю я.

— Ни разу. Ну, если быть честным до конца, у нас училась одна очаровательная девушка из Хорватии, которая позволила мне на прошлое Рождество запустить руку в ее чудесный лифчик. Но это было единственным проникновением на чужую территорию с моей стороны. И более ничего.

— Не могу поверить.

— Но это правда, дружище. К тому же зачем бы этим молоденьким курочкам понадобился такой старый толстый пердун, как я? Так что не морочь себе голову. А теперь сгинь, тебя уже ждут.

Значит, это действительно так. Я в самом деле не такой, как Ленни-гуляка, а, оказывается, гораздо хуже.

Я выхожу из учительской, и откуда-то из конца коридора до меня доносится звяканье ведра. Вот и она, Джеки. Занимается своей работой. Худенькая фигурка, светлые волосы, синий нейлоновый халат и неизменная книга «Сердце — одинокий охотник», торчащая из кармана. Она моет полы в простеньких туфельках без каблуков, но мне кажется, что они все равно созданы для танцев. Безобразные тапочки уборщицы не к лицу Джеки Дэй.

И я никак не могу понять, смотрит она на меня или ее взгляд просто направлен в мою сторону.


— Это просто какой-то сексуальный империализм! — с ходу заявляет мне Лайза Смит. — Вот что это значит. Вот что все это значит.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — парирую я. При этом мое лицо начинает пылать, а жуткая боль в спине никак не утихает.

— А мне кажется, что вы все прекрасно понимаете, — снова атакует директор школы. — Сначала Йуми. Потом Хироко. Теперь Ванесса. Я же сама видела, как она вам преподносила яблоко.

Я шокирован. Хорошо, меня застали с Ванессой на месте преступления. Но как она узнала насчет Йуми и Хироко?

— Надеюсь, вы не думаете, что наши ученики вовсе не разговаривают между собой? — произносит она, словно отвечая на мой молчаливый вопрос. Теперь мне все становится понятно. Конечно, это Ванесса и ее неумение держать за зубами свой прекрасный остренький язычок. — Только не делайте вид, будто вы не понимаете, о чем я говорю. Вы нанесли оскорбление нашей школе. Пожалуйста, не оскорбляйте вдобавок еще и мою способность мыслить логически.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Но, если честно, не понимаю, что же такого неправильного я натворил.

Лайза Смит ошеломлена моим ответом.

— Так вы считаете, что ничего такого неправильного не сделали?

— Именно так.

— Неужели вы не понимаете, что мы с вами находимся в таком положении, когда нам полностью доверяют? — Директор школы кладет ногу на ногу и начинает нетерпеливо постукивать мыском своего огромного армейского сапога о рабочий стол. — Неужели вы не понимаете, что начали злоупотреблять своим положением?

Я никогда не рассматривал свое поведение с этой точки зрения. Мне почему-то казалось, что все здесь находятся на равных. Я, конечно, понимаю, что при этом я остаюсь их учителем, а они, соответственно, — моими ученицами. Но это же не дети! Они уже взрослые женщины. Многие из них ориентируются в жизни гораздо лучше меня. И при этом они все очень молоды, прекрасны и впереди у них целая жизнь. Да, конечно, для них я навсегда останусь парнем с мелком в руках. Но зато время на их стороне, у них впереди годы, которые они могут прожигать по своему желанию. И мне всегда казалось, что все это позволяет считать нас равными, словно их юность выравняла наши шансы. Ведь молодость имеет свою особенную силу, свой удивительный статус.

Но не стану же я объяснять это своей начальнице, директору школы!

Поэтому угрюмо сообщаю:

— Они достаточно взрослые, чтобы соображать, что делают. А я не из тех, кто влюбляется и женится на слишком юных существах.

— Но вы же их учитель. И поэтому несете определенную ответственность. А вы посмели злоупотребить своим положением, да еще в самом худшем смысле!

Поначалу мне кажется, что она уволит меня прямо сейчас. Но внезапно выражение лица Лайзы смягчается. Она произносит:

— Я понимаю вас. Вы считаете, что я — настоящая бой-баба и мне очень неприятно видеть, как кто-то умудряется прекрасно проводить свое свободное время.

— Совсем нет, что вы! Все совсем не так! — восклицаю я, хотя именно об этом я и думаю.

— Я хорошо понимаю окружающие нас соблазны и стремления плоти. Я, между прочим, в свое время умчалась на остров Уайт за Диланом и понимаю, что случается, когда люди начинают сближаться и вдруг оказываются совершенно одни в укромном уголке. Но я не могу потворствовать половым отношениям между моими учителями и ученицами. Еще один такой поступок, и вы будете уволены. Надеюсь, это понятно?

— Совершенно понятно.

Я киваю, но в то же время про себя думаю, что меня уже ничем не остановишь! В нашем городе полно молоденьких женщин, которые ищут друзей, романтических отношений и немного помощи в изучении английского языка. И хотя меня только что предупредили в первый и последний раз, все у меня будет хорошо. И никогда больше мне не придется страдать от одиночества. При этом я не делаю ничего предосудительного.

Вы мне нравитесь, вы очень милый.

Ну и что же в этом плохого?


Когда боль в спине и пояснице усиливается настолько, что мне уже не помогают никакие таблетки, я отправляюсь на прием к врачу. Поначалу он смотрит на меня так, словно я явился к нему со своими очередными психосоматическими проблемами. Ну вроде того, что во время сердечных приступов мое сердце почему-то становится похожим на тяжелую непереваренную котлету. Но когда я в своем рассказе дохожу до ангела, которого пытался повесить на макушку искусственной елки в квартире у бабушки, он просит меня снять рубашку и исследует мое тело.

Затем доктор с сожалением сообщает, что ничем не сможет мне помочь.

— Поясница — такая хитрая и коварная штука! — сочувственно качает он головой.

По пути домой я случайно сталкиваюсь с Джорджем Чаном. Он возвращается от «генерала Ли» со свертком в руках и направляется в ресторанчик «Шанхайский дракон», чтобы помочь родным с приготовлением ланча. Джордж смотрит на меня и тут же спрашивает, что со мной случилось.

— Потянул спину, — мрачно сообщаю я. — Хотел нарядить елку для бабушки.

Он просит меня пройти вместе с ним в ресторан. Я напоминаю, что мне нужно быть на работе, но он делает замечательную вещь, которую я уже не раз замечал за его женой. Он ведет себя так, словно я ничего ему не говорил, а он, соответственно, ничего не слышал.

Мы заходим внутрь «Шанхайского дракона», и Джордж просит меня встать спокойно и не двигаться. После этого он приближает к моей пояснице свои ладони. Нет, он не дотрагивается до меня, но вот что странно: я совершенно отчетливо начинаю чувствовать тепло. Ощущение такое, словно стоишь возле затухающего костра. Ну и как все это объяснить?!

Затем он велит мне чуть-чуть нагнуться вперед и слегка похлопать себя по пояснице ребрами ладоней. Я повинуюсь и сразу же перевожу на старика изумленный взгляд. Потому что именно в этот момент со мной происходит нечто непостижимое. Боль в пояснице постепенно стихает.

— Что случилось?

Но Джордж только улыбается.

— Как вам это удалось?

— Продолжай проделывать это упражнение. — Он тоже наклоняется вперед и начинает быстро, но очень аккуратно «молотить» свою собственную поясницу. — Каждый день по несколько минут. Но не сильно, не увлекайтесь. Хорошо?

— Но что… что это было, Джордж?

— Очень простое упражнение «чи кун».

— А что такое «чи кун»?

— Любое упражнение, где используется «чи», называется «кун чи». Понятно? Чтобы быть здоровым. Чтобы изгнать болезни. Чтобы заниматься военным искусством. Чтобы стать просветленным.

— Просветленным?

— И все это «чи кун». Всегда помни о «чи». Ты не забыл, как говорил мне, что у тебя нет «чи». Помнишь?

Мне стыдно за себя:

— Помню.

— Сейчас тебе чуточку легче?

— Намного легче.

— Может, в тебе все же есть «чи»?

— Наверное.

— Тогда приходи в парк утром в воскресенье.

— И вы будете меня учить?

— Буду тебя учить, — негромко произносит Джордж, словно ворчит на меня.

— Что же заставило вас изменить свое мнение?

— В воскресенье утром. И не опаздывай.


В этом году, отмечая Рождество, я еще раз убедился, что выживать можно и нужно.

В долгих промежутках между рождественским пирогом, фильмами-блокбастерами и трусливым приездом моего отца с подарками и поздравлениями в самую последнюю минуту у меня оставалось время, чтобы все хорошенько обдумать и кое-что понять.

Так как в школе иностранных языков Черчилля теперь, как выяснилось, патрулирует своеобразная «полиция нравов», мне кажется, что на работе я вряд ли кого-нибудь найду. Поэтому я решаю перейти на систему частных уроков и с этой целью помещаю в специальном журнале для объявлений рекламу. Ее размещают сразу после рубрики «Знакомства». Вот ее текст:


Вы хотите хорошо знать английский язык?

Квалифицированный педагог предлагает частные уроки.

Приходите, мы можем помочь друг другу.


Затем я завожу пластинку Синатры со своими любимыми песнями и принимаюсь терпеливо ждать.

18

Приятно начинать новое дело в такой чудесный день.

В парке, на коротко подстриженной траве, сверкает чуть заметная изморозь, а над нашими головами привычный плоский серый саван сменился голубым небосводом. Погода стоит ясная, как в августовский денек. И хотя при выдохе из наших ртов вырываются крохотные облачка пара, нам с Джорджем приходится прищуриваться от яркого солнечного света. Мы стоим лицом друг к другу.

— Тайчи-чуань, — говорит он и тут же комментирует. — Неодолимый и непобедимый кулак.

— Жутковато звучит, — понимающе киваю я.

Но Джордж игнорирует мое замечание.

— Полностью расслабься. Все движения мягкие. Все расслаблено. Но при всем этом движения воинственные. Понятно?

— Пока не очень.

— Западные люди считают, что тайчи-чуань очень красивый стиль. Очень мягкий.

— Верно.

— Но тайчи-чуань — это система самообороны. Каждое движение имеет свою причину. А не делается просто так, для красоты. — Его руки будто скользят по воздуху. — Блок. Удар. Тычок. Удар ногой. Перетекающее движение. Все движения всегда как бы перетекающие. И всегда очень мягкие. Это понятно?

Я киваю.

— Тайчи-чуань полезен для здоровья. От стресса. Для кровообращения. Для жизни в современном мире. Тайчи-чуань не самое плохое военное искусство в мире. — Его темные глаза светятся. — Самое сильное.

— Понятно.

— А вот стиль шен.

— Что еще за стиль?

— Стиль шен. Многие стили происходят от известных династий. Стиль ян, стиль ву. А вот стиль шен.

Я не совсем понимаю, что он пытается мне рассказать. Как что-то может быть одновременно и мягким, и жестким? И как могут нежные движения превращаться в то, что со стороны больше напоминает разминку боксера?

Джордж немного отходит от меня. Он одет в свой любимый черный костюм мандарина, ноги обуты в мягкие тапочки. Я пришел в парк в том же спортивном наряде, в котором обычно совершаю утренние пробежки. На штанине вышит довольно уместный для моих занятий лозунг: «Просто делай это». Джордж попеременно совершает движения то одной ногой, то другой, расставив их на ширину плеч. Вес его тела равномерно распределяется на обе ноги, руки свободно свисают вдоль туловища. Дыхание его ровное и глубокое. Вес старика, похоже, ушел куда-то в землю. Джордж полностью расслабился, но вместе с тем мне кажется, что он неподвижен.

— Стой так же, как стоит гора между небесами и землей, — говорит он.

Стоять так же? Без проблем! Такие разговоры должны были бы сбить меня с толку. Но мне вдруг становится ясно, что если я немного напрягусь, то все станет понятным. Я пытаюсь стоять так же, как это делает Джордж, закрываю глаза и впервые в жизни серьезно задумываюсь о своем собственном дыхании.

— Открой свои суставы, — говорит Джордж. — Пусть тело расслабится. Погрузи свой вес в центр Земли. И не переставай дышать. Постоянно дыши.

«Как в подводном плавании, — приходит мне в голову. — Это самое первое, чему учат новичков при нырянии и плавании с аквалангом. Надо постоянно дышать».

И тут откуда-то сзади до меня доносится чей-то смех, а потом голос:

— Ты только посмотри на эту парочку уродов. Чтоб я сдох! Прикинь, тут, оказывается, проходят уроки бальных танцев для душевнобольных!

Их трое. Это бездельники, шатающиеся по парку еще с субботнего вечера. В руках они держат коричневые бутылки с пенящейся жидкостью. Лица у всех троих бледные и невеселые, как скисшее молоко. Им, похоже, не более двадцати лет, но каждый уже успел обзавестись внушительным «пивным» брюшком. Тем не менее они одеты почти по-спортивному: в кроссовках, легких футболках для занятий бегом, бейсболках. Если хорошенько задуматься об их экипировке и сопоставить с их физическим состоянием, становится смешно.

Но где-то глубоко внутри меня уже закипает ярость. Эти недоноски, вырядившиеся так, словно действительно решили заняться спортом с утра пораньше, внезапно напомнили мне таких же молодых балбесов, которых я когда-то учил в школе принцессы Дианы. Наверное, именно поэтому, когда я открываю рот, то начинаю говорить, как типичный учитель перед нервным срывом:

— Неужели вам так уж некуда податься? Валите-ка отсюда, парни, да поживей. И ваши дурацкие ухмылочки здесь совершенно неуместны.

Лица молодых людей суровеют, мышцы напрягаются. Они переглядываются, после чего начинают двигаться в мою сторону. Они продолжают держать в руках бутылки с пивом, а их оскаленные, потемневшие от никотина зубы сейчас больше напоминают звериные клыки.

Джордж делает шаг вперед и оказывается возле юношей.

— Пожалуйста, — говорит он. — Не надо ни о чем беспокоиться.

Самый крупный из компании, с толстой мордой, щедро украшенной прыщами, замирает на месте и смотрит на своих товарищей, словно ища у них поддержки:

— А для нас это просто. Никакого беспокойства.

Он уже собирается толкнуть Джорджа в грудь своими огроменными ручищами, но в тот момент, когда Прыщавый готовится к действию, старик вдруг начинает перемещаться вместе с ним. Джордж поднимает руки и перехватывает кисть обидчика. Отвратительные лапы не успевают коснуться тела моего учителя. А в следующий миг Прыщавый уже валится вперед и, не в силах удержать равновесия, отчаянно хватает руками воздух. Слегка придерживая руки юного нахала, Джордж разворачивает его торс и как бы невзначай бросает парня на землю. Впрочем, такое нежное движение даже броском-то не назовешь. Со стороны может показаться, что Прыщавый представляет собой назойливое насекомое, а Джордж просто смахивает его со своего пути.

— Боже мой! — Я пораженно раскрываю рот.

Джордж предлагает свою помощь, пытаясь поднять юношу с земли, но тот сердито машет руками, хотя, как мне кажется, он больше обижен, чем ушиблен. И я знаю, что Джордж использовал лишь малую толику своей силы. Правда, мне непонятно, как у него получилось так быстро и легко справиться с хулиганом. И еще мне непонятно, почему мы с Джорджем даже не пытаемся теперь быстренько скрыться.

Проходит секунда, и я уже начинаю представлять последствия нашей встречи с парнями, но компания почему-то, опустив головы с нахлобученными по самые глаза бейсболками и бормоча какие-то проклятия, предпочитает удалиться. Прыщавый держится за плечо и грозится — трам-тарарам! — еще показать нам — трам-тарарам!.. Правда, теперь его слова не кажутся мне устрашающими.

Я молча смотрю на Джорджа и впервые понимаю, что нахожусь совсем не в классе для начинающих танцоров. Так мы стоим некоторое время, молча разглядывая друг друга.

— И когда же я смогу делать то же самое?

— Ты будешь усердно заниматься?

— Да.

— И очень стараться?

— Очень.

— Примерно через десять лет.

— Десять лет? Вы смеетесь надо мной!

— Ну, хорошо. Может, и не через десять. Скорее, через двадцать. Но только помни: тайчи-чуань занимается не внешней силой. Это сила внутренняя. Это не та сила, которая содержится в мышцах. — Для наглядности он трижды с любовью хлопает себя по груди. — Внутренняя сила. — Джордж одаривает меня терпеливой улыбкой. — Учиться придется еще очень многому. Поэтому давай начнем.


Я жду, что ко мне придет на занятия девушка из Ипанемы. Но вместо этого приходится иметь дело с моей соотечественницей из Илфорда.

На пороге дома стоит Джеки Дэй.

— Элфи, привет. Мы с тобой разговаривали по телефону. Ну, насчет твоего объявления. Насчет уроков английского.

Я сражен. Да, мы действительно имели короткую телефонную беседу. К сожалению, на мой призыв почти никто не откликнулся. Наверное, это произошло потому, что сейчас «мертвый сезон» — между Рождеством и Новым годом. А может быть, потенциальные ученицы интуитивно почувствовали, какая ловушка их ждет в моем лице. Но Джеки все же позвонила. Она была и удивлена, и обрадована, когда узнала во мне своего доброго товарища с Оксфорд-стрит. Оказывается, именно он-то и предлагал уроки английского. А я, естественно, подумал, что уборщица из школы Черчилля позвонила по просьбе какой-то молоденькой иностранки.

Я даже не представлял, кто это мог бы быть. Вернее, я об этом как-то не задумывался.

Может, это была юная страстная венгерка, недавно сошедшая с трапа авиалайнера, которую встретила Джеки, когда убиралась в очередной школе иностранных языков. Или длинноногая красавица из Бразилии, с которой Джеки могла познакомиться в пригородном клубе, пока та танцевала свою ламбаду. Однако ни страстной венгерки, ни длинноногой бразильской красотки мне увидеть не пришлось.

Итак, Джеки проходит мимо меня и сразу же направляется в просторный холл, а я успеваю обратить внимание на отросшие темные корни ее волос. Надо бы ей заняться своей прической! Как всегда, она разодета, будто собралась куда-то в свет. При этом Джеки почему-то ведет себя так, словно именно она, а никакая не иностранка должна была сейчас встретиться со мной.

Наш телефонный разговор оказался коротким и приятным. Неужели это и есть я? Да, это я. Как тесен мир! А сколько я беру за урок? И насколько гибким может быть график занятий? В ответ я сообщил, что цены у меня вполне приемлемые, а что касается расписания, оно может быть каким угодно, без ограничений времени суток и дней недели. Она поблагодарила меня и обещала подумать. Но, клянусь Богом, в тот момент я был абсолютно уверен, что она передаст всю полученную информацию своей подруге-иностранке.

И вот теперь мы молча смотрим друг на друга. Джеки широко улыбается. Если бы эту сцену изображали в комиксах, над моей головой нарисовали бы облачко, внутри которого красовался бы огромный вопросительный знак.

— Я так рада, что это оказался именно ты, — смеется Джеки. — Надо же! Какое совпадение! Даже не верится, как мне повезло!

Я веду ее в гостиную, надеясь на то, что скоро выяснится, что я не напрасно трачу свое время. Терпение, Элфи. Где-то там, в ночи, уже бьют барабаны, и при этом они явно выбивают ритм ламбады. Но до ночи еще далеко. В моем распоряжении весь дом, потому что мама забрала с собой бабулю и они вместе отправились в поход по магазинам Уэст-Энда.

Итак, мы сидим с Джеки на диване, и я незаметно разглядываю ее джемпер, плотно облегающий фигуру, ботинки со множеством переплетенных между собой ремешков, мини-юбку размером с кухонное полотенце. У меня в голове не укладывается, как можно разгуливать по улицам города в подобных нарядах. Она одевается так, будто вернулись семидесятые. И делает это даже тогда, когда ей хочется выглядеть уважаемой добропорядочной женщиной. Джеки скромно скрещивает ноги.

— И кто же собирается брать уроки? — интересуюсь я.

Она удивленно смотрит на меня:

— Прости, но, по-моему, тут все ясно. Я, конечно.

— Но… зачем тебе понадобилось учить английский?

— Ты помнишь, как однажды говорил мне, что раньше преподавал английскую литературу? Ну, еще до того, как начал учить английскому как иностранному языку?

Я осторожно киваю. Да, Джеки действительно известны некоторые факты моей блистательной педагогической карьеры. Но мне казалось, что она должна была понять, что объявление в газете не имеет ничего общего с тем предметом, который мне приходилось преподавать в школе принцессы Дианы. Мне все еще кажется, что Джеки задаст мне несколько интересующих ее вопросов, а потом расскажет о своей новой подруге из Бразилии. И тогда я смогу спокойно давать уроки английского как иностранного языка.

— Именно это мне и нужно! — радостно заявляет она. — Уроки по английской литературе. Понимаешь, мне нужна отличная оценка по этому предмету. Очень нужна, я говорю вполне серьезно. Тогда я смогу сдать школьный экзамен и продолжить свое образование.

— Тут произошла какая-то ошибка, — говорю я. — Мое объявление было предназначено для иностранцев, которые хотят изучить английский. Неужели это не понятно? Мне не нужны те, кому требуется подтягиваться по английской литературе и сдавать вступительные экзамены. Извини. Я искренне считал, что ты звонишь по просьбе другого человека. Ну, кого-нибудь… из Бразилии, что ли.

— Из Бразилии?

— Ну, я не знаю, почему именно эта страна пришла мне в голову.

Улыбка на ее лице исчезает.

— Значит, ты недостаточно квалифицирован, чтобы обучить меня английской литературе на «отлично»?

— Дело не в этом, я…

— Мне тридцать один год. На Рождество мне как раз исполнился тридцать один год.

— Что ж… с днем рождения, что ли…

— Спасибо. Двенадцать лет назад я неплохо училась. Скажу больше, я была одной из лучших учениц в классе. Училась только на «отлично». Ну и так далее. А потом мне пришлось бросить учебу.

Вот такие подробности мне уже не нужны. Я поднимаюсь с дивана. Она продолжает сидеть.

— Я преуспевала во французском, — с вызовом сообщает Джеки. — Я совсем не глупа, если тебе вдруг именно это пришло в голову. И у меня есть деньги. Просто мне нужно хорошо знать английскую литературу, тогда я смогу продолжить учебу.

— Это все, конечно, замечательно, но только…

— Я хорошо представляю себе тот курс, который мне нужно пройти. Я знакома с колледжем, который меня интересует. Мне нужно получить отличную оценку, и тогда я смогу учиться в Гринвичском университете и стать бакалавром гуманитарных наук.

Я молча смотрю на нее.

— Иди учиться в вечернюю школу, — наконец советую я.

— Не могу.

— Почему же?

— Мне нужны частные уроки. Мне требуется более гибкий график занятий, чем это может предложить вечерняя школа.

— Это еще почему?

Ее бледное симпатичное личико мрачнеет, как будто его неожиданно заволокла туча.

— У меня есть на то свои личные причины.

Мой голос становится твердым и командным. Я полностью вхожу в роль учителя, хотя в данном случае это звучит парадоксально.

— Мне очень жаль, что приходится разочаровывать тебя, Джеки. Очень жаль. Но я никого не учу английской литературе на оценку «отлично». Ни тебя, ни кого-то другого. Я обучаю английскому как иностранному языку. А тебе это не требуется.

Но она даже не встает с дивана, чтобы уйти. Я вижу, насколько глубоко ее разочарование, и даже испытываю некоторое сострадание к этой разодетой и не образованной в нужной степени молодой женщине.

Джеки мне нравится. Она мне всегда нравилась. Просто она не нужна мне как ученица.

— Если хочешь добрый совет старика, Джеки, то запомни: все дипломы и другие документы, свидетельствующие о квалификации человека, всего лишь ненужные бумажки. — Я стараюсь сделать все, чтобы мой голос прозвучал беспечно и по-дружески. — В конце концов ты понимаешь, что они ничего хорошего тебе не принесли. Поверь мне, уж это я знаю наверняка.

— Тебе легко так говорить, потому что у тебя-то эти документы есть. Но для меня они вовсе не бумажки. Для меня они выход из положения.

Откуда-то сверху доносится сонный голос Ванессы:

— Элфи! Вернись в кровать, а то мне скоро уходить.

Я, как правило, предпочитаю у себя в доме не развлекаться. Но на этот раз можно не волноваться: мама будет не скоро.

Джеки Дэй встает с дивана. Вид у нее такой, будто она впервые увидела меня.

— Что же вы за учитель, в конце концов?!

Иногда я и сам задаю себе этот вопрос.


В первый день нового года отец заявляется к нам, чтобы забрать оставшиеся вещи. Вот так-то. Он стирает последние следы своего присутствия в нашем доме. Но в общем его визит должен был бы показаться мне более тягостным, чем это происходит на самом деле.

Возле дома стоит взятый напрокат старенький белый фургон, создающий какую-то насмешливую атмосферу. Теперь уже кажется, будто уход отца слишком затянулся, и нам всем хочется поскорее закончить эту канитель.

Мама настолько равнодушно воспринимает появление мужа, что даже не считает нужным куда-нибудь удалиться. Правда, она не заходит в дом, пока там хозяйничает мой папочка, а остается в саду вместе с Джойс и ее внуками. Но при этом она не собирается никуда убегать. А просто проводит время в саду со своей новой подругой.

Пока отец таскает по лестнице тяжелые коробки, я стою в гостиной и наблюдаю за мамой, Джойс, Дианой и Уильямом. Я побаиваюсь, что Джойс может в любой момент ворваться в дом, зажать отца в угол и устроить ему импровизированный допрос с пристрастием.

Что это за молоденькая женщина, с которой вы живете? Сколько ей лет? Вы собираетесь на ней жениться? Вы хотите еще иметь детей? Вы считаете себя мудрецом или старым дураком? А эта девушка, случайно, не вымогательница? Вам что же, захотелось заиметь связь на стороне? Или тут кроется нечто большее?

Но ничего подобного не происходит. Джойс остается с моей матерью на заднем дворе. Они высаживают лилии в большие горшки, срезают лишние ветки с разросшихся кустов — одним словом, готовят сад к новому сезону. А дети тем временем выметают утренний снег из-под вечнозеленых хвойных деревьев.

— Сейчас январь, — чуть раньше коротко пояснила мне Джойс. — В саду полно разных дел. И кроме того, пора подводить итоги. Кто рано встает, тот везде успевает.

— Кто рано встает, тому Бог дает, Джойс, — поправляю я.

— Вы меня поняли, мистер.

Если верить Джойс, в саду полно дел в любое время года. До меня и сейчас доносится ее мягкий голос. Она что-то говорит матери, и, хотя не могу разобрать слов, я понимаю, что речь идет не о моем отце. А это уже в определенном смысле победа.

Я отворачиваюсь от окна и вижу, как отец уносит последние коробки со своими вещами. Это коллекция виниловых пластинок. Тут и Глэдис, и Стиви Уандер, и Пипс.

— А ты не слишком ли стар для таких веселеньких мелодий? — киваю я на альбом с городскими танцами, желая уколоть его напоследок.

— Думаю, что, если человек хочет повеселиться, его старым уже не назовешь. Ты ведь веришь в радость и веселье на старости лет, Элфи? — парирует он.

Я ненавижу его не потому, что не могу его понять, а потому, что, напротив, слишком хорошо понимаю. Он мой отец и навсегда останется им, и мне становится страшно, что во мне таится много того, что я не люблю в нем.

Наши жизни переплелись. Мы ближе друг к другу, чем я стараюсь это представить себе. Достаточно вспомнить хотя бы ночи на съемных квартирах с разными женщинами, у которых возле кровати стоят чемоданы и которые во сне разговаривают на непонятных мне языках. А еще уловки, к которым приходится постоянно прибегать, вечное вранье и времяпрепровождение с теми, кто (и вы сами уверены в этом!) все равно никогда не займет в вашем сердце первое место.

Да, я верю в радость и веселье. Особенно если принять во внимание последние дни. Но мне боязно даже подумать о том, что все эти съемные квартиры и комнаты могут стать единственным домом для меня и моего отца. Тем самым домом, которого мы заслуживаем.

Но вот он неуклюже выбирается со своими коробками из входной двери, а из сада в это время доносится веселый женский смех.


II ГАРНИР ПРОДАЕТСЯ ТОЛЬКО С ОСНОВНЫМ БЛЮДОМ

19

Джеки является к нам домой, когда я занимаюсь с Джорджем в парке. Моя мама впускает ее, угощает чаем с печеньем и старается сделать так, чтобы молодая женщина почувствовала себя уютно и спокойно. Моя мама может впустить в дом кого угодно. Удивительно, как она до сих пор цела и невредима!

— Она сейчас в гостиной, — сообщает мне мама. — Симпатичная девушка. Только одевается как… проститутка, что ли.

— Мам, не надо, — говорю я, и голос у меня звучит так же виновато, как если бы я сломал любимую дорогую игрушку.

— Ну хорошо. Она сказала, что принесла тебе сочинение, — бодро докладывает мама. — Я подумала, что она твоя ученица.

— Все мои ученицы — иностранки, мам.

Я смотрю на Джеки сквозь щелочку приоткрытой двери. Она устроилась на диване и одета так, словно собралась на танцульки или твердо вознамерилась заработать двустороннее воспаление легких. Топик без бретелек, короткая юбчонка и высоченные каблуки. Такими при случае можно и глаз кому-нибудь выколоть. Молодая женщина неспешно попивает чай и разглядывает фотографии на стенах — эти черно-белые шедевры, изображающие людей за работой. Их собирал мой отец, когда только начал прилично зарабатывать.

Первая моя мысль — сбежать. Но в таком случае Джеки начнет меня преследовать. Лучше сейчас же отделаться от нее раз и навсегда.

— Привет, — добродушно произношу я, проходя в комнату.

— Ой, здравствуй, — откликается она. В первое мгновение ей хочется встать, но, вспомнив о чашке чая и печенье в руках, она тут же отказывается от этой затеи. — Послушай, мне очень не хотелось снова беспокоить тебя, но дело в том…

— Ничего страшного. Но только мне кажется, я довольно ясно дал понять, что больше никого не учу английской литературе.

— Как раз наоборот, я поняла, что именно ты и являешься таким учителем, — смеется Джеки, словно сказала сейчас что-то забавное. — Просто тебе не хочется учить именно меня.

Она ставит чашку с чаем на журнальный столик, кладет туда же печенье, берет в руки большой коричневый конверт, лежащий на диване, протягивает его мне.

— Что это?

— Сочинение-реферат. Об «Отелло».

— «Отелло»?

— Да, это о ревности. О том, кто любил страстно, но при этом не был достаточно мудр и благоразумен. Ну, тут про Дездемону, Яго и всех остальных.

— Я знаю эту пьесу.

— Разумеется. Извини.

Сочинение об «Отелло»? Только этого мне не хватало для полного счастья!

— Ты его прочитаешь?

— Послушай…

— Пожалуйста, — просит она. — Мне очень нужно вернуться в колледж. И я очень серьезно отношусь к учебе, а к этому предмету — в особенности.

— Но дело в том, что я не…

— И он мне неплохо давался! Даже очень здорово давался! Потому что я любила его по-настоящему. Книги вызывали во мне такое особенное чувство, как будто я… как будто я, ну что ли, связана через них со всем остальным миром. Это было просто какое-то волшебство! Ну дай мне один шанс. И перед тем как ты окончательно решишь отказать мне, пожалуйста, прочитай мое сочинение.

Я смотрю на Джеки и думаю: «Ну что может знать эта королева танцев местного значения о том, “как любить страстно, но при этом не быть достаточно мудрым и благоразумным”?»

— Мне действительно очень неудобно, что я вынуждена отвлекать тебя и занимать твое время. Прости, что врываюсь со своими просьбами. Но если ты прочитаешь мое сочинение и придешь к выводу, что все равно не хочешь меня учить, тогда, обещаю, больше беспокоить тебя никогда не стану.

Вот почему мне приходится пообещать, что я прочитаю ее сочинение. Только бы она от меня отстала. Когда же я провожаю ее до двери и она прощается с моей матерью, я вдруг сознаю, что испытываю некоторое сочувствие по отношению к Джеки Дэй. Бедняжка так ничего и не поняла. Ну какое отношение имеет мое объявление к учебному процессу?!

— Какая милая девушка! — вздыхает мама, после того как Джеки покидает наш дом. — Но только очень худенькая. Собакам кости бросают, на которых мяса больше, чем на ней. Но ведь она прекрасно говорит по-английски. Зачем же ты ей нужен?

— Я ей не нужен.


В кабаке «Эймон де Валера» появилась новая барменша. Русская девушка. У нее короткие рыжие волосы. Йуми уже сообщила мне, что в новом семестре она будет учиться в школе иностранных языков Черчилля. Я некоторое время наблюдаю за тем, как русская красавица справляется с пивными кружками и пакетиками чипсов, после чего решаю представиться. Она, как выясняется, будет ходить в мою группу продвинутых новичков.

Эти беседы с иностранками уже приобрели некий внутренний своеобразный ритм. Откуда вы приехали? Как вам понравился Лондон? У вас были трудности с оформлением визы (не относится к ученицам из Европейского союза и Японии)? Вы скучаете по маминой шарлотке (салату с креветками, котлетам по-киевски)?

Ольга рассказывает мне примерно ту же историю, что и все остальные. Лондон более многолюдный город, чем она предполагала, и, конечно, куда более дорогой, нежели она представляла. Впрочем, даже дети богачей невольно вздрагивают, когда слышат цену за аренду комнаты в нашем городе. Ну а каково это узнать молоденькой женщине, прибывшей сюда из страны, которая не так давно представляла собой самый настоящий коммунистический ад?

Но я не в силах помочь Ольге с комнатой. Сейчас я ощущаю себя не в своей тарелке, а потому тоже нуждаюсь в жилье и подыскиваю что-нибудь приемлемое для моего кармана. Но обо всем этом я ей, разумеется, не рассказываю. Однако жалобы на невероятную дороговизну всего, за что ни возьмись, в этом городе дают мне шанс разыграть мой любимый гамбит.

— Да, наш город дешевым никак не назовешь, — соглашаюсь я, облокачиваясь на стойку бара. — Но и здесь можно кое-чего получить совершенно бесплатно.

— Неужели?

— Боже мой, ну конечно! Просто нужно знать, куда отправиться. Начнем с парков. Например, возьмем панораму Лондона с вершины Примроуз-Хилл. В Ричмонд-парке можно полюбоваться королевскими оленями. В Холланд-парке — великолепными скульптурами. А если пройтись возле Серпентайна…

— А это что такое?

— Это озеро в Гайд-парке. Ну, там еще много широких аллей, по которым катаются любители верховой езды. Это рядом с Кенсингтон-Гарденс.

— Там, где жила Диана?

— Совершенно верно. Она жила в Кенсингтонском дворце. Это потрясающее здание. Между прочим, люди до сих пор к его воротам приносят живые цветы. Есть еще Сент-Джеймс-парк возле Букингемского дворца. И он тоже очень красивый. А вспомнить хотя бы Кенвуд-хаус возле Хемпстед-Хит! Там внутри можно увидеть настоящие шедевры — произведения Рембрандта и Тернера, а летом там всегда проходят концерты классической музыки. Представьте себе, как это замечательно: звуки музыки отражаются в водной глади озера Слушать Моцарта и одновременно наблюдать закат солнца — какое наслаждение!

— Две кружечки, милашка! — раздается чей-то голос из дальнего угла бара. — Если, конечно, «Моцарт» не возражает…

Ольга быстро удаляется, чтобы обслужить посетителя, а когда возвращается за стойку, я меняю темп натиска.

— Нельзя не посетить цветочный рынок на Колумбия-роуд. И не забудьте про уникальные пиццы, которыми вас угостят в Британской библиотеке.

— Я люблю пиццу!

— В Олд-Бейли вам разрешат присутствовать на настоящем судебном заседании. Если вы посетите здание парламента в определенное время, то увидите, как премьер-министр отвечает на многочисленные вопросы. Обязательно сходите на рынок в Брик-лейн и на Портобелло-роуд. Не забудьте про мясные ряды в Смитфилд. А в Национальной галерее полюбуйтесь работами Пикассо и Ван Гога…

Звучит заманчиво, и я стараюсь изо всех сил. Моя речь восхитительна. Но дело в том, что все это чистейшая правда. Тут нет и слова вымысла. Вот в чем заключается вся красота! В Лондоне можно получить все, что хотите. И при этом совершенно бесплатно. Просто надо знать, где и что можно посмотреть.

Ольга снова уходит к посетителям, а когда возвращается, я сообщаю ей о дегустационном зале Хэрродс, где всегда есть возможность попробовать изысканные блюда. Ольгу это интересует, она оживляется, и поначалу мне кажется, что это происходит лишь потому, что у себя на родине она была вынуждена придерживаться изнуряющей диеты. Но оказывается, девушка считает, что в таких местах можно встретить немало известных личностей. После этого я рассказываю о чудесной музыке, которая звучит во время карнавала на Ноттинг-Хилл, не забываю упомянуть про фонтаны в Сомерсет-хаус и, конечно, долго говорю о том, как прекрасны по вечерам набережные Темзы…

Беседа проходит на «отлично». И только когда Ольга принимает последние заказы у посетителей, поскольку бар скоро закроется, я осознаю, что уже давно должен быть в аэропорту, чтобы встретить прилетевшую из Японии Хироко.


В зале прилетов уже пустынно, но Хироко терпеливо ждет меня в назначенном месте. Только настоящая японка может проявить такое мужество и оптимизм.

И вот появляюсь я, причем непростительно поздно. Я бегу через пустой зал, чтобы поскорее обнять ее, прижать к себе. Мне стыдно, но в то же время я испытываю неимоверное облегчение. В глубине души мне даже становится жаль, что она ждет меня, а не кого-нибудь более достойного.

Она устала после долгого перелета. Тем не менее мы решаем отправиться в город и перекусить. Мы быстро добираемся до Лондона и вскоре оказываемся в уютном ресторанчике на Литтл-Ньюпорт-стрит, где подают лапшу во всех ее видах.

Только сейчас Хироко начинает по-настоящему «вырубаться». Я вижу ее опухшие от бессонной ночи глаза за стеклами очков. Но перед расставанием она еще хочет вручить мне несколько привезенных подарков. Две пары палочек для еды, одна побольше (для мужчин) и одна поменьше (для женщин). Видимо, тридцать лет феминизма пока еще не коснулись японской промышленности, выпускающей палочки. Затем Хироко передает мне набор для употребления саке — две маленькие чашечки и кувшинчик, а еще пузырек дорогого одеколона, который она приобрела в магазине дьюти-фри.

— Спасибо тебе за все эти очаровательные подарки, — заявляю я. Есть в поведении Хироко нечто формальное, из-за чего я тоже начинаю церемониться. — Я всегда буду относиться к ним трепетно.

Она восхищенно улыбается.

— Пожалуйста, — отвечает девушка, чуть заметно кивая.

И я тут же испытываю укор совести за то, что даже не тосковал во время ее отсутствия.

Затем мы перемещаемся вместе с ее чемоданами на Фрит-стрит в бар «Италия», чтобы пропустить по стаканчику перед сном. И здесь я встречаю своего собственного отца.

Поначалу кажется, что у меня начались галлюцинации. И все потому, что мой старик разоделся точно так же, как Джон Траволта в фильме «Лихорадка субботним вечером». На нем белоснежный костюм-тройка, причем брюки сильно расклешены, черная рубашка, галстук отсутствует. Наряд дополняют ботинки на высоких каблуках. В любом другом городе его давно бы арестовали и забрали в участок за такой экстравагантный вид. Но только не здесь. В Сохо на него никто даже не глядит.

Он заходит в бар и начинает кого-то искать среди посетителей, неспешно потягивающих эспрессо и латте. Несмотря на вечернее время и зиму, отец изрядно вспотел в своем забавном костюме в стиле диско. Проходит какое-то время, и он замечает меня.

— Элфи!

— Познакомься, это Хироко.

Он дружелюбно жмет ей руку.

— Я разыскиваю Лену, — поясняет отец. — Мы ходили в клуб на Ковент-Гарден.

— Там, очевидно, был вечер, посвященный музыке семидесятых.

— Откуда тебе это известно? — удивляется он, но тут же соображает: — Ах, ну конечно! Моя одежда…

Я понимаю, что в присутствии Хироко не следует вести себя слишком уж враждебно по отношению к собственному папаше.

— Но ее здесь нет, — говорю я. — Неужели вы расстались?

— Мы поссорились. — Он ерошит себе волосы. В таком возрасте, и все еще весьма привлекателен. Вот ведь старая бестия! — Впрочем, ничего серьезного. Так, из-за пустяка.

— Что же произошло?

— Во всем виновата музыка. Она звучала по всему клубу. Ди-джей выбирал мелодии шестидесятых, перемежая их песнями восьмидесятых. Причем с такой небрежностью, как будто это то же самое. Ну а потом он поставил «Любовь нельзя торопить». — Он смотрит на Хироко и добавляет: — В исполнении «Сьюпримз».

Хироко улыбается и вежливо кивает.

— А Лена возьми и заяви: «Как же я обожаю Фила Коллинза!» — При воспоминании о подобном святотатстве отец отчаянно трясет головой. — Вот тут я взбесился и говорю: «Какой еще Фил, чтоб его, Коллинз?! Это совсем не Фил Коллинз, дорогая. Это звучит оригинал. Это Дайана Росс со своими девчонками. Это, кстати, одна из лучших записей, когда-либо сделанных за всю историю музыки». Тогда она добавила, что слышала только версию Фила Коллинза, да и какая кому разница? Подумаешь, песенка в стиле поп. Играет себе, ну и ладно. Потом мне захотелось отправиться домой, а она решила остаться еще немного. — Отец смотрит на нас так, будто пересказывает что-то ужасное и неправдоподобное. — А потом она куда-то ушла. Взяла и ушла. Но я не знаю, куда именно, потому что дома ее нет. — И отец снова начинает искать Лену среди посетителей бара «Италия». — Похоже, тут мне ее тоже не найти.

— Может, хочешь выпить чашечку кофе или чего-нибудь покрепче? — предлагаю я.

— Нет, нет, спасибо. Буду искать дальше.

Мой отец прощается с Хироко и исчезает в ночи, как самый настоящий призрак, явившийся к нам из далеких семидесятых.


После того случая в парке в наш первый день занятий к нам с Джорджем больше никто не пристает и не мешает. Даже странно. Мы приходим сюда очень рано по воскресеньям, когда парк еще по праву принадлежит существам ночи. Но они на нас никак не реагируют. Как правило, запоздалые гуляки некоторое время молча наблюдают за ним, а потом убираются восвояси.

Наверное, все дело в Джордже, в том, какие он делает движения. В нем нет никакой медлительности, неуклюжести или слабости. Напротив, мне кажется, что он постоянно излучает некую внутреннюю энергию. И пьяные тихо проходят мимо нас.

— Почему же вы все-таки изменили свое решение насчет обучения меня тайчи? — интересуюсь я.

— Я видел, как сильно тебе хочется научиться этому искусству.


Я читаю сочинение-реферат Джеки Дэй. Банально и неинтересно. Идет рассказ о том, как Яго спланировал свое черное дело, как яростно на это отреагировал Отелло и как в результате пострадала невинная Дездемона. Создается впечатление, что Джеки пыталась пересказать мне содержание четвертого фильма из цикла «Смертельное оружие». История невероятной ревности, предательства и мести. В главной роли Мел Гибсон. Становись к стенке, Яго, на этот раз тебе не уйти!

Ну а что еще можно ожидать от женщины, бросившей когда-то школу? Она даже припомнила заезженную цитату одного критика о том, что пьеса является предупреждением всем добрым женам «следить за своим бельем». Еще неизвестно, как она понимает эту цитату!

Мне искренне жаль Джеки, но в то же время я испытываю некоторую радость, что мне, к счастью, больше не приходится преподавать данный предмет.


На конверте с сочинением нет адреса, чтобы я мог вернуть его по почте. У меня остается только ее визитка: «Счастливая уборщица. Уборка и чистка старомодными способами. Делаем все своими руками». Здесь же указан номер мобильного телефона Джеки. Конечно, я мог бы дождаться, когда в школе Черчилля возобновятся занятия, и вернуть сочинение прямо там, но мне не хочется откладывать данное мероприятие в долгий ящик. Нужно отделаться от Джеки Дэй как можно скорее.

Я набираю ее номер, и автоответчик сообщает, что в данный момент Джеки Дэй работает в художественной галерее Коннелла на Корк-стрит. Это недалеко от школы Черчилля. Я принимаю решение отнести ей сочинение немедленно, чтобы в следующий раз, возвращаясь домой, не обнаружить ее возле входной двери.

Хотя путь до Корк-стрит занимает не более десяти минут, этот район сильно отличается от того места, где мне приходится работать. Здесь даже в воздухе пахнет деньгами и достатком. Я без труда нахожу галерею Коннелла и намереваюсь оставить конверт у администратора, но вдруг замечаю Джеки.

Она уже не разодета так, будто собралась в клуб на танцы. На ней синий нейлоновый халат. Светлые волосы аккуратно зачесаны назад и собраны в хвост. Джеки полирует огромное зеркальное стекло витрины. Заметив меня, она на мгновение застывает в удивлении, затем выходит на улицу:

— Что ты тут делаешь?

— Хочу вернуть тебе сочинение. У меня же нет твоего адреса.

— Я могла бы сама забрать его. В школе Черчилля. Или в доме у твоей матери. А почему ты так на меня смотришь?

— Как именно?

— У меня свой маленький бизнес. Моя фирма называется «Счастливая уборщица», и мы работаем по всему Уэст-Энду.

— Кто это «мы»?

— Я. А иногда подключаю к своему делу еще одну девушку. Если заказов много. — Она помолчала и спросила: — Что-нибудь случилось?

Я и сам не знал. Но в этот момент я ясно понял, почему ей так необходимо закончить школу, а потом получить высшее образование, почему это для нее так важно. Впервые я понял, что она не принадлежит к тому отряду моих учеников, которым лишь временно приходится подрабатывать, занимая при этом совсем не престижные должности. Скорее всего, в течение следующих тридцати лет она будет заниматься своей работой постоянно. Вот в чем заключается ее будущее.

— Нет ничего страшного в том, что в жизни кому-то приходится заниматься уборкой помещений, — говорю я, словно рассуждая вслух. — Ничего тут особенного нет.

— Конечно. Работа неплохая, но я хочу лучше. И я смогу получить ее, если только мне удастся сдать экзамены.

— Но ведь кому-то же надо заниматься этим. Я имею в виду уборку.

— А ты сам бы стал?

На нас уже начинают обращать внимание посетители галереи. Любители высокого искусства и прочие бездельники, праздно шатающиеся по залам, прищуриваются и разглядывают уборщицу и ее помятого собеседника, стоящих на тротуаре Корк-стрит.

— Послушай, твое сочинение оказалось вполне нормальным.

— Просто нормальным?

— Да, но в нем слишком уж много высказываний других людей. Будто это не твое собственное мнение, а мнение какого-нибудь учителя литературы. Или критика. Нет собственных размышлений.

Джеки улыбается:

— Ты молодец.

— Что?

— Я говорю, что ты отличный учитель.

— Но ты меня совсем не знаешь.

— Я это чувствую. Ты потрясающий учитель. И ты совершенно прав: я должна была высказывать свое собственное мнение. Значит, все хорошо? Ты будешь учить меня?

Мне хочется уйти отсюда, поскорее убраться прочь с Корк-стрит и больше никогда не видеть Счастливую уборщицу вместе с Дездемоной и ее грязным бельем.

Но мне вдруг вспоминается Джордж Чан. Сколько терпения он проявляет, как возится со мной, все время подбадривая меня за крохотные успехи, как постоянно помогает мне, потому что считает, что так правильно.

Не знаю, что именно на меня нашло, но в следующую секунду я слышу свой собственный голос:

— С какого числа ты сможешь приступить к занятиям?

20

Я звоню в квартиру бабули, но она почему-то не открывает мне дверь. Странно. Я-то знаю, что она дома. По крайней мере, мне так кажется, потому что изнутри доносятся звуки работающего телевизора. Слышно, как проходит розыгрыш национальной лотереи, и гости, присутствующие в студии на съемках, ахают и охают всякий раз, когда объявляется очередной счастливый номер. Может, она так увлечена перспективой получить наконец десять миллионов, что не торопится открывать мне? Или что-то произошло?

Я стою и жду в надежде услышать тихое шарканье ее тапочек. Затем звякнет дверная задвижка, и я увижу улыбающееся лицо, приветливые ясные глаза… Она же всегда искренне радуется любой компании, и особенно мне!

Но ничего подобного не происходит. И на мой звонок к двери никто не подходит.

Но и газом здесь не пахнет, не клубится из-под двери подозрительный черный дым, и никто не кричит в истерике, отчаянно призывая на помощь. Правда, бабуле уже восемьдесят семь лет, скоро исполнится восемьдесят восемь, и я чувствую, что начинаю паниковать. Я ставлю на пол пакеты с продуктами и начинаю судорожно ковыряться в замке собственным ключом, который держу при себе на всякий случай.

«Вот так обычно и случается», — тревожно проносится в голове.

Все умирают. Все рано или поздно покидают этот мир. Вы отворачиваетесь лишь на миг, а они уходят навсегда.

Я врываюсь в крохотную опрятную квартирку. Звук телевизора включен почти на полную мощность. Бабули нигде не видно, зато возле камина маячит неизвестный тип. Он держит в руке фотографию в серебряной рамке и, судя по всему, прикидывает ее стоимость.

Вот он поворачивается, все еще не выпуская фото из своей грабительской клешни, и тут я замечаю, что передо мной стоит скорее мальчик-переросток, чем взрослый мужчина. Ему на вид лет шестнадцать, максимум — семнадцать, хотя он очень высокий. Лицо на щеках и подбородке кое-где покрыто пушком.

Я быстро пересекаю комнату и с руганью набрасываюсь на него. Я сразу же припечатываю молокососа к камину, при этом меня всего трясет от злобы и страха одновременно. Он бросает свою добычу — серебряную рамочку — на пол (вот бандюга), но продолжает держаться на ногах. Парнишка очень быстро приходит в себя после моего внезапного нападения. Мы снова начинаем бороться, и теперь я чувствую, что он превосходит меня силой и к тому же ужасно зол, хотя напуган не меньше моего.

Он швыряет меня в сторону. Я с размаху врезаюсь в сервант, и все его сувениры-обитатели — выставленные за пыльными стеклами многочисленные злющие лепреконы и добродушные ослики, — покачнувшись, падают друг на друга.

В этот момент из своей малюсенькой кухни появляется бабуля с подносом в руках, на котором стоят чашки с чаем и вазочка с печеньем.

— Вы уже успели познакомиться? — интересуется она.

Мы с молодым человеком отпрыгиваем друг от друга, как два боксера, которым рефери крикнул: «Брек!», и, тяжело дыша, замираем по разные стороны журнального столика. Моя бабуля аккуратно ставит поднос между нами.

— На автобусной остановке я вдруг почувствовала, что начинаю задыхаться, — объясняет бабуля. — Я решила пройтись по окрестным магазинам, и вдруг мне почему-то стало не хватать воздуха. С тобой никогда такого не случалось, Элфи? Ну, у тебя не возникало такого чувства, что ты вдруг ни с того ни с сего начинаешь задыхаться? — И она одаривает нежной улыбкой молодого человека, на которого я только что напал. — А вот Кен помог мне добраться до дома.

— Меня зовут Бен, — мрачно поправляет он.

— Ну да. Лен, — кивает она. — Мне стало как-то не по себе, но Лен сразу взял мои вещи и сам понес их, а потом даже помог войти в квартиру. Правда, Элфи, это очень мило с его стороны?

— Благодарю вас за помощь, — только и могу вымолвить я.

Молодой человек смотрит на меня с нескрываемой ненавистью.

— Что вы, не стоит, — отвечает он и тут же улыбается бабушке, не переставая при этом дрожать от злобы. — Ну, мне пора идти.

— Что вы, Кен! — продолжаю издеваться я. — То есть Бен, как вас там… Прошу вас, останьтесь с нами и попейте чайку.

— Нет-нет, мне нужно торопиться. — Он даже не глядит в мою сторону. — Надеюсь, вам уже лучше? — интересуется он у бабули.

Я провожаю его до двери, но он по-прежнему избегает моего взгляда.

— Я же не знал, — пытаюсь оправдаться я, выпуская его из квартиры. — Я подумал…

— Вот болван! — бормочет он.

И он прав. Я действительно самый настоящий болван. Я не могу поверить в то, что великодушие и добропорядочность до сих пор существуют на свете. Мне кажется, все это уже давно кануло в прошлое.

Я возвращаюсь в гостиную. Бабуля уже успела заснуть в своем любимом кресле. В одной руке она держит печенье, в другой сжимает лотерейный билет. В последнее время она стала частенько вот так неожиданно засыпать. При этом она иногда внезапно кренится вперед, и мне приходится перехватывать ее, чтобы она не успела упасть и повредить себе что-нибудь.

— Что это я в последнее время постоянно засыпаю, милый мой? — частенько спрашивает она. — Наверное, стала быстро уставать.

Но теперь мне становится понятно, что она не засыпает.

Она теряет сознание.


— Сун и-диен! — то и дело твердит мне Джордж. — Сун и-диен!

Это одно из немногих кантонских выражений, значение которых мне хорошо известно. В Гонконге мне часто приходилось слышать именно эти слова. Рядом со школой «Двойной успех» находилось небольшое ателье, и клиенты, примеривая сшитые костюмы, недовольно кричали: «Сун и-диен!», то есть просили ослабить швы в том или ином месте.

— Ослабьте здесь! — ворчали они на портного, господина By. — Сун и-диен!

Вот и Джордж сейчас хочет, чтобы я научился по-настоящему расслабляться. Он считает, что я слишком уж стараюсь повторять за ним все движения, а потому могу где-то и переусердствовать. В общем, он прав. Я и сам чувствую, что всегда напряжен во время занятий тайчи. Мне кажется, что, выполняя упражнения, я занимаюсь исключительно физическим трудом, забывая о ментальном аспекте этого искусства. А вот у Джорджа все получается по-другому. У него все выходит так же легко и просто, как в песнях Синатры. Он словно сам излучает энергию, не прилагая к этому никаких усилий. Получается так, что выполнение упражнений тайчи является для него самым естественным времяпрепровождением.

— Сун и-диен! — повторяет он. — Это очень важно в то время, когда мы с тобой играем в тайчи.

Играем в тайчи? Нет, он явно что-то перепутал и, наверное, хотел сказать «изучаем» или «практикуем» тайчи. Но уж никак не «играем».

Но хотя у Джорджа очень сильный кантонский акцент, он неплохо владеет английским языком. У него нет тех проблем, в результате которых перегружается речь его супруги. Иногда, разумеется, он путается в грамматике: забывает поставить глагол в нужной временной форме или затеряет артикль. Но мне легко понять его. Вот почему сейчас я удивился, когда услышал, что он выбрал именно глагол «играть».

— Вы ведь не хотели сказать, что мы с вами «играем» в тайчи, так ведь, Джордж? Если не ошибаюсь, вы имели в виду «изучаем» тайчи.

Он внимательно смотрит на меня.

— Нет. Именно так, как я сказал. Мы играем в тайчи. И так будет всегда. Тайчи — это же не гимнастический зал для накачки мышц. Нам не приходится потеть и мучиться, чтобы достичь результатов. И никто не требует, чтобы ты изматывал себя до предела. Вот когда ты это поймешь, тогда начнешь обучаться. Тогда у тебя получится сун и-диен. Почему западным людям постоянно требуется жить в напряжении? Хорошо. Хватит об этом, попробуй еще раз.

Я подчиняюсь.

Я ставлю ноги на ширине плеч, чтобы принять позу всадника без лошади. Я чуть сгибаю колени, следя за тем, чтобы они не выступали вперед дальше линии пальцев ног. Шея прямая, несмотря на это ее мышцы полностью расслаблены. Подбородок чуточку опущен. Спина тоже прямая, растянутая, но при этом я не принимаю стойку «смирно». Ягодицы подобраны. Я пытаюсь сделать свое дыхание глубоким, но не напряженным. Расслабляю запястья. Потом как бы сосредотачиваюсь на суставах, одновременно стараясь прочувствовать свой дан тиен, то есть энергетический центр. Я уже знаю, что он расположен на два дюйма ниже пупка и на два дюйма внутрь моего тела.

Но на игру это совсем не похоже.

— Ты помнишь, как некоторые говорят, что для достижения успеха с тебя должно сойти семь потов.

— Конечно.

— Забудь. Это чепуха.

_____

— Я не очень рано? — интересуется Джеки Дэй. — Если рано, то я могу…

— Все в порядке, — успокаиваю я. — Проходи.

Она заходит в мою новую квартиру и удивленно осматривает многочисленные нераспакованные коробки с вещами.

Наконец-то я нашел себе подходящее жилье. Однокомнатная квартира в доме, выстроенном в викторианском стиле. Здесь живет множество студентов-музыкантов, отовсюду несется музыка. Они постоянно репетируют: кто на скрипке, кто на виолончели. Но поскольку у них отлично получается, эти звуки успокаивают, а не раздражают. Мне нравится это местечко. Но так как бабушку положили в больницу на обследование, а в школе Черчилля начался очередной семестр, мне пока не хватило времени, чтобы распаковать вещи. Ну, если не считать самого необходимого. А это фотографии Роуз. Несколько классических записей с песнями Синатры. И конечно, электрический чайник.

Я захожу в крохотную кухню, чтобы приготовить чашечку растворимого кофе, а Джеки в это время пытается найти в комнате место, куда она могла бы присесть.

— Мне нравится такая старомодная музыка, — заявляет она. (В это время Фрэнк допел «Окутай свои тревоги мечтами» и перешел к бессмертной вещи «Шансы на любовь».) — А что это за диск играет?

— «Танцуй легкий свинг», — отвечаю я. — Но в этом сборнике есть все вещи со старой виниловой пластинки плюс еще несколько композиций. — Я прислушиваюсь к такому знакомому голосу певца и признаюсь: — Мне тоже очень нравится. Кстати, это одна из моих любимых песен.

— А поет кто? Гарри Конник-младший?

Чайник едва не падает у меня из рук.

— Гарри Конник-младший? Неужели так похоже на Гарри Конника-младшего? Это же Синатра. Фрэнк Синатра!

— Да? А немножко напоминает Гарри Конника-младшего. Тебе так не кажется?

Я ничего ей не отвечаю. Когда я возвращаюсь с кухни, Джеки рассматривает фотографии Роуз.

На одной изображена Роуз на катере, принадлежавшем ее фирме в Гонконге. На другой — она в день нашей свадьбы. Еще есть снимок, где Роуз запечатлена на вершине Виктории в день передачи Китаю земель Гонконга.

И наконец, моя любимая фотография — ее увеличенный снимок из паспорта. Роуз смотрит непосредственно в объектив, невероятно молодая, серьезная и удивительно красивая. Волосы здесь у нее длиннее, чем я видел их в реальной жизни, хотя она фотографировалась на паспорт как раз незадолго до нашей первой встречи.

Я всегда искренне считал, что Роуз — единственная, кто отлично выглядит на фотографии в паспорте.

— Это твоя подружка? — интересуется Джеки Дэй и чуть заметно улыбается. — Но в доме у твоих родителей я видела не ее.

Мне требуется напрячь память, чтобы вспомнить, о ком она говорит. Ах да, конечно же, о Ванессе.

— Там была просто знакомая. А это моя жена. Ее зовут Роуз.

— Ах, вот оно что…

Я почти ощущаю, что происходит в ее голове. И в этот момент думаю: «Почему я всякий раз должен поддерживать вот такую беседу? Неужели меня никогда не оставят в покое?»

— Вы разведены?

— Моя жена умерла, — поясняю я и, отобрав фотографию, даю ей взамен чашку растворимого кофе, после чего аккуратно ставлю снимок на прежнее место. — Мы были дайверами. Произошел несчастный случай. Она погибла.

— Драйверами? А что это?

— Дайверами. Увлекались подводным плаванием с аквалангами. Когда жили в Гонконге.

— Боже мой, какое несчастье! — вздыхает Джеки, глядя на фото Роуз. — Как же мне ее жаль… И тебя тоже.

— Благодарю за сострадание.

— Ты, наверное, очень переживал? — Она переводит взгляд с одной фотографии на другую. На лице Джеки отражается искренняя боль и сочувствие. — Сколько ей было лет? Сколько лет исполнилось твоей Роуз?

— Двадцать шесть. Почти двадцать семь.

— Бедненький! И она тоже бедняжка. Несчастная девочка. Как же мне ее жаль!

В глазах Джеки блестят слезы, а я смотрю на нее и понимаю, что не испытываю никакой благодарности за ее соболезнование. Очень трудно всерьез принимать ее слова, когда я вижу, что под кожаным пальто она разодета так, словно собирается в какой-то дешевый ресторан с намерением подцепить очередного ухажера. На ней надета легкомысленная футболка и коротенькая светлая юбчонка. Как всегда, Джеки обута в полусапожки на высоких шпильках, которые оставляют в деревянном полу крошечные вмятинки. На секунду я даже забываю, зачем мы здесь находимся. Ах да, конечно!..

— Итак, ты хочешь заниматься английской литературой.

Ее милое размалеванное личико светлеет.

— Да, если я справлюсь с этим предметом, то смогу продолжить свое образование. Я уже говорила, что у меня хорошо идет французский, и через какое-то время я обязательно буду учиться в Гринвичском университете. Потом найду себе достойную работу. И перестану наконец мыть полы в художественных галереях и школах иностранных языков на Оксфорд-стрит.

— Но почему ты выбрала именно Гринвичский университет? Это же тебе не Оксфорд и не Кембридж.

— Потому что таковы планы, — просто объясняет она. — Каждый человек должен строить планы на будущее. К тому же у меня уже есть письмо, где они подтверждают, что смогут потом принять меня на учебу, если я успешно сдам экзамены. А в школе я училась неплохо. Очень даже неплохо. Но вот потом пришлось ее бросить.

— По определенным причинам. Ты мне уже об этом рассказывала.

— Но сейчас я хочу попробовать еще раз.

— Ладно. Присаживайся, пожалуйста.

Джеки оглядывается по сторонам. Присесть некуда. Я снимаю чемодан со стула.

— Чтобы хорошо сдать экзамен по английской литературе, нужно представлять себе его содержание. А оно всегда одно и то же. — Я начинаю считать на пальцах: — Во-первых, произведение писателя-прозаика; во-вторых, произведение поэта; в-третьих, пьеса и, наконец, в-четвертых, это пьеса Шекспира. Чтобы не провалиться, нужно хорошо уметь делать две вещи. Это читать и писать.

— Читать и писать. Хорошо. Понятно. Да, тут все ясно.

— Это значит, что ты должна понимать текст произведения и уметь демонстрировать свое понимание данного текста. Вот в чем заключается суть предмета и экзамена по нему.

Я все знаю наизусть. Такую речь мне приходилось многократно произносить еще в те времена, когда я преподавал в школе фонда принцессы Дианы. Правда, до отличных оценок на экзаменах по английской литературе у моих учеников дело не доходило. Они предпочитали поскорее перебраться в технический колледж под названием жизнь.

В дверь кто-то звонит.

— Прости, — извиняюсь я.

— Ой, а это, наверное, ко мне.

— Что-что?

— Это, скорее всего, моя дочь.

Дочь? Что еще за дочь?!

Мы с Джеки выходим из квартиры и спускаемся ко входной двери дома. Снаружи я вижу неуклюжее, неповоротливое, толстенное нечто, которое, видимо, и есть ее девочка. Возраст определить практически невозможно. Она прячет лицо за сальными каштановыми волосами. Одежда на ней темная и бесформенная, составляющая полную противоположность ярким и облегающим нарядам Джеки.

— Поздоровайся с мистером Баддом, — велит Джеки Дэй.

Нечто молчит. За немытой вуалью челки появляется пара ясных голубых глаз. Но лишь на мгновение. Девочка моментально теряет ко мне интерес и отворачивается. То ли из-за природной скромности, то ли выражая свое презрение.

В руке она держит пачку журналов. На первой обложке я вижу каких-то огромных мужчин в борцовках. Они корчат рожи и наседают друг на друга. Поначалу мне даже кажется, что чудо-ребеночек приволок с собой крутую порнушку. Однако очень скоро становится понятно, что эти журналы посвящены какому-то новому виду борьбы. Как в тумане я иду назад в свою квартиру, а нечто и Джеки послушно следуют за мной. Джеки оживляется и что-то быстро лопочет своему чаду, изредка получая от дочки короткие ответы, больше похожие на мычание и хрюканье. И хотя между моими гостьями нет никакого физического сходства, у меня даже не возникает сомнений в том, что передо мной мать и дочь подросткового возраста.

Нечто входит в мою новую квартиру и равнодушно оглядывается по сторонам. Обстановка не производит на нее ровным счетом никакого впечатления.

— Это моя девочка, — поясняет Джеки. — Надеюсь, ты не станешь возражать, если она тихонько посидит где-нибудь в уголке, пока мы будем заниматься.

Я тупо смотрю на женщину, которая вырядилась так, что ей больше бы подошло стоять сейчас где-нибудь в Амстердаме у двери с красным фонарем, и молчу. Мне непонятно, как получилось, что она вообще сумела войти в мою жизнь.

— А почему, как ты думаешь, мне пришлось бросить учебу? — вызывающим тоном вдруг спрашивает она.

Я смотрю на угрюмое и безымянное нечто, листающее журналы, которое приходится ей дочерью, и мысленно задаю вопрос: «А почему, как ты считаешь, я перестал преподавать английскую литературу?»

21

Я вижу Хироко, поджидающую меня на улице возле школы Черчилля, и мне вспоминается статья, написанная специалистом по отношениям между мужчиной и женщиной. Она посвящена проблемам, связанным с личностью, которая главенствует в этих отношениях.

Эксперт считает, что тот, кому принадлежит большая власть, проявляет меньше нежных чувств к своему партнеру. И пока Хироко смотрит на мои окна с открытой улыбкой на губах и надеждой в ясных глазах, я начинаю понимать, что именно имел в виду специалист по личностным взаимоотношениям.

Но только мне нет необходимости главенствовать над Хироко или каким-либо способом доказывать свое первенство в наших отношениях. Она моложе, умнее, симпатичнее и намного приятнее меня. Короче говоря, какой аспект ни возьми, она во всем гораздо лучше, чем я.

Но при этом Хироко проявляет ко мне куда больше нежных чувств, нежели я к ней. В итоге получается, что все остальное — и ее внешность, и молодость и так далее — уже не имеет никакого значения.

— Я тебя почти не вижу, Элфи.

— В последнее время накопилось слишком много разных дел.

— Как себя чувствует твоя бабушка?

— Она все еще в больнице. Там ее обследуют, берут разные анализы и откачивают жидкость из легких. Но она не скучает, успела подружиться с другими старушками из своей палаты.

— Она всегда такая жизнерадостная!

— Думаю, она скоро поправится.

— Здорово. Ну… может, мы с тобой сегодня пообедаем вместе?

— Пообедаем? Ты знаешь, мне нужно во время обеда встретиться с Хемишем. У нас серьезный разговор.

— Тогда можно вместе поужинать…

Вот видите, что я имею в виду. Предложить пообедать вместе было вполне нормально. В общем, ничего противоестественного. Но из-за того, что она напрашивается на ужин, я понимаю, что Хироко находится в полном отчаянии. К тому же она не оставляет мне возможности улизнуть. И это предложение поужинать вместе буквально загоняет меня в тупик.

— Хироко, понимаешь, в настоящее время нам с тобой нужно оставлять друг другу побольше свободы действий. А то получается так, что мы начинаем претендовать на чужое жизненное пространство.

Она начинает плакать. Нет, это не те слезы, которыми она думает шантажировать меня. И девушка вовсе не намеревается заставить меня изменить свое решение и пойти на уступки. Ну и конечно, не стремится к тому, чтобы я из-за ее слез сейчас же согласился на этот несчастный ужин. Она просто плачет.

— Ты очень хорошая девушка, Хироко.

И это сущая правда. Она отличная девушка. От нее я не видел ничего, кроме добра и заботы. Но тогда в чем же дело? Почему я не могу быть счастлив с ней?

И где все специалисты по отношениям между мужчиной и женщиной, когда мне более всего требуется их совет?..


В школе Черчилля плохие новости. Разразился скандал на сексуальной почве, и связан он с одним из наших учителей. Лайза Смит курит теперь столько, что дым у нее уже валит практически из ушей. Ученики только и обсуждают новость, а на территорию школы уже приходили двое полицейских в форме. Они разнюхивали все и задавали вопросы с таким видом, будто данный скандал являл собой лишь верхушку здоровенного и очень грязного айсберга.

Правда, есть и хорошие новости. Скандал не имеет ничего общего со мной.

Хемиша арестовали за его поведение в общественном туалете на Хайбери-Филдс. Как ни странно, мне знакомо это местечко. И вот что забавно: там стоит такая уборная, что, даже если забежать туда на секундочку при крайней необходимости, все те, кто находится внутри, автоматически посчитают тебя маньяком и грязным извращенцем.

Так или иначе, но Хемиша арестовали за непристойное поведение. Дело в том, что как-то вечером он познакомился с привлекательным незнакомцем, пожелавшим поразвлечься прямо на месте. Но вскоре Хемиш ощутил сильнейший удар полицейской дубинкой. И вот теперь мир уходит у него из-под ног.

Пришлось пригласить его в бар «Эймон де Валера», чтобы немного успокоить, да и самому прояснить ситуацию.

— Мне чудится, что очень скоро я потеряю все, что имел до сегодняшнего дня, — жалуется он. — Семью, квартиру, да и собственный рассудок тоже. И все это из-за сомнительного удовольствия развлечься с первым встречным. Ну разве это честно? Разве справедливо?

— А как воспринимает новости старушка Смит?

— Она говорит, что посмотрит, станет полиция выдвигать против меня обвинения или нет. Но она меня совсем не волнует. Я в любом случае смогу запросто устроиться на такое же место и за такую же нищенскую зарплату. Меня больше беспокоят родители. А еще мой любовник, ведь я живу сейчас на его квартире. Если он меня не простит… В общем, я даже предположить боюсь, чем все это может закончиться!

— Обожди-ка секундочку! Надеюсь, твой приятель не считает, что ты шатаешься по ночам в Хайбери-Филдс, чтобы найти там себе партнера по игре в теннис и честно сразиться с ним на корте? Или я чего-то не понимаю?

— Я сказал ему, что с этим покончено. Ну, со всеми общественными туалетами. Его это всегда очень расстраивало.

— А-а-а, теперь понятно.

— А с матерью и отцом вообще будет плохо. Они, наверное, с ума сойдут. Особенно отец. Бог ты мой! Он работал на судостроительном заводе сорок лет. Когда папа узнает, что я, как он выражается, «педик», он разговаривать со мной перестанет.

— Постой-ка. Так что же выходит? Твои родители не знают, что ты голубой? Твои родители ничего об этом не знают? Господи, Хемиш!..

— Я родился и вырос в Ист-Энде Глазго. Мы еще не успели догнать Лондон. Нет, конечно, если хорошенько подумать, то между Глазго и Лондоном нет такой уж потрясающей разницы. Но когда приезжаешь сюда, то почему-то считаешь, что только тут сможешь получить все на свете и стать по-настоящему свободным. И лишь потом осознаешь, что и здесь, как и в любом другом месте, тоже царит несправедливость!

Мне искренне жаль Хемиша, поэтому я не высказываю свои мысли, которые прозвучали бы примерно так: как ты можешь рассчитывать на спокойную личную жизнь, если выносишь свои тайные желания прямо в общественную уборную?!

Кстати, насчет Лондона он тоже не совсем прав. Конечно, в моем городе не все идет ладно. Но главное заключается в том, что именно здесь можно получить все, чего только захочешь. Все на свете. Даже придумать себе свою собственную жизнь. Только, разумеется, надо постараться, чтобы полиция тобой не интересовалась.

Так я рассуждаю, наблюдая за тем, как Ольга старается донести, не расплескав, кружку пива в дальний угол бара. Только нужно быть предусмотрительным и соблюдать разумную осторожность.


Иногда мне кажется, что в любовных отношениях одного человека очень часто принимают за другого. И эта ошибка повторяется снова и снова.

Ну, например, возьмем нас с Хироко. Она смотрит на меня, но видит кого-то другого, человека более достойного и добропорядочного, такого, каким она хотела бы видеть своего возлюбленного: истым джентльменом, настоящим англичанином. Таким, как, скажем, Хью Грант. Таким, каким я все равно никогда не буду.

Или вот Хемиш и его партнер. Приятель Хемиша наверняка полагает, что тот мечтает о стабильных моногамных отношениях. Он считает, что его возлюбленному хочется по субботам ходить за покупками в местный торговый центр, время от времени давать небольшие, но шикарные званые обеды, а по вечерам слушать мюзиклы Бродвея на компакт-дисках. И разумеется, оставаться верным одному партнеру. Но происходит все та же ошибка. Он принимает Хемиша за кого-то другого.

На самом же деле Хемишу хочется почаще бывать в людных местах и заниматься сексом с парнями, имена которых он не узнает никогда. И именно такие отношения имеют для него значение. А вот его партнер этого не понимает, вернее, просто не хочет понимать.

А могут ли считаться отношения серьезными и настоящими, если ты практически ничего не знаешь о своем партнере?


Насколько я помню, моя бабуля всегда недолюбливала докторов. Вернее, попросту ненавидела. Она искренне считала, что вовлечена в бесконечную борьбу за собственную свободу, которую врачи непременно хотят у нее отобрать. Бабушке всегда хотелось оставаться дома. Доктора же («шарлатаны», как она их называла, даже тех, кто ей нравился) настаивали на том, чтобы отвезти ее в больницу, запереть там и «сгноить».

Но вот теперь получилось так, что она оказалась на больничной койке. И бабушка почему-то резко изменила свое мнение об эскулапах. Теперь она считает, что все доктора достойны повышения, а медсестер нужно показывать по телевизору. Ни больше ни меньше.

— Они такие же симпатичные, как и те девушки, что передают прогнозы погоды, — поясняет бабуля. А в ее устах это звучит как наивысшая похвала.

Моя мама, Джойс Чан и я сидим в палате у бабули, а она услаждает наш слух последними новостями. Она рассказывает о медсестре, которой впору работать фотомоделью, настолько она хороша собой. Потом упоминает пожилую женщину, лежащую на соседней койке. Но это сообщается нам полушепотом. Оказывается, у бедняжки не все в порядке с головой. Еще тут работает доктор-индус, пообещавший бабуле, что совсем скоро она будет «как новенькая». Есть санитар, который не пропускает ни одной юбки; медсестра, толстая и неуклюжая, как корова на льду; и еще старушка, соседка по палате, с которой есть о чем поговорить и посмеяться и с которой бабушка обязательно продолжит дружбу, когда их выпустят отсюда. Бабуля болтает без умолку. У нее столько интересных наблюдений, она весела и возбуждена! Может, ей что-то подмешивают в томатный суп-пюре?

Бабушка счастлива, и такой радостной я не видел ее очень давно. И это несмотря на ее незавидное положение. Рядом с койкой стоит приземистый отвратительного вида аппарат, от которого отведена трубка-катетер. Она уходит под длинную белую сорочку бабули (из-за которой она стала похожа на небесного ангела) и заканчивается глубоко в теле старушки. Этот аппарат понемножку откачивает жидкость, которая собралась в легких и мешает им нормально работать.

Одно бабушкино легкое на рентгеновском снимке почти полностью белое. Оно заполнено жидкостью, которой в нем не должно быть. Доктора собирались на консилиум и в страхе долго разглядывали злополучный снимок. Они были изумлены, как она вообще могла до сих пор дышать!

Но моя бабуля весела и жизнерадостна и совсем не обращает внимания на жужжание этой жуткой машины, что стоит рядом с ней на полу и откачивает жидкость из ее легких. Бабушка не жалуется и на боль, которую, несомненно, испытывает из-за катетера в легких. И днем и ночью эта трубка остается в ее теле и будет там до тех пор, пока легкие не избавятся от ненужной жидкости. А бабуля все продолжает улыбаться. Как ей это удается?!

Я знаю, она храбрая и выносливая женщина. Но ее солнечное настроение — это не только ее смелость, которой у бабули, конечно же, не отнять. Возможно, теперь она поняла, что находиться в больнице не так уж отвратительно. И к тому же уверена, что, в отличие от моего дедушки, она здесь не умрет. Во всяком случае, не в этот раз. Ее время еще не пришло. Рановато будет.

Внезапно она замолкает, глядя в сторону двери. Мы дружно поворачиваемся и видим, как в палату входит мой отец и неловко останавливается. В руках у него букет цветов и большая коробка конфет. Он явно смущен.

— Здравствуй, ма, — несмело произносит он и целует ее в щеку.

— Майк, — отвечает она. — Мой Майк.

Я боюсь, что Джойс захочется прямо сейчас расчихвостить отца за его половую жизнь с Леной, но она остается на удивление молчаливой. Она кажется мне даже загадочной, потому что на этот раз никак не реагирует на его появление. Наверное, это происходит впервые в ее жизни. Джойс как ни в чем не бывало берет за руку мою бабушку и начинает уверять, что та скоро будет «как огурчик».

Мои родители со стороны сейчас больше похожи на брата и сестру, чем на супругов. Видно, что их связывает долгая совместная жизнь, но не более. Правда, ненависти друг к другу они не испытывают, но и нежных чувств тоже не проявляют. Они вежливы, деловиты, обсуждают прогнозы врачей и говорят о том, что еще нужно привезти бабушке, пока она находится здесь. Лишь один признак свидетельствует, что у каждого из них уже есть адвокат, который будет защищать их интересы на бракоразводном процессе. Они избегают смотреть друг другу в глаза.

Впервые за все время мне становится искренне жаль отца. Сегодня он даже не побрился. Волосы здорово отросли, ему нужно срочно к парикмахеру. К тому же он заметно похудел, и произошло это вовсе не из-за активных занятий в спортзале.

Вроде бы у него есть все, о чем он мечтал, и все же отец не кажется мне счастливым человеком. Внезапно я осознаю, что он постарел. И выглядит… как это говорится? Как простой смертный. Только и всего.


Первое домашнее задание Джеки Дэй — дать критическую оценку двух стихотворений: «Ты стара и седа» Йейтса и «Уходя на войну» Ловласа.

Я читаю ее сочинение, написанное витиеватым женским почерком, а она сидит напротив меня, по другую сторону стола, и нервно грызет накрашенные ногти.

Возле окна нечто (у нее, вообще, есть имя, или, может быть, мне его уже называли?) развалилось на диване, заняв почти всю его площадь, и листает один из своих омерзительных журналов. На блестящей обложке изображены два потных мужика в борцовках, навалившихся друг на друга. Удивительно, как только мать разрешает ей читать подобную мразь. Но я ничего не говорю по поводу этого. Слышно, как кто-то разучивает на виолончели гаммы. На улице идет дождь.

— Неплохо, — говорю я, кладя сочинение на стол.

Похоже, Джеки разочарована.

— Неплохо? И только-то?

— Тебе не давали задание рецензировать стихотворения. Впрочем, я и не ждал от тебя профессиональной критической статьи. В конце концов, ты не Барри Норман. Надо было просто дать краткую оценку этих произведений.

— Я так и сделала.

— Нет, не совсем так. Ты дала понять, что тебе понравился Йейтс, а второй поэт, Ловлас, не произвел никакого впечатления.

— Ты же хотел, чтобы я вкладывала больше собственного отношения.

— Совершенно верно, это необходимо. Но я не просил, чтобы ты высказывала собственное мнение о том, что тебе понравилось, а что — нет. Никого не интересуют твои личные вкусы. Это же не конкурс красоты, понимаешь?

— Но Йейтс здорово пишет! Разве нет? В его стихотворении рассказывается, как люди стареют и стареют вместе с любимым человеком. Он утверждает, что любить нужно на протяжении всей жизни, даже тогда, когда человек становится старым и немощным.

— Я знаю, о чем это стихотворение, — терпеливо произношу я.

Джеки вдруг закрывает глаза и начинает декламировать:

— «О, сколько вздыхало мужчин о тебе. Их сотни признаний привыкла ты слушать. Но только один твою светлую душу сумел оценить, не оставив в беде». — Джеки замолкает и открывает глаза, которые сверкают от возбуждения. — Это великолепно, это несравненно. «Твою светлую душу!» Мне очень нравится.

— Ты очень хорошо описала это в своем сочинении, — соглашаюсь я, — но почти ничего не рассказала о Ловласе. На экзамене ты потеряешь на этом баллы.

— Этот тип… этот твой Ловлас… ну, что он понимает в любви? Тут только о тех вещах, которые он ставит выше любви. Его честь. Его страна. Ну и подобная чепуха. — Она презрительно фыркает, потом корчит нелепую рожицу и писклявым голоском произносит: — «Я не могу любить тебя так сильно. Как родину свою бесценную люблю…» Да он просто старый пустобрех и балабол!

— Это одно из самых известных стихотворений о любви, написанных на английском языке. А если ты назовешь балаболом Ловласа на экзаменах, думаю, тебе придется за это поплатиться баллами.

— Мам?

Это нечто!

Оно заговорило.

Опаньки! Значит, оно живое!

— Что такое, дорогая?

— Там, на улице, возле дома, стоит женщина. Стоит под дождем. Она была там, когда мы сюда заходили.

Мы с Джеки подходим к окну.

Под уличным фонарем, на противоположной стороне улицы, действительно стоит женщина. Лица ее не видно: она одета в куртку с капюшоном, в руках зонтик, который вот-вот вывернется наизнанку от яростных порывов ветра. Но я узнаю ее и по бежевой клетчатой ткани зонтика, и по куртке, и даже по волнам черных блестящих волос, выбивающихся из-под капюшона.

Это Хироко.

Она держит букет цветов, скорее всего, предназначенных для моей бабули. Это очень похоже на Хироко. Такой небольшой жест, знак внимания и уважения. У этой девушки доброе сердце.

— Почему ты так живешь? — спрашивает Джеки.

На секунду я теряю дар речи. Почему я так живу?! Господи боже мой! Этого еще не хватало. Не верю своим ушам.

— Что ты сказала?

— Почему ты причиняешь боль этим девушкам?

Джеки Дэй и ее дочь-толстуха внимательно смотрят на меня. Мои щеки начинают пылать.

— Я никого не обижаю.

— Еще как обижаешь, — уверенно произносит Джеки Дэй. — Еще как!

22

В школе Черчилля лица постоянно меняются.

Приезжают новые ученики, жаждущие знаний, немного испуганные и обескураженные сменой обстановки. И это не зависит от того, откуда именно они прибыли, будь то бедная развивающаяся страна или богатая сверхдержава. А старые ученики один за другим исчезают. Кто-то, отучившись, возвращается домой, кто-то переводится в другую школу. Некоторые женятся или выходят замуж за влюбленных в них местных жителей. Кого-то депортируют из страны за работу без разрешения, а кто-то просто растворяется в городской жизни Лондона.

Но тем не менее многие остаются на своих местах.

Сегодня моя группа продвинутых новичков явилась на занятия в полном составе.

Хироко и Джен внимательно смотрят на меня сквозь челки сверкающих, переливающихся волос. Имран, стройный и очень усердный, сидит рядом с Йуми. Ее нежное красивое лицо обрамлено дешевым блондинистым ореолом. Кажется, можно начинать съемки фильма «Киото переезжает в Голливуд».

Вот Цзэн и Витольд, оба измучены долгими часами работы: один — в «Изысканной кухне Теннесси генерала Ли», другой — в стейк-баре «Пампасы». Здесь же Аструд. Она то ли стремительно набирает вес, то ли забеременела. Прямо передо мной сидит Ольга, которая покусывает кончик карандаша и старается изо всех сил не отставать от группы. И наконец, Ванесса. Она изучает свои ногти, в то время как я усердно распространяюсь на тему правильного использования прошедшего совершенного времени.

Ванесса сидит спиной ко входу в аудиторию, а потому не замечает мужчину, лицо которого внезапно появляется в маленьком окошечке в двери, откуда ему виден весь класс. Он явно выискивает кого-то среди моих учеников. Симпатичный господин лет сорока, правда, какой-то помятый и потрепанный. Создается впечатление, что недавно ему пришлось пережить не лучшие времена.

На его щеке осталось красное пятно, видимо, от сильного удара, одна из дужек очков отсутствует, рубашка застегнута не на ту пуговицу. Одним словом, этому типу, похоже, только что пришлось откуда-то быстро сматываться.

Но вот он узрел золотистую шевелюру Ванессы, и его лицо озаряется. Я понимаю, кто он такой, еще до того, как он начинает нетерпеливо стучать пальцами по стеклу. Ванесса поворачивается. Мне кажется, еще мгновение — и она задохнется (да-да, именно так!) от счастья. Затем она поднимается со своего места и молча, с удивлением смотрит на нежданного визитера.

— Мы часто используем прошедшее совершенное время в тех случаях, когда в предложении говорится о двух действиях, произошедших в прошлом, — рассказываю я. — При этом мы хотим подчеркнуть тот факт, что одно действие произошло перед другим. Например: «Когда он увидел женщину, то понял, что ждал ее всю свою жизнь». Понятно? В части предложения «ждал ее всю свою жизнь» как раз и употребляется данная грамматическая форма глагола.

Но никто в классе меня не слушает. Ученики уставились на лицо в окошке.

Мужчина открывает дверь, и все видят, что в руке он держит небольшой саквояж, набитый вещами. Мужчина медленно заходит в класс, и мы все ждем, что же произойдет в следующую минуту.

— Я сделал это, — сообщает он Ванессе. — Я ушел от нее.

Они обнимаются и страстно целуются. При этом влюбленные нелепо стукаются лбами. Саквояж падает на пол. Сломанные очки, словно в знак протеста, дыбом встают на лице незнакомого господина.

Я смотрю на своих учеников: Хироко и Джена, Йуми и Имрана, Цзэна и Витольда, Аструд и Ольгу, — и все мы обмениваемся понимающими взглядами.

Мы сейчас присутствуем при знаменательном событии. В данную минуту две жизни, нет, три или даже больше, потому что мужчина наверняка бросил еще и своих детей… Так вот, жизни нескольких людей сейчас буквально выворачиваются наизнанку, и все это происходит у нас на глазах. Эти жизни уже никогда не будут прежними, все теперь пойдет по-другому.

Мы нервно улыбаемся, потому что смущены и растеряны. Хочется отвернуться, но у нас это не получается. Мы не знаем, как реагировать, потому что не уверены, чему являемся свидетелями: торжеству романтических отношений или победе лживости и коварства.

И все же этот мужчина со сломанными очками своим поведением затрагивает мое сердце. «Он ждал ее всю свою жизнь».


30 июня 1997 года весь Гонконг отмечал великий праздник. Британия возвращала его Китаю. Ровно в полночь китайцы снова становились полноправными хозяевами Гонконга. В ту ночь небеса над пиком Виктории разверзлись и пошел проливной дождь, да такой сильный, каких я в этих местах не мог и припомнить. Словно сама природа сокрушалась по поводу того, что люди отказываются от такой восхитительной земли.

Все почетные и высокопоставленные гости собрались в порту. Здесь присутствовали принц Чарльз и последний губернатор Гонконга. Повсюду разгуливали солдаты и политические деятели, по улицам гордо шествовали духовые оркестры, под звуки музыки был спущен флаг. Мы в это время находились на Локхарт-роуд, в Ванчае, где скопилось, пожалуй, все сообщество экспатриантов.

Роуз вырядилась во френч а-ля Мао, Джош нацепил черный галстук-бабочку. Я же выбрал себе костюм мандарина и больше всех стал похож на члена древнего императорского двора. С нами развлекалось еще несколько молодых мужчин и женщин, коллег Роуз, и почти все они предпочли старинные китайские наряды. Остальные явились в строгих официальных костюмах.

Мы методично напивались, переходя по запруженным народом улицам Ванчая от одного бара к другому. Когда-то здесь располагались переулки, освещенные исключительно красными фонарями. Теперь же понастроили питейных заведений, на радость таким выпивохам и гулякам, как мы.

Только мы так и не поняли, как нам нужно реагировать на происходящее. Что это: праздник или траур? Что нам делать: восторгаться всем тем, что творится вокруг, или горевать? Куда мы попали: на веселую пирушку или поминки?

Атмосфера была не слишком радостная. Мы начали пить заранее и потом никак не могли остановиться. Впрочем, мы были далеко не одиноки.

На улицах Ванчая то тут, то там вспыхивали драки. Перед входом в бар «Фрути феррет», излюбленное место отдыха экспатриантов, мы увидели, как юноша в порванной ковбойской рубахе таранит собственной головой джентльмена в промокшем от дождя смокинге. Оба забияки оказались англичанами. Китайцы предпочитали вести себя тихо. У них нашлись куда более важные дела, чем уличные стычки.

Все с удовольствием завалились во «Фрути феррет», и мы с Джошем сразу же направились к стойке бара. Приятель весь вечер пребывал в отвратительном расположении духа. Он постоянно ворчал что-то насчет неблагодарности китайцев и время от времени запивал свое неодобрение порциями виски и «Цинтао». Правда, пока мы ожидали, когда же на нас обратит внимание бармен (парень австралийского происхождения), Джош неожиданно протрезвел. Во всяком случае, так мне показалось.

— У тебя скоро свадьба, — напомнил он.

— В следующем месяце.

— А тебе не кажется, что дома жениться было бы куда лучше?

— Так ведь Гонконг и есть наш дом.

— Твои предки прилетят?

— Конечно.

Он вздохнул:

— Но прежде чем ты женишься на Роуз, я хочу тебе кое-что рассказать.

Я внимательно посмотрел на него: уж не шутит ли мой приятель? Но он не собирался шутить. Тогда я отвернулся и закричал бармену — австралиец в это время обслуживал клиентов в другом конце бара, — чтобы тот поторапливался.

— Я говорю серьезно. Ты должен кое-что узнать, Элфи.

— Мне это не интересно.

— Что?

— Мне плевать. Что бы ты мне ни сказал, меня это совершенно не интересует. Так что оставь свои истории при себе.

— Но это касается Роуз.

— Да пошел ты…

— Тебе обязательно надо это услышать.

Я оттолкнул его, и, хотя в баре уже было полно народу, он отлетел на достаточное расстояние. Послышался звон бьющегося стекла, кто-то громко выругался на английском языке, причем с лондонским акцентом. Но я был уже далеко. Я протиснулся сквозь толпу, прошел мимо ошеломленной Роуз и ее коллег, промокших до нитки.

— Элфи?

Но я не хотел никого слышать и выбрался из бара на улицу. Красная с белым карета скорой помощи едва не сбила меня, резко свернув в сторону, а я спокойно шел по самой середине Локхарт-роуд. Именно в это время со стороны порта в небо взлетели разноцветные ракеты.

Наступила полночь. Та самая, когда все вокруг должно было измениться и все мы убедились в том, что нашим мечтам не суждено сбыться!

Затем рядом со мной неожиданно очутился Джош. Он потянул меня за рукав. Дождь хлестал его по лицу, смокинг давно промок, галстук-бабочка сбился набок.

— Ты глупец и негодяй! — горячился он. — Она же просто очередная девчонка. Неужели ты настолько отупел, что не замечаешь этого? Роуз просто очередная девушка.

Я снова оттолкнул его от себя и направился во «Фрути феррет». Кто-то из конторы Роуз угощал выпивкой всех присутствующих. Роуз передала мне кружку «Цинтао», и я поцеловал свою невесту. Я так сильно ее любил!

— В чем дело? Что он хотел?

— Ничего, просто перебрал лишнего. Потанцуй со мной.

Она рассмеялась:

— Но здесь нет танцплощадки. И музыки тоже.

— Все равно потанцуй со мной.

Она согласилась…

Через пару месяцев мой отец передал нам видеофильм с записью нашей свадьбы. Как и бывает в подобных случаях, отец не знал, кто из гостей был особенно важен для счастливых жениха и невесты, а кто не очень, а потому постарался запечатлеть всех приглашенных.

Один эпизод с этой пленки запомнился мне особенно хорошо. Это панорамный обзор всех, кто пришел на наш праздник. Мы стоим возле церкви Счастливой Долины и позируем фотографу.

Среди тетушек и дядюшек, друзей и подружек по колледжу и коллег по работе стоит старина Джош в своем строгом костюме. Он скрестил руки на груди и внимательно следит за женихом и невестой.

И почти незаметно покачивает головой.


Я жду, когда Джеки Дэй выйдет на Корк-стрит из художественной галереи Коннелла.

Сегодня здесь проходит какая-то презентация. В галерее собрались хорошо одетые люди и о чем-то оживленно беседуют. В руках у гостей бокалы с вином, и никто уже не обращает внимания на картины.

Я зову Джеки по имени, и она замечает меня. Правда, мое появление ее почему-то ничуть не удивляет. Я вручаю ей конверт.

— Что это? — спрашивает она.

— Я возвращаю тебе деньги. Прости, Джеки, но больше я не могу давать тебе уроки.

Она несколько секунд смотрит на конверт, потом переводит взгляд на меня:

— Почему ты передумал?

— У нас все равно ничего не выйдет. К тому же у меня очень большая нагрузка на работе. Тебе лучше пойти в вечернюю школу. Прости.

— Но я уже говорила, что мне нужен гибкий график занятий. У меня есть на то личные причины.

— Я понимаю, что тебе приходится нелегко. Ты работаешь, да еще одна воспитываешь ребенка.

— Наверное, ты считаешь меня глупой. Еще бы! Девушка из Эссекса, которая вдруг решила поступать в университет. Звучит как анекдот. А это и есть анекдот. Кстати, я все такие шутки уже слышала, причем не только от Ленни-гуляки.

— Но он на самом деле не хотел…

— Здесь таких миллионы. И ты один из них. Прекрасно. Что ж, если ты думаешь, что все это просто шутка, пусть будет так. И если ты считаешь меня глупой, пусть тоже будет так.

— Джеки, я вовсе не считаю тебя глупой.

— Мне всю жизнь твердили, какая я дура.

— Но я жене…

— Мои родители. Учителя. Мой бывший муж, этот мерзавец… Но я считала, что ты другой. — Она бросает на меня осторожный взгляд. — Даже не знаю почему, но мне показалось, что в тебе есть нечто особенное. Какая-то искорка порядочности. Или что-то в этом духе.

Я внезапно осознаю, что мне очень хочется, чтобы Джеки оказалась права.

— Тебе не нравится, как я одеваюсь.

— То, как ты одеваешься, ко мне не имеет никакого отношения.

— Я же вижу, как ты смотришь на меня. Сверху вниз. Еще бы! Кто я такая? Девушка из Эссекса. Я все понимаю.

— Да мне все равно, как ты одеваешься. Мне до этого вообще нет никакого дела. Можешь хоть голой ходить и разрисовать себя красками, мне наплевать. Понятно?

— Так вот что я тебе скажу. — Голос ее дрожит. — Лично мне кажется, что я одеваюсь очень даже мило. Ну а сам-то ты как одеваешься? Да ты больше похож на старого бездомного бродягу!

— Ну, я никогда не был щеголем.

— Перестань отшучиваться. Ты выглядишь так, будто ночуешь на улице. Знаешь, в чем заключается твоя проблема, Элфи? Ты считаешь, будто ты единственный в мире человек, которому пришлось пережить тяжелые дни.

— Но это неправда.

— Мне безумно жаль твою жену Роуз. Это действительно так, но только не нужно теперь обвинять во всем меня.

— А я тебя не обвиняю. Я вообще никого не обвиняю.

— Ты обвиняешь весь мир. Я знаю все о твоей тяжелой жизни. А ты — хочешь послушать о моей? Хочешь узнать что-нибудь о том негодяе, который обрюхатил меня, когда я неплохо училась в школе? Этот тип, который колотил меня всякий раз, когда напивался, и это длилось десять лет. Хочешь услышать об этом подробнее?

Я молчу. Мне нечего сказать. В ее глазах блестят слезы. Джеки бросает мне вызов:

— А я все равно сдам этот экзамен, приятель. Неважно, с твоей помощью или без нее. Я все равно поступлю в Гринвичский университет, хотя это не Оксфорд и не Кембридж, как ты говоришь. Но такова моя мечта. Можешь презирать меня, насмехаться надо мной, но это все равно останется моей мечтой.

— Я вовсе не презираю тебя.

— А потом, когда я закончу учебу, у нас с дочкой начнется другая жизнь, гораздо лучше сегодняшней. Вот такие у меня планы. А если ты не можешь мне помочь… Если для тебя важнее болтаться без дела и разбить сердце очередной молоденькой иностранке… что ж, тогда я вообще не понимаю, какой из тебя учитель. Да и мужчина тоже неважнецкий, надо заметить.

Мы долгое время молча смотрим друг на друга. Позади нее, в галерее, полным ходом идет презентация. Все эти разодетые люди с образованием галдят, не переставая.

И вдруг я начинаю понимать, что мне вовсе не все равно, что она обо мне думает.

— Мне бы очень хотелось помочь тебе, Джеки. В самом деле.

— Но ты же можешь помочь! Ты можешь почувствовать разницу. Ты только сам ни во что не веришь. Тебе кажется, что жизнь вышла у тебя из-под контроля. Ты даже не можешь представить, что способен изменить судьбу другого человека. Но еще не поздно одуматься, Элфи. Ты еще можешь снова стать отличным парнем.

Не знаю, что на меня находит, но я говорю буквально следующее:

— В таком случае я буду ждать тебя во вторник вечером.

Ну, вот как это все получилось?!

23

Джордж обучает меня тайчи в три ступени.

Первая. Я должен выучить движения, стараясь прилежно повторять их за ним, имитируя его неспешную грацию. Хотя мне кажется, что со стороны я больше напоминаю пьянчужку, пародирующего солиста балета. Но я уже понимаю, что любое движение здесь имеет свою цель и свою причину.

Вторая ступень. Я учусь сочетать движения с дыханием, вдыхаю и выдыхаю так, как говорит Джордж, медленно наполняя легкие воздухом и так же медленно опустошая их. Это похоже на то, как если бы я заново учился дышать.

И третья, самая главная ступень. Я учусь… как бы это лучше выразиться? Расслабляться? Производить какие-либо действия без излишнего напряжения? Находиться в данном промежутке времени и только в нем?

Пока я стараюсь очистить свой мозг и успокоить сердце, чтобы забыть об окружающем мире, который ждет меня за пределами этой маленькой лужайки, я и сам толком не понимаю, чему именно Джордж меня учит.

Но чувствую, что все это имеет отношение к таланту уметь отпускать.

_____

Сейчас почти полночь. И в больничной палате достаточно темно и тихо, потому что здесь никогда не бывает совсем тихо и темно. Сюда пробивается тусклый свет, который всю ночь горит на посту медсестры, да еще светятся лампочки у входа в палаты. Что же касается звуков, то тут можно услышать скрип проезжающих по коридору металлических тележек, слабое бормотание больных во сне и, конечно, их негромкие стоны.

Бабушка спит. Я еще некоторое время смотрю на нее, а затем покидаю палату и иду искать отца. Он сидит в больничной столовой. Перед ним лежит надкушенный сэндвич и стоит чашка давно остывшего кофе.

Мой старик приходит в больницу каждый день. Но он не умеет спокойно сидеть у кровати. Ему нужно чувствовать собственную полезность. Поэтому он постоянно соскакивает со стула и начинает донимать врачей. Как продвигается лечение его матери? Как она себя чувствует? Когда ей можно будет вернуться домой? Если рядом никого нет, отец придумывает себе сотню поручений и несется в больничный магазин за покупками, необходимыми, по его мнению, для моей бабули.

Он скорее побежит за очередной бутылочкой тонизирующего апельсинового напитка, чем будет сидеть у постели больной. (Кстати, она отказывается пить простую воду, хотя я уверяю ее, что она специально очищена, а перед этим получена из ледников Французских Альп.) Но отец не может просидеть спокойно рядом с бабушкой и нескольких минут. Ему кажется, что этого недостаточно, ведь он способен на очень многое.

— Бабушка спит?

Я киваю в подтверждение:

— Мне кажется, она испытывает жуткую боль от этого катетера в боку, но ни на что не жалуется.

— Ее поколение не привыкло ныть и жаловаться на лишения. Зато мы научились скулить по всякому поводу и даже без него.

— Ну, в любом случае жидкость из ее легких уже почти вся откачана. Так что скоро она отправится домой.

— Да, я знаю.

— А как у тебя идут дела?

Похоже, вопрос застал его врасплох.

— У меня все в порядке. Я только немного устал. Ну, ты понимаешь…

— Тебе не обязательно приходить сюда каждый день, если ты сильно занят и у тебя полно работы. Мы с мамой прекрасно справляемся вдвоем.

Отец горько усмехается, и мне становится ясно, что он до сих пор не начал писать.

— Работа теперь уже не представляет такой проблемы, как это было раньше. Но все равно спасибо, что предложил, Элфи.

Я вспоминаю тот вечер в баре «Италия», когда встретил его, разодетого не хуже Джона Траволты.

— А как Лена?

— Я ее не видел уже некоторое время.

— Не видел?

— Она меня бросила.

— А мне казалось, что она собирается стать твоей помощницей и личным секретарем. Да и твоей женой тоже.

— Получилось не так, как я планировал.

— Что же произошло?

— Все у нас пошло иначе. Все было не так, как раньше, когда я пытался урвать часок-другой, чтобы провести время с ней, старался что-то придумать, как-то схитрить. — Он смотрит на меня, словно ища поддержки. — Ну, я имею в виду те редкие встречи в гостиницах. Иногда мне удавалось выкроить целый уик-энд.

«Ну конечно, — проносится у меня в голове. — Все те вымышленные командировки. А как же!»

— Это было так возбуждающе! И так романтично. Но потом все пошло по-другому. Все меняется, когда начинаешь жить вместе. Выясняется, что еще существуют быт и будни, кому-то нужно выносить мусор. Я до сих пор не могу осознать, что та девушка в гостиничном номере и та зануда, которая пилит меня и требует вызвать водопроводчика, — одно и то же создание.

— Но рано или поздно у всех возникают проблемы с водопроводом и трубами. И ты знал о том, что «так же, как раньше» у тебя уже не получится. Перестань! Ты не мог этого не знать.

— Наверное, да. Я достаточно стар, чтобы все это предвидеть.

— И что же ты думаешь по этому поводу?

— Ну а для Лены началась не жизнь, а сплошное разочарование. Ей казалось, что она встретила… ну, как бы это лучше выразиться… человека старше себя, что ли. Умудренного опытом. К тому же мужчину при деньгах.

— Автора «Апельсинов к Рождеству», — напоминаю я. — Мистера Чувственного и Утонченного, мать его так! Я угадал?

Но отец не обращает внимания на мои выпады и продолжает:

— А потом выясняется, что он сидит целыми днями дома, пялится в экран компьютера и не любит музыку, которая нравится ей. Более того, он искренне считает, что подобная музыка напоминает звук полицейской сирены. Мало того, он еще не желает ходить по вечерам на танцульки в молодежные клубы, где вся публика с колечками в пупках. И выясняется, что она нашла человека не просто старше себя, а какого-то старикашку.

— Она живет все в той же квартире?

Отец отрицательно мотает головой:

— Лена переехала к какому-то парню из Уимблдона, с которым познакомилась на вечеринке «Пожар в башне». Кстати, в тот самый вечер, когда я встретился с тобой. Боже, она сразу же у него осталась.

— Что еще за «Пожар»?

— Тематический вечер в стиле семидесятых в клубе «Бонго-Бонго». Но ты же за ними не следишь.

— Иногда пытаюсь.

— Не стоит. Это утомительно. Но Лена говорит, что никакого секса с этим парнем у нее не было и нет. Он просто стелет ей матрас в гостиной. И она будет жить там до тех пор, пока не устроится. В смысле, пока не подыщет себе подходящую квартиру или комнату.

— Но ты ей не веришь.

— Просто так в своем доме на ночь никто никого не оставляет. И таких понятий, как «бесплатный матрас», не существует.

На какое-то мгновение мне начинает казаться, что мой мир восстанавливается. Я почти вижу, как Лена находит истинную любовь на том самом матрасе в Уимблдоне. Я представляю себе, как отец умоляет мою мать взять его обратно, и она в конце концов сдается. Перед моим мысленным взором даже возникает счастливое будущее моей семьи. Мама с удовольствием возится в саду, отец пишет блистательный роман — продолжение бестселлера «Апельсины к Рождеству» — в своем кабинете, а бабуля больше не попадет в больницу для того, чтобы из ее легких откачивали жидкость.

И в эту секунду мой старик портит все.

— Я обязательно верну ее, — заявляет он, и мне требуется некоторое время, чтобы осознать, что старый негодяй имеет в виду не законную жену и даже не мать. — И я говорю это серьезно. Ну что такое матрас в Уимблдоне? Она все должна понять, в конце-то концов. Я уверен в этом. А что касается меня, то я просто не могу без нее жить. Наверное, это звучит довольно глупо, да, Элфи?

«Да нет, — размышляю я, — не глупо. Это звучит как самая настоящая катастрофа».


Если урок по тайчи проходит после того, как я заканчиваю работу в школе Черчилля, то я ужинаю в «Шанхайском драконе», хотя для ужина время довольно раннее.

Семейство Чан собирается за столом около шести, после того как Диана и Уильям закончат делать уроки и перед открытием ресторана для основных посетителей. Кроме того, ежедневно Диана учится играть на скрипке, а Уильям — на пианино. А еще оба изучают кун-фу и кантонский. У меня создается впечатление, что маленькие Чаны либо едят, либо занимаются. Третьего не дано.

Еда, которую предпочитает семейство, сильно отличается от меню «Шанхайского дракона». Она проще, свежее и горячее. Тут ничего не плавает в кисло-сладком соусе. Объедков не бывает. Сегодня вечером, например, подают приготовленную на пару рыбу, причем целиком, с головой и хвостом. Рыбьи глаза тускло поблескивают на блюде. В качестве гарнира — вареный рис и самые разнообразные овощи — бобы, мини-кукуруза, стручки зеленой фасоли, китайский салат и грибы.

Пластиковые палочки для еды тихо постукивают. Все заняты уничтожением рыбы. Мы то и дело наклоняем головы, чтобы положить в рот очередную порцию риса. Все увлечены процессом принятия пищи, лишь изредка за столом слышны довольные причмокивания. Чаны запивают ужин чаем или простой водой из-под крана, хотя настаивают, чтобы я пил исключительно минералку. Для меня ее специально приносят из крошечного бара.

— Скоро Новый год, — сообщает мне Джойс.

— Новый год? Уже январь кончается.

— Китайский Новый год. Очень важный праздник для нашего народа. Такой же, как Рождество и Пасха для западных людей. Когда я была ребенком, мы и знать не знали про Рождество. И нам не нужны были игрушки. Никаких Барби и Кенов, которые у вас даже на дискотеку ходят. Только китайский Новый год.

— Он основан на лунном календаре, если не ошибаюсь? Когда же он наступит на этот раз?

Джойс совещается с остальными членами семьи, затем уверенно произносит:

— Канун Нового года — пятнадцатого февраля.

— Следующий год будет годом Кролика, — добавляет Уильям с чистым лондонским акцентом, не обращая внимания на набитый рот.

— Мы будем праздновать, — продолжает Джойс, — здесь, в «Шанхайском драконе». Приходите.

— Можно, я приведу кого-нибудь?

— Кого-нибудь? Приводите всех. Приводите всю свою семью.

«Всю свою семью». Легко ей так говорить!

Подобная уверенность является предметом моей зависти. С Чанами все понятно. Это Джойс, Джордж, Гарольд, Дорис, Диана и Уильям. И каждый из них знает, кто входит в его семью.

Я же никак не могу разобраться в том, где же начинается и где заканчивается моя маленькая разбитая семья.

24

В тот день, когда мою бабулю выписывают из больницы, я должен давать урок английской литературы Джеки Дэй.

Я возвращаюсь домой после похода за покупками для бабушки. В руках у меня увесистые свертки с продуктами. И тут я вижу, что Джеки уже ждет меня на ступеньках дома, ее дочка стоит тут же, рядом с матерью. Это нечто молча рассматривает меня из-за слипшихся грязных волос длинной челки.

— Джеки, прости, что опоздал. Я тебе звонил.

— У меня в телефоне аккумулятор сел.

— Мне нужно было купить кое-что для бабушки. У нее в квартире нет никаких запасов съестного, а ее выписали всего несколько часов назад.

— Что ж, это замечательно.

— Но сейчас мне нужно отвезти все эти покупки к ней домой. — И я, как бы извиняясь, неловко приподнимаю руки с тяжелыми пакетами. Из одного выпадает упаковка пирожков с повидлом, Джеки быстро поднимает ее и сует назад в пакет. — Я взял мамину машину, ехать нужно прямо сейчас. Так что, как ты понимаешь, урок сегодня вряд ли состоится. Мне некогда.

— Я могу отвезти ей продукты вместо вас, — заговорило нечто.

Голос у нее на удивление тонкий и пронзительный, как у настоящей девчонки.

— Что-что?

— Я отвезу продукты. Если только вы скажете мне, где она живет. Я поеду к вашей бабушке на автобусе.

Несколько секунд я обдумываю предложение. А почему бы и нет? Она не переутомится, если отвезет пирожки и все остальное моей бабушке.

— Правда? Отвезешь? — переспрашиваю я.

— Конечно. Все равно мне нечего делать. А вам я на занятиях уж точно не нужна.

— Это очень мило с твоей стороны, дорогая, — улыбается Джеки.

— Тут недалеко, — говорю я. — Я дам тебе адрес и поймаю такси.

— Я могу добраться на автобусе.

— Нет, лучше на такси.

К своему стыду, я осознаю, что даже не знаю имени этого ребенка. К счастью, Джеки приходит мне на помощь.

— Спасибо, Изюмка.

Изюмка? Этого еще не хватало.

— Ну да, — подхватываю я. — Спасибо… Изюмка.

Она шаркает ногой по ступеньке, опустив голову и спрятав глаза за спасительной челкой, не зная при этом, куда деть руки.

— Да не за что, — бормочет она. — Мне не трудно.


Мы ловим такси и отправляем девочку со всеми покупками к моей бабушке. После этого возвращаемся ко мне в квартиру, где я готовлю для себя и Джеки чай.

— Как же так? — начинаю я разговор. — Ты решила назвать ребенка в честь сушеного винограда?

— Не надо над ней насмехаться. — В голосе Джеки не звучит и нотки обиды или раздраженности. Наоборот, она произносит слова с нежностью и при этом смотрит на меня так, будто я вообще не знаю, как надо обращаться с детьми. — Ей этого и в школе хватает. Я хотела сказать, что сверстники над ней издеваются.

— Ее обижают?

— А ты как думаешь?

— Не знаю. — Я замолкаю, потому что хочу произнести: «Она уже большая девочка и наверняка умеет постоять за себя. Лично мне не хотелось бы встретиться с ней в темном переулке один на один». Но я быстро перестраиваю фразу, и у меня получается следующее: — Она выглядит так, словно может постоять за себя.

— Она просто беспомощный ягненок, — вздыхает Джеки, и меня трогает искренняя любовь к дочери, прозвучавшая в ее голосе. — Я понимаю, что у нее имеется избыточный вес, но в душе она очень мягкий и беззащитный человечек. А дети иногда бывают очень жестокими.

— Это точно.

— И они всегда нападают на тех, кто отличается от них самих.

— Это тоже верно.

— А если тебе уж так хочется знать, то я, разумеется, не называла своего ребенка в честь сушеного винограда.

— Нет?

— Нет. Как-то раз, когда я была в положении, мне пришлось долго сидеть в приемной врача. Тогда мне в руки попался один из глянцевых журналов, где пишут о гламурной жизни, о всяких знаменитостях, которые как бы приглашают тебя заглянуть к ним в дом. И там была страничка светской хроники с фотографиями красивых развлекающихся людей. Но если уж хорошенько присмотреться, то под внешним загаром и лоском многие из них были просто… ну, как бы лучше выразиться…

— Отвратительными?

— Вот именно. Особенно мужчины. Тем не менее, даже несмотря на отсутствие красоты, все они выглядели счастливыми и беззаботными. Надеюсь, ты понимаешь меня.

— Думаю, да.

— И еще я обратила внимание на снимок двух девушек. Этих уж точно нельзя было назвать красавицами. Хотя они работали фотомоделями или актрисами. А может, являлись дочерьми каких-нибудь богачей. Эти девушки держались за руки и походили на родных сестер, но не были ими. Высокие, загорелые, улыбающиеся, белозубые, длинноногие блондинки, в легких платьях, больше похожих на ночные рубашки. В руках они держали высокие узкие бокалы, в которые обычно на презентациях наливают шампанское. Мне даже показалось, что я вижу пузырьки этого дорогущего напитка. И вот что я тогда подумала. Они выглядят так, будто в их жизни не случалось ничего плохого. Вообще ничего. И никогда. Но самое забавное, что их обеих звали Изюмками.

Во время рассказа Джеки понемногу отхлебывает из чашки свой чай.

— Что ж, довольно оригинальное и неплохое имя для девушки.

— Ты правда так считаешь?

— Ну да.

— Мой муж — хотя тогда он еще не был моим мужем — всегда считал, что назвать так ребенка глупо, что это имя чересчур вычурное, с претензией на оригинальность. Особенно со стороны девушки, рожденной в Эссексе. В общем, никому не нравится, что я родилась и выросла именно там. И никому не в радость, что я могу чего-то добиться в жизни. Взять, к примеру, моего мужа. «Не считай себя умнее всех, Джек. Ну, ты просто семи пядей во лбу, Джек!» Он постоянно подчеркивал, что я не слишком умна, а вернее, просто тупа. Но я все равно, вопреки всему, назвала дочку Изюмкой. Сама пошла в отдел регистрации рождений, браков и смертей и записала в ее свидетельство «Изюмка». «Так ему и надо, — подумала я тогда. — Чтоб ты провалился, Джеми». Между прочим, если бы не Джеми, я вообще никогда бы не оказалась в приемной у доктора и, соответственно, никогда бы не увидела тот самый журнал с фотографией девушек с такими именами.

— Ты хочешь сказать, что пошла к врачу из-за беременности?

— Нет. Я пошла к врачу, потому что накануне Джеми сломал мне два ребра.


Урок заканчивается, и мы едем на квартиру к моей бабуле. Дверь нам открывает Изюмка. Она радостно улыбается.

— Мы смотрим по телевизору борьбу, — тут же информирует она нас.

Бабушка удобно устроилась на диване. Позади нее собрано множество подушек, и она полулежит на них, накрыв ноги теплым одеялом, в восхищении глядя на экран, где два здоровенных потных мужика в ярких борцовках безжалостно мутузят друг друга, время от времени выкрикивая какие-то оскорбления. У одного из них бритая голова, другой, наоборот, отпустил локоны до плеч.

— Ух ты, это же Скала! — восклицает Джеки, когда на экране крупным планом появляется бритый психопат. — Это же твой любимчик, дорогая. — Она поворачивается ко мне. — Скала — любимый борец Изюмки.

— Скала самый крутой, — подтверждает Изюмка. — Он ему задницу надерет! Вот увидите. — Она почти рычит, вглядываясь в экран сквозь грязную челку. — Да он тебя сейчас в два счета сделает! Да он тебе кишки выпустит!

— Дорогая, следи за своим языком, ладно?

— Правда, у нее очень симпатичные глазки? — вступает в разговор моя бабуля.

Мы все поворачиваемся и смотрим теперь на нее. Оказывается, бабуля имеет в виду Изюмку.

— У меня? — Девочка краснеет, словно не верит собственным ушам. — Симпатичные глазки?

— А ты раньше никогда не видел эту программу, Элфи? — продолжает бабушка таким тоном, будто я умышленно скрывал от нее существование подобной прелести. — Тут показывают настоящую борьбу, как когда-то раньше.

— Но это же только шоу, — презрительно фыркаю я.

— Ничего подобного, — отвечает бабушка и обращается к кому-то из борцов: — Ну-ка, приятель, задай ему хорошую трепку!

— Это даже лучше, чем настоящая греко-римская борьба! — поясняет Изюмка, грозя кому-то кулаком. — Локтем ему в лицо! Теперь коленом в живот! Теперь захват головы…

— Но это совсем не похоже на спорт! — возражаю я. — Какой же это спорт? Разве так проходят состязания?

— Это спортивно-развлекательная передача, — снова поясняет Изюмка, не отводя глаз от экрана. — Так они ее называют. Спортивно-развлекательная.

— А с кем сегодня дерется Скала, дорогая? — спрашивает Джеки. Всего полчаса назад моя любознательная ученица тем же тоном задавала вопросы об английской литературе.

— С Билли Ковбоем. Только тот слажает. Скала обязательно надерет ему задницу!

Несколько минут мы наблюдаем за нелепым «танцем» двух бугаев, который наверняка транслирует какая-то богом забытая спутниковая станция. При других обстоятельствах я взял бы ситуацию под контроль и переключил телевизор хотя бы на выпуск новостей. Но сейчас я благодарен Изюмке за то, что она привезла продукты моей бабушке, и рад видеть бабулю счастливой после тех тяжелых испытаний, которые ей пришлось пережить в больнице. Поэтому мы терпеливо наблюдаем за накачанными полуголыми мужланами, колошматящими друг друга или, по крайней мере, имитирующими драку на потеху зрителям.

Бритый борец по прозвищу Скала, любимчик Изюмки, похоже, выигрывает. Вот он уложил длинноволосого на лопатки целой серией грубых ударов, которые (если подумать) вряд ли вообще достигали цели. Билли Ковбой беспомощно распластался на ринге, его тело блестит от пота и масла, которое специально втирается в кожу спортсменам перед боем.

— Я сделал тебя! Ты проиграл! Я надрал тебе задницу! — орет Скала перед распростертым на ринге Билли Ковбоем. — Ты слабак! — И он для убедительности показывает средний палец сопернику, который не проявляет ни малейших признаков жизни. — Знай свое место и заткнись навсегда! Ты слабак!

Скала отворачивается от поверженного врага, собираясь забраться на канаты ринга, чтобы пообщаться с толпой поклонников, большинство из которых — грузные подростки в спортивных костюмах. Рефери уходит к судьям, чтобы окончательно решить исход боя, и именно в этот момент Билли Ковбой внезапно вскакивает на ноги, так что шнурки на его борцовках взлетают вверх, и один из его юных прихвостней подсовывает ему под канаты металлическую урну.

— Все ясно, — небрежно бросаю я. — Можно подумать, что у них как по заказу в углу очутилась эта урна. Ну так, на всякий случай.

— Тише ты! — шипит на меня бабуля.

— Поклонись своему повелителю! — орет Скала. — Смирись, слабак! Ты проиграл! Скала победитель! Скала швырнет тебя к дереву скорби!

Десять тысяч голосов отчаянно призывают Скалу обернуться, но, несмотря на этот призыв, Билли Ковбой умудряется подползти к сопернику и со всего маху обрушить ему на спину серебристую урну. Скала валится с канатов, как подстреленная увесистая птица с ветки.

Впервые за время передачи мне начинает казаться, что все же в этом сомнительном проекте кто-то действительно может получить увечья.

— Что случилось с рефери?! — открыто возмущаюсь я. — Как он мог такое допустить?

— Ну как же вы не понимаете? — пожимает плечами Изюмка. — Если бы рефери мог предвидеть каждую деталь, программа не была бы похожа на правду.

Изюмка и бабушка удивленно смотрят на меня. Разве можно быть таким тупым?

Потом они снова устремляют взгляды на экран, причем с таким видом, будто то, что они только что наблюдали, было не спортом и развлечением, а проявлением величайшей мировой несправедливости.

25

— Вы спите с Ольгой? — хмуро спрашивает меня Лайза Смит.

— С Ольгой? — тут же удивленно переспрашиваю я.

— С Ольгой Симоновой. Она учится у вас, в группе продвинутых новичков.

Лайза Смит прищуривается и внимательно смотрит на меня поверх своих очков для чтения. С другой стороны тонкой, как фанера, двери ее кабинета слышен смех учеников, шарканье ботинок, ритмичный японский говор.

— Она мне знакома.

— Я это понимаю. Вот только насколько знакома?

В школе Черчилля снова царит напряжение, граничащее со скандалом, и Лайза Смит сверлит меня взглядом, как готовящаяся к нападению близорукая хищная птица. Я снова стал объектом ее внимания, поскольку полиция не стала выдвигать обвинения против Хемиша за его поведение в общественном туалете на Хайбери-Филдс. Итак, пойманного на крючок гомосексуалиста все же отпустили. Мой коллега так обрадовался этому факту, что почти сразу же отправился на Лейчестер-сквер и предложил заняться оральным сексом полицейскому, переодетому в штатское.

Я открыто восхищаюсь этим человеком. В школе Черчилля полно симпатичных и умных юношей, за которыми имеет смысл побегать. Это и гладенькие азиаты, и спокойные индусы, и энергичные итальянцы, но Хемиш даже близко к ним не подходит. Он обладает удивительной способностью разделять работу и досуг, да так, что мне остается только ему позавидовать.

— Я не спал с Ольгой. Клянусь своей жизнью.

— Это правда?

Это действительно так. В воскресенье утром мы с Ольгой поднимались на Примроуз-Хилл. Это единственное время суток и день недели, когда она не занята ни в школе иностранных языков Черчилля, ни в баре «Эймон де Валера». Мы смотрели вниз на панораму Лондона и держались за руки, а затем долго гуляли по городу, и она даже разрешила мне поцеловать себя в губы после сытного английского завтрака.

Мы с Ольгой бродили вдоль каналов по северной части Лондона, смотрели на разные судна и баржи, а я обнял ее одной рукой за талию и наслаждался, ощущая ее молодость и неуемную энергию. Что теряется с годами, так это нескончаемая юношеская энергия, бьющая через край. Днем мы продолжили нашу экскурсию по городу, в районе Кенвуд-хаус я угостил ее мороженым, а она рассказывала мне о своем доме, о своих мечтах и о том парне, которого оставила на родине.

Но я не спал с Ольгой. Еще нет. Я жду того момента, когда для меня в этом отношении зажжется зеленый свет.

А почему бы и нет? Кто от этого пострадает?

_____

Выйдя из кабинета Лайзы Смит, я вижу, что в коридоре меня поджидает Хироко. Она делает вид, что внимательно изучает доску объявлений: кто и где сдает комнаты, продает котелок для варки риса, ищет дешевый велосипед. Но когда я приближаюсь, она сразу поворачивается в мою сторону. Черные волосы занавесью падают ей на очки, и мне становится тревожно: а вдруг она сейчас тоже спросит, не сплю ли я с Ольгой Симоновой?

Однако этого не происходит.

— Я хочу извиниться, — заявляет Хироко.

— Но ты ни в чем не провинилась.

— За то, что в тот вечер стояла перед твоим домом. Я просто подумала… ну, не знаю. Я подумала, что нам было хорошо вместе. Тебе и мне.

— Нам действительно было хорошо вместе.

— Я не знаю, что случилось.

А я не знаю, как ей все объяснить.

«Ты слишком уж заботилась обо мне, — рассуждаю я про себя. — Но если бы ты узнала меня — по-настоящему узнала, — ты бы поняла, что я не достоин этого. Ты такая добрая, очаровательная, благородная, настоящая и великодушная… А я не обладаю ни одним из этих качеств, то есть теперь не обладаю. Ты меня не так поняла. И я испугался. Никогда никому не давай столько власти над собой. Не делай этого, Хироко».

— Ты обязательно еще встретишь кого-нибудь, — вместо всего этого говорю я. — В мире очень много хороших парней. И ты можешь начать питать чувства к одному из них.

— Но я уже встретила тебя.

Она улыбается, и есть в этой улыбке нечто непостижимое, что заставляет меня сомневаться. Мне кажется, будто Хироко знает что-то такое, что мне познать вообще не дано.

Никогда.


Витрина «Шанхайского дракона» украшена цветами и огоньками. Цветки персика, апельсина и нарцисса подсвечиваются красными фонариками, в которых горят настоящие свечи. В ресторане витают всевозможные приятные ароматы. Здесь уютно и светло, особенно по сравнению с улицей, серой от дыма, который нескончаемым потоком льется по Холлоуэй-роуд. На двери вывешена табличка «Закрыто», но сегодня ресторан выглядит даже более гостеприимным, чем обычно.

Мы стоим на улице и молча взираем на это маленькое чудо, расположившееся на одной из деловых улиц северной части Лондона. Моя мама, бабушка, Ольга и я — мы не торопимся входить, с удовольствием купаясь в теплом свете красных фонариков.

— Как красиво! — зачарованно произносит мама.

К дверям «Шанхайского дракона» прикреплены два красных плаката с золотыми китайскими иероглифами, означающими счастье, долголетие и процветание. Здесь же, у входа, стоят две улыбающиеся фигуры: мальчик и девочка в традиционных китайских одеждах. Руки у них сложены так: кулак лежит на раскрытой ладони. Это своеобразное приветствие, принятое в Китае в канун Нового года. «Дети» выглядят сытыми, счастливыми, как ни странно, умными и, прежде всего, процветающими.

Мы звоним в дверь. За зеркальным стеклом появляется Уильям. Его круглое лицо светится от радости, пока он возится с задвижкой. Вскоре к нему присоединяется его сестра Диана. Затем сюда же подходят их родители, пухлый Гарольд и скромная Дорис, и, в довершение всего, Джордж и Джойс. Все они улыбаются от удовольствия. Никогда еще я не видел это семейство таким единодушно счастливым.

— Кун хей фэт чжой! — приветствуют нас Чаны, когда мы заходим внутрь.

— И мы вас тоже поздравляем с Новым годом! — отвечает моя мама, хотя то, что сказали хозяева, означает буквально «желаем вам процветания» и не имеет никакого отношения к Новому году. Возможно, китайцы считают, что процветание прежде всего необходимо для достижения счастья.

Я вспоминаю о том, что временами семейство Чан кажется мне английским. Это происходит, когда, например, Джордж грызет жареные крылышки в «Изысканной кухне Теннесси генерала Ли», или когда Джойс пьет вместе с моей мамой «английский» чай, или когда Дорис сморит передачи о королевской семье. Они мне кажутся местными жителями, когда Уильям и Диана говорят по-английски совсем без акцента и особенно когда Гарольд воскресным утром уходит играть в гольф.

Но сегодня Чаны выглядят настоящими китайцами.

В ресторане слышатся треск и грохот фейерверка.

— Это магнитная запись, — поясняет Уильям, закатывая глаза, как это может делать шестилетний малыш, уставший от фокусов взрослых. — Это не по-настоящему.

— Фейерверк изобрели китайцы! — возбужденно сообщает ему Джойс.

— Я знаю, ба, я знаю, — кивает мальчик, успокаивая бабушку.

— Но властям не нравится, когда люди по-настоящему запускают фейерверки, — уже умиротворенно продолжает Джойс. — От этого шума и блеска голова может пойти кругом. Поэтому в настоящее время все чаще используются магнитофонные записи, для того чтобы отогнать прочь злых духов. Срабатывает не хуже настоящего фейерверка, между прочим.

Я представляю Ольге гостеприимное семейство, а Джойс тут же понимающе осматривает девушку, оценивая ее опытным глазом специалиста.

— Элфи не становится моложе, — говорит она Ольге. — Но он не может всю жизнь прожить как плейбой. Очень скоро ему понадобится настоящая жена.

Все, кроме Джойс, смеются. Однако я хорошо ее понял.

При других обстоятельствах Ольга, как самая молодая и симпатичная женщина среди присутствующих, обязательно стала бы царицей бала, центром всеобщего внимания и первой, кому было бы предложено попробовать вина. Однако во всех китайских семьях хозяева более всего уважают возраст своих друзей. Вот почему почетной гостьей становится моя бабуля.

Ее сажают во главе стола, уставленного блюдами, на которых лежат сырые заготовки то ли будущих клецек, то ли треугольных мини-пельменей. Но ими мы будем заниматься потом, после ужина. А пока что бабушка подозрительно разглядывает готовые кушанья в надежде увидеть хоть что-нибудь привычное вроде рыбных палочек или сдобы с заварным кремом.

Уильям и Диана приносят ей зеленого чая. Бабуля осторожно пробует его, после чего бойко вскидывает вверх большой палец.

— Немного похоже на наш чай, — одобрительно кивает она.

На ужин сегодня цыплята. Цыплята и рис, а еще тут имеются такие блюда, на которые я даже смотреть спокойно не могу. Это, к примеру, шелкопряды, сверху почерневшие от готовки, но внутри все равно белые и жидкие. Правда, тут же, на столе, много и такой еды, которую я просто обожаю. Взять хотя бы колбаски, такие крохотные, что, кажется, удобней было бы их поглощать, накалывая на коктейльные шпажки.

Я сижу рядом с Джойс, и она время от времени бросает в мою тарелку с рисом маленькие кусочки куриного мяса. От этого я сам себе кажусь птенцом, которому мамаша кидает червей прямо в гнездо. Ольга говорит, что не голодна, поскольку успела перекусить у себя на работе, в «Эймон де Валера». Правда, лично мне кажется, что таким образом она просто вышла из неловкого положения, поскольку совершенно не умеет пользоваться палочками для еды. Но ей нет нужды чувствовать себя неловко, ведь Чаны твердо уверены в том, что западному человеку для еды обязательно нужно подать обычный прибор, такой, к которому он привык с детства. Моя бабушка тоже не справляется с палочками для еды, а потому спокойно откладывает их в сторону и разделывается со своей порцией курятины при помощи ножа и вилки.

— А мой муж очень любил красное мясо, — говорит она, обращаясь к Джойс. — С кровью, вот как он любил. Бывало, скажет мне: ты, мол, отрезай кусок прямо от коровы и сразу подавай мне. Вот какой был шутник!

После ужина мы готовим клецки, чтобы полакомиться ими в полночь. Они похожи на то, что Йуми и Хироко называют «гёза», но Джойс авторитетно заявляет, что мы готовим «джаози». Мы расчищаем место на столе, ставим на него множество тарелок, начиняем заготовки из теста свиным фаршем, лепим клецки и передаем Джойс и Джорджу для жарки.

Ольга никак не может освоить лепку клецок, а потому тихо садится в сторонке, закуривает сигарету и улыбается, глядя, как мы суетимся вокруг. Джордж сообщает нам, что три клецки будут особенными, с сюрпризом. Одна будет начинена сахаром, другая — овощами, а в третью он положит монетку.

— Для любви, для богатства и для ума, — поясняет он.

Мы начинаем поедать джаози сразу после того, как часы пробивают полночь и год Тигра уступает место году Кролика.

Диане достается джаози, которая принесет ей любовь. Гарольд получает джаози, символизирующую богатство. А я — ту самую, которая сделает меня умнее.

Таким образом, все складывается как нельзя лучше.

— Это примерно так же, как мы когда-то клали в рождественский пирог шестипенсовую монетку, — вспоминает моя бабуля. — Но так уже давно никто не делает.

Затем настает время прощаться.

— Кун хей фэт чжой, — говорю я Джорджу уже в дверях и протягиваю руку.

Он отвечает на мое рукопожатие. Хотя, как правило, не любит этого жеста. И я снова не могу не отметить удивительную мягкость его руки. Позади слышны голоса моей бабули, мамы и Ольги, прощающихся с семейством Чан. Снаружи холодно, морозно. Февраль, часы показывают далеко за полночь. Красные фонарики в «Шанхайском драконе» напоминают приветливые костерки.

— Кун хей фэт чжой, — отвечает Джордж. — Как спина?

— Уже все отлично.

— Только не принимай никаких таблеток от боли, договорились?

— Конечно, Джордж.

— Они не всегда полезны, эти таблетки. Иногда лучше прочувствовать боль. Иногда это даже лучше для здоровья. Чтобы побыстрее выздороветь.

Я не могу понять почему, но у меня создается впечатление, что сейчас Джордж имеет в виду не только мою больную спину. Он говорит об Ольге.

И еще я осознаю, что зря привел ее с собой. Разумеется, семейство Чан радушно приняло гостью, да и она сама наслаждалась угощениями и радовалась тому, как мы все дружно празднуем встречу Нового года по-китайски. Но вместе с тем все проходило с чуть заметным напряжением, нам не хватало естественности.

Надо полагать, Ольга чувствовала бы себя гораздо комфортнее в баре «Эймон де Валера» в компании с каким-нибудь крутым парнем с пирсингом, обожающим Робби Уильямса. Она не получила того удовольствия, которое бы доставила эта встреча китайского Нового года, например, Хироко.

И я впервые замечаю, что, несмотря на длиннющие ноги, милое личико и завидную юность, Ольга все же не создана для меня, как, впрочем, и я для нее.

И вот, вооруженные этим откровением, мы смело отправляемся ко мне домой, чтобы… сделать ребенка.

26

Они только что поссорились.

Джеки и Изюмка заходят в мою квартиру, и повисшая между ними напряженная тишина говорит об этом лучше всяких слов. Джеки сразу быстро направляется к столу, за которым мы с ней работаем. Сегодня она надела сапожки «под леопарда» на высоких каблуках. Джеки нервно расстегивает плащ, и я не могу не заметить, что в каждом ее жесте сквозит раздражение.

Изюмка неловко замерла посреди комнаты. Она уныло разглядывает свои поношенные кроссовки, а грязная челка по-прежнему спадает на глаза, словно закрывая от девочки этот жестокий мир.

И тут я произношу самую дурацкую фразу, которую только можно придумать в данных обстоятельствах.

— Что-нибудь произошло?

Джеки резко поворачивается ко мне:

— Что-нибудь произошло? Ничего себе — «что-нибудь»! Мадам, оказывается, умудрилась отдать свои деньги на школьные обеды! И заодно деньги на проезд в автобусе. Так уж, до кучи, если хотите. Неплохо, правда?

Изюмка смотрит на мать сквозь завесу сальных волос, и лицо ее искажает злоба.

— Никому я ничего не отдавала!

— Только не надо мне врать!

Джеки угрожающе делает шаг вперед, и мне становится страшно: а вдруг она сейчас ударит собственную дочь? Девочка в страхе отходит назад, а мать продолжает:

— Она позволяет им ездить на себе верхом! Этим уродам из школы, своим одноклассникам!

— Ничего подобного! Я потеряла деньги, я тебе уже сто раз говорила!

— А ты знаешь, сколько мне нужно потратить сил и времени, чтобы заработать эти деньги? Ты представляешь себе, сколько полов мне нужно отдраить, чтобы получить их, те самые деньги, которые ты так беззаботно отдала им? Представляешь?

Изюмка не выдерживает напряжения и начинает плакать. Горькие слезы ручьями текут по ее пухлым щекам.

— Я потеряла их. Правда же! Правда потеряла…

— Она позволяет им издеваться! Если бы они попробовали вести себя так со мной, я бы их всех поубивала!

— Но я же не ты, как тебе этого не понять?! — выкрикивает Изюмка, и ее слова весьма похожи на то, что я мог бы сказать собственному отцу. Мне искренне жаль этого неуклюжего ребенка. — Я потеряла эти деньги!

Эта перепалка, похоже, может длиться до бесконечности. Я решительно встаю между враждующими сторонами, как представитель ООН, ведущий переговоры между израильтянами и палестинцами и действующий исключительно в качестве посредника.

— Джеки, чем мы с тобой занимались на прошлой неделе?

— Изучали эмоциональную окраску отрывков драматических произведений, — шипит она, бросая огненные взгляды в сторону дочери. — На примере книги «Сердце — одинокий охотник».

— Отлично. Не могла бы ты продолжить этот анализ одна, а я тем временем быстренько отвез бы Изюмку к своей бабушке?

Теперь они обе вопросительно глядят на меня.

— К твоей бабушке?

— Она будет счастлива такой компании. К тому же на следующей неделе ей опять нужно будет отправиться в больницу.

— А что с ней случилось? — волнуется Изюмка.

— Нужно получить результаты анализов биопсии, чтобы выявить причину болезни. Тогда уже можно будет сказать, отчего именно у нее в легких накопилось столько жидкости. Бабушка ужасно нервничает.

— Хорошо, я согласна, — кивает Изюмка.

— Вот и чудесно, — поддерживает ее мать.

Джеки достает свой экземпляр книги «Сердце — одинокий охотник», выбирает отрывок и начинает анализировать его эмоциональную окраску, а я отвожу Изюмку к бабушке.

Некоторое время мы дружно молчим, пока Изюмка пытается найти интересующую ее радиостанцию. Так ничего и не отыскав, она решает совсем выключить радиоприемник.

— Кто тебя обижает в школе?

Она бросает на меня быстрый взгляд:

— Никто.

— Так уж и никто?

Девочка отворачивается к окошку, за которым мелькают бедные кварталы северной части Лондона Мимо нас проносятся бесконечные агентства по продаже и покупке недвижимости, старинные пивнушки бурого цвета, многочисленные закусочные и лавки старьевщиков.

— Вы их все равно не знаете.

— Возможно, я смогу их себе представить. Давай поговорим немного об этом.

— А что толку?

— Это мальчишки или девчонки?

Изюмка молчит несколько секунд, потом неохотно отвечает:

— И то и другое.

— Как их зовут?

Она улыбается, но ее ухмылка получается отнюдь не дружелюбной.

— Неужели вы собираетесь заявиться ко мне в школу и наказать их? Или просто оставите их после уроков?

— Иногда просто бывает полезно поговорить о своих проблемах. Вот и все.

Изюмка некоторое время молча анализирует данную информацию.

— Девчонку зовут Сэди, а мальчишку Мик. Они уже большие. Ну, надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду.

— Понимаю.

— Он уже бреется, а у нее огромные сиськи, хотя они мои ровесники. И они организовали свою банду. Туда входят все крутые. А еще те, кто уже давно занимается сексом. И они все ненавидят меня. Они — мать их! — жутко меня ненавидят. Просто не переваривают. Я не могу и шагу ступить, чтобы не услышать их оскорбления. «Вон идет толстуха номер один! Эй, ты, скала жира! Ты еще не все пирожки в столовой сожрала?» И так каждый день. Как только я перешла в новую школу, так все и началось. Они считают, что все это очень смешно.

Мы подъезжаем к дому моей бабушки. Небольшое белое многоэтажное здание, где живет много таких же старушек, как она. Я не могу представить себе Изюмку в пожилом возрасте. Мне кажется, что тинейджеры никогда не повзрослеют и останутся такими вот молоденькими навсегда.

— Сколько они у тебя забрали?

— Я уже говорила вам, что я потеряла эти деньги.

— Сколько?

— Шестьдесят фунтов.

— Боже мой! Ты, наверное, очень много ешь в школе, — не удерживаюсь я и тут же жалею о сказанном.

— Да, конечно. Вот почему я такая толстая. А вы разве не знали?

— Перестань. Я имел в виду совсем не это.

— У меня проблема с эндокринной системой. Теперь понятно?

— Конечно. Но почему у тебя было с собой так много денег?

— Это деньги на школьные обеды на целую неделю, плата за проезд на автобус на месяц вперед плюс мои личные сбережения.

— Это еще зачем?

— Я хотела купить одну книгу.

— Книгу?

— Да, именно. Она называется «Почуй страх, слабак!». Она в твердой обложке. А такие книги, между прочим, стоят довольно дорого.

— «Почуй страх, слабак!» Это чье же творение? Неужели Салмана Рушди?

— Кто это такой?

— Не важно.

— «Почуй страх, слабак!» — новая книга Скалы. Он борец.

— Да, я помню. Спортивно-развлекательная программа. Значит, ты потеряла сразу все деньги. И как же это случилось?

— Я подумала, что, может быть, они перестанут надо мной издеваться, если я… — Она замолкает и, улыбнувшись, отчаянно трясет головой. — Вы меня обманули! Ну, настоящий учитель, нечего сказать!

— Но твоей маме приходится очень много работать за шестьдесят фунтов.

— Только не надо начинать все заново. — Изюмка опускает голову и принимается рассматривать свои руки. Ногти у нее обкусаны до мяса, и мне снова становится искренне жаль этого одинокого ребенка. — Ей действительно приходится трудиться в поте лица, чтобы получить такие деньги. Я все понимаю, не полная идиотка.

Я вынимаю из кармана бумажник и отсчитываю три банкноты по двадцать фунтов.

— Вообще-то любому человеку приходится изрядно поработать, чтобы получить такие деньги, — поучительно сообщаю я, протягивая ей купюры. — В следующий раз, пожалуйста, будь более аккуратной.

Девочка смотрит на деньги, но не отваживается взять их.

— Зачем это? За что?

— Ты была очень добра к моей бабушке. Я оценил это. Одним словом… бери, и все.

— Но мне не нужно за это платить. Просто она мне очень понравилась.

— Я знаю. Кстати, ты ей тоже понравилась. Но мне очень не хочется, чтобы ты и твоя мама становились жертвами таких подонков, как Мик и Сэди.

— Откуда вы знаете, что они подонки?

— Я с ними знаком.

— Неправда. Вы их даже никогда не видели.

— Я видел точно таких же, и этого вполне достаточно. Причем мне приходилось подолгу с ними общаться. Они все одинаковые. Я раньше был учителем в средней школе. Кроме того, я и сам когда-то ходил в школу.

Изюмка еще несколько секунд смотрит на деньги, потом берет их.

— Спасибо, Элфи.

— Не стоит. Только матери не говори. Ну а теперь, может, поднимемся к нашей старушке? Ты не против?

— Пойдемте.

Мы звоним в дверь и терпеливо ждем, когда послышится шуршание тапочек в прихожей. Я поворачиваюсь к Изюмке. Она по-прежнему прячет глаза за челкой, но сейчас выглядит более веселой.

— А что тебя связывает со Скалой?

— Со Скалой?

— Именно. Мне не совсем понятно.

— Ну а сами-то вы как считаете? По-вашему, мне должна была понравиться какая-нибудь обкуренная певица с длинными волосами и акустической гитарой, монотонно завывающая что-нибудь вроде: «Ой-ой-ой, меня никто не понимает»?

— Ну, что-то вроде того. Почему ты выбрала именно Скалу в качестве своего кумира?

— Неужели еще не понятно? Да потому, что его никто не посмеет обидеть, вот почему!


Ближе к полуночи мне звонит Ольга и говорит, что ей нужно срочно со мной увидеться.

Я уже собрался чистить зубы и укладываться спать, поэтому предлагаю перенести переговоры на завтрашнее утро. Скажем, на большую перемену. Тогда мы могли бы обсудить ее проблемы в небольшом кафе, которое находится через улицу от школы Черчилля. Но она настаивает, что встретиться необходимо прямо сейчас. В ее голосе что-то такое (то ли он чересчур тихий, то ли его переполняют эмоции), что я тут же перестаю спорить, быстро одеваюсь и беру такси до бара «Эймон де Валера».

Мы сидим за столиком в углу зала. На нем выстроилась дюжина пустых стаканов от предыдущих посетителей. Я уже готов выслушать историю о том, что Ольге пришлось узнать обо мне от Лайзы Смит. Или что у нее возникли какие-то неприятности с продлением визы. Или ее бойфренд решил приехать в Лондон. Но тут выясняется, что дела обстоят гораздо хуже, чем я мог предположить.

— У меня задержка.

— Что?

— У меня месячные не пришли.

— Может быть… ну, я не знаю… может, это просто один раз так получилось, случайно, а потом все снова будет нормально?..

— Я прошла тест, — говорит она. Я почему-то ловлю себя на мысли, что слово «тест» у меня больше ассоциируется со школьной и студенческой жизнью. Пройти тесты, получить результаты… Вот только что именно считается хорошим результатом, а что плохим? Вот в чем вопрос. Теперь я имею в виду как раз тот самый тест, который покупают в аптеке.

Я ничего не отвечаю. Не могу поверить, что это случилось, причем именно сейчас и именно с этой девушкой. С этой женщиной. А не с моей женой.

Мы с Роуз старались как могли, чтобы с нами произошло то же самое. Мы действительно старались. Это была нескончаемая пытка. Помню минуты сплошного разочарования, помню, какие боли испытывала Роуз во время месячных. Помню, как от меня требовалась постоянная эрекция в те дни, когда наступала овуляция. Мы даже посмеивались над собой. «Сегодня у тебя ответственный день, Элфи, поэтому никакого баловства под душем вдвоем. Быстренько моемся — и к делу!» Но вместе с тем череда безуспешных попыток медленно, но верно выматывала нам нервы. А ведь мы так хотели ребенка. Того самого ребенка, который должен был сделать наш мир логически завершенным и счастливым.

Неужели правда, что люди, которые слишком хотят завести детей, всегда бьются без толку? А те, кому малыш не нужен, почему-то сразу добиваются успеха? Неужели вот так несправедливо устроена жизнь? Мы с Роуз напрасно трудились целый год, но у нас так ничего не получилось.

И теперь уже больше никогда не получится.

— Я беременна, — говорит Ольга, которая не является моей женой. Она ведь не Роуз! Ольга произносит эти слова со смешком, словно еще сама до конца не верит в сказанное. — У меня будет ребенок.

Некоторое время мы молчим. Ее слова должны дойти до моего сознания, и это происходит не сразу. С нашего столика убирают пустые стаканы. Кто-то громко требует выпивки, бармен принимает последние заказы перед закрытием кабака.

— Ребенок… Боже мой, Ольга…

— Я понимаю. Я все понимаю.

После празднования китайского Нового года мы с Ольгой отправились ко мне домой. Но тут обнаружилось, что коробка из-под сахара, купленная еще в Гонконге, в которой я храню запас презервативов, опустела. И мы решили рискнуть. Нет, даже не совсем так. Мы тогда ни о чем не думали. Вообще ни о чем.

Она начинает плакать, и я решительно беру ее за руки. Они липкие от пива, ведь ей сегодня пришлось работать. Ей приходится работать каждый вечер.

— Я тебя не брошу, — произношу я, не в состоянии избавиться от банальных слов, которые говорят в подобных случаях. — Мы ведь вместе виноваты в этом, правда? Это же наш общий ребенок.

Ольга вырывает свои ладони из моих рук:

— Ты что, спятил? Я не собираюсь рожать от тебя! Мне всего двадцать лет, а тебе почти сорок. И кто ты такой? Всего лишь учитель в какой-то занюханной, задрипанной школе! А у меня впереди вся жизнь. Да мой бойфренд просто убьет меня!

После этих слов мы больше ничего не говорим о ребенке.

Мы ведем беседу об аборте.


Чуть позже я отвожу ее домой, в ту квартиру, которую она снимает вместе с тремя русскими девушками в южной части Лондона. Ольга живет в каком-то богом забытом бедняцком районе, где повсюду стоят обгорелые останки автомобилей, по ночам слышны одинокие крики местных обитателей, а между домами большие расстояния.

Я пытаюсь поцеловать ее в щеку, но она тут же отворачивается. После того как мы решаем что-то сделать (вернее, не делать, потому что не собираемся рожать этого ребенка), любое проявление нежности и заботы кажется жалким, смехотворным и попросту неуместным.

Ольга исчезает в подъезде своего многоквартирного дома. Мы даже не желаем друг другу спокойной ночи. В этот, казалось бы, торжественный момент, когда нам становится известно о маленьком чуде, о малыше, который живет внутри нее, мы почему-то становимся совершенно чужими.

Сначала Роуз, теперь этот ребенок. Я устал и не могу больше думать обо всем этом. Мне стыдно что-то говорить. Мне больно и тошно, потому что я испытываю жуткое чувство вины.

Я ощущаю себя так, словно потакаю самому настоящему убийству и одновременно выхожу сухим из воды.

27

Я понимаю, почему Ольга не хочет рожать ребенка от меня. Я не настолько глуп, чтобы не видеть этого. Но пока мы занимаемся подготовкой к неприятному общеизвестному мероприятию, мне начинает казаться, что мы умышленно превратили благословение в проклятие.

«Это никакой не ребенок, — без конца повторяю я себе. — Это еще не настоящий ребенок. Еще нет. И никогда им уже не будет».

Проблема в том, что я сам себе не верю. Ни на секунду.

Он мог бы стать ребенком, если бы ему нашлось место в нашей эгоистичной, глупой и запутанной жизни. Он мог бы стать младенцем, если бы мы предоставили ему такую возможность. А разве это так сложно? Просто нужно оставить его в покое, только и всего. И тогда из него получились бы маленький мальчик или девочка. Если бы только мы не готовились к тому, чтобы избавиться от него.

Но мы занимаемся именно этим. То, что мы сделаем, является своего рода видом контрацепции. То, что мы собрались предпринять, в принципе, ничем не отличается от покупки пачки презервативов. Но только это уже будет совсем не контрацепция.

Мы дали жизнь созданию, которого теперь никто не хочет. Например, Ольга. Я стараюсь захотеть его. Очень стараюсь. Я стараюсь захотеть рождения нашего ребенка. Но понимаю, что это невозможно, как только представлю себе, что мне придется растить его одному.

Я мысленно воображаю, как кормлю ребенка из бутылочки, вожу его на прогулку в парк, качаю на качелях. Так, наверное, растят детей. Или этим с ними занимаются несколько позже? Дело в том, что я понятия не имею, с чего надо начинать. Как это — растить ребенка?! Да я за собой-то не в состоянии присмотреть, не то что за малышом…

Нам велено прийти в больницу. Ольга должна переговорить с врачом, объяснить ему, почему рождение этого ребенка нежелательно. Беседа проходит довольно быстро. Чего я ожидал? Слез, обид и эмоционального взрыва? Наверное, такую реакцию я бы воспринял лучше. Мне хотелось бы сознавать, что хоть кто-то хочет, чтобы малыш появился на свет, хоть кто-то заступается за него. Я бы очень желал услышать: «Не надо этого делать! Одумайтесь!»

Но все документы собраны, бланки заполнены, счет выставлен, и я оплачиваю его своей кредиткой. Вот так все и происходит. Просто, обыденно и очень жестоко.

Вы хотите убить вашего нерожденного ребенка? Все будет сделано в наилучшем виде, сэр. Не волнуйтесь.

Я знаю, что иного выхода нет. Я все понимаю. И все же мне кажется, что мы что-то у кого-то крадем. Крадем жизнь.

Я пытаюсь поддержать Ольгу в такой трудный и болезненный момент. Очень стараюсь. Я убеждаю ее, что все будет хорошо. И неожиданно чувствую себя так, словно мы с ней никогда и знакомы-то толком не были.

Наверное, она тоже это чувствует. Может быть, и ей кажется, что мы сейчас воруем что-то священное. Или, возможно, ей просто неприятно видеть меня. Этого я тоже не исключаю. Я понимаю, что мы должны поступить именно так еще и потому, что наши хрупкие отношения уже начали портиться в то время, как мы делали ребенка. Я ни на секунду не был уверен в том, что Ольга захочет связать со мной свою жизнь. И если уж быть честным до конца, не уверен, что она захочет провести со мной еще хоть один-единственный вечер. Думаю, она будет счастлива, если вообще больше никогда меня не увидит.

У нас с ней все равно ничего бы не получилось. И ребенок еще должен поблагодарить нас.

Да уж…


Джош когда-то говорил мне буквально следующее: «Никакие отношения не в состоянии пережить аборт».

Эти слова он произнес с такой усталой уверенностью, с таким мужественным убеждением, что я сразу же ему поверил. Джошу самому приходилось оказываться в подобной ситуации, из-за него девушка тоже оказалась в интересном положении (так выражается моя мама). Это случилось то ли в Сингапуре, то ли здесь, на родине, после веселой пирушки по поводу выигрыша в регби.

Она была юристом, китаянкой, родившейся и всю жизнь прожившей в Англии, с хорошим образованием и безупречной речью (что всегда привлекало Джоша). Разумеется, он не мог не обратить на нее внимания. Когда он рассказывал мне об этом случае за бутылочкой «Цинтао» в баре отеля «Мандарин», то добавил, что их отношения не могли продолжаться после аборта. «Есть в этом что-то неестественное, противное природе, что делает невозможным дальнейшее общение», — пояснил он. Тогда я еще подумал: насколько же Джош мудрее и старше меня!

И все же, когда я встречаю Ольгу в больнице, мне начинает казаться, что теперь она нравится мне даже еще больше, чем раньше. Она выглядит такой юной, такой бледной и замученной, как будто ей пришлось пережить нечто ужасное, то, что она не забудет уже до конца своей жизни. Нечто такое, что коренным образом изменит ее взгляды на мир.

И мне уже не хочется расставаться. Я действительно хочу еще раз постараться наладить с ней хорошие отношения. Использовать свой шанс, так сказать. И это чувство не отпускает меня до того момента, когда я пытаюсь обнять ее за талию, а она бросает на меня испепеляющий взгляд.

— Со мной все в порядке…

— Поехали ко мне.

— Что?

— Не уезжай на свою квартиру, ладно? Поехали лучше ко мне. Там у тебя будет своя комната. Если хочешь, я лягу на диване. Пока ты… ну, сама понимаешь. Как это лучше выразиться? Пока тебе не станет лучше.

Я понимаю, что подобное предложение ей не слишком нравится, но мысль о том, что сейчас придется возвращаться в сырую комнатушку, которую она снимает с тремя подружками, оказывается еще отвратительней. Мы ловим такси, и едем ко мне домой. Ольга сжалась внутри своего дешевенького черного пальто, и мы всю дорогу молчим, стараясь не касаться друг друга.

Очутившись в квартире, она передвигается медленно и очень осторожно, словно ее до сих пор мучает боль. Перед сном Ольга уходит в ванную и очень долго не возвращается оттуда. Когда она ложится и засыпает, я заглядываю в комнату, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Ее лицо почти такое же бледное, как наволочка на подушке.

Потом Ольга просыпается и спрашивает разрешения позвонить. Я отвечаю, что, мол, конечно, пусть звонит, куда хочет, для этого не нужно спрашивать моего разрешения. Она долго по-русски говорит с кем-то по телефону. Похоже, со своим бойфрендом. Оттого что девушка начинает всхлипывать, русский язык кажется мне еще более жестким и даже каким-то бессердечным.

Я не могу даже предположить, что она ему рассказывает. Разговор заканчивается, и Ольга вежливо благодарит меня за то, что я позволил ей позвонить домой. Как будто мы чужие друг другу люди и даже не знакомы, словно просто очутились за одним столом в гостях и я только что передал ей солонку. После этого она, шаркая ногами, снова отправляется спать.

Зимний день быстро заканчивается, и в мою квартиру заползает темнота. Но я даже не включаю свет. Я в полном одиночестве сижу в гостиной, закрыв лицо руками, а Ольга спит на моей кровати, изредка что-то бормоча во сне и даже выкрикивая. Может быть, это чье-то имя. Я сижу и думаю о том, как сильно мы с Роуз хотели ребенка. Это было бы самым лучшим, что только могло произойти с нами в этом мире. Это стало бы ценнейшим даром, причем для нас обоих. Для моей жены и для меня. Как же мы старались, чтобы наше желание исполнилось!

Мы начали свои попытки сразу же, с первого дня после свадьбы. У нее все необходимое «оборудование» находилось рядом с кроватью. На тумбочке лежал бело-розовый футляр с термометром, чтобы измерять температуру сразу после пробуждения. Тут же лежала «волшебная» палочка, которую она забирала с собой в ванную и с ее помощью проверяла начало овуляции. Так мы определяли, когда лучше всего возобновить попытки. Все данные строго заносились в дневник.

Что ж, надо попробовать еще раз. И еще… И еще…

И так день за днем, месяц за месяцем. Прошел год, и мы уже собирались по-серьезному сдавать анализы. Я должен был «заняться любовью» с маленькой баночкой, а Роуз следовало тщательно проверить всю «водопроводно-канализационную» систему. Мы пытались отшучиваться по этому поводу, чтобы не слишком переживать. Мы то и дело пересказывали друг другу анекдоты на эту тему.

«— Мадам, вы заказали яйца. Вам их сварить или пожарить?

— Мне их оплодотворить».

Нам не хватило времени. Чуда не произошло. Ребенка у нас так и не получилось. А потом Роуз погибла.

Она больше всего на свете хотела родить от меня ребенка. Роуз считала, что из меня выйдет превосходный отец. Может, в это сейчас трудно поверить, но все действительно было так. И это уже не шутка. «Ты будешь великолепным папочкой, Элфи», — часто говорила она мне.

Роуз очень хотела родить от меня ребенка, но, конечно, это было очень давно, много лет назад, когда я был еще живой и, конечно, намного лучше, чем я нынешний.


На следующее утро я оставляю Ольгу спать, а сам отправляюсь в ближайший книжный магазин, чтобы купить подарок для Изюмки.

— Мне нужна одна книга, — обращаюсь я к юноше за прилавком. — Она называется… э-э-э…

— Вспомните автора, если забыли название.

— Сейчас… как это… «Почуй страх» и еще что-то дальше.

— Наверное, «Почуй страх, слабак!»? Да, есть такая. Это новая книга Скалы. Он борец. А книгу вы найдете рядом с дверью, вон там.

И действительно, возле входа стоит целая этажерка с этими книгами. Я беру себе одну и вглядываюсь в мускулистого, полуобнаженного, бритого мужчину. Он скалится с обложки и выглядит так, словно демонстрирует спортивные трусы для занятия борьбой.

Я бегло просматриваю страницы с фотографиями. В основном здесь запечатлены интереснейшие моменты боев, где Скала разделывается со своими соперниками. Или, во всяком случае, делает вид, что побеждает их. Правда, в конце книги я обнаруживаю интересный раздел, где Скала заснят вместе с детьми разных национальностей. Там же опубликовано интервью с героем, в котором он делится своей философией. Скала говорит о том, как необходима в современном мире благотворительность, о том, что нужно бороться с расизмом и, самое главное, с добром относиться друг к другу, чтобы в мире прекратилось насилие. Он считает, что в жизни всегда нужно поступать по-человечески.

И тут я понимаю, что, как ни стараюсь, не могу выжать из себя даже снисходительную улыбку.

Скала говорит именно о том, что поступать нужно только по-человечески. Иначе он обещает надрать задницу любому своему сопернику и отправить их всех к дереву скорби.

Поступать по-человечески. Похоже, это самый замечательный совет, который я слышал за последние годы.


Я возвращаюсь домой и обнаруживаю, что Ольга ушла. Ни записки, ни последнего «прощай», только несколько светлых волосков в раковине ванной комнаты.

Решив, что так отношения заканчивать нельзя, я звоню ей на квартиру. К телефону подходит одна из ее подружек и отправляется искать Ольгу. Затем я снова слышу ее голос. Она сообщает, что Ольга не желает со мной разговаривать.

Иногда бывает поздно поступать по-человечески.

Я вспоминаю, как мы отмечали наступление китайского Нового года, а еще о том, как мне нравится симметрия в семействе Чан. Джордж и Джойс, Гарольд и Дорис, маленькая Диана и Уильям. Вся семья демонстрирует полную гармонию и равновесие, что в очередной раз вызывает у меня приступ зависти.

По сравнению с Чанами моя семья представляет собой какие-то жалкие остатки некогда целого и крепкого маленького общества.

Бабушка одна, потому что дед давно умер. У мамы муж сбежал… Перед Новым годом мне даже казалось, что мы с Ольгой представляем собой возможную нормальную пару. Но теперь выясняется, что на моем потрепанном семейном древе эта ветвь самая гнилая.

Но ведь когда-то у меня была семья, и мы даже планировали свое будущее. Мы с Роуз собирались завести детей. Много детей и все такое прочее…

28

Я знаю, что Хироко не откажется поговорить со мной. Я надеюсь и на то, что в ее взгляде еще сохранились нежность и тепло. Хироко обязательно поступит по-человечески, особенно если ей удастся провести меня мимо хозяйки дома. Тогда бы мы могли поступать по-человечески с полуночи до рассвета. Или хотя бы до пяти минут первого.

Мы должны встретиться с ней в маленьком псевдо-французском кафе, где обычно завтракали по-английски и целовались, ощущая аромат капучино на губах друг друга. Странно, почему я так спокойно расстался с теми чудными временами? И я испытываю значительное облегчение, замечая, как Хироко входит в кафе. Ее волосы сверкают и покачиваются в такт ходьбе, а глаза все так же блестят за стеклами очков в черной оправе. Великолепная молоденькая женщина. Почему я расстался с ней? Может, причина в том, что она любила меня гораздо больше, чем я сам себя люблю?

Наступает вечер, в кафе собралось множество целующихся парочек. Значит, мы пришли как раз туда, куда нужно. Я как бы между прочим обнимаю ее и хочу поцеловать в губы.

— Не надо, — тихо произносит Хироко и отворачивается.

По инерции я чмокаю ее куда-то в голову, ощущая смесь запахов, исходящих от ее волос, уха и очков.

— Почему не надо?

Она убирает мою руку. Ее жест содержит и нежность по отношению ко мне, и долю самозащиты.

— Ты мне все еще не безразличен, — сообщает Хироко.

— Это здорово. Потому что ты мне тоже далеко не безразлична.

— Но в другом смысле.

— А вот это уже звучит не так здорово.

— Но ты сам говорил, что я обязательно встречу хорошего парня.

— Да, но не стоит торопить события.

— Я уже много времени провожу вместе с Дженом.

— С Дженом? — Я сразу представляю тихого незаметного японца, сидящего за первой партой. Но Джен ведь ребенок!

— Он мой ровесник.

— Правда? Мне почему-то казалось, что он намного моложе тебя.

— Мы с ним собираемся путешествовать. Сразу после экзаменов. Может быть, поедем в Испанию. Или в Таиланд. И если говорить честно, мы с ним даже Азию хорошо не знаем. — Она смеется и благодарно сжимает мою руку. — И ты был совершенно прав. В мире много хороших людей. Как там говорится? В море водится много рыбешек.

Но все они, между прочим, очень скользкие.


С Ванессой все получалось как-то легко.

Просто и забавно. Так, как и должно быть. Никакой боли, никакого напряга. Никаких вопросов вроде: «А что ты думаешь по этому поводу?» или «Почему ты плачешь?». Насколько я помню, мы ни о чем не спорили и никогда ни в чем не обвиняли друг друга. Вот что значит настоящая француженка. В достаточной степени чуткая и понимающая, чтобы не усложнять жизнь себе и другим. Внезапно я осознаю, что скучаю по Ванессе, как сумасшедший. Я звоню ей на квартиру, но трубку почему-то снимает мужчина. А мне казалось, что тот человек должен был давно исчезнуть из ее жизни. Ну, примерно так же, как быстро и ненавязчиво исчезают различные персонажи из моей собственной. А чего я, собственно, ожидал? Наверное, что он вернется к своей жене. И заодно к привычной жизни.

— Алло?

— Ванесса дома?

Неловкая пауза. Потом слышу:

— А кто ее спрашивает?

Теперь молчу я. Наконец произношу:

— Ее учитель.

— Подождите секундочку.

Трубку с грохотом бросают, видимо на столик, где стоит телефон. Где-то вдалеке слышны голоса: недовольный баритон мужчины, певучий ответ Ванессы. Она, как мне кажется, пытается оправдаться.

— Алё?

Я улыбаюсь. Тут, по-моему, никакого соперничества быть не может.

— Ванесса, это Элфи звонит.

— Элфи? — Она закрывает трубку рукой и что-то объясняет своему женатику. (Как будто она обязана отчитываться перед ним!) — Что тебе нужно?

— Я подумал вот о чем. А не встретиться ли нам, чтобы выпить или просто посидеть где-нибудь…

— Нам с тобой?

— Ну да. Тебе и мне.

— Это невозможно. Я больше не живу одна. И мне казалось, что ты знаешь об этом.

— Ну, мы просто посидели бы в кафе и выпили, — поясняю я, стараясь говорить спокойно. — Я же не настаиваю на том, что пора отправляться выбирать шторы для нашей будущей гостиной.

— А зачем нам встречаться?

— Зачем? Почему всегда и во всем должна быть какая-то причина? Мне потому и нравились наши встречи, что мы никогда не искали причину.

— Извини, но я не могу.

— Ну, не обязательно прямо сейчас, сию минуту. Я не тороплю тебя. Мы же не обязаны встречаться с тобой именно сейчас. Как насчет пятницы? Или на выходные? Выбирай сама. Давай, не стесняйся. Любой вечер будет принадлежать тебе. Лично я полностью свободен весь уик-энд.

— Мне надо идти, Элфи.

— Погоди, не вешай трубку. Мне казалось, что нам вдвоем было хорошо.

— Да, мы с тобой здорово… как бы лучше выразиться?.. повеселились, что ли. Да, пожалуй, что так. Мы здорово повеселились. Но на этом наши приключения закончились, Элфи. Мы просто повеселились. А теперь мне нужны другие отношения. Нечто большее, чем простое веселье. Понимаешь?


Я еду в китайский квартал и там в одиночестве выпиваю сразу несколько бутылок «Цинтао». Потом я каким-то образом оказываюсь в баре «Эймон де Валера», причем перед самым его закрытием. Зал забит учениками школы Черчилля. У двери за столиком расположились Йуми и Имран.

— Давайте, я угощу вас выпивкой, — тут же предлагаю я.

— Не надо, спасибо, — вежливо отказывается Имран.

— Почему ты не идешь домой, Элфи? — удивляется Йуми. — Ты выглядишь каким-то измученным.

— А что ты пьешь, Имран? Может, заказать тебе крепкого темного пива?

— Я не пью алкогольные напитки.

— Правда? Неужели? Вот уж никогда не знал. — Я перевожу взгляд на Йуми. До чего же красиво ее лицо, обрамленное крашеными желтыми волосами. — Не знал, что Имран не потребляет алкоголь. Это как-то связано с религией?

— Да. С религией, — не глядя на меня, отвечает этот красивый подлец.

Я по-дружески обнимаю его за плечи и приближаю к нему лицо, но парень тут же морщится, стараясь отстраниться от меня, чтобы не дышать пивным перегаром.

— Но при этом твоя религия не мешает тебе воровать чужую девчонку. Не кажется ли тебе это чистейшим лицемерием, а, дружок?

Парочка поднимается со своего места, собираясь покинуть бар.

— Никто меня не воровал, — гордо заявляет Йуми. — Женщину нельзя украсть. Зато ее можно отпугнуть.

И они уходят.

Я замечаю за стойкой бара Ольгу и пробираюсь к ней через толпу посетителей. Повсюду слышен смех, поблизости раздается звон бьющегося стекла. В зале дым стоит коромыслом.

У бара я встречаю Цзэна и Витольда.

— С вами все в порядке? — волнуется Цзэн.

— Вы выглядите как-то странно, — подтверждает его опасения Витольд.

Но я даже не обращаю на них внимания.

— Ольга! — обращаюсь я к своей ученице. — Ольга, я хочу поговорить с тобой. Это очень важно.

Она нарочно отходит к противоположному краю стойки, чтобы только не общаться со мной. Ко мне приближается ее напарник — парень, разговаривающий с австралийским акцентом, и пытается взять у меня заказ, но я сразу поясняю, что мне нужна именно Ольга. Он молча пожимает плечами и отступает в сторону. Цзэн нетерпеливо тянет меня за рукав, но я только отмахиваюсь от него.

— Нехорошо так, — неодобрительно произносит Витольд.

Ольга, похоже, даже не собирается подходить ко мне. Она уже занялась очередным клиентом, обменивается с ним шуточками и весело смеется.

— Ольга!

Кто-то хлопает меня по плечу. Я оборачиваюсь и тут же вижу стремительно несущийся мне навстречу кулак.

Времени среагировать у меня не остается.

Кулак с жесткими костяшками плюс острый серебряный перстень в следующий же миг врезаются в мою челюсть, и я ощущаю тепло крови на разбитых губах. Ноги у меня подкашиваются. Я понимаю, что не упал лишь потому, что меня надежно поддерживает стойка бара. Передо мной стоит худощавый бледный парень в дешевых шмотках. Его кулак измазан моей кровью, на лице — выражение лютой ненависти.

Цзэн и Витольд вдвоем удерживают его, но видно, что этот молодец готов продолжить свою стремительную атаку. В зале становится тихо. Завсегдатаи «Эймон де Валера» с удовольствием наблюдают за развитием самого настоящего шоу. Почему люди вокруг нас такие злые? Почему они не могут вести себя прилично и поступать по-человечески? Почему они не прислушиваются к мудрым словам Скалы, когда тот обращается непосредственно к ним?

— Кто вы такой? — интересуюсь я.

— Я бойфренд Ольги.

— Правда? Просто невероятно. Дело в том, что я тоже ее бойфренд.

— Ничего подобного, — презрительно фыркает незнакомец. — Ты никто.

В следующую секунду меня попросту вышвыривают из ресторана двое громил-вышибал. Один из них чернокожий, фигурой больше напоминающий холодильник, а второй — белый, смахивающий издалека на стационарную посудомоечную машину. Они берут меня под руки с обеих сторон, ведут к входной двери и с силой (в которой уж совсем не было необходимости) выкидывают на улицу.

На асфальте возле бара сидит нищий-попрошайка со своей собакой. Я спотыкаюсь о них и, не сумев сохранить равновесие, падаю головой в сточную канаву.

Некоторое время я лежу на обочине, разглядывая звезды в вышине, где-то там, в небесах, за желтым тусклым светом уличного фонаря. Голова раскалывается от боли, губы противно ноют. Рубашка спереди испачкана моей же кровью.

Ко мне подходит собака нищего и начинает вылизывать лицо, но тут ее окликает хозяин. «Мистер! — кричит он. — Иди сюда!» Вот уж действительно подходящее имя для бродячего пса! Собака отходит, и в результате получается, что даже эта несчастная тварь не хочет иметь со мной ничего общего.

И тут внезапно меня осеняет. Я знаю, что мне нужно сделать!

Мне надо немедленно переспать с Джеки Дэй!

29

Я едва успеваю сесть на последний поезд в Эссекс.

В моем вагоне полным-полно молодых людей, одетых в красивые деловые костюмы, а также девушек, расфуфыренных не хуже Джеки Дэй. Со стороны они напоминают поддатую вырядившуюся к празднику молодежь в час пик. Повсюду слышны веселый говор и смех. При этом никто никому не мешает. В вагоне пахнет жареным мясом, пивом и дорогими лосьонами.

Наступает полночь, и поезд с грохотом вылетает из огромного металлического сарая — вокзала на Ливерпуль-стрит. Трудно определить, где кончается столица и начинается пригород, где вместо станций подземки встречаются крохотные городки и где именно Лондон уступает место Эссексу.

Поезд мчится сквозь темноту, в которой я умудряюсь все же разглядеть разваливающиеся корпуса жилых домов, выстроенных еще в шестидесятые годы, бесконечные штабеля никому не нужных железнодорожных шпал, маленькие дворики, заставленные старенькими автомобилями. Затем за окном проносится стадион, предназначенный для собачьих бегов. Мы проезжаем мимо нескончаемых пивнушек, китайских и итальянских ресторанчиков. Затем снова следует череда пивных баров, за ними — серия разных магазинов и опять жилые кварталы, тянущиеся до самого горизонта. Мир автомобилей, муниципальных домов и крохотных удовольствий. Эссекс даже чем-то напоминает Лондон, с той лишь разницей, что тут повсюду царит нищета. Создается впечатление, что здесь обитают только те люди, которым катастрофически не хватает денег.

Одна за другой мелькают названия остановок. Стрэтфорд, Илфорд, Севен-Кингс, Чадуэлл-Хит, Ромфорд, Харольд-Вуд… Пригород расстилается вдаль и вширь, но из-за его домов и машин кажется, что это один гигантский город. Так проходит почти час. Разодетые и пьяные молодые люди рассеялись: кто заснул, а кто уже сошел на своей станции.

И вдруг пейзаж за окнами вагона меняется.

Неожиданно город уступает место полям, теперь черным и молчаливым, распростертым чуть в стороне от железной дороги. Следующая станция — Банстед. Именно здесь становится понятно, что город закончился и вы въехали на территорию периферии.

Банстед. Это их городок. Именно тут они и живут.


Маленькое такси медленно движется по узкой улице, усыпанной мелкими камешками, мимо двухквартирных домиков, имеющих с соседями одну общую стену. Перед некоторыми из них разбиты шикарные сады с большими клумбами и терракотовыми горшками, в которых растут экзотические цветы, кустарники и невысокие деревца. Другие хозяева предпочли забетонировать площадки своих участков, и там, где должны были бы, по идее, зеленеть лужайки, печально маячат легковушки и фургончики.

Перед домом Джеки я с удовольствием обнаруживаю просторную лужайку. Правда, на этом зелень и заканчивается. Никаких цветов, кустов и деревьев. Только обычная травка. Я расплачиваюсь с шофером такси и уже пешком направляюсь по подъездной дорожке, которую Джеки делит со своими соседями.

В доме темно, но я решительно нажимаю на кнопку звонка. Она открывает мне дверь, одетая сегодня в… как же называется такой шелковый японский халатик? Ах да — кимоно. Я не могу сдержать улыбку — как это похоже на Джеки Дэй! Она не может иметь в своем гардеробе обычный халат, такой, какой носят все обычные женщины. У нее это должно быть именно кимоно.

— Что с тобой случилось? — тут же интересуется она.

— Ты всегда одета по случаю?

— Тебя избили?

Ну конечно! Я же забыл про свое лицо. Теперь я осторожно дотрагиваюсь до него и чувствую на губах засохшую кровь. Но я лишь неопределенно пожимаю плечами, и Джеки впускает меня внутрь. Она зажигает свет в коридоре и в гостиной, успевая на ходу предложить мне чашечку чая или кофе, на мое усмотрение. Дом у нее маленький, но очень опрятный. Никакой роскоши и излишеств, стены обклеены обоями в цветочек.

У двери висит фотография Изюмки, когда та была еще маленькой девочкой. Она улыбается на солнечном морском берегу. Милый ребенок. Совсем не толстый и еще не прячет глаза за грязной челкой. Здесь она веселая. Что же с ней случилось потом?

Я смотрю на Джеки. Пожалуй, впервые я вижу ее без косметики. Освобожденная от своей боевой раскраски, она выглядит удивительно симпатичной молодой женщиной.

Мы проходим в гостиную. Здесь стоит большой телевизор, на полу лежит жуткого ядовитого цвета оранжевый ковер. На стенах еще несколько снимков Изюмки, где она запечатлена вместе с Джеки, молодой и смеющейся женщиной. И еще тут много сувениров, которые так любит моя бабуля. Это и кельтские крестики, и испанские быки, и Микки-Маус, приветливо машущий мне лапкой в белой перчатке, знаменитый сувенир из Диснейленда.

— Что ты здесь делаешь?

— Я просто хотел сказать… что это здорово.

— Ты пьяный? Ты ведь напился. Я же чувствую запах.

— Мам, кто там? — Голос Изюмки слышится откуда-то сверху.

— Иди спать, — строго велит ей Джеки.

— Я считаю, что это просто здорово, что ты так твердо намерилась продолжить свое образование, — поясняю я. — Серьезно говорю. Ты же хочешь поменять весь свой мир. Я восхищаюсь твоей решительностью. Правда. Я бы сам хотел целиком поменять свой мир. Мой мир, кстати, уже практически готов к кардинальным переменам.

— Это все?

— Что именно?

— Все, что ты хотел мне сказать?

— Нет. Еще вот что. Ты мне нравишься.

Она смеется, мотает головой и плотнее запахивает свое кимоно.

— Неужели я тебе действительно нравлюсь?

Я шлепаюсь на диван. Кожа протяжно стонет под моим весом. Неожиданно я осознаю, как сильно устал.

— Да, именно так.

И я не лгу, это правда. Она мне очень нравится. Взять хотя бы то, что она воспитывает дочку совершенно одна. И потом — сколько же ей приходится работать, чтобы содержать себя и Изюмку! Сколько же она трудится, чтобы ублажить всех этих пижонов с Корк-стрит и из школы Черчилля. Они сами ведь никогда не станут заниматься тем, что делает для них Джеки Дэй. И к тому же она мечтает учиться дальше. Но это не несбыточная мечта. Она обязательно осуществится. Сначала Джеки чистит туалеты и моет полы на Корк-стрит, потом пишет сочинения по книге «Сердце — одинокий охотник». Это впечатляет. У нее боевой дух, такой сейчас редко встретишь. Я восхищен этой женщиной. Я никем не восхищался уже давно. С тех пор как не стало Роуз.

Поэтому я собираюсь с силами и намереваюсь тут же обнять ее. Я чувствую в себе нерастраченный запас нежности, перемешанный с выпитыми сегодня бутылками «Цинтао».

Но Джеки решительно отстраняет мои руки.

— Не надо, — уверенно произносит она и отступает на шаг, скрестив руки на груди. — Мне кажется, это не самая лучшая твоя мысль. Боже мой! Неужели тебе так необходимо спать буквально со всеми своими ученицами? Неужели ты не можешь просто… ну, просто учить их, и все?

— Джеки, я же вовсе не хотел…

— А ты ведь нахал! Это точно. И твое появление здесь меня совсем не веселит. Как ты вообще мог подумать, что тебе будет позволено заниматься со мной сексом?!

— Не знаю. — Я неуверенно пожимаю плечами. — Наверное, мне подсказала это твоя одежда…

— Надо бы влепить тебе хорошую пощечину. Негодяй! Ты меня здорово разозлил!

— Но я не хочу, чтобы ты злилась на меня. Мне просто захотелось тебя увидеть. Прости. Я не прав. Ладно, мне пора…

— И куда ты собрался идти? Ты не у себя в Лондоне. Или считаешь, что сейчас выйдешь из дома и на углу подхватишь такси? Здесь нет такси. И поездов тоже. Во всяком случае, не ночью. Ты влип, приятель. — Она качает головой, но становится понятно, что гнев ее куда-то улетучился. Видимо, этому способствовало мое наивное невежество относительно наличия транспорта в ее городе. — Ты, кажется, вообще ничего не знаешь!

Таким образом, Джеки решает оставить меня у себя в доме и дать возможность выспаться на диване в гостиной. Она говорит, что поезд до Лондона отправится только утром. Правда, она считает, что мне самое место в фотобудке на вокзале Банстеда, где делают моментальные снимки и где можно свернуться калачиком и выспаться. Но все же она решает сжалиться надо мной.

Джеки отправляется наверх, и до меня доносятся голоса матери и дочки. Затем Джеки спускается, неся подушку и одеяло. Она бросает их мне, все еще осуждающе покачивая головой, но в то же время улыбается. Подумав немного, Джеки приходит к выводу, что я скорее жалкий и смешной бедолага, а вовсе не агрессор. Через секунду она снова уходит к себе, поправляя кимоно.

Я устраиваю себе лежбище на кожаном диване, снимаю брюки и ложусь под одеяло. Из ванной доносятся звуки льющейся воды: Джеки чистит зубы. В доме тихо, и с улицы я не слышу привычных полицейских сирен, голосов прохожих и шума транспорта.

Я начинаю дремать, как вдруг, вздрогнув, просыпаюсь оттого, что кто-то смотрит на меня.

Это Изюмка в просторной полосатой пижаме.

— Пожалуйста, не обижайте ее, — говорит она и через мгновение исчезает наверху.


Утром я просыпаюсь от громкого хлопка входной двери.

На улице еще темно, но по звуку я безошибочно определяю, что от дома Джеки отъезжает чей-то велосипед. Я откидываю одеяло в сторону и подхожу к окну. Что же я вижу? Изюмка в куртке, в вязаной шерстяной шапочке и с ярко-оранжевой сумкой за плечами отъезжает на велосипеде от дома. Она замечает меня и приветливо скалится. Я наблюдаю за тем, как она медленно выруливает на улицу.

— Изюмка развозит почту по нашему району, — поясняет мне Джеки. Она уже оделась и стоит в дверях гостиной. — Надеюсь, это не она тебя разбудила?

— Она развозит утреннюю почту? По-моему, у вас в семье принято трудиться почти круглосуточно. Я угадал?

— Нам приходится это делать, — поправляет меня Джеки, и в ее голосе я слышу теплые нотки. — Больше ведь никто не станет этим заниматься. Ты со мной не согласен? Кстати, не хочешь ли чашечку кофе?

Я надеваю брюки и следую за хозяйкой на кухню. Во рту у меня пересохло. Кроме того, я ощущаю какой-то противный кислый привкус. Прошла ночь, а вместе с ней и действие «Цинтао», а потому мне неудобно сознавать, что я приперся к Джеки в столь неурочный час.

— Как самочувствие? — интересуется она. — Неужели так же плохо, как ты сейчас выглядишь? Нет, не может быть. Надеюсь, что тебе все же полегче.

— Прости. Это была дурацкая затея — приезжать к тебе. Но я не ехал сюда, за тридевять земель, только для того, чтобы переспать с тобой. Я бы не стал из-за этого так суетиться.

— Ну, ты сумеешь убедить любого человека в чем угодно. У тебя это здорово получается.

— Мне просто нужно было с кем-нибудь поговорить. Случилось нечто ужасное. Просто ужасное…

Она передает мне чашечку кофе:

— Хочешь поговорить об этом сейчас?

— Даже не знаю, как сказать…

— А ты намекни.

— Тут замешана одна девушка Она из моей группы.

— А, ну да, твоя ученица. Понятно.

— Она сделала аборт.

Джеки становится серьезной:

— Наверное, это было очень трудно пережить.

— Практически невозможно. Ничего подобного со мной раньше не случалось.

— Сколько ей лет?

— Не так уж много. Двадцать с хвостиком.

— Мне было семнадцать, когда я попала в интересное положение. А потом родилась Изюмка. — («В интересное положение». Иногда в речи Джеки проскальзывают слова и выражения, которые используют мои мама и бабушка.) — Но я даже не задумывалась о том, не стоит ли мне сделать аборт.

— Даже не задумывалась?

— Я католичка. И считаю, что жизнь человека священна.

— Это хорошая позиция. Если уж вообще во что-то верить, то верить только в хорошее.

— Но когда я родила ребенка, вся моя жизнь изменилась. Пришлось уйти из школы. В университет я попасть, естественно, уже не могла. И получить диплом, соответственно, тоже. О хорошей работе нечего было и мечтать. Я осталась в Банстеде. Нет, я ничего не имею против Банстеда. Приятный городок.

— Значит, ты решила оставить ребенка, а он, так сказать, спутал все твои карты.

Но Джеки отрицательно мотает головой:

— Нет, все было не так. Ну, не совсем так. Просто пришлось отложить свои планы на некоторое время. Я ведь все равно продолжу учебу. Причем благодаря тебе.

— И ты никогда об этом не жалела? Ну, что оставила ребенка.

— Я не могу представить себе мир без моей девочки.

— Ей повезло с такой мамой.

— И очень не повезло с папой. Поэтому, как видишь, все в итоге выравнивается.

— А чем же так плох ее папочка?

— Джеми? Ничем. Но только когда он трезвый. А вот когда хоть чуточку поддаст, то начинает такое вытворять!.. И как правило, в отношении меня. Но когда он начал обижать Изюмку, мы расстались. Приехали сюда два года назад. К тому времени я уже сама с трудом узнавала собственного мужа.

— Но ты ведь когда-то любила его.

— Еще как! Я по нему буквально с ума сходила Джеми, мой Джеми… Высокий, темноволосый, ладно сложенный. Он прекрасно играл в футбол. Отличный спортсмен, просто вечный двигатель какой-то. У него была реальная возможность стать профессионалом, но он повредил колено. Левое колено. И вот сейчас работает охранником и постоянно пьет. И достает свою новую подружку. Бьет ее нещадно. Но зато уже не меня. И не мою дочь. Все, с этим покончено навсегда.

— Но почему ты так затягивала? Почему сразу же не бросила своего Джеми? И почему так затянула с образованием? Чего ты ждала? Я хочу сказать, если для тебя все это так важно, почему ты ждала столько лет?

— Джеми меня удерживал. Наверное, он завидовал мне. Не хотел, чтобы мои мечты сбывались, потому что сам в жизни так и не состоялся ни как спортсмен, ни как мужчина. А мужчины очень тонко чувствуют дух соперничества. Просто они более примитивны. Мой бывший муж считает, что все вокруг должны получить травму колена, чтобы сравняться с ним.

— Что ж, надеюсь, ты успешно сдашь свой экзамен. — Я поднимаю чашечку с кофе, словно произношу тост. — И еще я надеюсь, что тогда ты станешь уже по-настоящему счастливой.

Джеки в ответ тоже приподнимает свою чашку:

— На самом деле ты думаешь, что никакой особенной радости от учебы я не получу. Может, ты считаешь, что я надеюсь попасть в некий несуществующий образовательный рай? Вокруг меня будут сидеть красивые молодые люди, изучающие одну-единственную книгу «Сердце — одинокий охотник». А ты ведь знаешь, что все пойдет по-другому. И потому ты думаешь, что все это лишь пустая трата времени. Все эти экзамены, а потом ненужные бумажки об образовании… Но ведь для Роуз это не было пустой тратой времени? Как ты полагаешь?

— Для Роуз? — удивляюсь я.

— Она ведь родом из наших мест?

— Да.

— Так вот, если бы у нее не было образования, ты бы вообще никогда с ней не познакомился. Если бы она не училась в университете и не стала юристом, она бы не отправилась в Гонконг и вы бы не встретились. Если бы она родила ребенка в восемнадцать лет от другого мужчины — не надо на меня так смотреть, — на что тогда стала бы похожа твоя жизнь?

— Не знаю. Даже представить себе не могу. Я не могу вообразить свою жизнь без нее.

— И ты ведь раньше сходил от нее с ума, правда?

— Это и сейчас правда. Но что я могу поделать? Я любил ее и потерял. Я уже использовал свой единственный шанс.

— Использовал? Как это?

— Ну, ты же все прекрасно понимаешь. У нас была любовь. Романтические отношения. Потом мы поженились. Ну и все такое прочее.

Джеки задумчиво качает головой:

— Значит, лично я свой шанс еще не использовала. Во всяком случае, не с Джеми. И ты полагаешь, что другого шанса ни у кого больше не будет? Да ты просто шутишь, наверное. Я искренне считаю, что достойна получить еще один шанс после всех тех мучений, что мне пришлось перенести. Да и любой другой человек тоже заслуживает право быть счастливым. Даже ты, Элфи. Просто тебе нужно побольше верить во все хорошее.

— Побольше верить?

— Вот именно. Немножко больше. Не становись таким же, каким был мой муж. Не сиди сложа руки в мечтах о том, что все вокруг вывихнут себе колена.

— А я все равно считаю, что судьба преподносит человеку всего один шанс. Один, но настоящий. А потом — все. Не думаю, что можно вот так запросто начинать новую жизнь снова и снова. Тогда это становится уже как-то несерьезно. Разве это может быть всерьез, если все опять повторяется каждые несколько лет. Просто насмешка какая-то над истинной любовью и счастьем.

— Может, в чем-то ты и прав. Но ответь мне в таком случае вот на какой вопрос: что ты собираешься делать всю свою оставшуюся жизнь? Ты же не считаешь возможным вечно поддерживать отношения с кем-нибудь из своих учениц, потому что знаешь, что рано или поздно они вернутся к себе на родину. И тебе не нужны эти молоденькие женщины, которые, в отличие от тебя, кстати, не могут тебя обидеть.

— Ты считаешь, что я постоянно обижаю их?

— А разве не так?

— Сам не знаю.

— Не знаешь? Значит, ты не слишком умен как учитель.

— Да, я вхожу в компанию глупых учителей.

— Это заметно.

Я наблюдаю, как Джеки моет в раковине чашки, и размышляю, что она, наверное, права. И мне совсем не хочется быть чьим-то ненавистным бывшим мужем.

Мне нужно впустить в свою душу чуть больше веры. Веры во все хорошее.

30

На меня смотрит ребенок.

Он весь такой лысенький и кругленький, словно бильярдный шар, этакий крошечный Уинстон Черчилль в розовой распашонке с капельками слюны в уголках чуть надутого ротика. Весь он — или она (как тут разобрать! Разве что по цвету белья) — ну прямо как с картинки.

Ребенок — самое прекрасное, что я видел в этой жизни. И он смотрит на меня. Потому как знает, ведь дети знают все.

Его огромные голубые глаза следят за мной, пока я медленно иду к столу дежурного регистратора. Я останавливаюсь, оборачиваюсь и смотрю на младенца, до глубины души тронутый его проникновенным взглядом.

Ребенок словно заглядывает мне в душу. Он читает мои мысли. Он знает все, что я сотворил в сговоре с кредитной картой.

И он не верит. Я и сам не верю.

Ребенка окружают счастливые, улыбающиеся взрослые: родители, братья, сестры, бабушки и дедушки. Скорее всего, они видят его впервые, однако ему нет до них никакого дела. Он просто двигает ручками и ножками, как бы проверяя их. Кажется, младенец только что обнаружил удивительную способность своих конечностей сгибаться и разгибаться. И вот он лежит такой счастливый и сверлит меня взглядом прокурора.

— С тобой все в порядке, родной?

Я неуверенно киваю, с трудом заставляя себя оторвать взор от малютки, и беру бабулю за руку.

— Что-то мне сегодня не по себе, — заявляет она.

Я стараюсь ободрить ее, говорю, что это обычная проверка и худшее уже позади, жидкость у нее из легких ушла, скоро эта томительная процедура закончится и все образуется. И я искренне в это верю. Но события развиваются совсем не по тому сценарию.

Сначала нас направляют в маленькую комнатку для ожидания, где так много народу, что приходится стоять. Здесь и тихие, немощные старики, и люди молодые, оказавшиеся тут на полвека раньше положенного времени. Одна из этого «невезучего поколения», чрезвычайно полная молодая женщина, встает и уступает бабушке место.

Всех собравшихся объединяет чувство какого-то скромного, смущенного цинизма. Они противостоят щемящему ужасу ожидания своими шуточками, понимающими улыбками и бесконечным терпением. Кажется, что они мысленно твердят друг другу: «Все мы здесь в одной лодке». Я вдруг ощущаю необъяснимый прилив нежности и любви к этим людям. И вовсе не удивительно, что моя бабуля ведет себя так, словно знает их всех сто лет.

Наконец мы попадаем в кабинет к врачу, выговорить фамилию которого бабушка почти не в состоянии, поэтому называет его «милым молодым человеком из Индии». Сам я понятия не имею, индус ли он на самом деле. А вот человек он действительно неплохой и мне очень импонирует, поэтому мы не жалуемся и не закатываем глаза, когда он с порога говорит, что бабушке надо сделать рентген, сдать кровь, а потом снова прийти к нему на прием.

Вновь ожидание. Вновь стоячая очередь. Еще один талончик, за который держишься, как утопающий за соломинку, пока наконец-то не высветится твой номер.

Анализ крови — это просто. Я вместе с бабулей захожу в небольшую комнатку, пристально наблюдаю, как она заворачивает рукав своего синего свитера, и с детским любопытством слежу за иглой, пронзающей ее бледную, морщинистую кожу. Сестра залепляет пластырем место укола с крохотной капелькой крови — вот и все.

В рентгеновский кабинет мне уже нельзя. Там надо раздеваться, так что я остаюсь ждать в коридоре. Самое ужасное то, что моя бабушка очень стесняется раздеваться, и я отчетливо представляю ее посреди кабинета стоящей в своей хлопковой сорочке. Хочется кричать оттого, что завязки на спине у нее распущены, ее исстрадавшиеся спина и ноги видны всему миру, и она вмиг становится хрупкой и беззащитной, словно птенец. Мне хочется заслонить мою бабулю, затянуть завязки, взять под руки и подвести к экрану, но нельзя. Мне нельзя заходить туда, да она бы мне и не позволила увидеть себя жалкой и полураздетой посреди темного зала, беспомощной и растерянной, озирающейся в недоумении, что же ей дальше делать… Ей хочется домой, к Фрэнку Синатре и своей любимой лотерее, к чашке хорошего чая — не так уж это и много… Тут появляется сестра и своим бодрым, веселым голосом говорит ей, что делать дальше.

Затем мы снова отправляемся к «милому молодому человеку из Индии», который говорит ей — тоном настолько будничным, что я его запомню на всю жизнь, — что она умирает.


— Мы изучили результаты вашей биопсии, миссис Бадд, и я вынужден сообщить, что на оболочке одного из ваших легких обнаружена опухоль. Опухоль эта, как и у большинства людей вашего возраста, является злокачественной.

Они всё знали. Но как долго? Несколько часов? Дней? Недель? Уж по крайней мере, до сегодняшнего обследования, до всех этих радушных «с добрым утром!» и до беспомощных блужданий по рентгеновскому кабинету в полурасстегнутой сорочке.

Для нас это как гром среди ясного неба.

Опухоль. Злокачественная. Никто и словечком не обмолвился. Мне нестерпимо стыдно, что никому из нашей семьи — ни мне, ни маме, ни отцу — не достало мужества с самого начала хотя бы произнести это слово. Мы считали, мы были более чем уверены — если слова этого не говорить, все исчезнет само по себе. И вот вам оно, не произнесенное ни разу, но воплотившееся в нарост на бабушкином легком.

Они и впрямь не знали, утверждает врач, отпуская моей семье грех трусости. И не могли знать, пока не произвели откачку легочной жидкости и не сделали биопсию. И врач этот — действительно хороший человек. Но он не рыдает и голос его не дрожит, когда он говорит бабушке, что уже ничего не поможет — ни химиотерапия, ни операция, ни чудодейственное средство. Что опухоль у нее на легочной оболочке — вторичная, это уже метастаза, а самое ужасное, что первичная опухоль, пожирающая ее тело, спряталась так, что ее уже ничем и никак не обнаружить.

Доктор произносит эту скорбную тираду далеко не впервые. Возможно, что сегодня ему уже не раз приходилось оглашать данный диагноз.

Опять раздеваться, опять осмотр. Когда мы с врачом остаемся с глазу на глаз, а бабушка по ту сторону ширмы беззаботно болтает с молоденькой медсестрой, я задаю ему банальный вопрос:

— Сколько ей осталось?

— Как правило, больным в ее возрасте — порядка нескольких месяцев. Возможно, она доживет до лета.

Он старается в упрощенных медицинских выражениях объяснить мне, что с моей бабушкой. У нее плевральная опухоль под названием мезотелиома. Я прошу его записать название на бумажке, чтобы совершенно точно знать написание и произношение того, что сведет ее в могилу.


Пройдя осмотр и одевшись, бабушка благодарит доктора. Он и вправду ей нравится. Она очень мужественная и в то же время воспитанная в старых традициях женщина, и мне снова не по себе при мысли о том, как же я в свое время восприму подобное известие.

Мы выходим из больницы, и бабушкин рот тотчас сжимается в тонкую нитку. Я замечаю, как небрежно она сегодня подвела брови. Невыносимо осознавать, что, как бы она ни старалась, ей не всегда удается поддерживать себя в прежней форме.

Бабушка трет бок там, откуда брали биопсию, и я вспоминаю, как мы все переживали, заживет ли рана. Теперь-то известно, что боль не только из-за разреза. Боль эта накатывает волнами, не дает спать и подымает с постели посреди ночи.

— Я расправлюсь с этой дрянью, — заявляет она. Я теряюсь в поисках ответа, потому как знаю, что нельзя победить эту гадость — или все же можно? — и поэтому все мои слова будут или белым флагом капитуляции, или ложью.

Мы возвращаемся в ее маленькую чистенькую квартирку, где бабуля вмиг входит в свой прежний ритм. Чайник поставлен, музыка включена — Синатра и его «Всем миром я повелеваю», — газета уже на журнальном столике, раскрытая на телепрограмме, где синей ручкой обведены ее любимые передачи.

Мы же будем делать то, что должны сделать — превратить каждый ее день, каждый час в праздник. И мне хочется плакать, глядя на эти неровно обведенные кружки вокруг телепередач.

Она что-то напевает. Меня бьет дрожь при мысли о том, что сейчас я должен позвонить отцу, потом матери и все им рассказать. Но это подождет. Мы сидим на диване, пьем горячий сладкий чай, слушаем песню Синатры «Кто-то смотрит на меня», и бабушка сжимает мою руку так, словно никогда не собирается отпускать ее.


Когда я впервые после долгого перерыва появляюсь в парке, устанавливается морозная погода. Трава на лужайках и газонах чуть тронута инеем, который зимнее солнце не в состоянии растопить. Джордж, конечно, уже здесь. Некоторое время я наблюдаю за тем, как он неторопливо исполняет свои упражнения под обнаженными ветвями деревьев. То, что он сейчас делает, со стороны похоже и на медитацию, и на демонстрацию военного искусства, и просто на физические упражнения, и на дыхательную гимнастику, и даже просто на медленный танец. Каждое движение имеет свой смысл, отчего каждая секунда становится священной.

Но сегодня Джордж Чан в парке не один. За ним почтительно наблюдает целая группа деловых молодых людей, одетых в чистенькие спортивные костюмы, предназначенные для утренних пробежек. Их тут собралось человек десять, все атлетического телосложения, накачанные, видимо, занимаются контактными видами спорта или тяжелой атлетикой. Тут еще присутствуют две худенькие крашеные блондиночки, симпатичные, но, скорее всего, тоже «крутые» и независимые. Вот она, современная молодежь. Они все выглядят решительно, словно собираются серьезно заняться спортом. Или чем-то еще, за чем они, собственно, и явились сегодня в парк.

— Элфи?

Я вижу Джоша. Он, как мне кажется, успел набрать вес со времени нашей последней встречи. И к тому же я привык видеть его исключительно в дорогих костюмах от Хьюго Босса или, скажем, Джорджио Армани, но никак не в спортивных штанах и найковской футболке. Во всем остальном он все тот же старина Джош.

— Что ты тут делаешь? — интересуюсь я.

Он указывает на Джорджа.

— Наша компания прислала нас к нему.

— Зачем?

— Тайчи теперь является составной частью нашей корпоративной стратегии и используется для снятия стрессов. Наша фирма теряет слишком много человеко-часов из-за стрессов.

— Человеко-часов?

— Да, слишком много человеко-часов, — повторяет Джош. — А тайчи, как говорят, уменьшает подверженность стрессам. Кроме того, расширяет мышление, способствует общему развитию.

— Как же ты собрался расширять мышление?

— Нужно по-новому использовать свое воображение, думать творчески. Прекратить применять все те же старые методы ведения бизнеса. Поначалу, Элфи, я тоже считал, что это просто модное течение. Новый век и все такое прочее. Но после того, как я немного понаблюдал за мастером Чаном, я в корне изменил свое мнение.

Мастер Чан? Джордж никогда не называл себя так.

Что это за личности и что они вообще делают в нашем парке? Джордж демонстрирует им начальные движения для серии упражнений. Потом просит повторить. Или хотя бы попытаться. Это самые первые шаги в тайчи. Он даже не просит своих новых подопечных следить за дыханием и контролировать его. И пока Джош со своими приятелями начинают самозабвенно махать руками, я отвожу Джорджа в сторонку:

— Надеюсь, вы не собрались серьезно обучать этих болванов?

Он только пожимает плечами:

— Мои новые ученики.

— Я не понимаю, как они вообще попали сюда. Мне не дано понять, как эта толпа уродов в спортивных костюмах очутилась тут и теперь рассуждает о человеко-часах и расширенном мышлении. И как потом тайчи будет помогать им сохранять и приумножать деньги богатых компаний, которые и без того уже достаточно богаты. В конце концов, это наш парк!

— Их начальник как-то раз зашел в «Шанхайский дракон». Это мой хороший клиент. Он живет тут недалеко. Известный юрист. И говорит: «Джордж, я хочу, чтобы ты обучил тайчи некоторых моих сотрудников. Я слышал, это полезно для снятия стресса. Ты сможешь, Джордж?» Ну я и ответил, что смогу. Почему бы и нет?

— Почему? Да потому что они не станут этим заниматься, вот почему. А вы считаете, что их энтузиазма хватит надолго? На пять минут, и все. На следующей неделе они придумают себе что-нибудь новенькое. Займутся йогой или, например, современными танцами.

— А на сколько занятий хватило тебя самого?

— Это уже нечестно. На меня в последнее время столько всего навалилось!

Джордж внимательно смотрит на меня:

— У всех много своих дел. У всех и у каждого. Всегда полным-полно разных неотложных дел. Но ты только говоришь и говоришь об этом. Как будто включился в крысиные бега. А тайчи учит совсем другому. Тайчи уводит человека от необходимости включаться в крысиные бега. Понимаешь?

— Но мне нравилось заниматься с вами один на один, Джордж.

— Все меняется.

— А мне не нравятся такие перемены.

— Они являются частью нашей жизни.

— И это меня тоже не устраивает. Я хочу, чтобы все в жизни оставалось стабильным.

Он нетерпеливо качает головой:

— Тайчи связано с переменами. Тайчи помогает справляться с переменами. Разве тебе это еще не известно?

Когда Джош и его коллеги, на время освобожденные от работы, заканчивают размахивать руками, Джордж сообщает им о том, что теперь покажет толчки ладонями. Я прежде никогда не проделывал это упражнение и даже ничего не слышал о нем, но стараюсь не подавать и виду, когда Джордж просит меня помочь ему продемонстрировать кое-что для новичков.

— Толчки ладонями, — разъясняет он, — по-китайски называются «той сау». Здесь главное не сила, а чувство. Для выполнения требуется два человека. Движения можно импровизировать, а можно их угадывать.

На этом предисловие заканчивается. Джордж не любитель поговорить. Он предпочитает все показать.

Я повторяю движения Джорджа. Мы стоим лицом друг к другу в позе лука и стрелы. Левая нога выставлена вперед и согнута в колене. Это как бы лук. Правая нога позади и выпрямлена. Это как бы стрела. Потом, следуя его примеру, я аккуратно приставляю свое левое запястье к его запястью. Мы едва касаемся друг друга.

Он закрывает глаза и начинает очень медленно толкать ладони в мою сторону. Почему-то я сразу догадываюсь, что должен делать. Продолжая сохранять контакт с его руками, я поворачиваю туловище, перекатываю тыльную сторону ладони по его ладони и, когда он выпрямляет руку, начинаю сам в свою очередь толкать ладонь вперед. Он чувствует мою силу и как бы стряхивает ее в сторону. При этом наши руки соприкасаются во время всего упражнения.

Эти движения мы продолжаем еще некоторое время. Мы толкаем друг друга ладонями, уступаем силе и нейтрализуем ее. Толкаем, уступаем, нейтрализуем. Очень скоро я начинаю чувствовать уверенность в себе. Тогда я закрываю глаза и перестаю думать и тревожиться о том, что меня окружает. Я забываю о Джоше, его коллегах в спортивных костюмах, о человеко-часах и расширенном мышлении. Я забываю о том, что мы с ним не разговаривали с тех самых пор, как я нахамил ему на его же вечеринке. Я уже не помню про больницу и врачей, которые тебе говорят, что с болезнью нельзя бороться. Я даже забываю об инее на голых ветвях деревьев, о разбитых губах и ощущаю только легкое прикосновение кожи к коже. Я поглощен тем, что принимаю и отдаю, я расслабляюсь, и меня качает потоком энергии взад и вперед.

Я чувствую лишь то, что мне нужно чувствовать, и становлюсь тем, кем мне нужно стать.


III АПЕЛЬСИНЫ К РОЖДЕСТВУ

31

Неожиданно маленькая беленькая квартирка моей бабули становится для нее очень большой. В ней вдруг обнаруживается масса препятствий и ловушек, которые напоминают о том, что убивает человека все же не старость. Человека убивает болезнь.

Ступеньки лестницы, ведущие на второй этаж, где находится квартира бабушки, внезапно становятся чересчур крутыми и высокими. Ей приходится останавливаться несколько раз, чтобы отдышаться. При этом она жадно хватает ртом воздух. Ванна тоже оказывается почти недоступной, и, чтобы забраться в нее, бабушке уже требуется посторонняя помощь. Вот поэтому моя мама, Изюмка или кто-нибудь из соседок бабули (а у нее все соседи — женщины) приходят к ней, чтобы помочь сначала залезть в ванну, а потом выбраться из нее. Кроме того, в дом к моей бабушке начинают стучаться все те бюрократы, которые лишний раз напоминают своим присутствием о серьезности ее заболевания. Ее навещает бодрая, жизнерадостная окружная медсестра, которая быстро организует доставку пищи на дом раз в день, а также привозит старенький кислородный баллон, который теперь стоит возле бабушкиного любимого кресла.

Моя бабуля, конечно, хочет сделать что-нибудь приятное этой медсестре, так же как ей всегда хочется угодить окружающим людям. Она понимает, что они от всей души стараются ей помочь и облегчить жизнь. Но все же бабуле очень не нравится здоровенный шкаф, который приволокли в ее крохотную квартирку социальные работники. («Он мне, конечно, вообще-то не нужен, милочка, но все равно большое спасибо за такое беспокойство».) Нечего говорить и об отвратительных бесплатных обедах, которые ежедневно привозят в рамках социальной программы помощи престарелым. Она к этой еде даже не притрагивается. («Лучше я попью чайку с тостами, дорогуша».) Ну а баллон с кислородом вообще никак не помогает ей во время приступов удушья. («Мне кажется, что он уже давно пустой, любовь моя».)

Но бабушка продолжает крепиться. Она встречается с подружками, чтобы выпить чашечку кофе или чая с печеньем, и они подолгу беседуют. Главной целью данных посиделок является общение, бесценное человеческое общение. По воскресеньям бабушка выбирается к моей матери на обед и упорно каждый день отправляется в местный магазин, чтобы купить себе самого необходимого. Сюда входят белый хлеб и кусок ветчины, которые, кажется, и составляют все ее меню. Не считая, конечно, моря чая и горы печенья.

Проходит какое-то время, и бабушка начинает чувствовать слабость в ногах. Тогда социальная работница предоставляет ей бесплатную трость. Бабушка закатывает глаза при виде этой штуковины. Неужели все настолько серьезно? Она начинает ловко размахивать палкой, крутить ею так и этак, пародируя беспомощную старушку, что в ее состоянии выглядит чудаковато, но, в общем-то, даже забавно.

— Ну, я еще хорошо помню старые добрые времена, — заявляет она, покачивая тростью, и мы все, включая социальную работницу, весело смеемся.

Моя бабуля встречает рак точно так же, как она раньше встречала саму жизнь, — изящно, стойко и с неизменным чувством юмора. Как она любит говорить: «Не надо суетиться».

Невзирая на жуткую боль в боку и участившиеся приступы удушья, жизнь у бабули, похоже, несколько стабилизировалась. По утрам она неизменно ходит по магазинам, днем выполняет несложную домашнюю работу, а по вечерам смотрит любимые телевизионные передачи, которые по-прежнему обводит в программе синей ручкой. От этих маленьких кружочков мое сердце болезненно сжимается.

Но в ходе этой относительно спокойной и размеренной жизни я замечаю нечто необычное. Люди, которые всегда любили мою бабулю, теперь готовы ради нее на многое.

Разумеется, мои отец и мать навещают ее каждый день. Правда, приходить стараются все же в разное время. Бабулю не забывают и многочисленные старушки, ее нынешние соседки и соседки по нашему старому дому, тому самому, где вырос мой отец и где он потом написал свою книгу. Это те старые подруги из прошлой жизни, из тех времен, когда дети еще не выросли, а мужья не умерли и никакие врачи-специалисты не ставили вам смертельный диагноз.

И конечно, у бабушки еще появилась Изюмка. Среди всех посетителей сразу же выделяется эта неуклюжая девочка, которой каким-то образом удалось установить с моей бабушкой крепкую связь. Не обращая внимания на длительные поездки из Банстеда в Лондон и обратно, Изюмка ежедневно приезжает к моей бабуле, и они вместе смотрят телепередачи, обведенные синей ручкой. Кроме того, они следят за победными боями Скалы и по телевизору, и на специальных видеокассетах. Изюмка держит бабушкину ладонь, гладит ее по волосам, расчесывает их с такой нежностью, будто именно эта старушка и представляет собой для нее самое дорогое, что только есть на этой планете.

Окружная медсестра и социальная работница заглядывают в маленькую квартирку раз в неделю, но я не знаю, как бы нам удавалось справляться, если бы бабушку не любили так сильно ее подруги — и старые, и новые, все те, с кем ей когда-либо приходилось сталкиваться в жизни. Если бы нам пришлось полагаться только на доброту местных властей, мы, наверное, очень скоро оказались бы в весьма незавидном положении.

Потому что наступает такое время, когда бабушке уже нельзя оставаться одной. Кто-то должен находиться с ней все время. Мы все прекрасно понимаем, что она может потерять сознание в любую минуту. Бабуля все еще считает, что она так внезапно «засыпает», но врач, который приходит к ней, пояснил, что обмороки случаются из-за нехватки кислорода в мозге.

Как-то вечером я сижу рядом с ней и вдруг понимаю, что бабуля перестала комментировать выпуск новостей своими обычными «смехотворно» и «отвратительно», а глаза у нее постепенно закрываются. В следующий момент голова ее клонится, челюсть отвисает, и она начинает заваливаться вперед, в сторону камина. Но прежде чем я успеваю отреагировать на происходящее, Изюмка бросается к ней, подхватывает бабушку и очень осторожно усаживает ее снова в кресло.

Проходит какое-то время, и мы начинаем воспринимать ее приступы как нечто само собой разумеющееся, как часть нашей обычной жизни. И сама бабуля лишь отмахивается при воспоминаниях о них, считая, что нет такого недуга, который не мог бы вылечить хороший ночной сон.


В учительской Международной школы иностранных языков Черчилля пусто. Еще очень рано. Парочка студентов шатается по улице возле входа, но наверх пока никто не поднялся. Я небрежно швыряю свою сумку на журнальный столик, и с него порывом ветерка срывает какую-то яркую листовку. Но это не реклама нашей школы. Я поднимаю ее с пола и читаю: «Счастливая уборщица. Уборка и чистка старомодными способами. Делаем все своими руками».

Тут еще имеется рисунок тушью: домохозяйка в стиле пятидесятых годов держит пушистую перьевую пуховку для вытирания пыли. Женщина кажется мне симпатичной и какой-то домашней. Ну, как Саманта в сериале «Зачарованные». Чуть ниже напечатаны два телефонных номера: один явно не лондонский, а другой — мобильный. Разумеется, я узнаю оба.

В комнате напротив, в кабинете Лайзы Смит, гудит пылесос. Джеки занимается старым потертым ковром, стараясь, насколько это вообще возможно, его реанимировать.

— Что бы это значило? — интересуюсь я, помахивая листовкой.

Джеки лучезарно улыбается:

— А разве я тебе еще ничего не гово