КулЛиб электронная библиотека 

Тайный искуситель [Тина Сент-Джон] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Тина Сент-Джон Тайный искуситель

Посвящается Лесли Потому что нет такой героини книг, что смог-ла бы сравниться с твоей храбростью, твоей силой духа, с твоей немыслимой грацией ди-кого огня. Ты — мое вдохновение, и я рада, что могу назвать нас друзьями.

В лунном свете грива его темных волос непокорными волнами спадала на плечи. Этот английский солдат был самым захватывающим видением в жизни Захиры.

Он тоже ее рассматривает, с удивлением поняла она. Она видела интерес в его глазах, видела искры мужского любопытства, которые вспыхивали в светлой глубине, когда он изучал ее скрытое вуалью лицо, пока не встретился с ее взглядом. В его глазах сквозила власть, подчиняющая уверенность, но это беспокоило ее гораздо меньше, чем могло бы. Должно быть, он догадался, какое впечатление на нее производит, поскольку улыбнулся, слегка приподняв уголки губ. В темноте его голос звучал раскатом грома.

— Какие тайны ты скрываешь под этой вуалью, Захира?

Вопрос шокировал ее, но не больше, чем неожиданное ощущение его прикосновений. Он медленно протянул руку, чтобы прикоснуться к ее лицу. Хотя он едва дотронулся до нее, едва коснулся кончиками пальцев ее щеки, Захира почувствовала возбуждение. Она закрыла глаза и на одно безумное мгновение задумалась о совете Халима.

Соблазнение.

Она ничего не знала об этом, но женщина в ней, желавшая этого человека, знала все. Он касался только ее лица, но Захира ощущала ласку каждым нервом, каждой клеточкой своего тела. Огрубевшей подушечкой большого пальца провел по ее губам, грубой кожей цепляя тонкий шелк вуали, и судорожно вдохнул теплый выдох, сорвавшийся с ее губ.

Его затуманенный взгляд не отрывался от ее рта, он потянулся, чтобы убрать ее вуаль…

Пролог

Ашкелон, в Королевстве Иерусалим Май 1192

Ночь, тихая и безлунная, растянулась над пустыней, словно плотный черный бархат, мантия-невидимка для стройной фигуры, движущейся с кошачьей грацией по лабиринту узких переулков, перекрещивающих сердце дремлющего города Ашкелон. Она была одета в облегающую тунику и штаны из черного шелка, у нее были закрыты голова и лицо, на котором видны были только глаза, и казалось, сама ночь отрастила себе ноги, чтобы прокрасться по разоренному войной, заброшенному рынку.

Фигура двигалась быстро и осторожно, обогнула древнюю мечеть, затем прошла вдоль ряда купеческих домов и по следующей извилистой улице; каждый шаг ее по булыжнику и плотно слежавшемуся песку улицы был беззвучен, в грациозных движениях не было усталости или неуверенности. Тренированное тело и безупречная скрытность не выказывали напряжения, все еще остававшееся в ней после недельного путешествия пешком от горной крепости Масиаф, путешествия, которое привело сюда, к порту пустыни Ашкелону.

К месту, что могло стать окончательным триумфом или позорным поражением.

Именно здесь лидер европейских неверных, Ричард Львиное Сердце, разбил свой лагерь, и именно здесь он испустит последний вздох. Он оскорбил множество могущественных правителей с тех пор, как прибыл на Святую землю; неизвестно было, кто из них заплатил, чтобы увидеть его уничтожение. И наемнику, который должен был подтвердить, что дело сделано, фидаи, который сейчас крался вдоль высокой городской стены к месту, где виднелась королевская палатка, было все равно, кто заплатил за эту смерть. Как Конрад Монферратский две недели назад, так и Ричард из Англии вскоре ощутит смертельную остроту кинжала ассасина.

Хотя время близилось к рассвету, а не закату, король не спал. Большая палатка Ричарда Львиное Сердце, разбитая на ровной земле среди палаток остальных солдат, светилась изнутри, мерцание одной свечи отбрасывало тени на разделенные полосами шелковые стены, выдавая, что ее обитатель один; его широкие плечи сгорбились над столом, свидетельствуя о глубокой сосредоточенности. Будто в насмешку над любой опасностью не было выставлено часовых, ни возле палатки, ни вдалеке от нее. Бесстрашность Ричарда была широко известна; сегодня она приведет к его гибели.

Не тратя времени впустую, фидаи вознес молитву Аллаху, после чего достал девственно чистый кинжал, сделанный специально для такого случая. Изогнутый клинок выскользнул из ножен бесшумно, как шаг ассасина, почти приблизившегося к палатке короля.

Внезапно где-то вдалеке залаяла собака. Низкий рокот мужских голосов далеко разносился в ночной тишине, слова франкского языка звучали серьезно, но слишком тихо, чтобы можно было их различить. Два рыцаря вошли в лагерь с противоположной стороны, очертания их широких плеч были едва различимы в темноте, и, когда они шли к палатке Ричарда Львиное Сердце, их тяжелые сапоги грохотали по булыжнику, которым была вымощена земля.

Скрытый в полной темноте, ассасин наблюдал, взвешивая шансы на победу и поражение, как Король Ричард поднял голову и начал вставать из кресла. Было достаточно времени, чтобы нанести удар прежде, чем рыцари настигнут его. Его не интересовала собственная безопасность; смерть за веру была вознаграждением для ассасина. Но еще большее значение имела не перспектива ожидаемого Рая, а надежда, что этот подвиг наконец-то поможет получить одобрение Рашида ад-Дин Синана.

Почитаемый большинством как таинственный Старец Горы, король ассасинов для фидаи, отправленного в Ашкелон на эту миссию, Синан был больше известен как «Отец». Именно его имя, а не имя Аллаха прошептал ассасин, подходя к палатке, закрывавшей безоружный силуэт Ричарда Львиное Сердце.

— Король уж явно не потрудился объяснить срочность этих полуночных призывов, верно?

Себастьян, граф Монтборн, недавно назначенный командующий офицер короля Англии Ричарда в войне против неверных мусульман, пожал плечами в ответ на вопрос идущего рядом солдата.

— Король бодрствует и желает ознакомиться с рапортами своих войск. Какое еще требуется объяснение?

— Эх, — проворчал его спутник, крупный шотландец с высокогорья, из дикой северной местности. — Я должен был догадаться, а не жаловаться вам, друг мой. Вы и Львиное Сердце, похоже, забываете, что нам, простым смертным, для победы в следующем сражении необходимы такие вещи, как еда и отдых.

Себастьян усмехнулся:

— И все эти месяцы вы старались убедить меня в том, что кровь гуще у шотландцев, а не у англичан. Интересно, что сказала бы ваша хорошенькая невеста, услышав, как вы жалуетесь, что лишились нескольких часов сна?

— Айе, милая Мэри, — вздохнул шотландец. — Она бы, несомненно, бросила на меня прекрасный сердитый взгляд и сказала: «Джеймс Малкольм Логан, я говорила вам, что это безумие: оставлять меня ради погони за славой в этом проклятом месте. А теперь тащите свою глупую задницу домой, где вам самое место, прежде чем я…»

Себастьян краем глаза заметил в темноте какое-то движение. Он остановился и, приподняв руку, заставил своего друга замолчать.

— Там… — сказал он, когда Логан тоже остановился. Он понизил голос до шепота: — Какое-то движение позади тех палаток.

Луна не освещала лагерь, и было трудно увидеть что-то помимо очертаний солдатских палаток и темной полуразрушенной городской стены Ашкелона, возвышающейся, как гора, в непосредственной близости от лагеря.

Стоящий рядом с ним Логан всмотрелся в темноту и покачал головой.

— Я ничего не вижу.

— Нет, — настоял Себастьян, уверенный, что не ошибся, чувствуя, как мурашки поднимают волоски на затылке. — Там что-то — кто-то — есть.

И снова чернота шевельнулась, когда стройная фигура словно материализовалась из тьмы. Одетый в черное с ног до головы незваный гость, низко пригибаясь к земле, двигался к центру лагеря с очевидной целью. Себастьяну не нужно было видеть кинжал, зажатый в кулаке, как смертельный стальной коготь, чтобы понять, кем был незнакомец…

Ассасин.

— Кровь Христова! — Себастьян выхватил меч и бросился вперед. — Король, Логан! Бегом к королю!

Пока шотландец бежал к освещенной свечой палатке Ричарда, сапоги Себастьяна преодолели расстояние между ним и сирийским агентом смерти. Некоторые солдаты в лагере начали просыпаться. Они выскакивали из палаток и хватали оружие, предупрежденные об опасности криком Себастьяна.

Переполох, должно быть, застал ассасина врасплох, поскольку он внезапно остановился, как бы оценивая возможную угрозу плена. Колебание дорого ему обошлось. Себастьян отвлек его и последовал за ним, предполагая, что противник развернется и побежит к открытым городским воротам. Себастьян знал, что если позволит ему добежать до лабиринта улиц и переулков Ашкелона, то никогда его не найдет.

Ассасин был худощав, но быстр. Себастьян как минимум дважды едва не ранил его мечом, но каждый раз проворный маленький ублюдок уклонялся, выбирая направление, точно заяц, убегающий от гончей. Ассасин был близок к свободе, почти добежав до арочных врат Ашкелона, но внезапно споткнулся на участке рассыпанного гравия. Одна его нога заскользила, и он начал падать. Себастьян бросился вперед, свободной рукой хватая ассасина за поднятую руку.

— Мм, нет! — закричал он.

Себастьян не предполагал, что голос окажется таким тонким и высоким.

Чтобы убить короля, из гор отправили молодого юношу? Это выглядело смешно, но у Себастьяна не было времени думать об этом.

Не предупреждая, ассасин извернулся и быстрым движением ударил Себастьяна в бок. Удар был не самым сильным из всех, что он когда-либо получал, но его хватило, чтобы выбить из легких весь воздух. Он выпустил руку ассасина, и мальчишка бросился бежать. Себастьян последовал за ним, но быстро понял, что не сможет держать темп. Его ноги начали дрожать; его меч стал настолько тяжел, что он едва удерживал его. Он сделал еще несколько шагов, волоча ноги по песку, когда ассасин скользнул за угол городских ворот и исчез.

Позади себя Себастьян слышал лязг оружия и тяжелый топот шагов, пока группа солдат бежала к нему. Он не осознавал, что перестал двигаться, пока не почувствовал, как на его плечо опустилась рука.

— Сэр, вы в порядке? — спросил один из крестоносцев.

Себастьян кивнул и повернулся к своим людям, стараясь ничем не выдать своих эмоций.

— Дыхание… сбилось. — Раздосадованный тем, что позволил ассасину сбежать, он с раздражением отстранил протянутую к нему руку одного из рыцарей. — Этот ублюдок ударил меня, и я задохнулся. Оставьте меня. Я буду в порядке.

Дюжина солдат смотрела на него в немом изумлении, широко раскрыв глаза и не зная, что сказать.

— Иисусе, — ахнул юный солдат.

Себастьян проследил за их взглядами и, увидев причину беспокойства, мрачно засмеялся. Из раны на боку сочилась кровь, расплываясь на талии большим пятном, пропитывая ткань его туники и штаны. Маленький мерзавец ранил его — и, по всей видимости, вполне успешно.

Неудивительно, что мужчины смотрели на него, как на призрака. Еще несколько часов — и он вполне может им стать.

Глава первая



Три недели спустя

-Знаете, друг мой, вы бы избавили короля и всех остальных от многих усилий и беспокойства, если бы просто сказали, что твердо намерены загнать себя до смерти. — Джеймс Логан, все еще одетый в кольчугу после утренней тренировки, шагнул туда, где стоявший на верхушке деревянной лестницы Себастьян подставлял свою голую спину жгучим лучам полуденного пустынного солнца, укладывая большой кирпич на частично восстановленную городскую стену. — Для восстановления оборонительных сооружений Ашкелона нанята тысяча крепких мужчин, и все же вы, правая рука короля, едва не погибший две недели назад, трудитесь здесь наравне с простыми рабочими. Похоже, весь здравый смысл вытек из вас вместе с кровью, которую вы потеряли прошлым месяцем в лагере.

Выдохнув проклятие, которое вызвало приступ боли от заживающей раны, Себастьян повернул голову, чтобы посмотреть на Логана.

— Я прибыл в Палестину не для того, чтобы умереть, — ответил он, мастерком распределяя раствор по стене и протягивая руку за следующим кирпичом. — И не для того, чтобы сидеть без дела в конфискованном дворце султана, организуя ремонтные работы в городе, который, скорее всего, будет разрушен Саладином раньше, чем мы положим последний кирпич.

Остановившись у основания лестницы и прислонившись плечом к каменной стене, Логан усмехнулся и посмотрел на Себастьяна из-под приподнятых каштановых бровей.

— Король не мог не знать, что Черный Лев Англии ощетинивается на любое упоминание о клетке, пусть даже и золотой. Друг мой, нравится вам или нет, но именно это он приказал перед тем, как выдвинуться на Дарум.

— Мне это не нравится, — подтвердил Себастьян рычанием. — Я прибыл сюда, чтобы сражаться. А раз я не могу делать этого в настоящий момент, то хотя бы буду полезен. Почему бы вам не заняться тем же и не передать мне еще одно ведро с раствором, пока вы там? — Он выскреб остатки густой глинистой жижи и сбросил пустое ведро в руки ожидающего шотландца. — В любом случае я намерен вновь принять участие в кампании, как только король вернется из Дарума. Спустя почти месяц бездействия здесь, в Ашкелоне, я, думаю, смогу потерпеть еще несколько дней.

— Значит, вы ничего не слышали? — Ответом был хмурый взгляд Себастьяна, и Логан шумно вздохнул. — Ричард решил отсрочить свое возвращение. Он направляется в Долину Уэллса, чтобы захватить замок одного из эмиров Саладина. Я сам об этом узнал только сегодня утром. Похоже, новость пришла от экипажа корабля снабженцев, который повстречался с королем у побережья несколько дней назад.

Себастьян грубо выругался.

— Он сошел с ума? — Игнорируя изумленные взгляды нескольких рабочих, которые повернули головы в его сторону, он швырнул свой грязный мастерок на землю и спустился с лестницы, чтобы переговорить со своим лейтенантом. — Мы должны экономить свои силы для Иерусалима, а не растрачивать немногие уцелевшие войска на мелкие завоевания и ограбление караванов.

Логан пожал плечами.

— Я с вами спорить не собираюсь. Но учитывая, как много сокровищ получено за счет грабежа, возможно, Ричард забыл, что причиной его появления в Палестине было освобождение Иерусалима от неверных.

— Он также забывает, что своим высокомерием он вообще не добьется уважения, — сказал Себастьян, снимая свою тунику с лестничной перекладины, на которую он повесил ее этим утром.

Он натянул на себя легкую белую льняную рубашку слишком быстро, и его поспешность тут же вызвала новый приступ боли, разлившейся по всему телу. Если он когда-либо поймает человека, открыто напавшего на него той ночью, он получит неописуемое удовольствие, отплатив ему тем же.

— Король заводит себе влиятельных врагов по обе воюющие стороны, — продолжил он, доверительно посмотрев на Логана. — По крайней мере один из этих врагов желает ему смерти.

— Ричард считает, что нападение той ночью ни с чем не связано — сумасшедший мусульманин, действующий на свой страх и риск. Он не верит, что опасность поджидает именно его.

Себастьян фыркнул.

— То же говорил и Конрад из Монферрата, пока двое наемников, переодетых монахами, не подошли к нему ночью на улице и не всадили кинжалы в его сердце. — Он поднял свой меч вместе с перевязью и, обернув широкий кожаный пояс вокруг талии, стал застегивать пряжку.

Раздраженный жарой, жаждой, а теперь еще новостями о последней военной прихоти короля, Себастьян бросил работу и направился к колодцу на центральной городской площади. Логан последовал за ним.

— Ходят слухи, что за убийство Конрада заплатил Ричард. По крайней мере, когда убийц схватили, они утверждали именно это.

— Несомненно, это выдумки, — ответил Себастьян. — Конрад и Ричард с трудом терпели друг друга, но они в конце концов пришли к соглашению. При мне король решил, что Конрад заменит его в Палестине, если дела в Англии потребуют его возвращения домой прежде, чем Иерусалим будет захвачен. Он ничего не получил от смерти Конрада, кроме дополнительного знания, что успех или поражение крестового похода теперь полностью зависят от него.

— Да, но держу пари, неверные нашли повод для радости, узнав, что христианских лидеров, с которыми им придется иметь дело, стало на одного меньше, — с иронией предположил Логан. Он понизил голос, когда они с Себастьяном подошли к переполненной людьми площади. — Вам не кажется, что в этом может быть замешан Саладин? Возможно ли, что он сговорился со Старцем Горы для того, чтобы устранить и Конрада, и Ричарда?

Себастьян на мгновение задумался над этим предположением, разглядывая толпу английских солдат и носящих тюрбаны сирийских рабочих, которые отдыхали возле колодца.

— Убийство кажется слишком трусливой тактикой для Саладина, ведь он человек чести, — сказал он и покачал головой. — Однако султана много раз загоняли в угол, и, если мы начнем пересчитывать врагов Ричарда, никто не окажется вне подозрений.

При появлении представителей власти юноша спрыгнул с края колодца, на котором он сидел, раздавая воду остальным мужчинам. Из резервуара, пополняющегося весенними водами, он наполнил две чашки и бросился вперед, чтобы предложить их Себастьяну и Логану, его улыбка была радостной, его глаза сияли. Он прошел только половину пути и внезапно замер.

Воздух прорезал женский крик.

Он раздался из главной аллеи, широкой улицы, которая вела к тому, что раньше было роскошным сирийским дворцом, а сейчас стало частично опустевшим штабом для королевских офицеров высшего ранга.

Женщина закричала снова, одно-единственное слово, от которого кровь застыла в жилах как у европейцев, так и у сарацин…

Ассасин!

Себастьян и Логан одновременно сорвались с места, расталкивая толпу ошеломленных рабочих, чтобы добраться к началу улицы.

— Закрыть ворота! — бросил через плечо Себастьян группе солдат, которые кинулись вслед за ним. — Никто не должен покинуть город!

Грохоча сапогами по улице, мощенной булыжником, они с шотландцем мчались к месту происшествия. Им не нужно было добегать последние несколько ярдов до дворца, чтобы увидеть, что случилось. Безумная служанка стояла снаружи, истерично бормоча и размахивая руками. У ее ног в луже крови лежал рыцарь Христа, один из стражников, которых поставили у дворцовых ворот, когда Себастьян этим утром уходил работать на городской стене, чтобы разогнать скуку. У мужчины было перерезано горло — яростное нападение произошло буквально несколько секунд назад, жидкая алая кровь до сих пор хлестала из раны.

— Ты видела, кто это сделал? — требовательно спросил он у женщины, хватая ее за плечи. Та слабо покачала головой и снова забилась в приступе истерики. Себастьян отпустил ее и повернулся к толпе, заполнявшей улицу. Кто-то молился Аллаху, но большинство зевак, казалось, были способны только в немом шоке глазеть на место происшествия. — Кто-нибудь видел, кто это сделал?

Несколько человек отрицательно покачали головами. Себастьян выдавил из себя проклятие. Он был готов отвернуться, но что-то — или скорее кто-то — привлекло его внимание. В толпе среди ошеломленных зевак стоял худой жилистый мужчина. Почти ничем не отличимый от окружающих, он был одет, как любой другой сирийский рабочий: та же длинная белая туника и такой же тюрбан, покрывающий голову. Но внимание Себастьяна привлек его взгляд… незнакомец был единственным, кто смотрел не на погибшего рыцаря, а на самого Себастьяна.

Он смотрел на него пронзительно-черными, холодными глазами, с оттенком какого-то мрачного веселья. Себастьян нахмурился и зашагал в его сторону. Тот ли это мужчина, который напал на него ночью в лагере — ассасин, едва не убивший короля? Он не мог знать наверняка. Но именно он убил дворцового стражника; Себастьян видел правду в его ледяном, почти издевательском взгляде, направленном на него самого.

— Ты, там, — заговорил он по-арабски. — Отойди от остальных. Я буду говорить с тобой.

Мужчина улыбнулся, но никак не отреагировал на приказ. Окружавшие его зеваки начали пятиться, словно внезапно ощутили притаившееся среди них зло.

— Что случилось? — спросил Логан, когда Себастьян потянулся к рукояти своего меча.

— Вон, в толпе. Тот человек. Видите его? — Себастьян двинулся вперед, и ухмыляющийся араб отступил на шаг назад, проскальзывая глубже в толпу. — Этот ублюдок пытается сбежать.

Слова едва успели прозвучать, а человек уже сделал именно то, что говорил Себастьян. Он издевательски захихикал и исчез, скрылся из вида, голова в белом тюрбане растворилась среди других таких же в густой толпе.

Себастьян ринулся вперед, прокладывая себе путь сквозь толпу рабочих и слуг. Логан без промедления бросился следом, выкрикивая горстке английских солдат приказ перекрыть все возможные выходы из города. Море тюрбанов и белых туник тянулось во все стороны, размытая масса бесцветных форм, слепящих белизной в ярких лучах пустынного солнца. Себастьян пробивался сквозь толпу, осматривая пространство, словно луговой ястреб в поисках малейшего движения в камышах. И нашел, что искал, практически на краю человеческого моря. Убийца остановился перевести дыхание за краем городской площади. Опершись руками о стену купеческого дома, он обернулся через плечо и резко нырнул в узкий переулок.

— Сюда! — крикнул Себастьян Логану. — Он направляется к базару.

В это время дня толпа на базаре Ашкелона не шла ни в какое сравнение с собравшимися на площади городскими рабочими. Базар был самым настоящим ульем, движение бурлило, приезжие торговцы направлялись в город обменивать еду и товары, устраивая свои лавки на узких улочках. Они смешивались и торговались с местными поселенцами и жителями окрестностей, наполняли улицы гулом оживленного торга, давкой и вонью сотен потеющих тел. Неуловимая добыча Себастьяна могла ненадолго раствориться в толпе, но, преследуемая на замкнутой территории базара, с его лабиринтами извилистых переходов и тупиков, она была подобна крысе в ловушке.

Обернувшись украдкой, словно желая убедиться, что его до сих пор преследуют, ассасин нырнул поглубже в толпу базара, пробираясь мимо производителей ковров и торговцев шелком, опрокидывая телеги продавцов и расталкивая женщин и детей, чтобы расчистить себе путь.

— Ряд пряностей! Давай! Живее! — Себастьян прокричал Логану свой сокращенный приказ, отсылая крупного шотландца наперерез к перекрестку улиц, а сам продолжил погоню за ассасином.

Ярость сражения отдавалась пульсацией в его висках, когда он перепрыгнул рассыпанные перед ним рулоны шелковых тканей. Себастьян обогнул продавца, сыпавшего проклятьями, и достал свой меч, игнорируя изумленные возгласы мещан, когда он запрыгнул на выставленные в ряд прилавки, чтобы миновать суматоху на улице. Теперь ассасин был от него всего в нескольких ярдах; толпа людей, заполнившая рынок, замедлила его бег. Он пробирался сквозь них и вдруг резко затормозил, когда его путь преградила каменная стена высотой около десяти футов.

Тупик.

Ассасин, казалось, готовился преодолеть препятствие, не сбившись с шага, и совершенно не беспокоился о том, что его вот-вот поймают. Когда Себастьян приблизился к нему, он засмеялся, затем быстро посмотрел налево и стал высматривать возможность выбраться. На веревке между двумя зданиями, словно занавес, были развешены красочные ковры, обозначая узкий проход, который был единственным выходом из тупика на улице рынка.

Себастьян ухмыльнулся, когда его добыча бросилась вперед и на огромной скорости устремилась по тесному коридору, но этот путь вел к другому тупику. К тому, который сначала вел к ряду пряностей, где в любой момент должен был появиться Логан.

Как только араб пробежал мимо, появился шотландец, присоединившийся к Себастьяну в его преследовании. Они вместе пробежали небольшую улочку, одновременно вытащили мечи и стали наготове, полные решимости и возбужденные погоней. Они вынудили ассасина пройти в глубь коридора, не оставляя ему малейшей возможности проскользнуть мимо, заставляя его прекратить бегство. Он добежал до стены, блокирующей улицу, и повернулся лицом к своим преследователям.

— Все кончено. Тебе больше некуда бежать. — Себастьян прорычал по-арабски, наблюдая, как ассасин посмотрел влево и вправо: его пристальный взгляд блуждал от высокой стены здания, которая окружала его с левой стороны улицы, к пекарне, теснившейся справа. Посмотрел перед собой: Себастьян и Логан начали приближаться — шагая медленно, осторожно, оказавшись на расстоянии возможного удара.

Ассасин наклонился, чтобы вытащить кинжал.

— Не глупи, — предупредил Себастьян. — Я разрежу тебя надвое прежде, чем ты успеешь достать его из ножен.

Мужчина колебался, его черные глаза сузились, словно он увидел правду в угрозе Себастьяна. Он улыбнулся уголком губ и затем начал смеяться, издавая глубокий гортанный звук.

— Франкская свинья, — прошипел он на плохом английском с сильным акцентом. — Аллах проклинает вас всех!

В его смехе появились маниакальные нотки, и Себастьян подумал, что этот человек может оказаться сумасшедшим — или, возможно, находится под действием сильных наркотиков, которые, по слухам, секта ассасинов выдавала своим агентам перед тем, как отправить их на смертельные задания. В любом случае он был опасен, и Себастьян терял терпение по мере игры.

— Ты пойдешь с нами, — сказал он и начал сокращать расстояние между ним и арабом, чьи глаза светились безумством.

Он успел только занести ногу для шага — не продвинувшись даже на полшага вперед, — как внезапно дверь булочной открылась и оттуда вышла молодая мусульманка. Она не обращала внимания, куда идет, неся большое количество плоских хлебцев и пирогов, ее лицо закрывала чадра, оставляя только глаза. Глядя под ноги, она вышла на улицу и неожиданно пошла… прямо между Себастьяном и ассасином.

— Назад, — крикнул Себастьян, но было уже поздно.

Женщина закричала, когда ассасин схватил ее за шею и плечи, притягивая к себе. Ее выпечка упала на мощеный тротуар. Она закричала снова. Ее глаза, широко раскрытые от ужаса, — удивительные глаза цвета лунного серебра — смотрели на Себастьяна из-под тонкой чадры. Когда она попыталась освободиться, ассасин сильнее прижал ее к себе. Лезвие его кинжала прижалось к ее горлу, прикрытому шелком.

Любезный, — закричала она, ее взгляд был прикован к Себастьяну, молящий, потерявший надежду. — Пожалуйста, помогите мне!

— Черт возьми! — Себастьян в ярости заскрежетал зубами. — Отпусти ее.

Зловеще ухмыляясь, ассасин начал пятиться, постепенно отходя от Себастьяна и Логана, приближаясь к свободе. Выход к ряду пряностей теперь был в нескольких ярдах, легкое спасение. Двигаясь вперед, он удерживал женщину перед собой, не позволяя Себастьяну делать необдуманных движений.

Логан тихо ругнулся.

— Мы не можем подобраться к нему, пока этот ублюдок использует ее как щит.

— Хорошо подумай, трус, — Себастьян прорычал по-арабски, не давая ассасину осуществить задуманное, когда тот приблизился. Он не хотел, чтобы пострадал невинный свидетель, но и отступать не собирался.

— Что бы ты ни делал, ты покойник. Отпусти женщину, и мой меч будет быстр. Сделаешь ей больно, и я обещаю, твоя смерть будет долгой и мучительной. Выбор за тобой.

— Я оставлю выбор на волю Аллаха, — ответил ассасин, голос у него был низкий и дребезжащий, когда он преодолел последние несколько шагов, отделявшие его от куполовидного коридора переулка.

— Пожалуйста, — молодая женщина обратилась к Себастьяну на его родном языке. Это единственное слово подтолкнуло его посмотреть ей в глаза, хотя он понимал, что это может быть ошибкой, и он рискует, отводя взгляд от своей добычи. — Не дайте ему убить меня. Пожалуйста, помогите мне…

Она с шипением втянула воздух, когда кинжал двинулся ниже, скользнул по ее горлу и безжалостно прижался под грудь. Ассасин, пятясь вместе с ней, двинулся дальше, под тень крытой улицы. Себастьян, как ни старался, не мог отвести взгляд от женщины. Она потрясала: оливково-смуглая красота под шапкой блестящих угольно-черных волос, скрытых под благопристойной вуалью, как подобало скрывать головы всем почтенным сирийским женщинам. Сквозь шелк, закрывающий ее щеки, он не мог увидеть ее нос или рот, но их очертания были изящными, невероятно женственными.

И эти глаза… Себастьян еще никогда не видел таких. Ярких. Ослепительных. Они завораживали его, и на мгновение он потерял из виду все, что происходило вокруг.

Ассасин воспользовался внезапно появившейся возможностью. Он ослабил хватку и с силой оттолкнул женщину. Она вскрикнула от резкого падения. Поддавшись рефлексам, Себастьян ринулся вперед, поймав ее прежде, чем она успела упасть на булыжники. Когда он поднял глаза меньше чем через секунду, ассасин уже успел пробежать половину улицы.

— Присмотри за ней, — приказал Себастьян Логану, обойдя дрожащую женщину и возобновляя решительную погоню за своей добычей.

На этот раз хитрый ассасин был не так быстр. Гнев и нетерпение придали Себастьяну дьявольскую скорость, благодаря чему он догнал мужчину, как только они добежали до конца улицы. Когда расстояние между ними сократилось до вытянутой руки, он протянул руку и схватил ассасина за тунику, резко швыряя его на пыльную улицу. Он не медлил ни секунды, выполняя свою предыдущую угрозу: быстрым движением меча он нанес смертельный удар. Араб с широко раскрытыми от удивления глазами схватился за лезвие, которое торчало из его груди, дернулся в конвульсиях и полностью обмяк.

Логан все еще пытался помочь женщине встать, когда Себастьян вытер меч, вложил его в ножны и вернулся на другой конец улицы.

— Ты достал его, — шотландец больше утверждал, чем спрашивал, словно прочитав этот факт в глазах Себастьяна. — Это он был тем ублюдком, который едва не убил короля две недели назад?

Себастьян задумчиво покачал головой, вспоминая события той ночи. Фидаи, пробравшийся в лагерь англичан, чтобы убить короля, был более худощавым, юным. Совсем мальчишка, если судить по крику, который он издал, когда Себастьян схватил его. Мертвый мужчина, лежащий в ряду пряностей, был старше, его тело было худощавым, но крепким, его голос полностью сформирован. Это не мог быть один и тот же человек, Себастьян был в этом уверен.

— Что с ней? — спросил он, бросая взгляд на молодую сарацинку. — Она ранена?

— Она вывихнула лодыжку при падении, — ответил Логан, поддерживая ее своими сильными руками. — Я не думаю, что она сможет идти.

Словно желая подтвердить это, она попробовала сделать шаг и едва не упала, резко втянув воздух и сморщившись от боли.

— Позаботься о мусоре, который я оставил в ряду пряностей. Возможно, кто-то видел его раньше и сможет рассказать нам, — приказал Себастьян другу. — Я присмотрю за ней.

Пока тяжелые шаги Логана грохотали по улице, Себастьян присел перед женщиной, чтобы осмотреть ее травму. Приподняв край ее шальвар, свободных штанов, которые под своими длинными туниками носили арабские женщины, он начал осматривать тонкие кости ее щиколотки. Она вздрогнула от его прикосновения, резко отдернувшись; без сомнения, невинная девушка, не привыкшая к тому, чтобы мужчина обращался с ней подобным образом. Он поднял голову и вновь поразился совершенной красоте, которая смотрела на него.

— Как тебя зовут?

— Захира, — тихо ответила она. Необычное имя для необычной женщины.

— Я не причиню тебе вреда, Захира. Тебе не нужно бояться.

Она еле заметно кивнула, и Себастьян вернулся к осмотру ее раненой ноги. Ее кожа была с легким бронзовым отливом, гладкой и теплой на ощупь, пока он аккуратно искал признаки перелома или отека. Но он чувствовал только бархатную мягкость ее голой кожи и изящную форму ноги. Удерживая в ладони маленькую ступню, обутую в сандалию, он стал вращать ее ногу в суставе. Нажим был несильным, но она закричала.

— Перелома нет, — сказал он, — но если боль настолько сильная, то, возможно, это ушиб или вывих. — Он отпустил ее лодыжку и встал. — Вы живете неподалеку, Захира?

Она слабо покачала головой, глядя на него из-под тяжелых черных ресниц.

— Я… приехала всего на один день.

— Здесь, в Ашкелоне, есть кто-то, кто может присмотреть за вами? Может быть, друг? Родственник?

Снова робкое отрицание.

— Никого, милорд.

Себастьян вздохнул, рассматривая свои варианты. Не было никого, кто мог бы позаботиться о ней, не было места, куда он мог бы привести ее и где ее близкие могли бы ей помочь. И ему не хотелось оставлять ее на улице, поскольку несчастье, случившееся с ней, частично произошло по его вине. Но благополучие раненой юной девушки было последним, за что он хотел нести ответственность, какой бы милой она ни была.

Словно чувствуя его нежелание помогать ей и дальше, молодая женщина опустила взгляд.

— Смиренно благодарю за вашу доброту, милорд. Да пребудут с вами мир и благополучие. — Она сделала маленький шаг в сторону, двигаясь осторожно и кусая нижнюю губу, когда слегка наступала на левую ногу. Ее сдавленный крик оказался большим, чем способно было вынести рыцарство Себастьяна.

— Мощи Господни, — прорычал он, подаваясь вперед и подхватывая ее на руки. — Вы возвращаетесь во дворец вместе со мной.

Глава вторая


Захира прильнула к черноволосому крестоносцу, когда он поднял ее на руки и стал быстро передвигаться по улицам оживленного базара, направляясь к роскошному дворцу в сердце города. Думая обо всем, что только что произошло, она дрожала, с трудом переводя дыхание, чтобы заставить сердце биться не так быстро. Нападение на дворцовую стражу. Последовавшая за этим погоня на базаре и крестоносцы, загнавшие в угол явного безумца в переулке возле пекарни. Пленение Захиры и последующее спасение. Теперь это: ее появление в штабе франкских захватчиков — в сопровождении через тяжелые охраняемые ворота с одним из них.

Все произошло в точности так, как планировалось.

Возможно, не все, поправилась она, тут же почувствовав угрызения совести. Смерть Джафара в планы не входила, но ее сообщник фидаи был слишком самонадеянным, действуя безрассудно, несмотря на опыт. Месяц назад Захира тоже повела себя безрассудно, когда ей представилась возможность убить знаменитого короля Англии и у нее это не получилось. Она заплатила за свою ошибку, но такое больше не повторится. Подобно змее, притаившейся в олеандре, она будет лежать, ожидая возможности нанести удар. И в этот раз Ричард Львиное Сердце не увидит ее приближения, пока не почувствует ее смертельного укуса.

Захира уткнулась лицом, скрытым вуалью, в крепкое плечо крестоносца, пряча глаза от группы слуг-сарацин, которые смотрели, как ее несут к выложенной мозаикой дворцовой лестнице.

— Принесите кувшин с холодной водой и несколько отрезов сухой ткани, — приказал франкский капитан одному из глазевших на них арабов, заговорив на их родном арабском языке. Его глубокий голос отразился в ухе Захиры, которым она прижималась к его груди. — И передайте Абдулу, мне нужно, чтобы он приготовил одну из его настоек — что-то болеутоляющее.

— Как прикажете, милорд.

В то время как слуги бежали в противоположном направлении, крестоносец понес Захиру по длинному коридору, который вел в просторные покои. Роскошные и уютные диваны были встроены в альковы, спрятанные в высоких стенах, украшенных фресками. От самого входа широкий пол переходил в пологие ступени, спускавшиеся к огромному ковру, великолепный ало-золотой узор которого захлестывал прямоугольную комнату от стены до стены. В конце зала резные мраморные столбы подпирали балкончик для музыкантов, под которым располагались возвышение и мягкие сидения, подготовленные для султана, если бы он все еще был здесь. В воздухе витал аромат сандала и мирры, напоминавший о духах гарема, которые впитались в гобелены и подушки, хотя сами апартаменты пустовали уже долгие месяцы.

Закрытый для посторонних долгое время, за которое сменилось много поколений, теперь дворец для гарема стоял пустой, заброшенный с тех пор, когда войска Саладина разрушили Ашкелон. Попытка не дать франкам захватить еще одну приморскую крепость провалилась, король Ричард разбил здесь лагерь, несмотря на разрушения, и заново отстраивал уничтоженные стены, захватывая город для штаба своей армии. Рыцарь, несший Захиру, казался таким же бесстрашным, как и его торжествующий король, он шагал по когда-то закрытой для посторонних комнате гарема, словно все здесь принадлежало ему.

Он усадил ее на плюшевый диван султана, но его руки продолжали удерживать ее за талию, даже не думая отпускать. Обеспокоенная продолжительностью его прикосновений, Захира напряглась и вопросительно посмотрела в его серо-зеленые глаза. Он ничего не ответил; одна его большая рука удерживала ее на месте, а другая успешно изучала ее плоский живот и бока. Она не успела даже ахнуть от возмущения, как он начал исследовать поочередно длину ее ног, его сильные пальцы скользили от верхней части ее бедер к подвернутым краям ее штанов, заканчивающихся на лодыжках.

— Необходимая предосторожность, — пояснил он с запозданием, даже не пытаясь извиниться за свое грубое обращение с ней. Он отпустил ее и, слегка вздрогнув от напряжения, выпрямился во весь рост. Казалось, он испытывал некоторую боль, когда смотрел на нее из-под тяжелых черных бровей. — Ашкелон полон скрытых опасностей, миледи. Надеюсь, вы меня понимаете.

— Конечно, — прошептала Захира. Она едва выдерживала его прямой взгляд, с досадой чувствуя, как под чадрой ее щеки заливает румянец. И продолжала скрывать свою тревожную реакцию на варварские прикосновения — под маской приемлемой, хоть и фальшивой, смиренной покорности. — Во время войны вы не можете быть слишком беспечным. Я понимаю вас, милорд.

Безусловно, она отлично его понимала. Она ожидала этого от невоспитанного франка, и, в соответствии с ее планом, в этот день у нее не было оружия. Вместо него она заранее договорилась с другим фидаи, чтобы тот под покровом ночи доставил ей во дворец кинжал. Ее появление тем вечером на условленном месте встречи также послужит сигналом, что ее миссия началась и она находится в штабе неверных. За оставшееся до вечера время Захира должна была собрать всю возможную информацию и разработать оптимальный план атаки, ожидая, когда король прибудет на следующее утро.

Она перевела взгляд от крестоносца к арочному входу комнаты, где подошедший слуга замер в ожидании. В его поднятых руках балансировал поднос со всеми запрошенными вещами: таз с водой, рулоны льняных бинтов и чашка дымящегося чая.

— Входи, Абдул, — сказал франкский капитан на безупречном арабском. — Осмотри лодыжку этой женщины. Кажется, она вывихнула ее.

— Слушаюсь, господин.

— И, полагаю, когда закончишь с ней, тебе придется осмотреть и меня, — добавил рыцарь, отходя в сторону, когда Абдул пересек комнату с подносом всего необходимого. — Этим утром на базаре мне пришлось решить одну проблему. Уверен, что твои швы снова разошлись.

Говоря это, он вытащил край туники из-под перевязи, после чего через голову снял просторную рубашку, оголяя свой торс без капли скромности. Захира не могла отвести взгляд. Количество раз, когда она видела обнаженную мужскую грудь, можно было пересчитать по пальцам одной руки, но худощавые атлетически сложенные тела арабов на тренировках в Масиафе не шли ни в какое сравнение с чистой мощью этого англичанина.

Широкоплечий и крупный, он был подобен стене из мускулов и тяжелых костей. Сильные мышцы вздымались и опадали под смуглой кожей, сожженной жестоким сирийским солнцем, при каждом его движении. Его бронзовая кожа была покрыта черными курчавыми волосами, которые спускались по груди и исчезали под повязкой, перехватывавшей его стройную талию. Она была неприлична, эта откровенная сексуальность его мощного тела, и от одного его вида Захира чувствовала, как пылают ее глаза.

Наверное, она разглядывала бы его целую вечность, если бы крестоносец не повернулся, когда один из его солдат вошел в комнату и обратился к нему. Это был тот, кто помогал ему на базаре, крупный рыцарь, чья своеобразная манера разговора превратила понятный для Захиры диалект франкского языка в трудно разбираемый.

— Эта ассасинская гадюка с сегодняшнего утра валяется на телеге с отбросами, гнить бы ему в аду.

Губы крестоносца изогнулись в легкой усмешке, но Захира видела, что он поглощен обдумыванием серьезных дел.

— Удалось установить его личность?

Солдат отрицательно покачал головой.

— Я опросил на базаре нескольких человек, вдруг они видели его раньше, но это ничего не дало.

— Не могу сказать, что я удивлен.

— На ваш взгляд, зачем ему убивать охранника? Думаете, это была попытка пробраться во дворец?

— У него не было ни единого шанса, он действовал слишком нагло средь бела дня, — спокойно предположил крестоносец. — К тому же он даже не сделал попытки пробраться. Более того, то, как он ждал в толпе, показывает, что он был больше заинтересован в привлечении нашего внимания. Дразнил нас.

— Айе, — согласился солдат, — будто он хотел, чтобы его поймали.

Его капитан проворчал в задумчивости:

— Или же он хотел привести нас к какой-то ловушке.

В другом конце комнаты у Захиры перехватило дыхание.

Как близко темноволосый крестоносец подобрался к правде! Она поглядывала на него из-под вуали, незаметно изучая его лицо и пытаясь понять, строилось ли его заявление на реальных подозрениях или это была просто догадка. Его жесткие черты лица ничего ей не сказали.

— Если его целью была ловушка, — уточнил другой рыцарь, — в чем ее конечная цель сейчас, когда тот ублюдок мертв?

Капитан вздохнул и покачал своей темноволосой головой.

— Не знаю, но собираюсь выяснить.

После этого он посмотрел на Захиру, словно почувствовав ее интерес к их беседе. Она тут же отвела взгляд, притворившись, будто напряжена из-за того, что Абдул снял с нее сандалию и опустил ее ногу в таз с холодной водой. Она заговорила со слугой по-арабски, прося его быть аккуратнее и надеясь, что ее внезапная сосредоточенность на своей ране убедит крестоносцев в том, что она недостаточно хорошо понимает их язык, чтобы доставить серьезные неприятности. Уловка, судя по всему, сработала.

Другой солдат, с серьезными глазами, обратился к капитану, понизив голос:

— Если раньше король сомневался в возможности угрозы нападения ассасинов, то теперь не сможет.

Крестоносец слабо кивнул.

— Похоже, возвращение Ричарда в Ашкелон позднее, чем задумывалось, оказалось весьма кстати.

Захира невольно подняла голову.

Король задерживался — как это возможно? Согласно ее разведке, франкский лидер должен был вернуться из Дарума следующим утром. Как она могла пропустить такую важную информацию?

Двое мужчин продолжали обсуждать, как воспользуются отсутствием короля следующие несколько недель, чтобы очистить город от остальных последователей Старца, но Захира не слушала их разговор. Ее разум работал над тем, чтобы придумать новую стратегию, от страха ее желудок завязался в узел. Задержка короля теперь означала полный провал, ее план проникнуть в штаб крестоносцев основывался на его немедленном возвращении. Можно было предположить, что благодаря выдуманной ране она сможет пробыть во вражеском лагере день или два, но надеяться задержаться здесь на две недели было более чем странно. Угроза быть схваченной прежде, чем она выполнила бы свою миссию, была слишком большой.

Теперь ей оставалось только одно: отказаться от этого плана и начать действовать иными способами.

Захира была настолько сбита с толку сообщением об этой непредвиденной ужасной проблеме, что не обратила внимания, когда Абдула закончил отмачивать и бинтовать ее лодыжку. Теперь он поднялся, предлагая ей чашку ароматного чая.

— Выпей это для облегчения боли, — тихо посоветовал он.

Она приняла это молча, смутно различая сильный мускусный запах опиума, которым пах травяной отвар. Приподняв край вуали и поднеся чашку ко рту, она автоматически мило улыбнулась слуге, думая, что не позволит даже капле опиума попасть к ней в рот. Ее лодыжка не причиняла ей боли, но даже если бы ее разломало на две части, она бы предпочла терпеть, чем дать наркотику притупить ее чувства. Ее разум должен быть чистым, особенно в связи с этой новой заминкой в таком простом плане.

Ей нужно было выбираться отсюда, и поскорее — прежде чем крестоносцы поймут, что ловушка ассасина связана с ней, а она была уверена, что это вопрос времени. Пока же Абдул оставил ее, чтобы осмотреть рану англичанина, и Захира заставила себя обдумывать дальнейшие стратагемы[1], отказывая себе в куда более желанных мыслях о немедленном побеге. Она не могла уйти сейчас, не вызвав подозрений, как бы сильно этого ни хотелось. Ей просто придется подождать, возможно, до утра, когда солдаты вернутся к своим тренировкам и работе на городских стенах, дав ей возможность ускользнуть незамеченной.

Да, убеждала она себя, на данный момент терпение было ее единственным оружием.

Снова чувствуя уверенность, Захира наблюдала из-под края чашки, как Абдул начал разматывать повязку на талии капитана. Отрезы белого льна по мере разматывания становились все более влажными и пропитанными кровью, свидетельствуя о тяжести его ранения, пока последний отрез ткани не упал на пол и на боку не показался длинный некрасивый разрез.

Должно быть, она ахнула, поскольку, когда она наконец подняла взгляд, крестоносец смотрел на нее.

— Все не так плохо, как может показаться, — сказал он ей с быстрой широкой улыбкой. — По правде сказать, могло быть и хуже, но Абдул признанный мастер по работе с иглой и нитью.

Слуга в ответ коротко фыркнул, очищая и осматривая рану.

— Господин, хвала Аллаху, что ассасин, который атаковал вас несколько недель назад, не всадил свой кинжал немного выше. Тогда бы всем не оставалось ничего, кроме как смотреть, как вы оказываетесь во власти смерти.

Но у Захиры перехватило дыхание не от жуткого вида разошедшейся и кровоточащей раны, а от того, что она внезапно поняла, кем был черноволосый крестоносец — мужчиной, который помешал ей убить короля и едва не поймал ее той ночью во вражеском лагере. Мужчина, которого, как ей казалось, она убила, сейчас стоял перед ней подобно воину, похоже, бессмертной породы, носившему свою рану, как медаль. Его тело было изувеченным, но непобедимым и слишком реальным для ее душевного спокойствия.

Аллах, смилуйся.

Это был он.

— Что ж, Себастьян, друг мой, — смеясь, сказал другой солдат. — Умелый он или нет, а я не желаю еще раз смотреть, как Абдул зашивает тебя, словно рождественского гуся. Я пойду скажу ребятам взять тушу нашего убитого ассасина и сжечь вместе с остальным мусором…

— Нет, — перебил его капитан. Его глубокий голос источал ледяное спокойствие, несмотря на то что игла Абдула проткнула его поврежденную кожу и стянула ее. — Я хочу, чтобы этого ублюдка отправили туда, откуда он пришел. Привяжите его труп к ослу и оставьте эту тварь у подножия горы, рядом с логовом Старца.

При этих словах его губы плотно сжались и побелели, его большие кулаки стиснулись от боли, которую он, должно быть, терпел без глотка опьяняющего настоя.

— Я хочу, чтобы мое послание лидеру ассасинов было предельно ясным: каждого фидаи, которого он отправит, я доставлю обратно в виде трупа. Клянусь, я уничтожу их всех до последнего.

Захира ни на секунду не усомнилась в правдивости этой хладнокровной клятвы. Она сглотнула комок в горле, отставив чашку с остывшим чаем, прежде чем она выпала из ее дрожащих пальцев. Ее желание отказаться от текущей миссии из благоразумного решения внезапно превратилось в отчаянную мольбу.

Глава третья


Лунный свет лился сквозь плетеные решетки на стене, которые закрывали ряд окон под потолком в комнате гарема, бледно-серебристые лучи разбивались о крыши дворца с его множеством башен и рассыпались по стенам и полу тысячами бриллиантовых осколков. Ожидание полуночи стало сводящим с ума испытанием воли для Захиры, но в конце концов назначенное время настало.

Пока франкские рыцари развлекались перед отбоем, Захира выскользнула из отведенных ей покоев и бесшумно двинулась по дворцовому коридору, направляясь к саду во внутреннем дворе. Фидаи, которого она должна была встретить там с ее оружием, уже должен быть на месте.

Пусть он окажется там, во имя Аллаха.

Поначалу Захира думала, что будет лучше, если она до утра останется во дворце, а потом сбежит, но теперь, шагая по лабиринту темных коридоров, она боролась с сильнейшим желанием убежать из дворца сейчас же. Она говорила себе, что ее тревога никак не связана с грубым солдатом, который принес ее сюда, мужчиной, которого она едва не убила — более того, должна была убить — несколько недель назад. Если она убежит сейчас, то сделает так потому, что заинтересована в успехе своей миссии, а не из-за угроз самонадеянного англичанина.

Но, к ее ужасу, ее мысли занимала не угроза, а мужчина сам по себе: это удивительное беспощадное лицо, эти жесткие серо-зеленые глаза. Воспоминание о его теле, теле истинного воина, впечаталось в ее память, словно клеймо, и даже сейчас, спустя несколько часов после его ухода, у нее были странные ощущения в животе, непривычный трепет, который охватывал ее с каждой мыслью о нем.

Несомненно, отвращение, решительно заключила она, поворачивая за угол и прокрадываясь вдоль открытой галереи с колоннами. Это должно быть пробирающее до костей омерзение — то чувство, что возникало, когда она думала о нем, потому что все иные чувства для любого, кто ненавидел франков — расу варваров, которую ее учили презирать, — наихудший позор. Которому она с готовностью предпочтет смерть.

Все ее мысли занимала эта жуткая перспектива, и Захира поторопилась пересечь колоннаду. Она не видела тусклого мерцания свечи, освещавшей одну из дворцовых спален, пока не оказалась совсем рядом. Кто-то еще не спал. Дрожа из-за едва не совершенной ошибки, Захира замерла. Чтобы попасть в сад, ей нужно пройти мимо этих покоев.

Из комнаты послышалось мягкое царапание стула о плитку, за которым последовали глухой стук сапог, размеренные шаги, расстояние между которыми говорило о том, что хозяин комнаты был очень высоким и крупным. Захира подкралась к приоткрытой двери, боясь вздохнуть, прижалась спиной к стене и осторожно вытянула шею, чтобы заглянуть внутрь. Ей не нужно было видеть черноволосого крестоносца, чтобы понять, что это был он… Себастьян, как его назвал его друг. Каждая жилка в ее теле напряглась от осознания, резкого и безотчетного узнавания, которое подтвердилось, как только она рассмотрела его широкие плечи, его закрытую туникой спину, по счастью, повернутую к двери.

Он казался погруженным в раздумья, его локоть и предплечье опирались о стену, а черноволосая голова склонилась над документом, который он держал в правой руке. На столе, за которым он сидел, стояла чернильница и лежало наполовину написанное письмо, доказывающее, что этот грубый солдат был человеком образованным. Увиденное удивило ее, она привыкла считать, что франки — неотесанная масса, грубые варвары, созданные для войны, с моралью и мышлением самых обычных животных на поле.

Разве не это всегда говорил ее отец, Рашид ад-Дин Синан? Разве не это она выучила со времен, когда только научилась говорить, — урок, который она слишком часто получала по окончании наказания промасленным кнутом.

Захира заблокировала ад мрачных воспоминаний прежде, чем они смогли захватить ее. Она выучила эти уроки много лет назад, она не должна сейчас сосредоточиваться на них. Сейчас пришла пора доверять своему учению, своему воспитанию.

Она сосредоточилась лишь на преграде, отделявшей ее от свободы, наблюдая, как англичанин вдыхает и выдыхает, и выжидая удобный момент ускользнуть незамеченной. Он, наверное, почувствовал ее пристальное внимание к его спине, потому что внезапно поднял голову и обернулся через плечо.

Она не стала медлить. Прежде чем у него появился шанс увидеть ее, она в одно мгновение проскользнула мимо приоткрытой двери и бесшумно перебежала оставшиеся метры коридора к арочному выходу в сад.

Оказавшись снаружи, она направилась прямо к южной стене, где росли розы, где тяжелые кроваво-красные цветы на зеленых плетях возвышались над высокой наружной оградой. Захира торопилась к назначенному месту встречи и здесь опустилась на колени в мягкую траву.

— Халим, — прошептала она, — ты здесь?

Ответом ей была тишина с другой стороны стены.

Она подождала минуту, молясь, чтобы услышать ответ, и испустила слабый вздох. Он уже был здесь и ушел? — в отчаянии думала она. Думать приходилось быстро. Она присела и поползла под густой розовый куст, прижимаясь к его корням, уклоняясь от шипов лишь настолько, чтобы не приходилось жертвовать скоростью. Ее пальцы искали опору, и чем глубже она пробиралась, тем сильнее ее вуаль рвалась о шипастые ветви. Наконец она нашла то, что искала: у основания стены был расшатан камень, вынутый ими из раствора неделей ранее. Легко доступная снаружи, изнутри небольшая лазейка была хорошо спрятана вьющимися розами.

Двумя руками, чтобы достать камень, Захира вцепилась в старый кирпич и вытащила его из стены. Поток прохладного ночного воздуха просочился сквозь прореху вместе со скрипучим шепотом Халима.

— Ты опоздала.

— На несколько минут, — признала она. — Не все спали. Мне пришлось быть осторожной.

С противоположной стороны стены послышалось ворчание Халима.

— Джафар мертв, ты знаешь это. Я видел, как в центре базара франкские свиньи убивали его как собаку.

— Я знаю, — прошептала Захира, услышав непривычную нотку боли в голосе Халима.

Он и Джафар были братьями — двумя лучшими, наиболее надежными агентами Синана, хотя при необходимости она могла перехитрить их обоих на тренировках в Масиафе. То, что вместо любого из них для этой миссии была выбрана именно она, не вызвало к ней теплых чувств ни у одного из мужчин братства фидаи, но никто не посмел бы оспорить желания Синана. И все же она чувствовала презрение в молчании Халима и знала, что то, о чем она собиралась сейчас рассказать, доставит ему огромное удовольствие.

— Халим, на пути моего плана появилось препятствие. Английский король задерживается: он не вернется в Ашкелон этим утром, как я рассчитывала, его не будет, по крайней мере, в течение следующих двух недель. Я считаю, что мудрее всего будет отказаться от этой миссии…

— Отказаться? — Халим проглотил резкое ругательство. — Истинный фидаи не подумал бы о подобном.

Захира решила проигнорировать сказанную колкость.

— Мне нужно немедленно выбираться отсюда, Халим. Капитан уже начал подозревать, что погоня на базаре могла оказаться ловушкой. Очень скоро он начнет интересоваться, какова моя роль в этой головоломке.

— Значит, ты должна принять такие меры, которые снимут с тебя подозрения, — многозначительно подчеркнул Халим. — Насколько я заметил, он молодой и энергичный мужчина; сомневаюсь, что он отвергнет тебя. Вряд ли потребуется много усилий, чтобы отвлечь его от твоей настоящей цели, даже для девчонки с такими ограниченными возможностями, как у тебя.

Захира почувствовала, как запылало ее лицо из-за его оскорбительных намеков. Как смел он советовать соблазнение, когда он — конечно, как и все в Масиафе, — знал, что она все еще девственна и, согласно прямому приказу отца, не обучалась искусству соблазнения? И, кроме того, предположить, что она может стать добровольной шлюхой для франкского капитана!

— Эта миссия закончится сегодня, — твердо сказала она. — Я покину это место, здесь и сейчас, даже если мне придется перелезть через эту стену. И ты поможешь мне, Халим.

Раздавшееся в ответ хихиканье фидаи не предвещало для нее ничего хорошего.

— Джафар отдал свою жизнь ни за что, и сейчас ты думаешь, будто я буду рисковать своей собственной, чтобы помочь тебе, как пугливому зайцу, сбежать от выполнения твоей миссии, и все потому, что ты допустила глупейшую ошибку в расчетах?

Она сдержалась, хоть обвинение и жгло.

— Джафар погиб по собственной неосторожности. Я в первый раз ошиблась, признаю, но я не буду ждать здесь, совершая еще одну ошибку.

— Будет гораздо рискованнее, если ты откажешься от плана сейчас, — парировал фидаи. — В конце концов, тебя видел этот мужчина, и даже если ты этого не понимаешь, Захира, ты женщина, которую не скоро забудешь. Ты потеряла преимущество анонимности. Теперь, когда ты внутри лагеря франков, будет лучше, если ты останешься.

— Халим! — сказала она, все еще не веря. — Я приняла решение. Мне не нужно твое разрешение, чтобы…

Позади нее раздался стук сапог, который эхом отражался внутри колоннады, ведущей к садам, и эта заминка пресекла спор. Кто-то приближался со стороны дворца. Она нервно обернулась через плечо, но никого не увидела. Никаких признаков движения, не было даже тусклого мерцания свечи читающего капитана, очевидно, пламя погасили незадолго до того, как она здесь оказалась. Будь проклят Халим за то, что заставил ее спорить вместо того, чтобы использовать время для обретения свободы!

— Я слишком долго мешкала, — настойчиво зашептала она. — Кто-то идет. Я должна идти!

— Быстро. Возьми кинжал.

Сквозь дыру в садовой стене Халим протолкнул обернутый в шелк предмет. Захира схватила его быстрым движением пальцев, пряча тонкое вложенное в ножны лезвие за поясом своих шальвар. Она не думала о том, что ответить Халиму; так или иначе, секунду спустя он уже исчез, без сомнения, отдаляясь от дворцовой стены с бесшумной кошачьей грацией.

Не теряя ни секунды, Захира вернула камень на его место и вскочила на ноги. Она едва успела стряхнуть сухие листья и грязь, которые прилипли к ее рукам и одежде, когда глубокий голос заставил ее подпрыгнуть на месте от испуга.

— Уже довольно поздно для прогулок в саду.

— Да, конечно, — сказала она, оборачиваясь, чтобы увидеть крупную залитую лунным светом фигуру франкского капитана. Себастьян, подсказала ее память, иностранное имя вертелось на кончике языка. — Приношу свои извинения, если помешала вашему отдыху, милорд. Мне довольно трудно заснуть в незнакомом месте… и особенно после всего случившегося сегодня.

— Конечно, — легко согласился он, но его черные брови хмурились, его пристальный взгляд был сосредоточен, больше уделяя внимания зарослям роз, чем ей. — Кажется, я слышал здесь голоса. Вы с кем-то разговаривали?

— Только с самой собой, — сказала она, чувство страха заставило ее нервно рассмеяться, когда рыцарь приблизился к ней. — Я иногда так делаю, когда меня одолевают тревожные мысли.

— Вот как?

Он подошел к ней вплотную, и Захира нахмурилась, обеспокоенная его внезапной близостью.

— Милорд?

Он ответил ей рассеянной улыбкой.

— Тебя одолевают тревожные мысли?

— Д-да, — прошептала она. — То есть… Нет.

Ее ответ был поспешным. Возможно, слишком поспешным, поскольку он посмотрел на нее сверху вниз, всмотрелся в ее глаза над вуалью. Аллах спаси ее, но в таком прямом взгляде было что-то опасно влекущее, было нечто, что захватило ее, как настоящие путы, и потянуло к нему. Он стоял настолько близко, что она не могла не смотреть, не могла отвести глаз от его сурового симметричного лица: широкие брови и четко очерченные скулы, неумолимый подбородок и челюсти, резкая линия его носа… невероятный чувственный изгиб его рта.

В лунном свете грива его темных волос непокорными волнами спадала на плечи. Этот английский солдат был самым захватывающим видением в жизни Захиры.

Он тоже ее рассматривает, с удивлением поняла она. Она видела интерес в его глазах, видела искры мужского любопытства, которые вспыхивали в светлой глубине, когда он изучал ее скрытое вуалью лицо, пока не встретился с ее взглядом. В его глазах сквозила власть, подчиняющая уверенность, но это беспокоило ее гораздо меньше, чем могло бы. Должно быть, он догадался, какое впечатление на нее производит, поскольку улыбнулся, слегка приподняв уголки губ. В темноте его голос звучал раскатом грома.

— Какие тайны ты скрываешь под этой вуалью, Захира?

Вопрос шокировал ее, но не больше, чем неожиданное ощущение его прикосновений. Он медленно протянул руку, чтобы прикоснуться к ее лицу. Хотя он едва дотронулся до нее, едва коснулся кончиками пальцев ее щеки, Захира почувствовала возбуждение. Она закрыла глаза и на одно безумное мгновение задумалась о совете Халима.

Соблазнение.

Она ничего не знала об этом, но женщина в ней, желавшая этого человека, знала все. Он касался только ее лица, но Захира ощущала ласку каждым нервом, каждой клеточкой своего тела. Огрубевшей подушечкой большого пальца провел по ее губам, грубой кожей цепляя тонкий шелк вуали, и судорожно вдохнул теплый выдох, сорвавшийся с ее губ.

Его затуманенный взгляд не отрывался от ее рта, он потянулся, чтобы убрать ее вуаль…

— Нет, — ахнула Захира, обретя на миг опору сознания в охватившем ее смятении чувств.

Что на нее нашло? Она была дочерью Рашида ад-Дин Синана! Неужели у нее совсем нет гордости, что она позволяет этому дерзкому язычнику лапать ее, как обычную шлюху? Ее должно трясти от отвращения при одном упоминании о нем. Какое безумие овладело ею, заставив вместо этого чувствовать себя настолько живой?

В ужасе от нахлынувших на нее чувств — от того, что именно она могла позволить этому мужчине, если бы помедлила еще мгновение, — Захира отпрянула от его прикосновений, как от ожога. Она отступила от него на шаг, затем сделала еще один.

Слава Аллаху в великой милости его, он не стал приближаться к ней. И не проронил ни слова, когда она поднесла дрожащую руку к губам и промчалась мимо него, и мысли ее неслись с той же скоростью, с какой ноги уносили Захиру в безопасность ее дворцовых покоев.

Себастьян глядел ей вслед, с насмешливым удовольствием наблюдая, как она поспешно сбегает из сада. Ее поврежденная лодыжка, казалось, не мешала ей двигаться легко и свободно, когда она убегала от него, словно от дьявола. Конечно, ей пришлось, решил он, его глубокий вздох выдал напряжение, скопившееся в паху.

Святые мощи, но когда она смотрела на него при лунном свете, ее большие выразительные глаза околдовывали оглушительным отсутствием коварства, он не мог удержаться и не коснуться ее. Если бы она не отшатнулась так внезапно, он, несомненно, постарался бы получить намного больше.

Себастьяна беспокоило то, что она вызывает в нем такой интерес. Интерес, который не позволял ему этой ночью заснуть, не давал покоя, несмотря на то что сам же мешал ему спать по ночам. Он думал о ней с той самой секунды, когда впервые увидел ее на базаре, красавицу, подобной которой еще не встречал.

Захира скрывала тайны, которые не шли ни в какое сравнение с ее красотой, в этом он не сомневался. Но как бы Себастьян ни желал удовлетворить свое любопытство, он знал, что не может позволить себе отвлечься в те дни, когда жизнь короля висит на волоске. И если раньше он сомневался, то эта встреча в саду стала достаточным доказательством: его прекрасная пустынная роза должна была вернуться туда, откуда пришла.

Определенно, чем быстрее он передаст письмо, тем лучше.

Глава четвертая


Уставшая после практически бессонной ночи, к рассвету Захира так и не смогла уснуть. Находясь в безопасности своей комнаты, она прислушивалась, как рыцари ходят по дворцу; металлический лязг оружия и бряцанье шпор по выложенному плиткой коридору говорили ей, что группа солдат направлялась на службу. Ей оставалось только молиться, чтобы их грубый капитан отправился вместе с ними, и она будет счастлива, если они больше никогда не увидятся.

Убедив себя, что презрение обосновано, Захира пересекла комнату, чтобы продумать первый шаг к побегу. Она протянула руку к задвижке на высокой двери ее комнаты — и в ту же секунду с другой стороны раздался негромкий стук. Она отскочила, правая рука инстинктивно потянулась к кинжалу, спрятанному на животе под бесформенной длинной туникой и подвязанному к поясу ее панталон.

— Кто там? — спросила она, готовясь достать оружие и использовать его, если хоть на одно мгновение неотесанный крестоносец решит, что она будет настолько глупа, что снова позволит приблизиться к ней.

— Это Абдул, госпожа. Я здесь, чтобы предложить вам легкий завтрак.

Захира разочарованно выдохнула. Следующим после язычника, известного как Себастьян, она меньше всего хотела видеть его благонамеренного слугу, задерживающего ее своей заботой. Она решила, что возьмет то, что он принес ей, и быстро избавится от него. Дернув задвижку, она открыла дверь и встретила его улыбку приветственным кивком.

— Спасибо, Абдул, — сказала она и нахмурилась, когда увидела, что в его руках ничего нет.

— Мой господин предлагает вам присоединиться к его утренней трапезе, госпожа. Следуйте за мной, я покажу дорогу.

Она этого не сделает! Если она разделит пищу с неверующим, это осквернит ее мусульманскую праведность; уж лучше она будет умирать с голоду, в особенности после их встречи прошлой ночью. Проигнорировав предложенную слугой руку, Захира осталась стоять на месте, сама непокорность от покрытой вуалью головы до пальцев ног в открытых сандалиях.

— Я покорнейше благодарю за приглашение, Абдул, но вы можете передать своему господину, что я вежливо отказалась. Его предложение… — она прикусила язык, поборов желание назвать его слишком бесцеремонным. — Его предложение очень радушно, но, к сожалению, у меня нет аппетита, чтобы завтракать с ним. Передайте ему, что я бы хотела провести утро в молитвах.

Абдул прищурился, после чего склонил голову и неловко прочистил горло.

— Он приказал мне ждать, пока вы не будете готовы, госпожа.

— Вот как. — Дерзость этого человека с трудом поддавалась осмыслению. И из-за преданного слуги, стоящего рядом с ней, намеренного выполнить приказы своего христианского господина и ждать, когда она выйдет, ее надежды на ловкий утренний побег из дворца рассыпались подобно пыли во время песчаной бури в пустыне.

— Ну хорошо, — уступила она, — в таком случае, думаю, вы должны отвести меня к нему.

Захира вышла в коридор и в сопровождении Абдула, шагавшего впереди, двинулась по тому же холлу, по которому кралась в темноте несколько часов назад. Затем проследовала за слугой вдоль широкой колоннады, которая переходила в выложенную мозаикой дорожку, ведущую во внутренний двор.

Это был, несомненно, один из прекраснейших садов, спрятанных на территории дворца, прямоугольный и огороженный, он был поистине усладой для глаз. Более дюжины высоких пальмовых деревьев затеняли сад, легкий ветерок колыхал их листья и разносил аромат бесчисленного количества цветов, которые цвели в огромных глиняных горшках или на тщательно ухоженных клумбах. Где-то над ее головой запел соловей, его мелодичная утренняя песня сплелась с тихим журчанием фонтана в центре двора.

— Доброе утро, леди Захира. Рад, что вы решили составить мне компанию.

Решила, конечно, усмехнулась про себя Захира. Перестав любоваться очаровательной красотой сада, она неохотно повернулась и посмотрела туда, где отдыхал крестоносец. Его большое тело было облачено в темную тунику и штаны и закрывало собой вырезанную из камня скамью, на которой он сидел. На столе перед ним лежали разнообразные фрукты и плоский хлеб, вид всей этой аппетитной еды заставил желудок Захиры заурчать.

Он встал, указывая на незанятую скамью у стола напротив него.

— Подходите. Садитесь.

— Со всем уважением, милорд, но я предпочту отказаться.

Со своего места возле входа во внутренний двор Абдул демонстративно прокашлялся. Захира проигнорировала намек на то, что следует подчиниться франку, и смотрела на высокомерного капитана холодно и с осуждением.

— Вас расстроило событие прошлой ночи, — предположил он, вновь опустившись на скамью, когда стало ясно, что она не составит ему компанию. — Я предполагал, что так и будет. И надеялся, что смогу каким-то образом загладить перед вами свою вину.

— Это не обязательно, — ответила она, не обращая внимания на его очевидные попытки проявить учтивость. Ей не хотелось думать, какое впечатление их разговор может произвести на Абдула. Несмотря на его попытки казаться безразличным, на то, что сейчас его взгляд был устремлен куда-то ввысь, намного выше его покрытой тюрбаном головы, она была уверена, что в этом дворце ничто не скрыто от проницательного слуги.

Да и его чужеземный господин выглядел в совершенстве знакомым с местной жизнью.

— Как сегодня поживает ваша лодыжка? — спросил он, насаживая кусочек дыни на кончик узкого ножа и съедая его с лезвия, как дикарь. — Должно быть, значительно лучше; когда вы вошли, я не смог не заметить, что вы сняли ваши бинты.

— Да, — сказала Захира, совершенно забывшая о повязке, которую она срезала незадолго до того, как у ее двери возник Абдул. В конце концов, в действительности она не нуждалась в ней, и ей не хотелось, чтобы что-то мешало ее побегу из дворца. Но, если подумать, возможно, не стоило и доискиваться способов рискованной тактики побега теперь, когда ему было очевидно, что она пошла на поправку. — Сегодня моей лодыжке намного лучше, милорд. На самом деле я пришла сказать вам об этом. Я благодарна за ваше… гостеприимство, но я не желаю и дальше им злоупотреблять. Мне бы очень хотелось отправиться в путь как можно скорее.

— Понятно, — он согласился с ней легким кивком головы. — Мы сможем отправиться, как только закончим с этим.

Сердце Захиры затрепетало в груди.

— Мы, милорд?

— Вы и я, — ответил он. — Абдул уже подготовил лошадей и припасы.

На небрежный взгляд в его сторону слуга ответил почтительным кивком головы, соглашаясь.

— Я не понимаю, — выпалила Захира. Она шагнула вперед, сжав руки в кулаки, ее голова звенела от осознания последствий его предложения. — Вы же наверняка не имеете в виду, что будете сопровождать меня, когда я уйду?

— Именно это я и имел в виду. Несмотря на то, что вы могли подумать обо мне прошлой ночью, я в некотором роде человек чести, миледи. Я бы нарушил мои клятвы рыцаря, если бы не убедился, что вы безопасно добрались домой.

Она смотрела на него в немом отчаянии, не зная, что думать и, уж тем более, что говорить.

— У вас ведь где-то есть дом, не так ли, Захира?

— Да, но я…. — Она изо всех сил искала предлог, что-нибудь, что заставит мужчину отказаться от своего решения. — Милорд, я уверяю вас, что у вас нет причин для беспокойства. Я вполне способна идти сама. — Глядя, как он вопросительно нахмурился, она поторопилась объяснить. — Понимаете, моя деревня находится в горах. Она на слишком большом расстоянии отсюда, это очень уединенное место. По тем немногим дорогам очень трудно проехать…

— Еще больше причин не пускать вас одну.

— Но, милорд…

Его улыбка была решительной.

— Я настаиваю.

Захира собиралась озвучить еще одно возражение, когда со стороны длинного коридора послышались громкие голоса. Они были слишком далеко, чтобы понять причину спора, но в том, что один из мужчин был арабом — и очень агрессивным, ошибиться было невозможно. Обеспокоенный дворцовый слуга быстро вбежал во внутренний двор. Невысокий мужчина поклонился франкскому капитану, который уже был на ногах, наблюдая, как слуга повернулся и что-то прошептал Абдулу на ухо.

— В чем дело? — спросил темноволосый лорд.

— Возле ворот стоит мужчина, хозяин. Боюсь, он очень возмущен. Он требует немедленно показать его сестру.

— Его сестру? — Капитан обернулся, пристально посмотрев на Захиру.

— Он говорит, что не уйдет, пока не увидит ее, хозяин.

— В таком случае, — ответил он, продолжая смотреть на нее, слегка нахмурив брови, — пусть стража приведет его сюда.

По краткому приказу Абдула другой слуга немедленно устремился прочь по коридору. Захира могла лишь стоять и молиться, чтобы ее прежде неизвестный брат оказался Халимом, который, в конце концов, пришел ей помочь. Услышав раздавшийся из холла голос фидаи, она вздохнула с облегчением и изобразила на лице довольную улыбку, когда вскоре он появился перед ней в сопровождении огромного рыцаря, который называл капитана другом.

— Это твой брат? — спросил капитан.

Захира кивнула и бросилась обнимать Халима, чтобы продемонстрировать свою якобы родственную привязанность. И была невероятно потрясена, когда он занес руку и сильно ударил ее по лицу.

— Шлюха, — холодно прошипел он, когда она упала на колени. — Ты позор нашей семьи!

Держась за горящую щеку, Захира смотрела на него в полном ошеломлении.

Она не могла поверить в то, что он только что сделал, и не могла понять, как это унизительное и грубое представление поможет ей выбраться из дворца. Но стоило ей мельком увидеть неподдельную ненависть в глазах Халима, и она поняла, что он пришел сюда этим утром не для того, чтобы помочь ей выбраться.

Скорее, он пришел убедиться, что она останется.

— Что, Бога ради, это значит?

Капитан подался вперед, чтобы помочь ей, но Захира остановила его, покачав головой.

— Пожалуйста, не нужно. Я в порядке. — Она прерывисто дышала, самостоятельно поднимаясь на ноги.

Голос капитана гремел, словно гром, глубокий и злой.

— Ни один мужчина не ударит женщину, неважно — брат он ей или нет.

— Себастьян, — предостерег другой рыцарь, стоящий позади Халима. — Спокойнее, друг мой. Это не наше дело.

— Черта с два не наше, — прорычал капитан в ответ. Он смерил Халима ледяным взглядом и перешел со своего родного языка на арабский. — Вчера на базаре эту женщину едва не убили. Что же это за семья, которая посылает сюда ее брата, приказав избить ее до беспамятства и не давая ей возможности объясниться?

— Что она может объяснить? — выпалил Халим в ответ. — Ей нечего сказать. Любая порядочная женщина предпочла бы смерть тому, что я вижу здесь. Женщина, опороченная тебе подобными, в моих глазах ничего не стоит. Меньше чем ничего!

Захира стояла между двумя мужчинами, рассматривая ковер густой травы под ногами. Она отлично понимала, какую ловушку Халим готовит для Себастьяна. То, что он немедленно встал на ее защиту, дало фидаи всю необходимую информацию, чтобы знать, куда и как атаковать. Халим будет использовать ее любым удобным для него способом — нанеся ей любое оскорбление или ранение, которое только потребуется, чтобы крестоносец и не подумал отпускать ее из-под своей защиты.

Еще недавно королева в этой игре ведения интриг, Захира осознала, что внезапно стала беспомощной пешкой.

— Если кто-то сегодня и стал причиной позора, то это ты, — негодовал капитан, идя на поводу искусных манипуляций Халима. — Твоя сестра столь же целомудренна и невинна, как и в тот день, когда я встретил ее на базаре.

Халим недоверчиво заворчал.

— Я должен поверить, что ты привел женщину невероятной красоты в логово язычников и никто ее и пальцем не тронул? Должно быть, ты считаешь меня идиотом.

— Я считаю тебя человеком, который склонен делать необоснованные выводы. Я даю слово, что никто не прикасался к этой женщине. Она никак не опозорила себя.

Халим усмехнулся.

— Как будто я поверю клятве француза. — Схватив Захиру за руку, он притянул ее к себе. — Если она все еще девственница, то я предпочту убедиться в этом самостоятельно — здесь и сейчас.

— Халим! — завизжала она в ужасе. Она рванулась из железной хватки его руки, но безрезультатно.

За ней меч капитана франков вылетел из ножен со злобным стальным шипением.

— Ты не сделаешь этого, любезный. Я не позволю и дальше унижать эту женщину твоими грязными оскорблениями или твоим присутствием. Отпусти ее. Немедленно.

— И оставить ее обслуживать тебя и твоих солдат, не отплатив мне за хлопоты, которые она мне доставила? Не думаю. — Халим еще сильнее сжал ее руку. — На невольничьем рынке за ее внешность я смогу получить хорошую цену.

— Не думаю, что ты услышал мои слова, любезный. Леди никуда с тобой не пойдет. Ни сейчас, ни потом. Раз ты человек, для которого деньги стоят больше, чем слово твоей кровной родни, тогда вот… — Он просунул руку под тунику и рванул кулон, висевший на шее. Золотой медальон заблестел на солнце, переброшенный Халиму через внутренний двор. — Он стоит больше, чем все твои хлопоты. А теперь пошел вон, если только не хочешь доставить мне удовольствие выкинуть тебя отсюда самостоятельно.

Халим не спорил. Он сжал в руке длинную золотую цепь, бросил на Захиру холодный торжествующий взгляд, когда отпустил ее, и повернулся, чтобы уйти.

— Халим, — прошептала она, схватив его за руку, и почувствовала досаду, услышав в своем голосе нотку неподдельного страха. — Пожалуйста. Не оставляй меня здесь.

Остановившись, он посмотрел на нее, и хотя Захира сомневалась, что ему есть дело до того, услышит ли его кто-то из мужчин, он понизил голос, чтобы было слышно только ей.

— Если ты не справишься, я убью тебя. Ты поняла? Ты получила только то, что заслуживаешь, Захира. Я уверен, у тебя все получится как нельзя лучше.

Она знала, что он сказал правду, знала, что он сделал это сейчас по многим причинам, одной из которых было то, что он винил ее в смерти своего брата. Она едва не отпрянула, когда он потянулся и сорвал ее вуаль — последнее унижение, демонстрация ее лица другим присутствующим мужчинам.

— Поздравляю, капитан, — язвительно и с сильным акцентом сообщил Халим на языке франков. — Теперь она вся ваша.

Глава пятая


Себастьян чувствовал резкое и непреодолимое желание последовать за братом Захиры из дворца на улицу и посмотреть, будет ли этот ублюдок так же охотно драться с другим мужчиной, как только что делал это с беззащитной женщиной. К счастью, Логан думал о том же; когда Халим самодовольно прошел мимо него, крупный шотландец намеренно толкнул сарацина в плечо, предлагая ответить оскорблением и дать ему повод, отбросив правила, решить дело мечами во дворе. К его разочарованию, Халим не стал поднимать ставки. Он лишь отступил подальше от Логана и в последний раз посмотрел на Себастьяна, прежде чем выйти в коридор и исчезнуть из виду.

Довольный, что избавился от него, Себастьян сосредоточил свое внимание на Захире.

— Вы в порядке? — спросил он ее.

Не глядя на него, она слабо кивнула. Он думал, что увидит ее плачущей в нескольких шагах от себя, беспомощной, как потерявшийся котенок, который нуждается в защите. Он бы понял это и пожалел ее. Но Захира оставалась молчаливой, ее голова опущенной, а руки сильно прижаты к туловищу, в ее позе не было и намека на подавленность или страх. Вряд ли она была мяукающим котенком, нуждающимся в спасении, в тот момент она больше напоминала тигрицу, безмолвно переживающую внезапную уязвимость и планирующую следующую атаку.

А может быть, появилась странная мысль, она просчитывала, стоит или не стоит в порыве обиды набрасываться первой.

Себастьян отмахнулся от странных предчувствий и шагнул к ней. На траве у ее ног лежала ее разорванная вуаль. Когда она не попыталась поднять ее, он наклонился и сделал это сам.

— Спасибо, — сказала она, скользнув лоскутом рваного шелка по его пальцам.

Затем она подняла глаза, дав ему возможность впервые увидеть ее лицо без вуали. Если даже с частично закрытым лицом он считал ее прелестной, то ничем не скрытая красота едва не лишила его дара речи. Подобно богине, которую поцеловало восхищенное солнце, кожа Захиры светилась теплым медово-бронзовым светом, безупречная и гладкая, словно шелк, который несколько мгновений назад так благоразумно скрывал ее от голодных мужских взглядов. Высокие скулы залила краска румянца, проступившего даже сквозь ее сарацинскую смуглость, подчеркивая тонкость ее черт и мягкую округлость подбородка; ее нос был прямым и тонким, аристократичным, достойным самой королевы, но его уравновешивал пухлый чувственный изгиб ее губ. Тонкие изогнутые брови и большие серебристые глаза Захиры, видимые в разрезе вуали, очаровывали, но сейчас, когда их дополнили другие потрясающе красивые черты, их сила околдовывать потрясала.

Ее брат ошибался, думая, что на невольничьем рынке сможет получить за нее приличную сумму; он мог бы получить целое состояние.

Себастьян не осознавал, как грубо глазеет на нее, пока не встретил прямой взгляд Захиры. Почувствовала ли она его не так уж скрытый оценивающий взгляд? Возможно, она переживает, что ее могли продать в рабство или куда похуже. Эти серебристые глаза не выказывали волнения, но в их глубине Себастьян уловил отсвет нерешительности. Секунду спустя он исчез, скрытый за длинными черными ресницами. Сознательно или нет, она отступила на шаг назад.

— Абдул, — приказал Себастьян, — отведи Захиру обратно в комнату. Ей пришлось многое пережить за эти несколько часов. Думаю, она бы не отказалась от некоторого уединения, чтобы собраться с мыслями.

Слуга подошел ближе и склонил голову перед леди, вежливо предлагая ей следовать за ним. Уходя, Захира не сказала ни слова и ни разу не посмотрела на Себастьяна. Опустив глаза, она проследовала за слугой, который вывел ее из внутреннего двора и повел обратно по дворцовому коридору.

Когда они ушли, Логан оттолкнулся от дверного косяка и вошел в сад. Он не проронил ни слова, когда подошел к накрытому для завтрака столу и отщипнул горсть синего винограда из чаши с фруктами. Его длительное молчание, пока он поедал утренние яства, сводило с ума.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сухо сказал Себастьян. — Приводить крошку сюда изначально было ошибкой. Я должен был попросить селянина осмотреть ее раны на базаре. Какой идиот приведет мусульманскую женщину без охраны в лагерь христианской армии?

— Вообще-то, — ответил шотландский лейтенант, ухмыльнувшись, когда прожевал и проглотил очередную порцию винограда, — я думал, что, если ты будешь кого-то опекать, то это пойдет тебе на пользу. Возможно, она поможет тебе держаться подальше от неприятностей. Видит Бог, я не смогу это сделать самостоятельно.

Себастьян резко выдохнул, искоса наблюдая за Логаном.

— К заботе о ней добавятся ее личные проблемы, помяни мое слово. У меня нет времени или интереса играть в хранителя для девчонки — или ты забыл, что мы должны разыскать ассасинов до того, как король вернется?

Шотландец согласно хрюкнул.

— Сторонникам Синана теперь придется воспользоваться магией, чтобы пройти через городские ворота, не говоря уже о дворце. Согласно твоему приказу, внутри и снаружи Ашкелона дополнительно выставлена стража. Я отправил их обыскивать каждого, кто приходит или уходит.

— А что, если наш фидаи уже где-то в городе, возможно, скрывается под самым нашим носом? — заметил Себастьян, обращаясь в основном к себе.

Агенты Старца были известны своей способностью сливаться с тем, что их окружало, натренированные играть любую роль, примерить любую маску — от святого до скромного крестьянина. В Ашкелоне тысяча разных людей; любой из них может оказаться тем, кто атакует Ричарда. Как им его вычислить до того, как он нанесет удар, Себастьян не знал.

— Ты найдешь его, — сказал Логан, словно догадываясь о ходе его мыслей по одному выражению его лица. — Разве Черный Лев хоть раз потерпел неудачу в задуманном?

Себастьян иронично приподнял бровь.

— Да, один раз. Той ночью в лагере, когда я позволил тому маленькому ублюдку избежать смерти от моего меча.

— Всего лишь отсрочка неизбежного, — съязвил Логан, пожав широкими плечами.

— Отсрочка, конечно, — ответил Себастьян. — Моя рука все еще желает отомстить за его вероломство.

— И я полагаю, никто не лишит тебя этого удовольствия, мой друг. Если ассасин где-то на территории Ашкелона, будь уверен, мы найдем его.

Себастьян кивнул, его беспокойство немного уменьшилось благодаря решимости лейтенанта. Он не врал, когда говорил, что его рука желает отомстить фидаи. И его тело, слишком долго залечивавшее рану, тоже истосковалось по битве, по весу и напряжению оружия и доспехов, по удовольствию от победы… по чему угодно, способному заглушить другое желание, не дававшее ему покоя. Желание, которое звало его внутрь по дворцовому коридору, туда, где была она, тот тигренок с серебристыми глазами и экзотическими губами, вкус которых он хотел ощутить еще до того, как он был проклят, увидев их.

Несомненно, с ней пришли и ее проблемы, и он не собирался позволять ей оставаться дольше, чем потребуется на то, чтобы где-нибудь устроить для нее безопасное место. Если бы Абдул знал, что делать, он бы отправил слугу выполнять задание еще до заката.

Заставив свои мысли вернуться к делу, Себастьян встретился взглядом с ожидавшим его слов лейтенантом.

— Солдаты уже начали свои утренние тренировки?

Логан кивнул.

— Не успели они начать тренировку, как у ворот возникла проблема. Они, без сомнения, устали ждать.

— Хорошо. В таком случае не думаю, что у меня возникнут проблемы с поиском того, с кем я смогу некоторое время потренироваться.

— Тренироваться с тобой? — Когда Себастьян направился к коридору, Логан набрал последнюю пригоршню винограда и последовал за ним. — Ты, верно, шутишь.

— Я потерял форму, — сказал Себастьян мимоходом. — Мне нужна практика.

Логан засмеялся.

— Потерял форму, конечно. Даже если это и так, кто будет настолько глуп, чтобы связываться с тобой на тренировке или в бою, когда ты всего несколько недель назад едва не умер?

Себастьян выразительно посмотрел на него, когда свернул в коридор, ведущий во внутренний двор.

— О нет, друг мой, — хихикнул Логан, продолжая идти с ним в ногу. — Ты не заставишь меня поддаться твоему сумасшествию. Мне это не нужно.

Себастьян отрывисто усмехнулся.

— В чьих навыках ты сомневаешься — моих или своих?

Крупный шотландец прорычал проклятие, когда они оказались в широком дворе, где солдаты тренировались, уже успев вспотеть под безжалостным пустынным солнцем. Несколько групп рыцарей остановились, когда их капитан и его правая рука — шотландец шагнули к ним, смеясь и обмениваясь добродушными колкостями; но, когда стало ясно, что эти два воина, столь равные по комплекции и силе, собираются вместе тренироваться, замерли уже все.

Себастьян не обратил внимания на собравшуюся толпу солдат. В его глазах плясали смешинки, а конечности охватила дрожь в предвкушении битвы. Он достал свое оружие и подождал, пока его друг сделает то же самое.

Логан встретил вызов ухмылкой, всецело стремясь к битве, несмотря на протесты.

— Ты сумасшедший. Ты понимаешь это?

Себастьян пожал плечами, соглашаясь, и шагнул вперед. Кто-то крикнул ставку: десять денье на Черного Льва, которую тут же перебил другой солдат, которому несомненно импонировала ничем не стесненная сила его шотландского родственника. Два усмехающихся воина встали в стойку, и спустя мгновение пыльный, раскаленный от солнца двор наполнился какофонией лязгающей стали и кричащих, аплодирующих мужчин.

Спустя три часа интенсивность яркого полуденного солнца вытеснила изнуренных рыцарей на теневую сторону. Себастьян покинул тренировочную площадку вместе с Логаном и остальными солдатами, потный и запыхавшийся, его сердце тяжело грохотало в груди. Зашитая глубокая рана на его боку пульсировала от длительного напряжения утреннего боя, но, несмотря на боль, он чувствовал, как кровь снова бежит по венам, наполняя энергией каждый мускул и каждую связку в его теле. Его сила возвращалась, и он не мог припомнить, когда в последний раз чувствовал себя настолько живым.

— Мощи Господни, англичанин, — сказал Логан, когда двое мужчин остановились отдохнуть возле дворцового колодца. Он перелил воду из ковша в чашку и передал ее Себастьяну. — Как ты можешь выглядеть таким довольным, ведь я чертовски хорошо знаю, что ты, как и я, должен чувствовать себя полностью измученным?

Себастьян весело улыбнулся, взяв воду у своего друга. Он выпил половину чашки ледяной воды одним жадным глотком, остальное вылил на пылающую голову и лицо. Мгновенно освежившись, он потер подбородок и встретил взгляд Логана из-под мокрой челки. — Не думал, что ты такой слабый, друг мой. Я приму это во внимание, и мне будет намного проще справиться с тобой во время завтрашней тренировки.

— Проще справиться? Проклятье! — фыркнул Логан. Он засмеялся над шуткой, отбросив чашку, и показательно потянулся за мечом. — Я тебе покажу, на что обратить внимание!

Себастьян засмеялся.

— Прибереги это для утра, — сказал он, похлопав шотландца по плечу. — Передай своим сержантам, дежурящим у ворот, чтобы давали мне детальные отчеты каждый вечер перед ужином. И если возникнет любой намек на проблему, меня должны известить немедленно.

Логан кивнул, и Себастьян покинул собравшихся у колодца, направившись обратно во дворец, где знал, что найдет ванну и большую кружку хорошего ашкелонского вина. После сражения он обычно жаждал прочих удовольствий и, возле садов проходя мимо симпатичной служанки с красивыми, как у лани, глазами, на мгновение задумался о том, чтобы пригласить ее составить ему компанию.

В иных случаях она была неплохим компаньоном, но по причинам, в которые он не желал вдаваться, когда она подняла взгляд и улыбнулась ему, Себастьян едва кивнул в ответ и прошел мимо.

Когда он шел по украшенной колоннами открытой галерее, его шаги были широкими и уверенными, шпоры громко звякали по плиточному полу коридора, который вел к его личным покоям.

Его туника промокла во время тренировки, вызывая зуд там, где прикасалась к коже. Желая поскорее избавиться от непригодной одежды, он стянул ее и бросил на диван, как только вошел в свою комнату.

Должно быть, этим утром Абдул заходил в покои, потому что окна были открыты, впуская мягкий приятный ветерок, обдувающий голую грудь и плечи Себастьяна, когда он снял с талии перевязь и прошел через общее помещение в свою спальню. Он снял оружие и собирался повесить его на стене, когда что-то заставило его остановиться.

Движение позади него.

Ловкое, бесшумное.

Малозаметное.

Видение одетого в черное юноши и жалящего кинжала пронеслось в голове, как вспышка молнии. Ассасин — от недоброго предчувствия волосы на затылке встали дыбом — объяснение, в которое, казалось, невозможно поверить, но угроза слишком реальная, чтобы проигнорировать.

Он не собирался ждать доказательств. Его рука инстинктивно сжала рукоятку меча. Себастьян рванул лезвие из ножен и повернулся к чужаку.

— Иисус Христос! — прошипел он, когда острое лезвие в последний момент остановилось у основания тонкой, скрытой вуалью шеи.

Глаза Захиры над краем вуали были широко раскрыты от удивления, но она не закричала и не упала в обморок. Она действительно едва двигалась, почти не дышала, лишь стояла перед ним, не моргая, словно действительно ожидала от него смертельного удара. И он расслышал отчетливый вздох облегчения, пускай и тихий, когда с приглушенным проклятием опустил оружие.

— Что, Бога ради, вы здесь делаете? — требовательно спросил он, его голос звучал грубо из-за осознания того, что он мог с ней сделать. Его взгляд скользнул от ее плеча к участку покрытого ковром пола в центре его покоев. Там множество подушек были собраны так, чтобы сформировать мягкое ложе, а позади них лежал молитвенный коврик, развернутый, словно им недавно пользовались. Рисунок на ткани был направлен в сторону Мекки, в направлении которой все добропорядочные мусульмане посылали свои молитвы Аллаху.

Себастьян в замешательстве оглянулся на Захиру.

— К чему это?

Она смотрела на его голую грудь. Видимо, Захира осознала это одновременно с ним, она моргнула и подняла подбородок, чтобы прямо взглянуть ему в глаза.

— Милорд?

— Кто разрешил вам войти в мои личные покои?

— Ваш слуга, милорд, — просто ответила она. — Он привел меня сюда несколько часов назад, сказав, чтобы я прислуживала вам во всем, что вам заблагорассудится. — Она опустила глаза, внезапно смутившись. — Я предположила, что это тоже было вашим желанием.

Прежде чем он смог признаться себе в том, что не мог придумать ничего более соблазнительного в этом мире, Себастьян подошел к открытой двери и проорал имя Абдула. Сарацин в тюрбане появился несколько мгновений спустя, слегка задыхаясь оттого, что бежал на призыв из неведомого места, в котором его услышал.

— Да, господин?

— Я правильно понял, что ты без моего разрешения привел леди Захиру в мои личные покои?

Черные глаза Абдула посмотрели на нее, затем скользнули вверх на сердитого лорда франков. Он сглотнул.

— Я… да, господин.

Себастьяну стоило большого труда не повышать голос.

— Объяснись.

— Что ж, я… после того, что случилось этим утром, хозяин, я предполагал, я подумал, что ее присутствие будет вам приятно…

— Приятно? — прорычал он.

Схватив Абдула за руку, Себастьян силой вывел слугу в коридор.

— Бога ради, Абдул. Она приблизилась ко мне сзади, и я едва не отрубил ей голову.

Слуга вздохнул.

— Это моя вина, господин. Мне не следовало предполагать, что знаю ваши желания. Простите меня. Я просто подумал, раз уже теперь она принадлежит вам…

— Принадлежит мне? — злобно повторил Себастьян.

Он покачал головой, уверенный, что недопонял.

— Захира не рабыня, Абдул. Она свободный горожанин, как и ты. Она никому не принадлежит, и я не буду держать ее здесь против ее воли — в моих покоях или где-либо еще.

Лицо слуги стало серьезным, слишком серьезным, с точки зрения Себастьяна.

— Господин, — сказал он мягко. — Она ваша. Разве вы не слышали, что ее брат сказал в саду несколько часов назад? В глазах араба эта женщина теперь принадлежит вам. Вы заплатили за нее золотой цепью, которую отдали ее брату.

Себастьян внезапно вспомнил злость, которая подтолкнула его швырнуть свой геральдический кулон в Халима. Он сделал это в качестве оскорбления, это был способ избавиться от человека прежде, чем броситься убивать брата Захиры у нее на глазах. Он пожалел о своем решении, как только сорвал кулон и отправил его в полет. Теперь появился новый страх.

Настороженный из-за того, что услышал, Себастьян посмотрел на Абдула.

— Ты говоришь, что я заплатил за нее, как платят за раба?

— Нет, не за раба, — серьезно ответил Абдул. — За невесту.

Глава шестая


Должно быть, лицо Себастьяна выглядело пугающим, поскольку арабский слуга немного побледнел, взглянув на него.

— Это твое понимание шутки, Абдул? Я предупреждаю тебя, что не вижу здесь ничего смешного.

— Господин, я не шучу. Ее брат сказал, что от госпожи Захиры отреклись. Теперь она здесь с вашего позволения, как ваша неве…

Себастьян взглядом заставил Абдула замолчать.

— Это смешно. — Он отказывался признавать, что, защищая Захиру этим утром, он мог неосознанно привязать себя к ней. — У нее где-то должны быть еще родственники, которые примут ее, — вяло ответил он Абдулу. — Узнай, кто они, и проследи, чтобы ее незамедлительно доставили к ним.

— Как прикажете, хозяин. — Слуга хотел было что-то сказать, но покачал головой. — Я увезу ее из дворца при первой возможности.

— В чем дело? — спросил Себастьян, увидев сомнение в глазах Абдула. — Ты считаешь, я поступаю неправильно?

— Нет, хозяин, я бы никогда не оспорил ваше решение. Это не мое дело.

— Тем не менее… — подтолкнул Себастьян.

Абдул мгновение колебался, будто все еще не был уверен, стоит ли ему высказывать свое мнение.

— Я просто боюсь того, что с ней может случиться, если ее заставят уехать, хозяин. Видите ли, арабские женщины очень гордые. Они ставят гордость превыше всего — даже их собственных жизней. Многие бы выбрали смерть, чем позор быть отвергнутой.

— Отвергнутой? — с раздражением выдохнул Себастьян. — Это лагерь армии, Абдул. Это не место для нежных барышень, особенно барышень мусульманской веры. Я уверен, что леди Захира будет чувствовать себя намного лучше и намного счастливее, когда вернется к своей родне.

Абдул поклонился.

— Конечно, хозяин.

Сама логика требовала от Себастьяна просто уйти и покончить с этой темой. Он знал, что может рассчитывать на Абдула, который выполнит его приказ, несмотря на какие-либо личные сомнения. Что касается Захиры, за короткое время, проведенное с ней, Себастьян видел намеки на скрытую в ней силу. Она не казалась ему женщиной, придерживающейся старых понятий гордости и бесчестия. А если и так, какое ему до этого дело?

Против воли он обернулся, чтобы заглянуть в комнату, где она все еще находилась. Она стояла в дальнем конце большой комнаты, застыв перед высокими открытыми окнами. Спина ее была повернута к двери, позвоночник гордо выпрямлен. Со всей присущей ей гордостью она ожидала решения относительно своей судьбы.

— Проклятие, — тихо ругнулся Себастьян.

— Господин?

Он отвернулся и встретил ждущий взгляд Абдула.

— Просто уведи сейчас леди из моей комнаты. Я считаю, лучше оставить ее в покое до завтра. Этим вечером я лично объясню ей ситуацию, чтобы быть уверенным, что она поняла.

Абдул поклонился.

— Хорошо, господин.

Беседа в коридоре велась приглушенными голосами, но, несколько сосредоточившись, Захира смогла разобрать кое-что из их разговора. По милостивой воле Аллаха, дворцовый слуга Абдул взял на себя роль ее защитника от сурового хозяина, разъяснив, как он привязал себя к ней, заплатив Халиму за ее руку. Франкский капитан, казалось, испытывает к этой идее то же отвращение, что и она, но ее миссия зависела от того, чтобы он принял этот факт, и она не могла даже мечтать о союзнике лучшем, чем ничего не подозревающий Абдул. И если его просьба не склонит франка к решению оставить ее во дворце, то ничто другое уже не поможет.

Она попыталась отрешиться от тревоги, узлом свивавшейся внутри при мысли о том, что ей придется провести некоторое время в присутствии капитана. Она все еще видела удивление, а затем огромное неудовольствие в его серо-зеленых глазах, когда ее оставили в его личных покоях. Она была потрясена скоростью, с которой убийственный кончик его широкого меча рванулся к ней, пусть и повинуясь всего лишь отточенному воинскому инстинкту.

В той атаке не было ни капли сострадания, только твердая решимость и безупречный контроль, который остановил лезвие всего в волоске от смертельного удара. Ее горло все еще чувствовало холод его меча, и она знала, что придет день, и она снова почувствует этот холодный удар.

Волею Аллаха сначала она познает победу над ненавистным франком и их королем.

Эта мысль заставила ее улыбнуться, когда она повернулась лицом к Абдулу, вошедшему в покои без своего хозяина франка. Снаружи, в коридоре, прогрохотали тяжелые сапоги, звук чеканных широких шагов эхом прокатился по плиткам пола и стих вдали, удаляясь вместе с равнодушно уходящим капитаном.

— Вы отправитесь со мной, госпожа? — спросил Абдул, безуспешно пытавшийся скрыть неловкость за обычным вежливым выражением. — Мой хозяин считает, что вам будет удобнее в другом месте.

Захира приподняла бровь.

— Он сказал тебе выпроводить меня, Абдул?

— Он пожелал, чтобы до конца этого дня я оставил вас в покое, — ответил слуга, явно пытаясь ее успокоить.

Она не была уверена, что может полностью поверить в его доброту, но когда он взял молитвенный коврик и подушки, которые предоставил ей, и затем проводил до двери, охотно последовала за ним. Он отвел ее в другую комнату, расположенную в том же коридоре, всего в дюжине шагов от просторных покоев капитана. Она была меньше, чем те королевские апартаменты, но светлой и чистой, меблированной только покрытой шелком кроватью и длинным диваном, который изящно устроился под большим окном, закрытым от палящего солнца затейливо плетенной железной решеткой.

Абдул повернулся и увидел, как она улыбается, входя в комнату.

— Она вам понравилась. Я рад, госпожа.

Ей не нравилось, когда он обращался к ней так. Госпожа. Это заставляло ее чувствовать, что ее место здесь, словно она каким-то образом стала принадлежать этому дворцу, как и он сам.

Как может этот араб, которому, казалось, хватало и ума и здравого смысла, согласиться служить лорду франков? У него не было одежды или татуировок, отмечавших раба, и по отсутствию полосатого пояса — зуннара — на его талии нельзя было сказать, исповедовал ли он огненную веру западных армий.

— Ты свободный мусульманин, — сказала она, когда он развернул молитвенный коврик и повернул его изголовьем на восток.

— Да, госпожа.

— Тебя не беспокоит, что ты служишь тем, кто отрицает Закон Аллаха?

Ее вопрос был дерзким, возможно, слишком дерзким для женщины. Абдул выпрямился и посмотрел на нее. Она искала в его глазах гнев, но гнева не было, была лишь мягкая улыбка в ответ.

— Меня больше обеспокоило то, что сделали защищающие нас армии, промчавшись по Ашкелону меньше года назад, — сказал он, и боль в его голосе все еще была свежа. — Город, видите ли, был уничтожен, чтобы устрашить франков.

— Я помню, — сказала она. — Ашкелон горел семь дней и семь ночей.

Абдул неопределенно кивнул.

— В то время у меня была жена и маленький сын. Мой мальчик заболел, и моя жена присматривала за ним, пока я возле доков помогал раненым. Наш дом, вместе с остальными на нашей улице, подожгли солдаты Саладина. В тот день ветер был сильным, и пламя быстро распространилось; у моей семьи не было шанса спастись из огня. Спустя несколько мгновений они погибли.

— Мир праху их, — прошептала Захира, молитва, которая одновременно сорвалась и с губ Абдула.

— Я мог бы покинуть Ашкелон, как и многие после пожара, но этот город мой дом. Я родился здесь. И, если на то будет воля Аллаха, здесь и умру.

— Но жить здесь, в лагере армии франков… — сказала Захира, которая все никак не могла примириться с его точкой зрения. — Ведь есть и другие места… другие способы.

— О, все не так плохо, как кажется, госпожа. Эти франки ничем не отличаются от других солдат, будь они мусульманами, христианами или приверженцами другой веры. В сердцах всех людей есть и плохое, и хорошее. Здесь я в основном видел только хорошее. И вы увидите. — Он ласково накрыл ее руку своей, испугав неожиданным прикосновением. — Мой хозяин, лорд Себастьян, один из самых хороших и благородных людей из всех, кого я знаю. Боюсь, из-за его грубости вы могли посчитать по-другому.

Захира хотела сказать, что знает о нем слишком мало, чтобы верить во что бы то ни было, и что у нее нет особенного желания узнавать его. Но поскольку эта игра может принести ей важную информацию о привычках его короля, пока что придется ему подыгрывать.

— Должно быть, король Англии придерживается того же мнения, раз главным здесь он назначил вашего лорда Себастьяна.

Абдул кивнул.

— Из того, что мне о нем известно, Ричард из Англии высоко ценит нескольких человек. Его доверие тяжело заслужить и легко потерять.

— Я слышала, это касается и его обещаний.

— И его милосердия, госпожа, — предупредил слуга с серьезным видом. — Если позволите, я дам совет: старайтесь не попасться на глаза королю. Ему нравится все красивое, и он получает то, что ему нравится.

В ответ на предупреждение Захира признательно кивнула.

— Он останавливается здесь, когда находится в Ашкелоне? — спросила она, стараясь, чтобы ее вопрос не показался подозрительным.

— Чаще всего король находится в походах, но здесь, во дворце, он оставил себе покои. Мой хозяин говорит, что он должен вернуться где-то через неделю.

— Где во дворце находятся его покои? — продолжила интересоваться Захира. — Чтобы я знала, какое место мне избегать.

Абдул ободряюще улыбнулся.

— Не отходите далеко от моего хозяина, госпожа, и вы будете в безопасности, где бы ни находились.

Ответ прозвучал не так, как ей хотелось, но если бы она и дальше проявляла любопытство, у слуги могли возникнуть подозрения. Она смотрела, как он закончил обустраивать ее в комнате, и легко согласилась, когда он предположил, что, возможно, она нуждается в небольшом отдыхе в одиночестве. Она не чувствовала усталости, но притворилась, что дремлет на кровати, чтобы Абдул наконец-то ушел.

Как только слуга ушел по другим делам, а его хозяина нигде не было видно, Захира выскользнула из покоев и неслышно зашагала по коридору. У нее, несомненно, было очень мало возможностей выучить планировку дворца; ей нужно извлечь максимум пользы из каждой из них.

Ее разведка провела ее вначале по длинному коридору над одним из множества внутренних дворов. Она двинулась, осторожно и быстро, вдоль открытой галереи, рассматривая рыцарей, которые внизу практиковались в своих военных играх.

Он тоже был среди них — Себастьян. Он наблюдал за их тренировкой в тени арки, его большие мускулистые руки были сложены на голой груди, а черные брови нахмурены. Во дворе, заполненном звоном оружия и доспехов, в толчее сражающихся мужчин находился тот, к кому прикипел ее взгляд. Всего лишь стоя неподвижно, он излучал мощную силу и мужественность, без капли злобы. И его присутствие заполняло собой огромное пространство, как заполняло и все ее чувства.

Молодая служанка, похоже, чувствовала то же самое. Темноволосая и миловидная, она пересекла двор, чтобы принести ему бокал вина. Она не носила вуали, чтобы скрыть свою привлекательную внешность, и не притворялась смущенной, когда капитан потянулся, чтобы провести ладонью по ее щеке. Это было обычное прикосновение, но женское хихиканье говорило о многом.

— Была ли она его любовницей? — подумала Захира.

Эта мысль вызвала у нее чувство презрения, но она молниеносно от него избавилась. Пусть у него будет хоть дюжина любовниц — лишь бы только он был занят и держался от нее подальше, ей это весьма кстати. Отказываясь смотреть, как быстро той женщине удастся его увести, Захира пригнулась и быстро двинулась к концу галереи.

Она нашла пустой гарем после того, как прошла серию извилистых коридоров. Многие покои и залы отдыха были пугающе пустыми, в некоторых комнатах были сняты гобелены и ковры, хотя другие оставлены нетронутыми. Она миновала купальню и помещения для евнухов, кухни и беседки, отмечая, какие из комнат открываются в коридоры — она автоматически запоминала возможные укромные места и пути для побега. В этой части дворца ничто не указывало на то, что король мог остановиться здесь, но Захира нашла нечто интересное, когда заглянула в комнату, похоже, принадлежавшую одной из жен султана.

В центре дальней стены находились ажурные двустворчатые двери. Они вели на закрытый балкон, с которого открывался вид на город, и, конечно, дальше, на бесконечную синеву океана. Прохладный бриз прилетел из гавани, прокатился по ступенчатым крышам дворца. Это наверняка было любимым местом женщин из гарема.

На одну из плоских террас на крыше можно было добраться через балкон. Захира вышла и свесила ноги через край балкона, чтобы взобраться на крышу, залитую ярким и палящим солнцем. Она села на гладкую, выложенную плиткой поверхность, вдохнула чистый воздух своей родины, и ее глаза едва не разболелись от красоты дня, созданного Аллахом.

Здесь, под безоблачным сирийским небом, не было тьмы. Не было ужаса или смерти.

Здесь, наедине со своим Богом, ей не нужно было скрывать, кто или что она на самом деле. Она может снять маску, и Аллах все равно будет там, принимая ее, улыбаясь ей сверху, тепло и бесконечно доброжелательно. Иногда этого было достаточно.

А иногда ей оставалось только плакать.

Это был ее собственный ритуал еще с тех пор, когда она была маленькой: Захира сняла вуаль и подставила солнцу свое лицо. Затем она подвернула рукава и край туники, после чего то же самое сделала и со своими шелковыми панталонами.

Она легла на крыше на спину, обнажив кожу, насколько хватило смелости, и прошептала небесам:

— Исцели меня, Аллах, пожалуйста… исцели меня.

Глава седьмая


Капитан франков отдыхал с видом скучающего молодого эмира, когда тем вечером Захира появилась у его двери. Нет, не скучающим, исправилась она, когда ее взгляд скользнул по его мощному телу, которое лежало на маленьком диване. Он выглядел задумчивым и погруженным в себя, темные брови нахмурились почти раздраженно, когда он поднял глаза и обнаружил ее стоящей рядом.

— Вы звали меня, милорд.

Ее беспокоило, что она должна краснеть под его взглядом, что должна оправдываться перед этим мужчиной. Но намного сильнее ее обеспокоило сильное желание внимательно изучить его освещенную лампой комнату в поисках следов той женщины, которую он встретил днем во дворе.

Но если она и была там, Захира никогда бы об этом не узнала. Этот главнокомандующий язычник был скрытным и педантичным, на это указывало то, как он за собой следил, — всегда хорошо пахнущий и ухоженный, его густые черные волосы доходили до плеч, они не были лохматыми, как у большинства его сородичей, на его крупной, правильной формы челюсти темная борода была не больше чем тенью, тщательно выбритой, как это было принято у невежественных западных рыцарей.

Тщеславие — заключила она про себя, хоть и не могла не признать, что у его мужественной гордыни были надежные основания. Хищный и эффектный, в глазах франков, наверное, даже красивый, он впечатлил бы и ее, не презирай она его род самой своей сутью.

— Ваш слуга сказал, что вы хотели поговорить со мной, — проговорила она, и тон ее балансировал на грани открытой ненависти.

— Да. Проходите, Захира.

Он поднялся, хоть и с опозданием, и улыбнулся, приглашая ее войти. Улыбка, обнажившая его ровные белые зубы, была слишком высокомерной и ослепительной, чтобы хоть немного ее успокоить.

Когда Абдул сказал ей о том, что его хозяин хочет поговорить с ней наедине в его покоях, Захира испугалась, что, возможно, франк решил воспользоваться ею. Она видела, как он смотрел на нее, когда Халим сорвал с нее вуаль этим утром — более того, она это почувствовала, это было похоже на тепло солнечных лучей, — и пусть у нее не было личного опыта в подобных отношениях, она достаточно насмотрелась в гареме своего отца в Масиафе, чтобы узнать блеск страсти в глазах мужчины.

Именно это она видела, когда сегодня утром Себастьян смотрел на ее ничем не скрытое лицо. И это же видела предыдущей ночью в саду, когда он смотрел на нее в лунном свете, такой самоуверенный, что протянул руку и провел пальцами по ее губе, скрытой вуалью.

И то же самое она увидела сейчас, хотя он и пытался скрыть это за холодным безразличием, когда жестом предложил ей присесть на маленький деревянный стул напротив него.

У него была причина пригласить ее к себе, но не для того, чтобы изнасиловать.

Поняв это, она немного расслабилась и вошла внутрь.

— Нам нужно поговорить, — сказал он, когда она тихо поблагодарила его. — То, что произошло между мной и вашим братом этим утром… очевидный обмен, который возник…

Слушая, как он запинается, Захира немного подняла голову и нахмурилась. Хотя Себастьян с трудом подбирал слова, она отлично поняла, к чему он клонит, и не собиралась позволять ему так легко выставить ее из дворца. Она позволила молчанию воцариться между ними.

Капитан прочистил горло.

— Время, проведенное при дворе, далеко позади. Боюсь, теперь мое умение вести светскую беседу оставляет желать лучшего. Могу я говорить прямо, миледи?

— Как вам будет угодно, милорд, — ответила она. — Я предпочитаю точность откровенности бессмысленным разговорам, кружащим на грани сути.

Ее поразило, что он в ответ рассмеялся. Глубокий громкий смех наполнил комнату и отдавался эхом в ее груди даже после того, как затих.

Она не знала, что из сказанного ею показалось ему забавным, но его серо-зеленые глаза все еще светились весельем, когда он потянулся за бокалом вина, который стоял на столе перед ним.

— Не желаете? — спросил он, подняв глаза и увидев, что Захира изучает его.

— Пить вино для мусульманина грех, — сказала она, и хотя она говорила мягко, ее слова, казалось, прозвучали как обвинение.

Он ничем не выказал, что слова его оскорбили, тем не менее поставил бокал обратно на стол, так и не отпив из него.

— Между нашими двумя культурами много отличий, о которых я узнаю каждый день. Абдул объяснил мне некоторые из ваших обычаев. В действительности, по этой причине я пригласил вас этим вечером.

— Чтобы обсудить наши различия, милорд? Я думала, вы пригласили меня сюда, чтобы сказать, что здесь нет места для меня.

Улыбка заиграла в уголках его губ. Капитан небрежно откинулся на подушки дивана, вольно раскинул ноги, одну руку уложил на спинку дивана.

— Я вижу, вы действительно предпочитаете откровенный разговор, миледи. Очень хорошо. Вы должны знать, что у меня никогда не было намерения выкупить невесту у вашего брата.

— Как и у меня быть этой невестой, — ответила она правдой, которая с легкостью слетела с ее языка.

— И все же, увы, миледи, так все и обстоит.

Она медленно моргнула.

— Похоже на то, милорд.

Некоторое время он смотрел на нее. Когда он снова заговорил, его голос и его поведение смягчились.

— Я приношу свои извинения за то, как среагировал, когда увидел вас здесь сегодня днем. Я не ожидал… что ж, вы видите, насколько мне непривычно находиться рядом с женщиной. Возможно, это выглядит как дворец, но на самом деле это вместилище войны. Это не место для такой, как вы.

— Как я, милорд?

— Невинная. Та, чьи глаза слишком прекрасны, чтобы быть оскверненными уродством войны.

Это так он ее видел? Какой-то части ее это понравилось, но менее великодушная часть напомнила ледяным холодом кинжала, спрятанного на талии, о годах тяжелых тренировок и строгой дисциплине, которые сделали ее той, кем она является: принадлежащим Синану девственно чистым лезвием, орудием, которое держали в секрете, сохраняя его безгрешным и незапятнанным, созданным для одной-единственной миссии. За всю историю ее клана никогда не существовало фидаи женского пола; по приказу ее отца ей с самого рождения было предписано стать первой — и последней — в своем роде.

Но невинная? Нет, едва ли она ею была. И она не собиралась позволять этому франку и его обманчивой симпатии поколебать ее решимость.

— Я здесь, потому что вы привели меня сюда, — подчеркнула она. — Мне некуда идти. Если вы выгоняете меня, то не говорите, что это ради моей безопасности, поскольку на самом деле вы поступаете так, потому что мое присутствие в этом месте вдруг стало для вас нежелательным.

Конечно же, с ее стороны это было нечестно, то, как она сразила его этими словами. Чем дольше капитан смотрел на нее, изучая, тем более жестким выглядело его лицо. Похоже, никто до этого не разговаривал с ним в подобном тоне, по крайней мере из женщин. Ударит он ее или возьмет под крыло? Захира приготовилась и к тому, и к другому. Он может делать что хочет; она не будет противиться этому до тех пор, пока ей с позором не придется возвращаться в Масиаф.

— Я сделаю что угодно, — услышала она свои слова, дрожь в ее голосе усилилась от переизбытка истинных эмоций. — Что угодно, милорд. Я клянусь.

Он глубоко вздохнул, на его лице возникло выражение смирения.

— Это будет временное решение, вы понимаете. Только до тех пор, пока я буду в Ашкелоне. Я ничего не буду требовать от вас, как и не буду давать никаких обещаний вне этих стен.

Захира кивнула, чувствуя, как ее накрывает волна облегчения.

— Я ничего не попрошу у вас, милорд.

— Очень хорошо, — сказал он, хотя согласным не выглядел. — Вы можете остаться в покоях, которые вам предоставил Абдул. Все ворота во дворце охраняются стражей. Вы можете свободно передвигаться по его территории, но вы не должны выходить наружу без охраны. И никто не сможет сопровождать вас без моего официального разрешения. Понятно?

Хотя это было намного выгоднее, чем быть выставленной вон, Захира почувствовала, как вокруг нее сужается кольцо ограничений.

— Теперь из невесты я превратилась в узницу, милорд?

Он посмотрел на нее, одна черная бровь слегка изогнулась.

— Ни то, ни другое, миледи. Но до тех пор, пока вы находитесь здесь под моей защитой, вы будете меня слушаться. — После этих слов он встал, давая понять, что их встреча окончена. — Утром я поручу Абдулу купить для вас на базаре кое-что из одежды и личных вещей. Если вам еще что-нибудь нужно, только скажите.

Она пробормотала слова благодарности, но внимание капитана уже было приковано к коридору, откуда доносились бряцанье доспехов и тяжелая поступь шагов, извещавших о приближении солдата. Через мгновение у порога появился крупный рыцарь с каштановыми волосами и странной манерой разговора.

— Отчеты по дежурствам у ворот, друг мой. — Он увидел Захиру и резко осекся. — Прошу меня извинить. Я не хотел мешать.

— Все в порядке, Логан. Уверен, что я и леди Захира сказали друг другу все, что нужно. На данный момент.

По знаку Себастьяна Захира поднялась и проследовала за ним к открытой двери. Она хотела ощутить триумф, минуя его на пути в коридор, убеждая себя, что она выиграла первый бой с минимумом потерь, но нервная дрожь в животе говорила совсем другое. Она предупреждала, что, обеспечив себе место во дворце, она тут же попала под контроль капитана.

Не узница и не невеста, сказал он, но тем не менее она была прикована к нему. Она чувствовала тяжесть своих новых цепей в каждом шаге, который делала, направляясь к своей комнате, и спина ее горела от тепла его заботы. Теперь он будет внимательно следить за ней, и, если она допустит беспечность и сделает ошибку на любом этапе миссии, он не проявит милосердия, его гнев будет молниеносным.

— Очаровательная девушка, не так ли?

— Навязчивая, — медленно проговорил Себастьян, прислонившись плечом к дверному косяку.

— Как я понимаю, ты разрешил ей остаться.

Он хмыкнул.

— Мы пришли к обоюдовыгодному соглашению.

— О, конечно, — хихикнул Логан. — Соглашению.

Себастьян повернул голову и внимательно посмотрел на шотландца.

— Какого черта ты такой самодовольный?

Как до этого момента его капитан, Логан оценивающе смотрел, как Захира быстро шла по коридору.

— Я, самодовольный? Я же и слова не сказал, мой друг.

— И я буду признателен, если так будет и дальше, — прорычал Себастьян. — Если ты закончил глазеть на леди, то, возможно, теперь мы сможем заняться теми отчетами.

Глава восьмая


На следующее утро Себастьян, как и обещал, отправил Абдула с четырьмя новыми туниками и шальварами в комнату Захиры. Красивые шелка были намного лучше тех, что она носила в Масиафе, их яркие цвета и замысловатая зеленая и пурпурная вышивка сияли, словно драгоценные камни в солнечных лучах, лившихся сквозь оконную решетку. Она наслаждалась видом и качеством ткани, в конечном итоге остановившись на ярко-красном комплекте, который она решила примерить первым. Едва Абдул вышел из комнаты и закрыл за собой дверь, она сняла свою старую тунику и панталоны, чтобы переодеться в новые.

В доме ее отца подобные привилегии были запрещены. Там она в первую очередь была солдатом, одежда и отношение к ней соответствовали этому, великий Синан не позволил бы иного. Она не хотела думать, что бы он сделал, увидев ее одетой настолько роскошно, как сейчас.

Она не будет думать об этом.

Не сейчас. Только не тогда, когда новый шелк ласкает ее кожу, а тонкая ткань приятно пахнет теплыми пьянящими пряностями с рынка. Вышитая туника, достигающая лодыжек, чудесно смотрелась и в комнате, но Захира представила, как заиграет яркий цвет под солнцем нового дня. Хотя зачем представлять, решила она, когда через мгновение она может увидеть это?

Захира закрепила у висков вуаль и вышла из комнаты. Она ступала почти бесшумно, двигаясь по коридору и лабиринту внутренних галерей. Все слуги или стражники, мимо которых она проходила, направляясь в большой внутренний двор, едва удостаивали ее взглядом, вероятно, они были осведомлены, что капитан разрешил ей свободно гулять по замку.

Возле бассейна, находящегося в центре двора, группа женщин занималась стиркой одежды. Они были европейками разного возраста, увезенными из дома, чтобы прислуживать армии язычников. По их непристойной беседе и тому, как непринужденно они держались рядом с солдатами, Захира предположила, что в их обязанности входила не только работа с лоханью и стиральной доской, однако когда она проходила мимо них, они посмотрели на нее так, словно она была шлюхой.

Его шлюхой.

Несомненно, история о том, как грозный капитан против воли оказался привязан к мусульманской деревенской девчонке, уже облетела лагерь. И вот на следующий день она стоит среди его соотечественников, одетая столь же богато, что и любимая наложница богатого мужчины. Внезапно мысль о прогулке во дворе показалась ей намного ужаснее обычной глупости.

Захиру с самого детства учили не привлекать к себе внимания, умение сливаться с окружающими ее людьми было одним из наиболее важных оружий фидаи. Теперь, стоя там, она чувствовала себя как никогда прежде приметной и беззащитной. Ее взгляд блуждал по компании бездушных прачек. Долгих часов изучения франкской речи не понадобилось, чтобы понять, как назвала ее одна из них, оскалившись в щербатой усмешке. Почти сразу послышалось второе оскорбление, затем третье.

Чувствуя себя загнанной в угол посреди широкого двора, Захира повернула голову и увидела группу рыцарей-язычников, наблюдающих за происходящим в нескольких шагах от нее. Некоторые из них посмеивались, явно наслаждаясь забавой.

Если бы они посчитали ее беззащитной, это только побудило бы в ней желание доказать, что они ошибаются. Ее навыков вполне хватило бы, чтобы отбить у прачек желание насмехаться, продемонстрировав молниеносный, смертельный пример того, что бывает, когда у франков хватает глупости связаться с фидаи. Но кинжал, который она прятала под туникой, предназначался только для одного франка; она не будет пачкать его кровью этих кудахчущих мелочных куриц.

Она не удостоила их даже взглядом, развернувшись на каблуках и удалившись со двора, как королева, с гордо поднятой головой. Она быстро прошла по коридору и пересекла широкую колоннаду — путь, который она быстро узнала по замысловатому узору выложенной мозаичной плитки. Ее шаги замедлились сами по себе. Прошлым утром она шла по этому коридору в сопровождении Абдула, в самом начале случившихся с ней неприятностей, когда ее позвали присоединиться к Себастьяну за завтраком.

К ее разочарованию, он снова был там.

Она почувствовала его присутствие еще до того, как увидела. Он сидел за тем же столом, подперев рукой голову, словно изучал что-то, что лежало на столе перед ним. После той неловкой ситуации во дворе встреча с капитаном была последним, чего ей хотелось. Надеясь проскользнуть незамеченной, Захира ускорила шаг, стараясь, чтобы сандалии не стучали по плитке, когда она проходила арочный проход.

— Вам очень идет этот цвет, миледи.

Аллах, этот человек ничего не упускает?

Захира застыла, когда его глубокий голос раздался из уголка сада. Сжав руки в кулаки, она неохотно повернулась и сделала два шага в его сторону.

— Абдул разбирается в качестве не хуже торговца, — сказал он, когда Захира замерла у порога, молча встретившись с ним взглядом с разделявшего их расстояния. — Надеюсь, вам понравился его выбор.

Она склонила голову в знак признательности.

— Да, милорд. Благодарю вас.

— Не хотите составить мне компанию? — спросил он, и хотя это не был приказ, его приглашения было вполне достаточно, чтобы она подчинилась.

Когда Захира приблизилась к нему, она увидела, чем был увлечен капитан до ее появления. На столе перед ним лежала доска из разноцветных клеток, на которой были выставлены ряды белых и черных фигур, с полдюжины из которых были передвинуты в процессе игры. Капитан играл белыми; он был близок к тому, чтобы проиграть пешку черным.

— Вам знаком шатрандж, — сказала она, пока он изучал доску. Было немного удивительно видеть, как этот житель запада играет в древнюю арабскую игру величественной войны.

— Я все еще учусь, — ответил он, пожав плечами. — Абдул начал учить меня несколько недель назад, когда я был способен только как инвалид лежать в кровати.

— После того как вы были… ранены? — осторожно спросила Захира, став позади него.

— Атакован, — поправил он, подняв на нее глаза. — Я защищал моего короля, когда ночью прошлого месяца ассасин прокрался в лагерь. Щенок едва не выпотрошил меня своим кинжалом.

Огорченная воспоминаниями о событиях, которые привели к его выздоровлению, Захира заставила себя выдержать этот твердый взгляд серо-зеленых глаз.

— Не многим хватит смелости выступить против ассасина, милорд. Говорят, они, словно призраки, бродят по деревням и горам Сирии. Некоторые утверждают, что они отмечены меткой черной магии — что они одержимы демонами.

Капитан засмеялся.

— Прежде чем он ранил меня, я крепко держал конкретно этого демона в своих руках. Он был из плоти и костей, как вы или я. Когда я встречусь с ним в следующий раз, он такой же кровью истечет.

Захира тяжело сглотнула, уловив твердую решимость в его словах. Тем временем Себастьян вновь сосредоточился на игре, взяв пешку, которая подвергалась опасности, и передвинув ее в безопасное место. Это решение могло стоить ему партии через четыре хода, если бы его противник обладал половиной навыков Захиры в этой игре, в которую она играла с самого детства.

Она видела, к чему он ведет, нетерпеливо очищая дорогу для белой королевы, чтобы бросить вызов черной. Это был смелый шаг, она не могла этого не признать, но если бы он подумал тщательнее, он бы увидел свою ошибку. Захира посмотрела на белую ладью, которая внезапно стала уязвимой, ее пальцы так и тянулись поставить ее на клетку, которую Абдул оставил без фигуры.

— Какая у вас, франков, жажда крови, — заметила она спокойным, слегка провокационным тоном. — Вы ведете войну так же, как играете в шатрандж.

Себастьян усмехнулся.

— Вы говорите, как Абдул. Он считает, что эта игра научит меня такой добродетели, как терпение. — Он изогнул черную бровь. — Вы играете, миледи?

Захира улыбнулась под вуалью.

— Немного.

— Прошу вас, — сказал он, указав на скамью напротив.

Захира заняла позицию игрока черными и без малейшего колебания сделала ход. Она передвинула всадника на две клетки вперед и три вправо, где фигура, похожая на лошадь, ловко захватила незащищенную ладью капитана.

Он хмыкнул, встретив вызов ее прямого взгляда с обреченным пониманием.

— Я вижу, миледи, что рассчитывать на вашу милость мне не приходится.

Она покачала головой.

— Вы правы, милорд.

Он улыбнулся той улыбкой, от которой, должно быть, таяли сердца тысяч служанок от Англии до Палестины.

— В таком случае я не буду считать себя обязанным быть милостивым и к вам, милая леди.

— Вы полагаете, мне она понадобится, сэр франк?

Он громко рассмеялся, и так начался их танец.

Захира, завладевшая ситуацией на доске, блокировала каждую его стратагему и заставляла отступать — своей уверенной защитой, достойной самого Саладина. Себастьян, казалось, наслаждался их противостоянием, несмотря на то что проигрывал сражение женщине — или, возможно, подумала она, именно поэтому. Несколько раз она ловила на себе его взгляд, в котором не могла не заметить искреннее тепло или интерес и, возможно, даже некоторое восхищение. О, он сверкал глазами и фыркал над каждой фигурой, которой лишился, и даже немного ругался, но его смех никогда не умолкал, и вскоре Захира поймала себя на том, что разделяет его веселье.

Хуже того, она вынуждена была признаться себе в том, что ей действительно нравится его компания. Настолько сильно, что когда на доске осталось всего несколько фигур, она почти пожалела о поспешности, с какой играла. Быстрый взгляд на доску показал, что, в зависимости от его следующего шага, Захира сможет поставить мат королю Себастьяна за один ход. Она отстранилась, почти надеясь, что он увидит брешь в своей защите и сделает другой ход, чтобы продлить партию.

К ее разочарованию, его рука нависла над белой королевой, фигурой, отделявшей ее от быстрой победы. На мгновение он задумался, а затем начал ее поднимать.

— М-милорд, — пробормотала она, шокированная и смущенная тем, что это тихое предупреждение сорвалось с ее губ. — Вы уверены?

Он остановился, какое-то время изучая ее, словно раздумывая над ее советом. Она могла видеть удивление в его глазах, вопрос, над которым он задумался, но не произнес вслух: сейчас она защищает его или ведет к поражению? Он перевел взгляд обратно на доску, его пальцы держали фигуру, которую он едва не передвинул, и внезапно пришло понимание.

— Возможно, в вашем сердце все же есть немного великодушия, Захира. — Он выбрал другую тактику, куда лучший ход, после чего склонил голову, чтобы через весь стол поблагодарить ее широкой улыбкой. — Признаюсь, после этой безжалостной игры я начал задаваться вопросом, не бьется ли в вашей груди сердце ассасина?

Она засмеялась над его шуткой, но смех ее был вынужденным. Сердце, о котором он спросил, внезапно забилось о грудную клетку. Мог ли он подозревать? Она тут же отвергла эту мысль, уверенная, что этот воинственный лорд не сидел бы здесь, смеясь и шутя вместе с ней, если хотя бы на мгновение предположил, что она не та, за кого себя выдает.

Кем она притворялась сейчас, засомневалась она, когда посмотрела в лицо этого франка — своего злейшего врага — и не почувствовала ни капли жгучего презрения? В какую игру она решила играть, когда смеялась и препиралась вместе с ним всего несколько мгновений назад?

И какая тонкая хитрость может ей понадобиться, когда ее трепещущее сердце бьется так часто как от простой близости с ним, так и при мысли, что в ней увидят предательницу, которой она, несомненно, станет?

— Ваш ход, миледи.

Смущенная шутливым напоминанием, Захира торопливо потянулась, чтобы сделать свой ход. Когда она сделала его, широкий край ее туники зацепил одну из игровых фигур и опрокинул ее, из-за чего та покатилась к краю доски. Она попыталась схватить ее одновременно с Себастьяном. Его рука накрыла ее руку, большая, теплая и сильная.

На мгновение она потеряла способность дышать. Она смотрела на его руку — руку воина, огрубевшие и потемневшие под солнцем пальцы почти что скрыли ее тонкое запястье, обхватив его твердо и в то же время нетребовательно. Хватка была достаточно слаба, чтобы она могла вырваться — и должна была вырваться, просто должна, — но, к ее еще большему смятению, Захира хотела продлить это прикосновение.

Помилуй ее Аллах, но ей нравилось это ощущать.

Он погладил нежную кожу там, где большой палец соединялся с указательным.

— Удостаивался ли когда-нибудь мужчина привилегии наслаждаться вашей компанией, когда ваше лицо не скрывала вуаль, Захира?

Это был провокационный вопрос, предположение, которое должно было опозорить ее, едва она его услышала. Она ощутила, как кровь приливает к щекам, и не могла солгать себе, списав горячий румянец на жару или влажность.

— Это право даровано только мужьям мусульманских женщин, милорд.

— Прискорбный факт, — медленно проговорил он, — в свете условий нашего соглашения.

Это была еще одна шутка или что-то намного серьезнее? Он слабо улыбнулся, но его взгляд был слишком прямым, чтобы истолковать его слова как насмешку. Ошеломленная смыслом его слов, Захира нашла в себе силы высвободить руку из его хватки.

Ей было непросто собраться с мыслями под его изучающим взглядом. Она практически не смотрела на игровую доску, следя за тем, чтобы рука не дрожала, когда она потянулась к черной левой ладье и передвинула ее на две клетки вперед.

— Я заставляю вас нервничать, Захира?

— Н-нет. Конечно, нет, — поспешила она возразить. Возможно, слишком поспешила, ведь когда ее встревоженный взгляд встретился с его глазами, Себастьян сидел, откинувшись спиной на стул и ухмыляясь.

— Рад это слышать, — сказал он, его голос был низким и рокочущим, как урчание большой пустынной кошки. — У меня нет желания заставлять вас нервничать. И не хочу, чтобы вы думали, что я воспользуюсь незаслуженным преимуществом.

Она в некотором замешательстве смотрела, как он придвинулся, чтобы сделать свой ход. Блеск его глаз, когда он передвинул фигуру, был чистым волшебством.

— Шах и мат, миледи.

Захира, не веря, сделала глубокий вдох. Она посмотрела на него, потом на игровую доску, где стоял черный король, заблокированный ладьей, которую она передвинула в состоянии прострации, и теперь лишилась возможности спастись от наступления ферзя Себастьяна.

Шах и мат. Она потеряла короля, игра окончена.

— Это… это невозможно, — выдохнула она, не проигравшая в шатрандж ни разу с тех пор, как была импульсивным, беспечным ребенком, который только учился играть.

Но с правдой нельзя было поспорить. Этот неумелый франк, противник, которого она должна была сокрушить, смог взять реванш и побить ее в ее же собственной игре.

— Возможно, миледи хочет еще партию? — спросил он, будучи на тот момент очень высокого мнения о себе.

Захира изогнула бровь, ее гордость требовала реванша.

— Я больше чем просто хочу, милорд. Я настаиваю.

Глава девятая


Захира с легкостью выиграла следующую партию и, несомненно, могла выиграть и третью, если бы игру не прервал один из солдат Себастьяна, принесший новости о перевозке грузов, которая требовала его присутствия в доках. Захира неохотно попрощалась, и, прежде чем она покинула уединенный двор, капитан пообещал, что, как только позволит время, они снова продолжат игру.

У нее было практически отличное настроение, когда она возвращалась обратно через сердце дворца. Ей претила сама мысль провести прекрасный день в помещении, поэтому вместо того, чтобы вернуться в свою комнату, она направилась по длинному коридору гарема в поисках ската крыши, того солнечного оазиса, который она обнаружила прошлым утром во время осмотра дворца.

Как и в прошлый раз, Захира взобралась по балкону жены султана и оказалась под восхитительными полуденными лучами. Она лежала на спине с закрытыми глазами, ее кожа впитывала солнечное тепло, она наслаждалась простыми удовольствиями окружающей среды. Но если раньше в этом ритуале она находила внутреннюю молитву и ясность мыслей, сегодня ее разум был взбудоражен.

Несмотря на все свои старания, Захира не могла не думать о нем, и он тут же появлялся: эта ленивая дьявольская усмешка, эти глаза цвета неистовой смеси морской пены и стали, сильная, но нежная рука, тепло которой она до сих пор ощущала.

Себастьян.

Она тихо прошептала иностранное имя, пробуя его на вкус, как ребенок, который смакует странное новое лакомство. Себастьян. Как легко это имя срывалось с ее губ.

Это должно было шокировать ее, это чувство, внезапно ею испытанное, — вся эта странная и нежеланная нежность к мужчине, которого она должна была презирать. Она сказала себе, что это просто трепет от встречи с родственной душой, несмотря на все их различия. Кто-то с таким же духом соперничества и любовью к победе, как и она. Но было что-то большее, чем это чувство. Что-то, что говорило с ней тихим глубоким голосом, будоража смешение чувств, стремлений и желаний из самых глубин ее души.

Захиру никогда не касался мужчина; Рашид ад-Дин Синан убил бы любого, кто только посмел бы заинтересованно взглянуть на дочь, из которой он изо всех сил старался вырастить свое безжалостное подобие. Она должна была хранить чистоту тела и помыслов, приученная добиваться всего, что бы ни приказал ей отец, — урок, который она легко усвоила, когда поняла, что будет наказана за самую простую ошибку.

Тьма.

Даже сейчас, под лучами полуденного солнца, она могла чувствовать холод того темного места, терзающего ее. Это происходило, когда ее кошмары появились впервые, в ужасающе бесконечном вакууме изоляции. Это едва не свело ее с ума, эти темные, пустые часы, которые она вынуждена была проводить в тренировках, когда единственным звуком вокруг было ее собственное дыхание… и крики, если она решалась заснуть.

Аллах, крики.

Леденящие кровь, пугающие, горестные крики. Ей не были знакомы голоса чужаков, она не знала, что они говорят, но ужас, который испытывала Захира, был настолько реален, что, возможно, это кричала она сама. Она чувствовала боль, как свою собственную; она познала горе, потрясение, внезапное чувство утраты. Сейчас, как и тогда, она слышала имя, возникшее из глубин ее памяти, летящее к ней, как изодранная лента, пойманная сильным порывом ветра…

Нет.

Захира поспешила выбросить из головы тревожную мысль, пока та не успела пустить корни. Она села, чтобы прогнать озноб, проникший до самых костей, и глядела в небеса, чтобы глаза наполнились обжигающим теплом яркого солнечного света. Спасительного, прекрасного дневного света. Здесь нечего бояться.

И все же ее била дрожь.

Она не знала, сколько времени провела на скате крыши, но уединение, которое она нашла там, больше не приносило удовольствия, ей внезапно захотелось окунуться в суматоху и шум, царившие внутри дворца. Она закрепила вуаль и привела в порядок рукава туники и шальвары, затем вернулась в комнату жены султана, чтобы оттуда вернуться в свою.

К ее облегчению, за пределами пустующего крыла гарема кипела жизнь. Слуги шли по своим делам; солдаты тренировались во дворе. Даже кудахтанье прачек, подначивающих мужчин неприличными шутками и намеками, казалось добродушным развлечением по сравнению с призраками памяти, которые преследовали Захиру на крыше.

Она поймала себя на том, что тайком высматривает Себастьяна среди других людей, прислушивается к его глубокому смеху, надеется увидеть его шагающим по одному из множества коридоров, пока она идет в свою комнату. Но капитана нигде не было видно, вероятно, он все еще вместе со своими людьми находился где-то за пределами дворца.

Захира пыталась отрицать, что его отсутствие вызвало у нее небольшую боль разочарования, старалась отмахнуться от проблеска надежды, возникшей в ней в ожидании, что найдет его в его комнате, когда будет проходить к своей. Она замедлила шаг, приближаясь к его покоям, но его не было и там. Дверь в его комнату была плотно закрыта; по ту сторону двери царила тишина.

Однако дверь в комнату Захиры была приоткрыта. Она осторожно приблизилась — с любопытством и сильным недоверием к тому, что там найдет. Кто-то побывал здесь с тех пор, как она покинула комнату этим утром. Несомненно, Абдул, решила она, моментально расслабившись, как только быстро осмотрелась вокруг.

Ажурная решетка, закрывавшая ее окно, была распахнута, чтобы впустить ароматный ветер из сада. На столике неподалеку стояла ваза со свежими цветами, яркие цвета и сладкий аромат так и манили насладиться ими. Но улыбку на губах Захиры вызвал маленький сверток на кровати, именно к нему она летела, как на крыльях.

Что еще Себастьян мог преподнести ей? — гадала она, взволнованная, когда развязала тесемки и разорвала бумажную обертку, чтобы увидеть содержимое. Вся радость, которую она испытывала, испарилась, как только она открыла сверток — потому что подарок оказался вовсе не подарком.

Это было плоское желтое пирожное, которое никто бы не осмелился попробовать, поскольку оно могло быть только из одного места: Масиаф. Сувенир обычно предназначался жертвам фидаи, этот был передан для нее в качестве послания — или предупреждения. Придя в себя от одного только его вида, Захира тихо прикрыла дверь своей комнаты, после чего сбросила бумажную обертку с кровати и раскрошила в руках рассыпчатое пирожное. Внутри был спрятан небольшой квадрат папируса, служивший оберткой, он скрывал записку на арабском. Она была от Халима.

У меня есть информация. Встреть меня завтра в мечети. Пятничная молитва. Не опаздывай.

Захира собрала покрытое крошками льняное полотно и отнесла к окну, чтобы вытряхнуть. Садовые птицы и голуби съедят крошки пирожного в считаные минуты; послание от Халима нужно уничтожать более осторожным способом. Она поднесла его к масляной лампе, горевшей в нише в стене, и держала записку над тонким пламенем. Бумага задымилась и загорелась, но, когда раздался тяжелый стук в дверь, записка все еще горела.

— Захира, вы там?

Себастьян. Она в панике повернула голову на звук его голоса. О Аллах, что же ей делать? Она уронила на пол тлеющие остатки записки Халима и растоптала их сандалией так тихо, как только могла. Она подумывала сделать вид, что ее нет в комнате, но не была уверена, что капитан не откроет дверь, чтобы убедиться в этом самостоятельно.

— Минуту, пожалуйста, — попросила она с другой стороны комнаты, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно, когда она поднимала края толстого персидского ковра и сметала под него пепел, в который превратилась записка Халима.

Даже несмотря на распахнутое для сквозняка окно, в комнате пахло дымом и горевшей бумагой. Если она позволит Себастьяну войти, он точно поймет, чем она занималась, и забеспокоится, не скрывает ли она что-то. Он даже может настоять на обыске ее покоев или ее лично. Это был риск, на который она не хотела идти.

— Да, милорд? — спросила она с противоположной стороны двери, которая их разделяла. — Я думала, вы все еще возле доков.

— Так и было, — ответил он, — но я там уже закончил.

Затем наступила пауза.

— Миледи, вы откроете дверь или мы будем общаться через нее?

В его голосе слышалась ирония, но Захира все еще в волнении кусала губу, боясь, что его последняя просьба легко превратится в приказ.

— Я не могу открыть дверь, милорд. Я… не одета для приема гостей.

Он снова замолчал, на этот раз пауза была дольше. Он сомневается в ее отговорке? Хуже того, будет ли для невежественного франка иметь значение благопристойность, если он не отступится?

— Я собиралась принять ванну, милорд, — торопливо добавила она, — и затем провести вечер в молитвах.

— О, — ответил он, похоже, успокоившись. — Я надеялся, что смогу убедить вас вернуть часть моего достоинства, которое вы украли у меня этим утром во время игры в шатрандж.

Он ждал ее ответа, возможно надеясь угадать, улыбается она или нет по ту сторону двери. Она улыбалась, но старалась подавить улыбку, упрекая себя в этом, и, не доверяя собственному голосу, не ответила. Лишь стояла молча, едва дыша и желая, чтобы он ушел.

— Что ж, — сказал он после продолжительного молчания. — Возможно, в другой раз.

— Возможно, — тихо повторила она.

Захира ждала, прислушиваясь в полной тишине и позволив себе отдышаться, лишь когда он не спеша удалился. Она сумела избежать возможной катастрофы, но в опасной игре, которую она вела, ее наверняка ожидали новые испытания. Себастьян был тем мужчиной, которого воспринимают всерьез; самое худшее, на что она могла пойти, — заинтересовать его, позволить себе что-то чувствовать к нему помимо враждебной осторожности и уважения, которое может возникнуть к любому опасному врагу.

С учетом всех обстоятельств записка Халима пришла как нельзя вовремя. Если она начнет отвлекаться, напоминание о долге перед кланом тут же вернет ее на верный путь. У нее есть миссия, которую она должна выполнить. Она больше не посмеет об этом забыть.

Страх быть раскрытой минул, Захира повернулась и отправилась поднимать наполовину сгоревшую записку Халима. С невозмутимой осторожностью она вновь поднесла ее к огню масляной лампы и спокойно смотрела, как улика, указывающая на ее предательство, превращается в пепел и исчезает.

Себастьян отошел от двери Захиры в состоянии некоторого недоумения. Не столько из-за того, что она его отвергла, сколько из-за своей реакции на отказ. Он был удивлен, даже немного зол, когда, нахмурившись, направлялся к началу длинного коридора, в комнату, которая служила ему залом для заседаний.

Ему пришлось признаться себе, что, несмотря на все доводы рассудка, он жаждет снова увидеть Захиру. Сказать по правде, он не мог не думать о ней с тех самых пор, как его отозвали несколько часов назад. Он не помнил, когда в последний раз настолько наслаждался простой радостью женской компании, как этим утром в саду с ней. Удовольствие только заставило его желать большего. Больше времени в компании Захиры, больше общения с ней.

Ее признание, когда она, заикаясь, сказала, что практически раздета с той стороны двери, мало помогло утолить его желание увидеть ее. Было слишком легко представить, что бы открылось его глазам, если бы он распахнул дверь. И — да, не будь он действительно благороден, он мог бы поддаться импульсу прильнуть к замочной скважине и посмотреть самому. Вместо этого он стоял в коридоре, проклиная свое благородное воспитание и подыскивая слова, которые внезапно покинули его от одной мысли о том, что Захира раздета.

Он хотел ее, он не мог этого отрицать. Он хотел ее с того самого момента, когда впервые увидел на базаре, и теперь, когда она здесь и в его распоряжении бесконечное количество часов, он не мог думать ни о чем другом. Судя по холодному приему, оказанному ему по другую сторону закрытой двери, он, видимо, один чувствовал это. Это должно было его охладить. В конце концов, он с самого начала был тверд в своем желании не отвлекаться на ее постоянное присутствие.

И то, что вскоре он покинет Ашкелон, будет ему во благо, пусть даже его отсутствие продлится всего неделю. Капитан порта сообщил, что припасы и оружие направлены союзниками короля из Тира. Товары должны были прибыть в течение нескольких дней, затем перевезены к каравану для доставки их в глубь страны, к истощенной армии Ричарда. Себастьян, Логан и группа солдат поедут в качестве эскорта. Эта миссия едва ли была опасной, требующей его личного внимания, но он рассчитывал, что время, проведенное в дороге, поможет привести его мысли в порядок.

Видит Бог, он надеялся на это.

И если по прибытии Ричард позовет его обратно в бой, тем лучше, думал Себастьян, входя в зал советов и садясь за большой дубовый стол. Тот был привезен в эти земли одним из христианских лидеров, дворянином, который, несомненно, прибыл сюда в поисках золота и славы и давным-давно вернулся домой. Громоздкий предмет мебели с его таким же выдающимся креслом совсем не вписывался в уютную элегантность арабского дворца — как и сами крестоносцы.

Им было не место в этом царстве песка, солнца и жертвенности. Каждый день ему напоминали об этом ужасная жара, встречавшая каждое утро, звуки армий на марше, крики женщин и детей. А кроме этого, напоминали заживающая рана на боку и холодные взгляды серебристых глаз определенной молодой женщины, чья неприязнь к франкам была, как он подозревал, куда сильнее, чем она позволяла себе выразить.

То, что он не принадлежал этому месту, не означало, что он должен вернуться к своей старой жизни, как это сделали другие. Он прибыл в Палестину в поисках чего-то: приключения, думал он, покидая Англию и графство, за которым теперь присматривал его брат, Гриффин. Приключений, которые он нашел, хватило бы на две жизни, но этого все еще было мало, и он собирался странствовать по миру, пока не найдет то, чего ему не хватает.

Его взгляд переместился от карт и бумаг, разложенных на столе, к письму, недавно полученному из его родового замка в Монтборне. С тех пор как оно было доставлено два месяца назад, он перечитывал его как минимум дюжину раз и практически наизусть помнил каждую строчку. И все же он взял письмо в руки и начал перечитывать потрясающие новости из дома.

Он снова стал дядей, неряшливо писал его брат в начале письма. Не было ни преамбулы, ни чрезмерных приветствий, Гриффин был не из тех, кто ходит вокруг да около. Изабель, жена Гриффина, родила их третьего ребенка — на этот раз сына, крикливого, крепкого младшего брата для двух девочек-близняшек, рожденных через месяц после того, как Себастьян отправился в крестовый поход.

Восторг Гриффина выдавали торопливые, зачастую неуклюжие росчерки его пера. Рожденный для войны и выросший в доме далеко от Монтборна, единственный брат Себастьяна не умел читать и писать до тех пор, пока в его жизни не появилась Изабель. Она была милой леди и терпеливым учителем — богатая невеста, которая должна была стать женой Себастьяна, если бы не вмешалась судьба, отдавшая ее вместо него Гриффину.

Себастьян не завидовал их союзу, поскольку тот был по любви, и забыл прежние годы, когда по решению короля был обручен с Изабель.

Он дочитал письмо, улыбнувшись, когда дошел до места, когда Гриффин, вероятно, уже устал и передал перо Изабель. Ее голос тоже звучал среди строк, легкий и приятный, она спрашивала, где он был, какие экзотические края видел. Она просила его не беспокоиться о делах дома, заверив, что все у них хорошо, и закончила письмо благословением и пожеланием счастливого пути, поскольку они все молятся о его скорейшем возвращении.

Себастьян сильно задержался с ответом. Письмо пришло перед ночной атакой ассасина в лагере, и у него не было желания писать, пока он, раненный, лежал в кровати. Он вообще не был уверен, что поправится, и не хотел их волновать. Он думал, что теперь, когда худшее позади, лучше дать им знать, что он получил их письмо, находясь в добром здравии.

Он взял писчее перо и чистый лист пергамента, открыл чернильницу и погрузил в нее заточенный кончик пера. Он начал письмо с поздравлений Изабель, родившей ему нового племянника, и шуток о том, что Гриффин чересчур фанатично взялся за выполнение своего долга по продолжению рода. Он спросил о здоровье своей престарелой матери, леди Джоанны, после чего стал описывать свои последние дни в Ашкелоне: удивительные места, в которых он побывал, и что видел, например, песчаную бурю, которая несколько недель назад пришла из пустыни, окрасив небо в кроваво-красный цвет.

Он писал об обычных вещах, избегая упоминаний об ассасинах и многих других опасностях, которые таила в себе эта странная, чужеродная земля. Он размышлял над листком, позволив мыслям свободно парить, и внезапно застыл и уставился в полном ошеломлении. Он смотрел туда, где осталось перо, кончик которого упирался в конец фразы, которую он никак не собирался писать:

Я встретил самую поразительную женщину…

Он долго не мог отвести взгляд от этих смущающих слов, после чего выругался и разорвал письмо пополам.

Глава десятая


Себастьян провел бессонную ночь на кровати своих покоев, и его разум был слишком взбаламучен, чтобы позволить ему провести в покое больше часа за раз. Редкие моменты драгоценного сна без сновидений то и дело прерывались образом тонкой и острой стали, острием кинжала, пронзающего призрачный мрак сна, как молния пронзает безлунное ночное небо, выпуская на волю реку крови, которая заливала его самого и все вокруг. Ему снилась смерть — не его смерть, о чем с уверенностью говорили чувства, — но, распахнув глаза, он понял, что разметался на перине и все его тело покрыто холодным потом.

В Ашкелоне почти рассвело. Вскоре муэдзин взберется на минарет городской мечети, и его переливчатый заунывный голос призовет верующих на утреннюю молитву, возвещая об утре, как петухи возвещали рассвет у него дома, в Англии. Настала пятница, мусульманский Шаббат, святой день, в который город заполонят люди, пришедшие на молитву — полуденную джуму. Ворота поддадутся от напора пришлых селян, улицы и публичные купальни будут забиты людьми до предела.

Себастьян никогда не придавал особого значения еженедельному наплыву людей, но теперь, когда в его голове пульсировало плохое предчувствие, он познал весь ужас этого дня, когда смерть могла последовать за любым из верующих. В качестве меры предосторожности он решил поставить дополнительную охрану у ворот, хоть и знал, что не стоит рассчитывать на то, что солдаты обыщут каждый угол на пути к мечети. Возможно, сегодня ему самому придется выйти на пост.

Решившись на это, он сбросил спутанные простыни, которые обвились вокруг его ног, и опустил ступни на пол. Его брэ[2] свисали с дивана у кровати. Он натянул их, завязал на бедрах и решил, что свободной ткани кальсон вполне хватит на то, чтобы прикрыть его наготу на коротком пути до дворцовой купальни.

Сарацины и их культура были во многом достойны восхищения, но Себастьян знал, что больше всего после отъезда из Палестины ему будет не хватать утреннего ритуала омовения. Совершенно не похожего на редкие случайные прыжки в ледяную реку и тесную бочку едва теплой воды, что считалось ванной в промозглых замках Англии. Здесь купание было почти что формой искусства, и к нему относились почти так же благоговейно, как и к пяти ежедневным молитвам мусульман. Здесь купание должно было приносить наслаждение, купались здесь в больших комнатах, выложенных плиткой, под сводчатыми потолками, в изысканных бассейнах с фонтанами чистой воды и бурлящими источниками.

Этим утром в купальнях дворца Ашкелона не было никого, кроме Себастьяна, лишь немногие рыцари Христа позволяли себе насладиться купанием, которое церковь клеймила как гедонизм и неодобрительно косилась на его приверженцев. Господь свидетель, большинству аскетов не помешало бы хорошенько помыться, но сегодня Себастьян радовался, что купальни принадлежат ему одному.

Он снял полотенце из шкафчика у входа и взял его с собой к бассейну для омовений. Раздевшись и оставив полотенце и брэ на скамье, которая элегантно огибала край бассейна, Себастьян спустился в теплую ароматную воду и погрузился в нее с головой. Затем намылил голову и тело бруском сандалового мыла и нырнул, чтобы ополоснуться.

Бассейн был слишком мал для плавания, но в нем можно было вытянуть руки и ноги и насладиться теплой водой, расслаблявшей уставшие мышцы и приятно касавшейся заживающей раны на боку. Он вынырнул на поверхность и с легким сожалением заставил себя выйти из воды. Освеженный, мокрый, Себастьян выпрямился и потянулся за полотенцем.

И в этот момент ощутил легкое движение воздуха за спиной.

Обернув бедра полотенцем, он оглянулся, ожидая увидеть Абдула или тех двоих, что иногда разделяли с ним утренний ритуал омовения, сидя в густом пару от источника и обмениваясь историями о доме и семьях с легкостью и дружелюбием, которые редко встречались среди враждующих народов. Но в арке крытого алькова, отделявшего купальню от коридора, стоял не Абдул.

Там была Захира.

Она была одета в простую утреннюю одежду и вуаль, в руках ее было свернутое белое полотенце и маленькое ведерко с банными принадлежностями. Себастьян встретил ее изумленный до онемения взгляд и не стал отводить глаза. Он стоял неподвижно, как гранит, и ощущал каждую каплю воды, стекавшую по его обнаженным рукам, ногам и торсу на плиточный пол купальни. Каждый мускул был напряжен от внимания и внезапного всепоглощающего голода. Он не позволял себе двигаться, опасаясь желания пересечь комнату и оказаться рядом с ней — он знал, что поддастся импульсу, стоит лишь сделать первый шаг.

— П-простите, — пролепетала она, запоздало отводя взгляд. — Я не знала, что купальня занята.

— Стоило спросить, — ответил он, и голос выдал то же напряжение, которое сковало его тело. Себастьян наблюдал, как румянец поднимается над краем ее вуали.

— Приношу свои извинения за то, что помешала, милорд. Прошу вас простить меня.

Она развернулась, чтобы уйти. Он должен был отпустить ее.

Но вместо этого он сказал:

— Вы рано поднялись, Захира. Едва рассвело. Разве ночное одиночество не принесло вам мира?

Она остановилась и повернулась к нему лицом. Легкие тени под ее немигающими чудесными глазами говорили о том, что ее ночной сон был не лучше, чем у него. Но несмотря на это, она склонила голову, кивая ему в ответ.

— Принесло, милорд. Я встала рано, поскольку сегодня Шаббат. И мне нужно многое успеть до сегодняшней дневной джумы.

Ее упоминание о сегодняшней молитве в мечети заставило Себастьяна вскинуть брови. Ночной кошмар все еще не поблек в его сознании, и ему не хотелось беспокоиться о Захире, когда придется заниматься воротами города. Он покачал головой, обозначив отказ.

Джуме придется подождать следующего раза, миледи.

— Что значит «придется подождать»?

Он не мог понять, злится она или испугана. Возможно, и то, и другое.

— Сегодня я буду занят в городе с моими людьми, — объяснил он. — У меня не будет времени отвести вас в мечеть.

— Но, милорд! — Она шагнула к нему, нахмурившись. — Я не просила вас об эскорте… И мне он не нужен.

Его тяжелый взгляд не дрогнул.

— Таково мое требование, Захира.

— Христиан не допускают в мусульманскую святыню, — сообщила она ему, и выверенный смиренный тон ее голоса скользнул на грань вызова. Ее полотенце и ведерко стояли забытые на ближайшем возвышении, а сама она шагала к нему, как разъяренная тигрица, совершенно ясно давая понять, что не позволит загнать себя в угол.

— Даже если вы решите явиться, милорд, вам запретят входить в саму мечеть. Я уверена, вы не хотите запрещать мне соблюдение ритуалов моей веры.

— Вас поручили мне, и вы под моей защитой. Так что, пока вы здесь, будете делать, что я скажу. Таков наш уговор.

Она резко выдохнула, сверкнув глазами, сияющими от злости.

— Ни у одного франка нет права командовать мной.

— У меня есть, — ответил он. — И я прошу вас помнить об этом, если не желаете, конечно, найти другое убежище. Вы можете соблюдать Шаббат любым удобным вам способом, миледи. Но лишь в границах этого дворца.

Она фыркнула.

— Вы говорили, что здесь я не буду пленницей. И что не будете ничего от меня требовать.

— Я и не требую, — спокойно ответил он, что было непросто, когда она стояла на расстоянии вытянутой руки, ее глаза сияли от злости, а упругие груди натягивали ткань туники при каждом ее раздраженном вдохе.

— Вы, франки, — обвиняющим тоном сказала она, — вы признаете лишь собственные желания. И каждое ваше слово — ложь.

Этим она наконец исчерпала его терпение. Теперь он двинулся к ней, преодолел последние отделявшие их дюймы. Нависая над ней, он накрыл ее своей тенью.

— Не будь я человеком слова, как думаешь, позволил бы я тебе выгнать меня из твоей комнаты вчера ночью?

Она едва слышно ахнула и застыла совершенно неподвижно. Он видел, что теперь она в нем не уверена, не знает, чего от него ждать, и наверняка ошарашена тем, что оказалась почти прижата к его обнаженному телу. Он видел ее смятение, внезапное осознание их положения и склонился к ней, придвигаясь еще ближе, так, чтобы разглядеть быстрый пульс на ее шее над воротником туники. Ему хотелось прикоснуться к ней. Помилуй Господи, ему хотелось куда большего, чем просто прикосновение.

— Как думаете, миледи, ушел бы я вчера, больше всего на свете желая заполучить вас в свою постель, сходя с ума от мысли о вас с первого мига первой нашей встречи?

Она смотрела на него, пораженная, ошеломленная, не способная говорить. Ее прозрачная вуаль затрепетала от легкого неслышного выдоха.

— Будь я неразумным грубияном, которым ты, судя по всему, меня считаешь, стояла бы ты здесь, называя меня лжецом и чудовищем, в то время как мне потребуется всего секунда, чтобы тебя схватить? — И он подтвердил свои слова, поймав ее за запястье и подтянув ее к себе. Захира вскрикнула, напряглась в его руках, но не пыталась отстраниться. — Скажи, Захира. Будь я таким, как ты меня посчитала, могла бы ты ожидать безопасности от лоскута шелка, реши я попробовать на вкус твои прелестные губы, которые всегда готовы меня оскорбить?

Он отпустил бы ее, сделай она хоть малейшую попытку освободиться. Если бы она хотя бы вздрогнула, когда он опустил свободную руку между ними, он заставил бы себя отстраниться. Но она лишь слегка задрожала, когда он проник рукой под ее вуаль и позволил кончикам пальцев погладить нежную кожу ее щеки. Он подхватил ее под подбородок, провел рукой по ее шее, к затылку и привлек девушку к себе.

Она была мягче, намного мягче скрывавшего ее шелка. Он наслаждался ощущением ее рядом, теплом ее тела, ароматом ее кожи. Такая женственная, такая красивая. Он хотел увидеть ее без покровов.

Высоко у ее скулы было место, где вуаль пристегивалась к шелковой куфии, закрывавшей голову. Он нашел петельку, державшую вуаль на месте, и осторожно снял ее с крючка. Шелк заструился по ее лицу и стек к другому плечу. Себастьян легким, хотя и нетерпеливым, движением руки снял ее головной убор, открывая ее темные волосы.

Они были блестящими и пышными и свободной копной рассыпались по ее спине. Он позволил себе поразмышлять о том, какой же длины они окажутся и каким будет ощущение от этих волос, скользящих по его коже, когда Захира окажется обнаженной в его объятиях. О том, как они будут выглядеть, рассыпавшись по ее плечам, когда она начнет содрогаться от спазмов блаженства, которое он ей доставит. Его достоинство напряглось от одних мыслей об этом.

— Словно рай, — прошептал он, собирая в горсть ее вороные пряди, перебрасывая их ей за плечо и прикасаясь затем к ее щеке.

Ее глаза с пушистыми ресницами потемнели от ртутного серебра до темной стали. Румянец, невинный и чистый, покрыл ее щеки.

— Пожалуйста, — прошептала она, касаясь губами подушечки его пальца.

Она качала головой, слишком слабо, чтобы это можно было счесть сопротивлением, но он не думал, что сможет остановиться, даже если бы это было правдой. Он приподнял ее подбородок, склонился и накрыл ее губы своими.

И в миг соприкосновения она напряглась, стала неподатливой, как копье. А затем медленно, в искренней неумелой попытке, как олененок, делающий первые шаги, она открылась ему. Рука, которую он удерживал за запястье, выскользнула на свободу и нашла его голое плечо. Ее прикосновение было легким, неуверенным, как и ее поцелуй. Она чуть слышно всхлипнула, когда он привлек ее ближе, поймал ее пухлую нижнюю губу и нежно ее засосал, поддразнивая языком.

Он был совершенно неопытен с чистыми девушками, но сразу понял, что она девственна, и наверняка этот поцелуй стал для нее первым. Мысль об этом должна была его отрезвить. Но вместо этого обожгла. Смилуйся Боже, ему захотелось овладеть ею.

Здесь.

Сейчас.

Он обвил рукой ее спину, прижимая к себе ее тело по всей длине, пытаясь показать ей, что она с ним делает, желая, чтобы она это поняла. Его достоинство напряглось и пульсировало под полотенцем, сводя его с ума, когда он плотно, твердо прижался к ее телу. Он застонал от мягкости ее живота, подхватил ее под ягодицы и сильнее прижал к себе. Он ласкал языком ее рот, раздвигал ее губы, проникал между зубов, и больше всего ему хотелось отбросить защитные барьеры одежды и приличий.

И он говорил, что ничего не потребует от нее?

Сейчас он как никогда понимал, что его благородные заявления были огромной издевкой. Никогда еще он не был настолько требователен. Его поцелуй сам был требованием, жестким там, где он хотел бы быть нежным, настойчивым там, где он бы хотел быть терпеливым. Требовательность свела с ума его прикосновения: его руки искали, сжимали, овладевали. Его тело могло лишь требовать, все чувства яростно желали получить свое, и ему все еще было мало.

Он оставил ее губы, чтобы насладиться мягкостью ее ушка. Дыхание Захиры прервалось на выдохе, когда он сжал зубами нежную плоть. Ее тело выгнулось, сопротивляясь, но ее пальцы продолжали сжимать его плечи, притягивая к себе. Она застонала, слабо протестуя, когда он припал жадными поцелуями к шелковистой коже ее шеи, и вскрикнула от удовольствия, когда его язык коснулся нежной ложбинки ее плеча.

Он опустил руку между ними, обхватил одну чудесную грудь, сжал ее сквозь ткань туники, пальцами лаская сосок. Захира задергалась, поймала его за запястье, словно желая оттолкнуть, и вдруг поняла, что у нее нет на это сил. Он нащупал шнурки, удерживавшие ее льняную рубашку, и начал развязывать их внезапно непослушными пальцами.

— Позволь мне увидеть тебя, — прошептал он в теплую кожу ее плеча, запуская руку под ткань и стягивая рубашку с ее плеч. — Позволь мне увидеть тебя всю, Захира.

И внезапно, словно очнувшись от сонного транса, она распахнула полные паники глаза.

— Нет! — вскрикнула она.

Схватилась за края развязанной туники и вывернулась из его рук, пытаясь прикрыться и сжимая ткань побелевшими пальцами. Качая головой, она осторожно попятилась от него. Она была влажной от его объятий, туника пропиталась водой там, где их тела прижимались друг к другу всего мгновение назад.

— Нет, — повторила она. — Нет. Ты не можешь… не можешь…

Он выругался.

— Захира, я не причиню тебе вреда.

Слова должны были ее успокоить, но хриплый рычащий голос ничуть не помог стереть опасливое выражение с ее лица. Он слишком спешил, он слишком грубо начал с неопытной женщиной, еще не знавшей страсти. Он был неопытен с девственницами и не умел мягко склонять женщин к тому, чего жаждет его тело. Для него не существовало другого способа — от первого неуклюжего опыта в пятнадцать лет и до всепоглощающего удовольствия, которому он поддался сейчас. Он не умел ходить вокруг да около желания, ведь никогда раньше от него это не требовалось.

Но он был человеком чести, и рядом с Захирой это становилось постоянным испытанием на прочность. Рано или поздно, если он не сможет изгнать ее из своих мыслей, он просто сойдет с ума — в этом Себастьян не сомневался.

— Захира, — сказал он, но она уже пятилась, глядя на него, как на какое-то чудовище.

Как будто он только что доказал, что он именно такой варвар-франк, которым она считала его.

Возможно, она знала его лучше, чем он знал сам себя. Он не находил оправдания тому, что едва не сделал — и сделал бы, не оттолкни она его. Никакие слова не могли извинить его поведения, особенно когда он стоял, все еще возбужденный, все еще жаждущий овладеть ею, и доказательство его похоти, тяжело пульсируя между ног, свело бы все извинения к полному фарсу.

Он даже не попытался ее остановить, когда она обернулась и побежала, в спешке задев скамью, на которой забыла свое ведерко с купальными принадлежностями. Деревянное ведерко покачнулось, упало на пол, разбрасывая свое содержимое, а торопливые шаги Захиры стихли в конце коридора.

— Господи Боже, — пробормотал Себастьян, опускаясь на скамью у бассейна и обхватывая руками голову. — Во что я себя втянул?

— Я бы сказал — в проблемы, — ответил ему голос с густым шотландским акцентом. — И немалые, судя по лицу красотки, которая только что промчалась мимо меня в коридоре. Да и ты неважно выглядишь, друг мой.

Себастьян хмыкнул и покосился через плечо на Логана, входящего в купальню.

Шпоры рыцаря звенели по мокрым плиткам при каждом широком шаге, в уголках рта скрывалась искренняя улыбка. Он заметил перевернутое ведерко на полу и остановился, чтобы подобрать разбитый брусок мыла. Не спеша поднес его к носу, втянул пару раз его аромат и положил на скамью.

— Знаешь, англичанин, даже самым неотесанным горцам по плечу проявить немного манер, когда дело касается соблазнения девушки. И тебе не помешало бы попробовать, если не хочешь, чтобы твоя милая невеста сбегала в ужасе всякий раз, как тебя увидит.

— Она мне не невеста, — зарычал Себастьян, совершенно не желая напоминаний о ситуации, которая немало веселила счастливо женатого шотландца в эти минувшие дни. — И я не пытался ее соблазнить. — Он взъерошил пальцами влажные волосы и шумно вздохнул. — Я не осознаю, что делаю, когда она рядом.

К счастью, Логан не стал уточнять, что именно он делал.

— Я собирался во двор, на утреннюю тренировку, и думаю, ты не против присоединиться. В интересах нашей дружбы я могу даже поддаться тебе пару раз.

Все еще пребывая в своих мыслях, Себастьян покачал головой.

— Я буду на страже у ворот: толпы, идущие на Шаббат, уже не раз доставляли проблемы стоящим на посту. К слову, пошли туда пятерых своих, когда закончишь тренировку. И, Логан, — добавил он, когда шотландец развернулся к выходу. — Пришли ко мне Абдула, пока не ушел. У меня готово предложение мира, которое он должен доставить от моего имени.

Глава одиннадцатая


Сердце Захиры колотилось настолько сильно, что она едва могла дышать. Неизвестно, сколько времени она простояла в своей комнате, дрожа за закрытыми дверями, не понимая, какому ужасному безумию она поддалась, раз позволила себя так нагло целовать, так прикасаться к себе.

И не кому-нибудь, а франку!

Она пыталась почувствовать отвращение от самой мысли об этом. Она пыталась списать яростную скорость пульса на ужас, пыталась убедить себя, что жар, охвативший ее конечности и тело, это лишь последствия оскорбленной морали. Но благоразумного объяснения тому, как ее тело отзывалось на воспоминания о поцелуе Себастьяна, не было. Но не было и способа примириться с огненной жаждой, которая заставляла ее желать его прикосновений почти с той же силой, с которой она презирала их.

После того как он едва не раздел ее прямо там, в купальне, она все еще не могла прийти в себя. То, что он мог видеть позор, который она стремилась скрыть от всего мира, быстро привело ее в чувство. Огорченная тяжестью своей тайны, Захира стянула шнурки, которые он так ловко развязал, и завязала их тугим узлом. Никто не должен видеть ту мерзость, которую скрывает ее одежда. Тем более он.

Более того, она лучше умрет, чем позволит Себастьяну узнать того выродка, которым она была.

Это пугало Захиру больше, чем что-либо другое, — больше, чем риск быть раскрытой, как фидаи. Это вынуждало ее бродить по комнате, чувствуя, что ее загнали в ловушку и над ней нависла угроза. Она в клетке и отчаянно хочет сбежать.

Сбежать.

Да. Похоже, что это для нее лучший выход — ее единственный выход — сейчас.

Халим будет ждать ее возле мечети. Каким-то образом ей нужно выбраться из дворца и встретиться с ним, как и планировалось. Она придумает причину для своего отступления, возможно, скажет ему, что капитану она надоела и он ее выгнал, поэтому она не может вернуться во дворец. Она может сказать, что ее внедрение провалилось и они должны придумать другой план по устранению английского короля. Она скажет ему что угодно, лишь бы оказаться подальше от Себастьяна.

Если на то будет воля Аллаха, Халим поверит ей.

Теперь, взволнованная побегом, Захира надела одну из туник и шальвары, которые Себастьян подарил ей, затем достала кинжал, спрятанный под матрасом ее кровати, и закрепила его на поясе. Торопясь, она скрыла лицо вуалью и открыла дверь комнаты, чтобы выглянуть наружу. К счастью, коридор был пуст.

Она бесшумно выскользнула из комнаты и пересекла тихую главную ветвь дворцового коридора, каждый ее шаг был целенаправлен и полон стальной решимости. Никто не спрашивал, куда она направляется, пока Захира не оказалась возле охраняемых дверей дворца. Как только она приблизилась, два копья скрестились перед ней, словно ворота, которые опустились, чтобы перекрыть ей путь.

— Куда это ты направляешься? — спросил один из рыцарей на своем грубом франкском языке. Он обнажил желтые кривые зубы в улыбке, которая демонстрировала все, кроме гостеприимства. — Чертова маленькая языческая шлюха.

От Захиры не ускользнул ни вызов в его словах, ни выбор этих слов, но она скрыла презрение, бесстрастно глядя на него поверх вуали. Ее ответ, аналогично оскорбительное объяснение, тут же прозвучал на арабском, вызвав одинаковые ошеломленные взгляды у обезьян, стоявших на часах.

— Я хотела бы пройти в мечеть, молить Аллаха освободить ислам от отвратительной липкой вони от вас, франкские псы.

Рыцарь, который до этого момента не издал ни звука, внезапно поперхнулся. Лицо его грубого компаньона успело сменить три оттенка алого, пока ее атака пробивалась сквозь надменность первого рыцаря. Он выругался и угрожающе шагнул к ней, но взгляд поверх ее плеча вынудил его застыть на середине движения.

— Возникла проблема?

Глубокого голоса Себастьяна нельзя было не послушаться, и сейчас Захира и стражи вновь ощутили на себе его влияние. Они замерли, но почтительность реакций имела разные корни: Захира просто застыла на месте, не смея поднять на него взгляд после того, что произошло в купальне и что сейчас происходило у ворот дворца.

Когда ни один из солдат не нашел в себе уверенности рассказать о дерзости женщины, которая находилась под защитой их капитана, Себастьян сделал шаг вперед.

— Дайте ей пройти, — спокойно приказал он. Копья в ту же секунду взметнулись вертикально вверх.

В изумлении Захира повернулась, чтобы встретить его взгляд.

— После всего вы разрешаете мне пойти на Шаббат?

— Разве вы не этого хотите?

Он был одет, но, несмотря на его воинскую форму, Захира никак не могла избавиться от видения того, каким он был в купальне, прикрытый лишь белой полосой ткани, обернутой вокруг бедер, от вида его мощного тела и гладких черных волос, влажных после бассейна. Его образ, сотканный из резких черт и бронзы тяжелых мускулов, был выжжен в ее памяти, как клеймо. К своему стыду, она не могла избавиться ни от его образа, ни от странной дрожи в животе, когда смотрела на него в этот момент.

Зная, что если она покинет дворец, то, возможно, больше никогда его не увидит, Захира, сглотнув, кивнула.

— Да. Это то, чего я хочу.

— Очень хорошо. — Несколько секунд он смотрел на нее, после чего улыбнулся дьявольской улыбкой. — Вот видите? — сказал он, и голос его был тихим из-за стражей, но полный значения, которое понимала только она. — Не такой уж я ужасный тиран.

Захира заставила себя не поддаться теплым чувствам к нему, как ей бы хотелось, заставила показать лишь холодное безразличие.

— В таком случае, с вашего разрешения, милорд…

Она опустила взгляд и повернулась к распахнутым дверям дворца, где ее ожидала свобода. Но стоило ей сделать первый шаг наружу, как Себастьян прочистил горло.

— Вы можете пойти в мечеть, если желаете этого, но я не могу позволить вам отправиться туда одной. — Она отвела взгляд от капитана и увидела Абдула, спешащего к ней. — Абдул согласился пойти с вами вместо меня. Я вверил ему обязанность присмотреть за вами.

— Я буду защищать ее ценой моей жизни, господин, — поклялся великодушный слуга. Он поклонился капитану, после чего повернулся к Захире и удостоил ее такого же поклона. — Это большая честь для меня, сопровождать вас на джуму, госпожа.

Несмотря на то что это было в десять раз лучше, чем если бы ее сопровождал сам Себастьян, Захира боролась с волнами страха, когда покидала дворец вместе с Абдулом. Если у нее оставалась надежда сбежать сейчас, то ей нужно было найти способ потерять Абдула среди огромной толпы, идущей на Шаббат.

Абдул стал ее второй тенью на большую часть этого дня.

Захира пыталась утомить его медленной и бесцельной прогулкой по базару, останавливаясь у палатки каждого купца, словно никогда не бывала на рынке и просто не могла двигаться дальше, пока не осмотрит и не пощупает все, что выставлено на продажу. Зная, что он ни капли не заинтересован, как и она сама, Захира сказала Абдулу, что ему необязательно так медленно двигаться вместе с ней, в ответ на что он только улыбнулся и уверил, что ничуть не торопится, продолжая следовать за ней без единого зевка или любого другого признака нетерпения.

Когда они остановились понаблюдать за турком и его дрессированной обезьянкой, Захира попыталась исчезнуть в толчее собравшейся толпы. Дождавшись, когда Абдул как следует отвлечется на шумные проделки мохнатого артиста, она начала медленно пятиться из круга зевак. Но Абдула обмануть не удалось. Он оказался рядом с ней при первом же шаге к свободе.

К полудню, когда до призыва к джуме осталось не более часа, Захира отчаялась ускользнуть от него. Она не могла придумать чистого побега и не могла рисковать и идти в мечеть для встречи с Халимом, пока Абдул не отставал от нее ни на шаг. Он, кажется, решил довести ее до безумия своей решимостью выполнять приказы своего господина и присматривать за ней, думала Захира, скривившись, когда они остановились отдохнуть возле городского фонтана.

Она лениво смотрела, как перед ними прошла молодая мать, тащившая своего упирающегося ребенка, чтобы умыть ему лицо возле колодца. Абдул засмеялся над гневным криком мальчика и весело подмигнул ему. Вскоре оба, ребенок и мужчина, смеялись. Захира поймала себя на том, что тоже улыбается, помахав маленькому мальчику рукой. Когда мать закончила умывать его возле фонтана, она подхватила малыша и понесла прочь.

И в свежеотмытом личике Захира внезапно увидела решение ее собственной дилеммы.

Единственным местом, куда она могла пойти и куда Абдул не решился бы за ней последовать, была общественная женская купальня.

— Скоро придет время для джумы, — сказала она ему, придавая своему голосу обычную легкость. — Где ты будешь, Абдул, чтобы я могла встретиться с тобой после того, как вернусь из хамама?

Слуга слегка нахмурился.

— Хамама, — заметил он, пристально глядя на нее. — Мой господин поручил мне охранять вас сегодня, госпожа. Стало быть, я должен пойти с вами.

— В купальню? — Захира снисходительно рассмеялась. — Какого рода защита мне может понадобиться в бассейне, полном неодетых леди? — Она встала прежде, чем он смог придумать очередное возражение. — Со мной все будет в порядке, Абдул. Твоему франкскому лорду даже не нужно знать, что я уходила.

А к тому времени, как он узнает, она уже будет на пути в Масиаф, чтобы придумать новый план действий по уничтожению английского короля. Захира старалась не думать о вине, которую будет чувствовать Абдул за то, что подвел своего господина. Расстроит ли Себастьяна ее уход или он почувствует облегчение? Она не знала и уверила себя, что ей это безразлично.

Полная решимости поступить именно так, она положила свою ладонь поверх руки Абдула.

— Ты хороший мусульманин, Абдул. И я знаю, что ты не откажешь мне в праве на очищение перед моей пятничной молитвой.

Мягкие черты Абдула выражали сомнение, но, слава Аллаху, его вздох означал согласие.

— Мой господин прав, вы упрямы. Что ж, хорошо, госпожа. Идите в хамам. Я подожду вас у выхода из купальни.

Ей пришлось сдержаться, чтобы походка осталась легкой, чтобы сдержать порыв сорваться к купальне, как кобылица, которая слегка застоялась и наконец обрела свободу. Абдул поравнялся с ней, отстав, лишь когда они достигли приземистого здания, в котором размещались бассейны для женщин и фонтаны. Быстро оглянувшись, чтобы убедиться, что он отстал, Захира вошла в полумрак купальни.

Она не стала утруждать себя ритуальным омовением. Вместо этого она поспешила мимо открытой комнаты с колоннами, где пара женщин, разного сложения и возраста, сидела, сплетничая и смеясь, в горячей воде бассейнов. Захира направилась прямо к черному входу общей купальни, игнорируя сморщенную старуху, которая выговаривала ей за спешку, и едва не врезалась в слугу, который нес на подносе кремы-депилятории и щетки.

В задней части здания, вдали от отдельных комнат и уборной, был выход, открывавшийся в переулок. Слуги через него выносили мусор; Захира с его помощью начала свой побег. Толчком распахнув небольшую дверцу, она выскользнула из купальни и подбежала к углу здания, после которого начиналась широкая многолюдная улица. Она заглянула за угол, где Абдул покорно ждал ее возвращения, затем, чувствуя некоторую вину, влилась в поток толпы и позволила ему себя унести, полностью скрыть среди множества людей, спешащих к мечети в сердце города.

Она даже не видела Халима, пока он не схватил ее за руку и не вытащил из собравшейся толпы верующих.

Он оценил взглядом красоту ее новой одежды и фыркнул:

— Он хорошо тебя одевает. У тебя, должно быть, больше талантов, чем я в тебе оценил, о непорочная дочь Синана.

И прежде чем она успела дать отповедь на его пошлый намек, Халим взял ее за руку и повел через широкий двор мечети к тихому местечку под навесом большой галереи. Люди толпились вокруг, но основная масса проходила мимо, не обращая ни малейшего внимания на приглушенный разговор, все мысли людей были заняты лишь тем, чтобы достичь молельного зала для джумы.

— Тебе не стоило рисковать, отправляя послание во дворец, — выпалила Захира, понизив голос почти до шепота. — Его с легкостью могли перехватить прежде, чем оно до меня дошло бы. А когда дошло, капитан франков едва не застал меня с ним.

Халим пожал плечами.

— Я рисковал, но, надеюсь, ты знала, что делать.

Его ничуть не беспокоило, что такие действия могли поставить ее — и ее миссию — под удар, Захира поняла это по отблеску безразличия в его жестком взгляде.

— Ты говорил, что у тебя есть информация, Халим. Давай покончим с этим.

— В доках ходят слухи о поставке продовольствия Львиному Сердцу. На днях судно прибудет в порт, после чего груз передадут каравану, чтобы доставить английскому королю. Рашид ад-Дин Синан не хочет, чтобы эти припасы достигли своего пункта назначения.

— Значит, засада? — предположила Захира.

Халим кивнул.

— Двадцать воинов Масиафа нападут на караван, как только тот пройдет Газу. Армия Ричарда устала. Если он не получит этот груз, то будет вынужден немедленно вернуться в Ашкелон. Туда, где ты уже готова и ждешь.

Захира нахмурилась, обдумывая свое недавнее желание оставить дворец — и Себастьяна — позади.

— Я решил, что эти новости тебя ободрят, — заметил Халим. — Разве ты не стремишься выполнить свою миссию?

— Стремлюсь. Но возникли некоторые… трудности. — Она выдержала подозрительный взгляд Халима и продолжила: — Капитан франков, он… он не дурак. Он почти все время следит за мной. А когда он занят, его слуга постоянно неподалеку. Когда сам Себастьян рядом, он не дает мне возможности думать… почти… душит. Я не могу туда вернуться, Халим. Риск быть раскрытой слишком велик.

Подозрительный взгляд Халима из вопросительного стал обвиняющим.

— Ты боишься его, этого Себастьяна? — Он произнес иностранное имя как ругательство. — Ты боишься его больше, чем подвести свой клан? Больше, чем ты боишься того, что я пообещал тебе в тот день, когда оставил с франками?

Да простит ее Аллах, но это было так. Она боялась Себастьяна больше всего остального, вместе взятого. Она боялась того, что он с ней делал, боялась того, что он заставлял ее чувствовать. Больше всего она боялась отдать ему свое сердце, риск, который она себе не может позволить, и позор, который она никогда не сможет вынести.

— Я приняла решение, — сказала она Халиму, вложив в эти слова всю свою решимость. — Я придумаю другой план, чтобы выполнить свою миссию, но во дворец я не вернусь.

Когда она начала уходить, Халим потянулся и схватил ее за руку.

— Ах ты, наглая тварь. Решила, что все так просто? Считаешь, что у тебя есть право голоса?

— Отпусти мою руку, Халим.

Она вырвала ее, но фидаи сделал два шага вперед, оттесняя ее и прижимая к одной из колонн аркады в мечети. Муэдзин воззвал к четвертой молитве, отвлекая ее от чесночной влажной вони в дыхании Халима. Протяжные крики призывов эхом разнеслись по двору и отразились от плоских крыш города, зовя верующих на джуму, пока Халим не спускал с Захиры убийственного взгляда. Внезапно к ее груди прижалась холодная сталь, и Захира вдруг познала миг истинного страха.

Но она не желала сдаваться. Ее рука скользнула под тунику к рукояти ее собственного кинжала. Она встретит его лезвие своим, если придется.

— Если я умру, Халим, обещаю, ты тоже умрешь.

— Тогда достань свое оружие, — усмехнулся он, — если думаешь, что сможешь достать меня прежде, чем я тебя выпотрошу.

— Госпожа, все в порядке?

Захира резко повернула голову и потрясенно осознала, что Абдул стоит в нескольких шагах от того места, где она и Халим замерли в безвыходном противостоянии. Слуга переводил взгляд с нее на фидаи, который держал кинжал, направленный в ее сердце.

— Глупая девчонка. Я говорил тебе приходить одной, — Халим зарычал на Захиру.

Абдул сделал шаг вперед, явно намереваясь помочь ей.

— Госпожа, не волнуйтесь. Я не позволю ему навредить вам.

— Абдул, уходи! — приказала ему Захира, слишком глубоко увязшая в ситуации, чтобы беспокоиться о приличиях. — Умоляю тебя. Уходи, сейчас же!

Он не обратил внимания на ее предупреждение. Абдул смело подошел к Халиму, безоружный, но невнимательный.

— Отпусти эту женщину. Теперь твоя сестра принадлежит моему господину. Навредишь ей, навредишь ему, а этого я не позволю.

Халим издевательски фыркнул.

— Моя сестра. Ах да. Я едва не забыл.

Абдул нахмурился, явно растерявшись. Он вопросительно посмотрел на Захиру. Он чувствовал ложь. Сомнение, которое промелькнуло в этих добрых, умных глазах, заставило ее сердце сжаться.

— Абдул, — сказала она, покачав головой, — пожалуйста, ты не знаешь, что делаешь.

— Я поклялся защищать вас, госпожа, — ответил он, и по выражению его лица было видно, что сейчас он это делает не ради своего господина, а ради нее самой. Он повернулся к Халиму и шагнул вперед, потянувшись к его руке.

Все произошло в мгновение ока, но для Захиры, неспособной ни на что, кроме как предупредить криком об ударе Халима, события разворачивались, как во сне: медленно, заменяя один мучительный образ другим.

Когда Абдул приблизился, Халим развернулся с кинжалом в руке. Абдул потянулся за ним, ударяя по его руке, словно собирался отбить оружие в сторону. Несмотря на худобу, Халим был сильнее и намного лучше тренирован. Он легко защитился от удара, тенью повторил дугу, по которой двигалась рука Абдула, нырнул под нее и сам ответил яростной и неотвратимой атакой. Кинжал в его руке казался не более чем вспышкой полированной стали, пятном света, которое рассекло воздух перед тем, как вонзиться в беззащитную грудь Абдула.

Захира пронзительно закричала и побежала к нему, но было слишком поздно. Халим выдернул свой кинжал, и в ту же секунду Абдул упал на колени. Из раны хлынул темно-красный поток, река крови залила пальцы Абдула, когда он кашлял и сжимал грудь, чтобы остановить кровотечение.

— Будь ты проклят, Халим! — закричала Захира, бросившись к умирающему слуге. — Тебе незачем было это делать!

— Я велел тебе прийти одной, — сказал он с убийственным спокойствием. — Возможно, в следующий раз ты будешь лучше выполнять мои приказы.

— Клянусь, за это ты заплатишь жизнью! — кричала она на него, но, подняв глаза, увидела, что Халим исчез, и она осталась одна с ужасными последствиями того, что по неосторожности навлекла на Абдула.

— Госпожа, — сказал он, глядя на нее с потрясенным неверием, и его голос был отрывистым, таким болезненно слабым. — Я умираю, госпожа.

— Нет, — сказала она, запнувшись, зная, что это ложь. — Абдул, прости меня, пожалуйста. Мне жаль. Мне так жаль.

Она положила его голову себе на колени, в ужасе глядя, как содрогается его грудь, как слышится хрип при каждом его вздохе. Смерть начала искажать его добрые черты. Захира натягивала ткань его туники, как могла, пытаясь заткнуть его рану, пытаясь остановить кровь, которая все текла и текла.

— Ах, Аллах. Смилуйся, умоляю тебя.

— Я устал, госпожа, — прошептал Абдул. — Я сейчас усну.

— Нет. Абдул, ты должен оставаться в сознании. Пожалуйста, не засыпай. Пока что. Пожалуйста… не умирай.

Все его тело сотрясла сильная судорога, оставив испарину на его смуглом лбу. Его глаза закатились, и он сглотнул, разомкнув губы в попытке заговорить.

— Ты… — сказал он едва слышно. — Ты…

Захира смотрела на его бледнеющее лицо, отчаявшись узнать, что он хочет.

— Абдул, я здесь. Я не брошу тебя. Что такое? Скажи, что я могу для тебя сделать… что угодно. Пожалуйста, скажи что-нибудь…

Он схватил ее за рукав туники, потянул за него, тщетно стараясь приподняться. Его глаза мутнели, его хватка медленно слабела, но он встретил ее взгляд и удерживал, пока мог. Шепот сорвался с его бледных губ, не более чем вздох, но она услышала его. Она поняла, что он сказал, обвинение в том последнем слове было таким же ясным, как и солнечные лучи, льющиеся с небес, и таким же обжигающим.

Глядя на нее, последнюю, кого он видит, Абдул заглянул в ее глаза и выдохнул:

— Ассасин.

Глава двенадцатая


Утренний поток людей у городских ворот к полудню начал стихать. Час спустя лишь несколько путников все еще торопились попасть внутрь: опоздавшие громко обвиняли в своем опоздании франкскую стражу. Себастьян и сам устал от процесса, от часов поиска и обыска, в результате которых не было обнаружено ничего серьезнее тощего, как скелет, сельского подростка, пытавшегося пробиться за ворота и сбежавшего с кошельком купца.

Группа ожидавших у входа уже не казалась угрозой: десяток женщин и стариков, в истоптанных сандалиях, запылившихся на пути к городу. Лица их потемнели и покрылись испариной от жары, глаза неотрывно следили за христианскими стражами, которые могли помешать их ритуалу веры в мечети.

Себастьян нетерпеливо помахал стражам на посту.

— Пропустите их.

Он наблюдал, как радостные простолюдины торопятся мимо, и тут услышал призыв муэдзина к джуме. Голова болела, глаза жгло от долгих часов под слишком ярким солнцем пустыни. Но под усталостью и болью его все так же грызло предчувствие, не отпускавшее с момента пробуждения этим утром.

Смерть. Настолько реальная, что он до сих пор ощущал горькую желчь на корне языка.

Его опасения теперь казались необоснованными, но все же он внимательно присматривался опытным взглядом к народу на улицах, когда двинулся прочь от ворот. Он следовал за остатками тающей толпы, направлявшейся по главной улице к мечети, туда, где наверняка мог найти Абдула и Захиру после пятничной службы.

Она весь день не шла у него из головы, преследовала его мысли наравне с образами крови и смерти. Каким-то образом ей удалось превратить его из неохотного защитника в неотступного хищника. Ему не нравилась эта перемена, не нравилась сама мысль о том, что он теряет контроль над собственной волей. Но, нравилось ему это или нет, он признавал, что преследует ее, так же верно, как сейчас ищет ее в городской кутерьме.

А городская пятничная суета была безумней, чем он мог припомнить. Те немногие, которым еще предстояло дойти до мечети, в спешке забывали обо всем. Более медленных крестьян отталкивали более быстрые, старики ковыляли в тучах пыли, взбитой более молодыми ногами.

Себастьян остановился, чтобы помочь старику, едва не сбитому с ног толпой, и как только седобородый утвердился на ногах, оглянулся вокруг, замечая все, на чем взгляд не задержался раньше: быстро пустеющий базар, брошенные палатки торговцев — несколько столов, опрокинутых в спешке. Крестьян у фонтана, которые оставляли прохладу и умывание, чтобы тоже поспешить к минарету и арочному входу в конце улицы.

Жители Ашкелона не просто спешили к мечети, они бежали.

Трое мальчишек выскочили откуда-то сзади, топоча сандалиями по брусчатке улицы, белые одежды развевались от скорости. Себастьян вытянул руку и поймал самого медленного из троицы за рукав.

— В чем дело? Что происходит?

— Убийство! — воскликнул мальчишка, широко распахнув глаза и задыхаясь. — В мечети кого-то убили!

— Иисусе, — прошипел Себастьян. Леденящий острый страх вскинулся внутри. — О Боже. Захира.

Он отпустил мальчишку и последовал за ним и двумя его товарищами, помчался сквозь хаос толпы на улице. Последовали вскрики и несколько приглушенных проклятий, когда он, христианин, которому запрещено было появляться в святом для мусульман месте, пробился сквозь арки мечети. Он оказался на залитом солнцем дворе, поспешно оглядывая его в поисках источника беспокойства. Долго искать не пришлось.

Толпа сгрудилась у дальнего конца колоннады, окружавшей широкую площадь и центральный ее минарет. Люди бежали туда и оттуда, кто-то плакал. Кто-то шептал молитвы, некоторые онемели от ужаса. Сжав пальцы на рукояти меча, но не вынимая его из ножен, Себастьян не обращал внимания на возмущенные лица сарацин, глазевших на него и на то, как его сапоги топчут святую для них землю. Он жестом разогнал зевак и выругался, когда заметил под их ногами ручей крови. Кровь была темно-красной. Сердечной, и было ее слишком много.

— Захира.

Его сердце сжалось в груди и содрогнулось, пропустив удар, при том, что открылось взгляду. Захира медленно подняла взгляд, когда он окликнул ее, но по ее пустому взгляду невозможно было понять, узнала ли она зовущего. Она сидела на земле, поджав ноги. Ее лицо было покрыто дорожками слез, влажная вуаль сбилась и была забрызгана кровью. Голова Абдула лежала у нее на коленях. Безжизненные глаза смотрели на нее, застыв, замерзнув, а губы искривились в смертной гримасе.

Кровь была его. Она сочилась из глубокой раны на его груди, она пропитала его одежду и залила землю под ним. Захира была залита ею тоже. Кровь залила весь лиф ее туники, запятнала ее руки и рукава, словно Захира до этого склонялась над Абдулом, пытаясь остановить кровотечение. Рана была слишком серьезной, она не могла его спасти. Ничто бы не спасло.

И ничто не спасет врага, который его убил, поклялся Себастьян про себя.

— Кто это сделал? — осведомился он у толпы, запинаясь на арабских словах от горя потери своего друга. — Кто-то из вас видел, кто виноват в его смерти? Говорите, иначе, клянусь, вам будет куда хуже, чем этому достойному человеку.

Никто не ответил. Зарычав, Себастьян выхватил меч. Толпа коллективно ахнула и попятилась, когда он направил меч на нескольких мусульман, осмелившихся глазеть на него с молчаливым осуждением. Возможно, тот, на кого он направил меч, и есть убийца Абдула? Себастьян прислушался к молитве, срывавшейся с губ этого человека, и понимал, что ему неважна степень их вины, настолько велика его ярость и сильно желание пролить кровь в отместку.

— Будьте вы прокляты, — прорычал он на родном языке, и безмерная ярость в его словах заставила нескольких крупных мужчин отступить на безопасное расстояние. — Кто-то же должен был что-то видеть. Кто это сделал? Кто виноват?

— Я.

Голос Захиры был тих, как приглушенный вдох. Себастьян обернулся, глядя на нее через плечо, и нахмурился, встретив ее исполненный боли взгляд. Она покачала головой и моргнула, когда новый поток слез подступил к глазам и увлажнил ее щеки.

— Помилуй меня Аллах, но я… я виновата в смерти Абдула. Я не должна была… Он хотел защитить меня… Я пыталась его остановить…

Она осеклась прежде, чем последние слова сорвались с ее губ. Она опустила голову, и слезы потекли потоком. Ярость Себастьяна поблекла при виде ее печали. Он опустил меч и вложил его в ножны, а затем опустился на колени рядом с Захирой.

— Нет, миледи, — сказал он мягко, несмотря на буйство его собственной вины и злости.

Он хотел протянуть руки, спрятать ее в своих объятиях, но на них глазело слишком много людей, и после того, что произошло с ними утром, он не был уверен, что Захира примет подобное утешение. Странно, но он понял, что сам хотел бы утешения в этот момент. Смерть Абдула и мысль о том, что Захира была так близка к опасности, затронула глубинные струны его души. С усилием заставив свой голос звучать относительно спокойно, он продолжил:

— Не вините себя, миледи. Вы не могли этого предугадать. И никак не могли помешать.

Он пытался ее успокоить, но, похоже, эта попытка лишь расстроила ее сильнее. Захира вскинула руку, словно не могла вынести продолжения его слов. Она начала подниматься, попыталась удержать равновесие, не смогла. Когда она покачнулась, Себастьян поймал ее и поднял на руки. Ее голова легла ему на плечо, и Захира вцепилась в него, тихо всхлипывая ему в шею.

Себастьян оглядел стайку селян и встретился взглядом с мальчишкой, за которым проследовал в мечеть.

— Иди к городской стене, к моим рыцарям, — приказал он парню. — Скажи им, что здесь случилось. Пусть они перенесут тело… — Он проглотил проклятие и хрипло исправился: — Пусть перенесут моего друга обратно во дворец.

* * *

У Захиры совсем не осталось сил. Силы вытекли из нее с последним вздохом Абдула, с кровью, залившей ее тунику и руки. Странное онемение и пустота заполнили ее, когда Себастьян уносил ее прочь от убийства в мечети. Она не чувствовала ни рук, ни ног, но сердце глухо билось в груди, и под всепоглощающей пеленой шока было что-то еще. Что-то глубоко внутри болело и жгло, как едкая желчь.

Это была вина: темная и удушающая. Ей казалось, что вина поглотит ее — и Захира молилась, чтобы так случилось — за то, что смерть Абдула тяжкой ношей легла на ее душу. Она никогда не хотела причинить ему вреда. Она хотела сама принять кинжал Халима. Абдул был хорошим человеком, он не заслуживал такого ужасного конца.

А еще был Себастьян. Она обняла руками его плечи и шею, уткнулась лицом в его запах, его тепло, в ощущение безопасности и защищенности от его сильных рук, а ведь она не имела на это права. Ей было больно от того, насколько ей нужны его объятия — и от того, что он возненавидит ее, когда откроется правда о том, кто она и что она такое.

Захира закрыла глаза и вслушивалась в звук его шагов по мостовым улиц, в удары его пульса у самой ее щеки. Ей хотелось, чтобы он шел и шел, чтобы он унес ее далеко-далеко от этого места, туда, где зелень и спокойствие, туда, куда не проникнуть боли и смерти. Мысли об этом показывали ее слабость.

И слова об этом, во имя Аллаха, показывали ее слабость.

Она, наверное, задремала, пока он нес ее ко дворцу, потому что когда Захира в следующий раз открыла глаза, Себастьян укладывал ее на кровать в ее комнате. Он был нежен с ней, словно боялся ее сломать. Словно не знал, что именно его нежность ее разобьет. У нее не было силы протестовать, когда он снял ее влажную вуаль и убрал прядь волос, упавшую ей на лоб.

— Все хорошо, — сказал он, когда она заморгала. — Вы теперь в безопасности. Я буду вас охранять, миледи.

Захира слабо покачала головой, впиваясь зубами в дрожащую нижнюю губу, чтобы удержаться от необдуманного ответа. Она могла потянуться к нему руками, а потому прижала руки к бокам. Они были липкими от крови Абдула, и осознание этого вызвало новый поток слез.

Себастьян прикоснулся к ее плечу, легонько прижал ладонью.

— Захира, прости меня. Я должен был быть с тобой сегодня. Смерть Абдула… — Он осекся и тяжело вздохнул. — О Господи. Его смерть — это моя вина, не твоя.

Крошечный огонек лампы, горевшей у изголовья, освещал лицо Себастьяна. Его боль залегла в складках у рта, в побелевших сжатых губах, в том, как раздувались при дыхании его ноздри. Смерть Абдула ранила его. Это не должно было ее удивлять, ведь, насколько она знала, Себастьян не был бездушен. Но то, что он будет оплакивать смерть сарацина, мало того, что он будет горевать по Абдулу, как горевал бы по другу — не меньше, чем по своим христианским друзьям, — тронуло ее.

И как же сложно было сопоставить Себастьяна с образом, который ее отец выдавал за франков: холодных бессердечных чудовищ, лишенных веры злодеев, которые не остановятся, пока не уничтожат все мусульманское. Себастьян никогда не показывал такой слепой враждебности. Его печаль была настоящей. И дружба с Абдулом была истинной.

Его сочувствие к ней было большим, чем она могла вынести, но еще тяжелее был вес ее собственного бесчестия: она позволила Себастьяну винить себя в смерти друга. Она не могла вынести его доброты, но не могла и признаться в том, какую роль сыграла в сегодняшней трагедии. Собрав остатки своей воли, она отвернулась от Себастьяна, перекатилась на бок, поворачиваясь к нему спиной.

— Прошу, — прошептала она сорванным голосом. — Я хотела бы отдохнуть.

— Конечно, — ответил он миг спустя. Матрас прогнулся под его весом, когда он присел на краю кровати. — Я останусь, пока ты не уснешь. Ты прошла сквозь сильное потрясение, и я не думаю, что тебе стоит оставаться одной.

Но она была одна, особенно здесь, в этом месте, и чем дольше он оставался с ней в комнате, тем болезненнее ей было это осознавать.

— Уходи, Себастьян, — взмолилась она, и слова тяжело давались, царапая ей горло. — Я не хочу твоего общества. Пожалуйста, просто… Я хочу, чтобы ты оставил меня одну.

Она ждала, пока он обдумает ее просьбу, и часть ее молилась, чтобы он ушел без задержки, а более глупая часть надеялась, что он откажется. Однако его гордость подобного не позволила. Он встал, не говоря ни слова, и зашагал прочь, оставляя ее одну. В нескольких шагах он остановился.

— Ты же знаешь, Захира. Я тебе не враг.

С этими словами он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Захира осталась лежать, прислушиваясь к воцарившейся тишине своей комнаты, а затем оттолкнулась руками и села на край постели. Ее клинок был скрыт под туникой, там, куда она вернула его после встречи с Халимом. Рукоять прижималась к коже на талии и холодила, как лед.

Она достала клинок и подняла на вытянутых руках. Было время, не так уж давно, когда она любовалась изяществом стали Масиафа. Она всегда восхищалась этой смертоносной красотой. Сейчас же, в ее залитых кровью руках, в пальцах, замаранных смертью невинного человека, изогнутый лепесток сияющей стали смотрелся жутко.

Никогда еще он не казался ей настолько неправильным.

С отвращением и смущением Захира соскользнула с кровати и опустилась на колени рядом с ней. Она вознесла молитву о душе Абдула, затем приподняла тяжелый матрас и затолкала под него кинжал, надеясь вместе с ним избавиться и от сомнений.

Что же с ней не так? Она знала, насколько опасно ставить под сомнение то, во что ее с детства учили верить. Она видела, как хладнокровно убивают членов ее клана, осмелившихся усомниться в учении ее отца. Кто она, чтобы теперь сомневаться в нем? Насколько же слабо ее сердце, что допустило сомнение в правильности, в божественном предписании ее миссии?

Она была дочерью Рашида ад-Дин Синана, напомнила себе Захира. Она была обученным фидаи, а не сопливой девчонкой, которая ломается от смерти одного человека. Абдул был всего лишь несведущей пешкой, не более. Его смерть ничего не меняла. Лишь несомненно подняла ставки в ее миссии, потому что теперь франки начнут внимательнее ко всем приглядываться, и к ней в том числе.

Захира пыталась взрастить в себе новое чувство, нарастающую злость, зная, что ей нужна будет надежная опора для будущей встречи с Себастьяном. Она не могла позволить себе размякнуть — ни перед ним и уж точно не относительно своей миссии. Она была сильной. Ей придется быть сильной.

Ей нужно отстраниться от того, что случилось сегодня. Ей нужно забыть это и двигаться дальше, и прежде всего ей нужно избавиться от жутких свидетельств того, что произошло. Успешно убеждая себя, что она сможет снова все наладить, Захира сняла испорченную одежду, натянула чистую сорочку и подошла к ванной, которая стояла на возвышении в другой части комнаты. Она зачерпнула ладонями прохладную воду и поднесла к лицу, но прежде, чем удалось смыть дневные тревоги, Захира совершила ошибку, посмотрев вверх.

Ее отражение уставилось на нее в ответ из полированного стекла, повешенного над ванной.

И она не узнала женщину в зеркале. Та казалась старше, чем Захира могла бы предположить, и уставшей едва ли не вдвое сильней, чем можно устать за ее неполные двадцать лет. Глаза были загнанными, покрасневшими, лоб забрызган кровью, щеки залиты ею же, не считая чистых дорожек, которые проложили в крови ее слезы.

Неужели это она? Неужели это то, во что она превратилась?

Захира провела влажной ладонью по лбу и смотрела, как струйки воды сбегают по ее носу, по глазам, как краснеют они от крови Абдула. В этот миг образ его смерти вспыхнул перед ее глазами: удар кинжала Халима, и то, как резко оседает на землю тело Абдула, и как он с последним вздохом шипит обвинение ей в лицо.

Ассасин.

Захира, сражаясь с потоком вины, который нарастал изнутри, схватилась за края ванны, когда колени начали ее подводить.

— Я Захира бинт[3] Синан, дочь Рашида ад-Дин Синана, — прошептала она, заставляя свое искаженное отражение повторять за ней слова, слова верности и субординации, которых требовали от нее с самого раннего детства. — Я одна из фидаи. Моя судьба решена, я не сомневаюсь в ней. Я не уступлю. Я не…

Женщина в зеркале смотрела так, словно знала истинную цену этих слов. Ее глаза были печальными, в них жила жалость.

— Ты фальшивка, — сказала она.

И когда слезы снова закипели у глаз, Захира подняла кувшин с водой и швырнула в лицо плачущей молодой женщины, вдребезги разбивая кувшин, зеркало и отражение.

Глава тринадцатая


Ашкелон погрузился в оцепенение на весь оставшийся день. Купцы собрали свои товары и покинули город, забыв о прибыли; селяне очистили улицы и общественные места, вернувшись домой и заперев двери, словно на пороге их ждала смерть. В сумерках, когда тьма накрыла город, только маленькая группа людей осмелилась выйти наружу, среди них были Себастьян и Логан.

Большую часть дня они провели, прочесывая город, опрашивая тех немногих, кто согласился поговорить с ними о преступлении, которое произошло возле мечети. У них было крайне мало информации, несмотря на то что сотни людей шли на Шаббат, только дюжина из них призналась, что находилась поблизости, когда был убит Абдул.

Описание того, что они видели, значительно различалось, но в конце каждого рассказа был общий, тревожащий факт: за миг до убийства Захиру видели разговаривающей — спорящей, что подтверждал не один свидетель — с мусульманином снаружи молельного зала. Мужчиной, который не был Абдулом.

— Как думаешь, кто это был? — спросил Логан, когда последний свидетель был отпущен и он вместе с Себастьяном шел по темной улице. — Леди не говорила о том, что собирается встретиться с кем-то возле мечети?

— Нет. Только о том, что она хочет побывать на пятничной молитве. Она была довольно настойчива, поэтому я позволил ей пойти. — Сомнение в ответном взгляде Логана можно было различить даже в сгущающихся сумерках. — В любом случае, — продолжил Себастьян, — ничто из этого не объясняет, как она оказалась наедине с этим мужчиной, кем бы он ни был. Я приказал Абдулу не оставлять ее одну ни на минуту; он бы не подвел меня в этом.

— Возможно, она каким-то образом сбежала от него, — предположил Логан. — Девушка выглядит довольно сообразительной. У нее могло получиться ускользнуть от Абдула.

— Айе, но для чего? Она утверждает, что не знает никого в Ашкелоне. С кем она может встречаться, тем более тайно?

Логан пожал плечами.

— Под описание свидетелей подойдет любой из сотни мужчин в Ашкелоне, ее брат в том числе. Тем не менее, после того что он сделал с ней несколько дней назад, не думаю, что девушке захочется оказаться в его компании.

Себастьян отпил глоток вина из фляги, привязанной к его поясу. Он оценил предположение, не желая думать, что Захире вполне могло хватить отчаянности, чтобы встретиться со своим жестоким братом. Но возможно, она пошла к нему. Она могла отправиться к нему умолять о милосердии или пытаться убедить его забрать ее из дворца, где она была пленницей. В действительности, если она хотела уйти, он не должен ее обвинять. После того как он с ней обошелся в купальне, она могла пойти на любой риск, лишь бы оказаться подальше от него.

— Она ничего не смогла тебе сказать, друг мой?

Себастьян покачал головой.

— Когда я нашел ее возле мечети, сразу после убийства, она сказала, что это ее вина, что она виновна в смерти Абдула. Она сказала, что он пытался ее защитить.

— Защитить ее? Если не от ее брата, то от кого? — медленно проговорил Логан. Он замолчал на какое-то время, пока они шли. — Думаю, это мог быть любовник.

Себастьян повернул голову, чтобы взглянуть на шотландца. Захира с любовником? Это была удивительно неприятная вероятность, но теперь, когда Логан сказал об этом, он забеспокоился. Не поэтому ли она все время отвергала его? Он считал, что она невинна. Мощи Христовы, он был настолько слеп? Он хотел навсегда отбросить эту мысль, но как он мог позволить себе игнорировать то, что казалось логичным объяснением.

— Это не первый раз, когда один мужчина убивал другого из-за желания обладать женщиной.

— Это убийство не связано со страстью, — парировал Себастьян, вспоминая эффективность удара, который прервал жизнь Абдула. — Удар в его сердце был расчетливым и точным. Его нанесла рука профессионала.

— Ассасин? — спросил Логан, искоса посмотрев на друга. — Ты считаешь, что Абдула убил наш фидаи?

Себастьян наморщил лоб. Чем больше он раздумывал над малейшей вероятностью, тем мрачнее становились его мысли.

— Только один человек может ответить на этот вопрос, — сказал он, когда они приблизились к охраняемым, освещенным факелами воротам дворца. — И она ответит на него.

Кто-то звал ее по имени.

Захира разметалась на кровати, дрейфуя на границе сна и реальности, ее разум попал в паутину сна, которая наматывалась вокруг нее, затягивая ее все глубже в черную бездну оцепенения. Она знала, куда ведет ее этот темный путь. Она не хотела идти по нему, не хотела позволять ему затягивать ее на глубину, но она была слишком слаба, чтобы сопротивляться сну этой ночью.

Она вновь услышала свое имя; теперь, когда она уступила его зову, голос звучал намного жалостливей. Сквозь туман сна к ней протянулась рука цвета слоновой кости, тонкие пальцы тянулись и пытались схватить, не захватывая ничего, кроме воздуха. Туман поднимался выше, обжигая ее глаза и горло. Песок, поняла она, ощущая песчинки на зубах.

Песок и ветер.

И крики.

Какие-то человеческие. Какие-то животные. Некоторые из них настолько жуткие, что, кажется, не могут быть частью этого мира.

Ее имя превратилось в рыдание, печальное и прерывистое, исполненное отчаяния. Исполненное страха.

За нее? Она заволновалась сквозь пелену реальности и кошмара. Она была в опасности? Она почувствовала сильный приступ паники, когда сон поглотил ее, почувствовала, как сердце в ее груди разрывается пополам. Она услышала свой голос, наполненный ужасом. Затем она заплакала.

Заплакала из-за них.

Безликих, безымянных людей, чью боль она ощущала как свою собственную. Как будто она была их частью. Связанная с ними невидимыми узами. Она потянулась к руке, протянутой к ее собственной, но прежде чем их пальцы смогли соприкоснуться, ее жестоко отдернуло в сторону. Она едва дышала из-за железных оков на своих запястьях, она с трудом видела из-за слез, застилавших ей глаза.

Но она могла слышать. Боже, помоги ей, даже когда земля начала уходить из-под ее ног, гулко, как гром, и быстро, как сам ветер, она могла слышать, в какое отчаяние кого-то повергло ее исчезновение. Она могла слышать боль и ожесточенность.

Она могла слышать звук детского голоса, маленького и беспомощного, скулящего в бескрайнюю пустоту мира, внезапно ставшего незнакомым, жестоким и темным.

— Мама… — услышала она детский плач. — Мамаааа!

Себастьян шагал по коридору, в который выходили двери его комнат и комнаты Захиры, и его быстрый шаг заставлял трепетать огоньки масляных ламп, которые горели с заката, чтобы освещать путь. Если у Захиры есть любовник — если она что-то знает об убийце Абдула или ассасине, за которым он охотится, — он узнает правду и узнает ее сейчас.

В висках стучала кровь, когда он подошел к комнате Захиры и обнаружил, что она заперта. И щель под дверью оставалась темной. Она, должно быть, спала, вряд ли спокойно, если судить по отрывистым звукам, доносившимся из-за другой стороны резной двери. Себастьян, и без того мрачный, нахмурился. Он услышал ее крик, невнятный мучительный звук, и вместо того, чтобы распахнуть дверь, поддавшись накопившемуся гневу, он засомневался.

Он так и застыл с кулаком, не донесенным до двери. Он должен хотя бы постучать, дать ей понять, что он здесь. Но сейчас, во сне, Захира была беспечна, и когда она снова закричала, Себастьян потянулся к задвижке и осторожно открыл дверь.

— Миледи? — позвал он во тьму, из которой не последовало ответа, лишь беспокойные звуки беспокойного сна Захиры.

Он вошел в комнату, давая глазам привыкнуть к темноте. Под его сапогом что-то хрустнуло. Стекло, догадался он, и черепки. Пол был усыпан осколками. Мощи Христовы, что здесь произошло? В дальнем углу комнаты на тумбе отсутствовала умывальная раковина, и там, где над ней было подвешено зеркало из полированного стекла, теперь не было ничего, кроме пустой железной рамы, косо висевшей на ободранном участке стены.

А на кровати, запутавшись в одежде и одеялах, лежала Захира.

Себастьян подошел к ней, недоумевая, что за кошмар ей снился, было видно, что она страдала, сильно. Она ворочалась и стонала, цепляясь за подушку, хватаясь за нее, словно боялась, что каким-то образом ее оторвут от нее. Она прошептала что-то, одно слово, слишком невнятно, чтобы он смог разобрать. Возможно, имя, но он не был уверен.

Он подошел к кровати, достаточно близко, чтобы увидеть, что ее щеки были мокрыми от слез. Ее черные волосы были распущены и разметались по плечам, обвились вокруг рук и прилипли ко лбу. Она казалась печальной и такой невероятно маленькой. Ребенком, одиноким и ранимым, перепуганным.

Осторожно, не теряя бдительности, Себастьян присел на край матраса. Он старался быстро обуздать гнев, принесенный с собой в эту комнату, но, глядя на страдания Захиры, почувствовал, как гнев ускользает сквозь пальцы. Он потянулся и провел ладонью по ее лбу, убирая в сторону влажные завитки ее волос. Она тяжело дышала, почти задыхалась, в беспамятстве находясь во власти своего сна.

— Нет, — простонала она, беспокойно сражаясь с простынею и одеялом. — Нет… пожалуйста… нееет…

Себастьян положил руку ей на плечо, не зная, стоит ли ее тревожить, но он не мог стоять и смотреть, как она страдает.

— Захира, — позвал он несколько напряженно. — Захира, проснитесь. Все хорошо.

Услышав его голос, она повернулась к нему. Она открыла глаза, ее взгляд был безумным и несфокусированным, несомненно, перед ее глазами все еще стояли ужасные образы из сна.

— Так страшно, — выдохнула она. Она потянулась к нему, судорожно цепляясь за его тунику, словно только это не позволяло ей вновь провалиться во тьму ее кошмара. — Жутко… так жутко!

— Плохой сон, вот и все.

— Я не хотела уходить, — икнула она, дрожа рядом с ним. — Не хотела оставлять их, но я ничего не могла сделать!

Он напрягся и попытался ослабить ее хватку, но она только сильнее прижималась, обвивая руками его талию и прислоняясь щекой к его груди, будто ребенок, нуждающийся в защите. Себастьян неловко погладил ее по руке, надеясь остановить ее истерику, но она не перестала дрожать и всхлипывать. Она была слишком захвачена страхом, слишком запуталась в том, что преследовало ее во сне. Он опустил руки и отвязал с перевязи флягу с вином, большим пальцем открывая крышку.

Он запустил руку под плечи Захиры, приподнял ее голову и поднес флягу к ее дрожащим губам.

— Пей, — сказал он ей. — Это успокоит тебя.

Она послушалась, приоткрывая рот и отпивая вино из горлышка. Поначалу она закашлялась, но сделала еще несколько глотков, поскольку он не убрал флягу. Себастьян поил ее вином, пока она не успокоилась, а из закрытых глаз не перестали катиться слезы. Она сделала глубокий вдох и расслабилась в его руках, наконец успокоившись.

Да поможет ему Бог, но Себастьян не хотел чувствовать к ней влечение. Не сейчас. Не когда он был все еще зол на нее за тайны, которые она, несомненно, скрывала от него. Не когда она могла быть виновна, хотя бы частично, в смерти Абдула.

Тем не менее он поймал себя на том, что перебирает ее распущенные волосы, что нежно разглаживает пальцами влажную кожу над ее бровями.

— Отдохни, Захира. Это просто плохой сон. Тебе нечего бояться.

Невзирая на дурные предчувствия, Себастьян глядел на Захиру, такую хрупкую, такую ранимую сейчас, и чувствовал, как просыпается его инстинкт собственника. Он хотел защитить ее. Несмотря на свой сдерживаемый гнев и множество раздражающих подозрений, он хотел оберегать Захиру. И недоверие к женщине, которая оттолкнула его несколько часов назад, а сейчас лежала, свернувшись клубочком в его объятиях, не мешало Себастьяну осознавать, что он все еще желает ее.

— Обними меня, — прошептала она, сонно поворачиваясь в его объятиях. Ее стройная спина прижималась теперь к его животу, а слова казались слегка смазанными, потому что под ее щекой оказалась перевязь. — Пожалуйста… Мне страшно. Мне нужно, чтобы ты обнял меня.

Скрепя сердце, зная, что совершает глупость, Себастьян вытянулся на постели за ее спиной и заключил ее в объятия. Захира вжалась в него, и каждый ее изгиб идеально подходил его телу. Она согрелась и расслабилась в его объятиях, ее груди упруго вжимались в его предплечье, ее длинные стройные ноги отыскали его ноги и сплелись с ними под покрывалом.

Каждое ее слабое движение, каждый вздох были сладкой пыткой, каждое прикосновение ее тела отзывалось непроизвольным желанием. Он пытался избавиться от этого желания, пытался игнорировать острое осознание того, что ее тело в невинном порыве прижалось к нему, но он слышал, что выдает свое желание хриплым тембром своего голоса.

— Ты в безопасности, Захира. Ничто не сможет навредить тебе.

— Обещаешь? — мягко спросила она.

Он привлек ее к себе и поцеловал в скрытое тканью сорочки плечо.

— Да, — ответил он, — обещаю.

Она издала горловой звук, тихое довольное мурлыканье, которое Себастьян ощутил почти как физическую ласку. Он не мог игнорировать то, как идеально совпадают их тела, и почти потерял способность мыслить от ощущения ее мягких ягодиц, прижавшихся к его паху. Его член непроизвольно двинулся к источнику ее столь желанного жара.

Он застонал и слегка сдвинулся в попытке оставить между их телами хоть немного пространства, но Захира двинулась следом и бездумно притерлась к его телу, словно хотела сильнее вжаться в его объятия. Пульсирующее напряжение внизу живота от продлившегося прикосновения заставило двигать бедрами. Захира сонно вздохнула в ответ на его медленные движения, смягченные попыткой сдержать голод.

Он прошептал ее имя, но она не ответила. Спит ли она, думал он, восхищаясь тем, как естественно ее тело реагирует на него, движется вместе с ним в темноте, как она тихо вздыхает и слабо стонет, искренняя в своем удовольствии и спокойствии. Этой ночью он хотел подарить ей и то, и другое. Хотел отогнать ужасы, которые заставили ее испуганно плакать несколько минут назад.

В действительности он хотел большего. Гораздо большего.

Его тело напряглось от желания, которое все росло с каждым ударом сердца, гулко и глухо отдававшимся в груди. Сердце Захиры билось в одном ритме с его собственным. Он ощущал этот ровный ритм запястьем, которое, как он только теперь осознал, находилось между ее полных грудей. Он мягко ласкал основание идеально округлой груди, дразнил сосок, пока тот не напрягся, натягивая ткань ее ночной сорочки. Захира глубоко вздохнула и плавно сместилась, чтобы теплая мягкость ее груди полностью оказалась в его ладони.

Себастьяна радовала ее сонная, сладостная податливость. Он убрал в сторону ее распущенные волосы и поцеловал ее за ухом, вдыхая тепло ее кожи. Она выгнулась, прижимаясь к нему, и едва слышно выдохнула. Себастьяна прошило дрожью, когда ее ягодицы прижались к его напряженному члену, а груди вскинулись вверх, прижимаясь к его руке. Он ласкал каждую из них по очереди, затем позволил руке скользнуть по ее стройному торсу, и собственные пальцы казались ему тяжелыми и неуклюжими, когда он подцепил подол ее ночной сорочки и прижал ладонь к изящному изгибу ее бедра.

Он обвил рукой ее талию и крепко прижал к себе, его пах упирался между полукружий ее ягодиц, когда он убаюкивал Захиру, целуя ее нежную длинную шею. Она застонала, когда его рука проникла между ее ног и начала поглаживать, лаская. Ее бедра сжались вокруг его руки, и она слегка напряглась, застыв в его объятиях.

— Все хорошо, — успокоил он ее, нашептывая ей на ухо и нежно разводя ее ноги пальцами.

Теперь в ней больше не чувствовалось сопротивления, лишь молчаливое приглашение, доверие и принятие, которое едва ли не оправдывало его действий. Она так восхитительно терлась о его ладонь, вздыхая, как ангел, когда он целовал и ласкал ее, и Себастьян понял, что желание может свести его с ума. Он сжал пальцы на мягком бугорке ее плоти, и ощущение чувственного жара в ладони сделало его твердым, как дамасская сталь.

Боже, как он хотел ее. Он хотел чувствовать, как она будет извиваться и выгибаться под ним в экстазе, хотел почувствовать себя внутри ее тела и входить в нее, пока жажда обладать ею не будет наконец насыщена. Та часть его, что принадлежала зверю, голодному и дикому, убеждала его поднять ее юбки и овладеть ею, пусть даже во сне, потому что ее тело совершенно явно желало его.

Кровь Христова, но будь у нее другой любовник — пусть даже один из этих гиен фидаи, — он наплевал бы на все. Сегодня он убедится, что она позабудет о прошлом. Забудет обо всем, кроме его рук на ее теле, плоть к плоти, его губ на ее губах.

Он хотел овладеть ею без дальнейшей прелюдии, настолько сильно было его желание, но еще сильнее он хотел доставить ей удовольствие. И он торжествующе зарычал, когда она начала тереться о его ладонь, двигаясь вместе с ним в нарастающем темпе его ласк, а затем издала хриплое мяуканье, почти что достигнув пика.

— Тебе хорошо? — спросил он, покусывая мочку ее уха и хрипло выдыхая в темноту.

— Да, — выдохнула она. — Ах да… очень хорошо.

Он улыбнулся ей в плечо.

— Хотите большего, миледи?

— Да.

Он потянулся и нашел подол ее сорочки, вздернул его вверх и скользнул рукой под него, чтобы коснуться атласной кожи ее обнаженных ног. Проследил пальцами изящную длинную лодыжку, изгиб колена, стройное бедро, мягкость ее женского естества. Шелковистые завитки волос были влажными от ее страсти, нежные складки набухли и скользили под пальцами, они пульсировали и согревались от возбуждения.

Его палец скользнул между нежных лепестков, и сил хватило лишь на то, чтобы прикусить губу, сдерживая стон чистого желания, огнем опалившего его от ощущения теплой влаги. Он гладил ее, нежно, смочив палец влагой ее собственного тела, дразнил жемчужину ее женственности, пока та не напряглась и не затвердела под прикосновениями. Познав ритм ее тела, он доводил ее почти до пика наслаждения и останавливался, распалял ее и безжалостно отказывал в удовольствии, пока она не смогла больше этого выносить.

— Еще? — спросил он, когда она всхлипнула в отчаянии, когда она выгнулась, прижимаясь к нему. — Ты хочешь большего, Захира?

Она, похоже, забылась, но стон наслаждения сам по себе был достаточным ответом. Себастьян позволил своим пальцам скользнуть глубже, проникая в тайник ее тела, распаляя ее своим прикосновением, открывая ее своей лаской. Она прижимала бедрами его руку, подавалась навстречу с жадностью едва ли не меньшей, чем его страсть. Себастьян сжал бугорок ее плоти и скользнул пальцем к ее входу. Встретившая его палец преграда стала для него шоком. Он не шевелился, не смел нажать слишком сильно и с трудом осознавал правду о том, что ощутил.

Захира была нетронута — она была девственна.

И учитывая лихорадочный жар, сжигавший его чресла, он должен был бесконечно сожалеть об этом. Вместо этого он чувствовал некоторое облегчение, острую радость, что ни один мужчина не был в постели Захиры. Она все-таки была чистой, невинной. Это осознание делало ее отклик еще более желанным, а ее удовольствие более ценным. Чувствуя совершенно новую радость от того, что держит в объятиях ангела, Себастьян игнорировал потребности собственного тела и нежно, опытно довел ее до пика наслаждения.

Она закричала, достигнув его, судорога наслаждения встряхнула ее бедра и оставила ее дрожать в попытках отдышаться. Себастьян обнимал ее, пока она не обмякла в его руках, и чувствовал, как растворяется в порыве чистого мужского собственничества, когда она содрогалась и трепетала от прикосновения его руки, доведшей ее до яростного оргазма. Он поцеловал ее в шею, нашептывая нежности ей на ушко, пока она медленно успокаивалась, ритм ее сердца замедлялся, дыхание после пережитого удовольствия становилось тише и глубже.

Она испустила довольный вздох и потянулась, как кошка, сильнее вжимаясь в его объятия. Он был все еще слишком возбужден, слишком желал ее, чтобы лежать рядом с ней и дальше. Его желание овладеть ею было так сильно, что он не доверял себе, не верил, что сможет остаться и не поддаться мыслям о дальнейшем ее соблазнении. Хотя желание не отпускало его, Себастьян осторожно выбрался из ее уютного гнездышка.

Она была сонной и уставшей, но, должно быть, ощутила его движение, потому что зевнула и перекатилась к нему лицом, медленно моргнув.

— Ммм, нет… останься…

— Я не могу.

— Не хочу, чтобы ты уходил, — прошептала она, явственно уставшая, но не проснувшаяся и еще не заснувшая. — Пожалуйста…

Он погладил ее по щеке и наклонился, чтобы поцеловать ее влажный лоб.

— Я должен, миледи. Я и так надолго задержался.

Он начал отходить от кровати, но голос Захиры, невероятно тихий, в следующее же мгновение заставил его замереть.

— Не хочу, чтобы ты уходил… не хочу снова услышать крики… не могу больше их выносить.

Себастьян нахмурился, глядя на очертания ее тела, теперь свернувшегося под одеялом, как сворачиваются испуганные дети.

— Крики? — мягко спросил он, зная, что она разговаривает, находясь под влиянием сна. — Кто кричал, Захира?

— Чужаки, — прошептала она, повернув голову к подушке, когда начала проваливаться в сон.

— Кричат… и зовут… ее.

Он нахмурился, не понимая.

— Зовут кого?

— Джиллиан. — Голос Захиры был не больше, чем вздохом, поскольку она уже была во власти сна. — Они зовут Джиллиан.

Себастьян смотрел на нее в тихой задумчивости, наблюдая, как она проваливается в тяжелый, спокойный сон. Сам он был далек от спокойствия. И он знал, что не успокоится, пока не раскроет все тайны Захиры.

Глава четырнадцатая


Захира не просыпалась до первого призыва к молитве, прозвучавшего следующим утром, проспав свое обычное время пробуждения. Заснуть ей удалось с трудом, но как только сон пришел, он был глубок, настолько глубок, что пробуждение казалось ей грубым и неприятным событием. Голова и язык казались распухшими, свет в комнате почти ослеплял, пробиваясь сквозь решетку окна.

Она потерла глаза и взглянула на столик у кровати, нахмурившись при виде фляги из дубленой кожи, оставленной на столе. В надежде, что там вода, она отвинтила крышку и поднесла флягу к губам, лишь миг спустя опомнившись от сильного и странно знакомого запаха. Вино! Кто мог принести этот варварский напиток в ее комнату?

Она положила флягу обратно и откатилась от света, пряча лицо в подушку. Ей снился сон, и сейчас она его вспомнила. Плохой сон. Воспоминания о нем поблекли, но все еще давили изнутри: ужас и печаль, песок и ветер. Незнакомцы.

И Себастьян.

Захира резко села на кровати, сжимая край покрывала у груди. Он был с ней вчера в этой комнате? Она обдумала эту мысль, ощущая странное напряжение в животе при мысли о том, что он лежал рядом с ней на постели. Она задрожала всем телом, словно от ласки призрака, касавшегося ее в местах, которые еще никто никогда не трогал.

И был еще один сон, внезапно осознала она. Жутко порочный сон, который было стыдно даже вспоминать в ярком свете дня. Она чувствовала влажное тепло между ног, живую дрожь проснувшегося тела и не могла избавиться от мысли, что ощущение, настигшее ее перед рассветом, было волшебным, хоть она и не могла до конца его осознать.

— Себастьян? — прошептала она и быстро зажала рот рукой, потому что простого упоминания его имени хватило, чтобы щеки залил жаркий румянец.

Если он и побывал здесь ночью, Аллах ее сохрани, если и имел какое-то отношение к странному чувству, с которым она проснулась, то сейчас в комнате не осталось ни малейших его следов. И не осталось следов ее вчерашней тяги к разрушению. Кто-то чисто подмел пол и вынес осколки зеркала и кувшина, которые она разбила вчера. Она смутно припомнила мягкие ласковые касания. И успокаивающий шепот в тишине. Сильные руки обнимали ее, дарили ощущение безопасности и тепла.

Невозможно, думала она, отметая это предположение, резко встряхнув головой. Невозможно было ощутить безопасность в кошмаре, в котором она застряла. Никто и никогда не приходил к ней, чтобы утешить или смыть ее слезы. Возможно, и это было частью вчерашнего сна.

Возможно, подумала она внезапно, ощутив прилив надежды, весь вчерашний день был просто кошмаром.

Возможно, весь день — и утреннее столкновение с Себастьяном в купальне, и встреча в мечети с Халимом, и жуткое убийство Абдула — все это было лишь иллюзией, плодом ее воображения.

— Пожалуйста, пусть так и будет, — прошептала она, отбрасывая покрывало и опуская ноги на пол.

В коридоре за дверью кто-то передвигался: она слышала шорох быстрых шагов, звяканье посуды на подносе, приглушенные слова на арабском. Захира прикусила губу и открыла дверь, выглядывая и молясь про себя в надежде, что сейчас в коридоре увидит Абдула, что-то несущего с дворцовой кухни или, наоборот, относящего туда. Но вместо него в коридоре оказались двое слуг, каждый из которых явно поразился тому, как сияли ее глаза.

— Благослови Аллах ваше утро, госпожа, — осторожно приветствовал ее один из них. И почтительно склонил голову. Второй, промедлив слишком долго, засмотревшись, тоже уронил подбородок, свидетельствуя о почтительности.

— Прошу прощения, — сказала она. — Я думала увидеть здесь Абдула.

Мужчины обменялись неловкими взглядами. Затем первый прочистил горло и обратился к ней с вымученной вежливостью.

— Я Маймун, госпожа. И если вам что-либо требуется, я к вашим услугам.

Вежливое обращение, к которому прилагались неуютные, почти обвиняющие взгляды обоих слуг, сказали ей все, что нужно было знать. Все происшедшее не было сном, вчерашний день оказался явью. Абдула больше не было, он не вернется, и на замену его доброте придут эти, с высокомерными лицами. Она закрыла дверь, отрезая их осуждающее молчание, и, униженная, слышала, как они уходят.

Когда их шаги затихли, Захира сменила сорочку на свежую тунику и шальвары. Она не могла оставаться в закрытой комнате под грузом давящих мыслей. Поэтому вышла и направилась к террасе на крыше у комнат гарема. Ей нужно было открытое пространство и свежий воздух, место, где можно подумать о том, что случилось вчера… и о том, чего будет требовать ее миссия с текущего мига и далее.

Глубоко задумавшись, Захира пробиралась по длинному лабиринту коридоров покинутого жилища султана. Она не сознавала, что спешит, пока не остановилась, запыхавшись, у балюстрады, выходящей на стены Ашкелона. Она забыла вуаль, но совершенно не жалела об этом. Схватившись за каменные перила крытого балкона, она подставила лицо солнцу и закрыла глаза, глубоко вдыхая чистый, освежающий воздух океанского бриза, налетавшего от далекой гавани. И медленно, напряженно выдыхала, отчего дыхание казалось почти сорванным в тишине спокойного утра.

Внезапно Захира поняла, что она не одна. Она почувствовала это еще до того, как услышала голос Себастьяна с плоской крыши справа от нее.

— Вижу, ты раскрыла один из моих секретов.

Она обернулась к нему, не зная, чему удивилась больше: тому, что он оказался здесь, или предположению, сделанному его глубоким голосом, о том, что он может что-то скрывать от нее.

— Ваш секрет, милорд?

Он сидел у края террасы, опираясь на локти, его колени были согнуты, мускулистые бедра слегка разведены. Шнуровка у ворота туники была распущена, непристойно обнажая темные волосы, покрывавшие его грудь. Даже во время отдыха он излучал чистую мужскую силу, но это она замечала уже далеко не впервые.

В нем была и опасность, истинная опасность, которая никогда еще не казалась такой явной, как сейчас, когда его серо-зеленые глаза смотрели на нее прямо, не отворачиваясь. Изучали ее. Заставляли думать о непристойном шепоте в темноте, о темных, запретных прикосновениях, от которых у нее словно растворялись все кости. Захира чувствовала, как под взглядом Себастьяна в ней нарастает жар. И пыталась не ерзать от смущения.

— С этой крыши открывается лучший вид на город, — сказал он, и его глубокий голос, как и внезапная улыбка, ничуть не успокоили ее трепещущее сердце. — Я прихожу сюда, когда мне нужно прочистить мысли и подумать о важном. Или когда хочу побыть в одиночестве.

Радуясь любой возможности сбежать от его тревожащего присутствия прежде, чем он заметит ее дискомфорт, она начала пятиться с балкона.

— Простите за то, что помешала, милорд. Я оставлю вас наслаждаться мирным видом.

Но прежде чем она смогла отступить в сумрак покоев султана, Себастьян вскочил на ноги, быстрый, как кот.

— Останься, Захира. Нам нужно поговорить. — Он протянул ей руку. — Иди.

Она взглянула туда, где он стоял, расставив длинные ноги на самом краю высокой террасы, и ждал ее. Что он собрался делать? Захира помедлила, совсем не уверенная, что стоит к нему присоединиться, и все же почему-то не в силах ему отказать. Он не повторил приглашения, зная, что повтора не нужно. Его ждущая, вытянутая к ней рука была достаточным стимулом шагнуть вперед, пусть даже все инстинкты вопили, что разумнее отступить обратно во дворец.

Она перебралась с балкона на скат крыши. Легкий ветер прокатился по плоской крыше, как только ее сандалии коснулись черепицы, и щиколотки защекотала ткань шальвар, облегая ее ноги. Захира слегка вздрогнула, несмотря на теплое утро.

Ей остался десяток шагов до края, где стоял и ждал Себастьян, а его широкие плечи и взлохмаченная ветром голова четко обрисовывались на фоне чистого синего неба. Он наблюдал за сомнениями Захиры, слегка изогнув бровь, и трепет в уголках его рта говорил о том, что от него не укрылось ее замешательство.

Возможно, он и хотел ее смутить.

Эта мысль заставила ее двигаться. Вскинув подбородок и стараясь не показать своей неуверенности, Захира прошагала к террасе. И замедлилась у самого края, неотрывно глядя на Себастьяна, который теперь вглядывался в город и горизонт за ним.

Она не рискнула заглядывать за край крыши, чтобы увидеть, что именно под ними. Наверняка большой двор дворца, с мощеными дорожками и мраморным фонтаном, но все это в пятидесяти футах под ними, каждый квадратный дюйм, вымощенный твердыми камнями, не прощающими ошибок. Один неосторожный шаг, потеря равновесия, и…

Низкий голос Себастьяна раздался на расстоянии вытянутой руки от нее, выхватив Захиру из мрачных размышлений.

— Дома, в Англии, когда я был мальчишкой, я забирался с отцом на самую высокую башню нашего замка в Монтборне и смотрел на бесчисленные холмы и долины наших владений. Он поднимал меня над краем и велел тянуться как можно дальше, позволяя дышать воздухом и восхищаться землей, которая однажды станет моей, а сам держал меня за пояс, не позволяя упасть.

— У вас, франков, странные представления о развлечениях, — насмешливо ответила Захира, но при этом поняла, что ей легко, даже приятно представлять его бесшабашным мальчишкой, которым он был, темноволосым разбойником, который бесстрашно мчится к самому краю замковой башни, только чтобы подставить лицо хищному северному ветру. Мужчина, стоявший рядом с ней, казалось, и сам не далек от подобных наклонностей. Она нахмурилась, выругав себя за то, что восхищается им — тогда и сейчас.

— Дело было не столько в развлечении, сколько в доверии, — сказал он, поворачиваясь к ней. — Видишь ли, в детстве я ужасно боялся высоты. Мой отец видел, что это меня беспокоит, и научил смотреть в лицо своему страху и справляться с ним. Он брал меня на вершину башни каждое утро и обещал, что никогда не позволит упасть. Я верил, что он сдержит свое обещание.

Откуда-то снизу вспорхнул голубь, яростно забил серо-белыми крыльями, чтобы перелететь крышу, и затем пронесся к залитому солнцем городу вдалеке. Захира наблюдала за ним, пока голубь не скрылся из вида, радуясь возможности отвести глаза от внимательного взгляда Себастьяна.

Она размышляла над мысленными играми, которыми отвлекалась в детстве в Масиафе — расчетами, которые должны были обострить разум, и постоянными тренировками, которые формировали ее волю и способность принять любой вызов, встретившийся на пути. В детстве у нее тоже было множество страхов, но никто и никогда не помогал ей справиться с ними, даже отец. Рашид ад-Дин Синан считал страх слабостью, а со слабостью мириться не полагалось.

Захира была вынуждена справляться сама, и она справилась, слишком рано поняв, что ни на кого не может полагаться, рассчитывать можно лишь на себя. Так было проще, меньше места оставалось для ошибок. Меньше шансов испытать боль и разочарование.

Ее так захватили горькие воспоминания, что она не сразу поняла, что Себастьян приблизился к ней и опустил теплую ладонь ей на руку.

— Иди сюда. Становись рядом.

Она слегка отстранилась и помотала головой.

— Я предпочту остаться на безопасном расстоянии.

— От края или от меня? — спросил он с плутовской улыбкой. — Давай же, Захира. Тут нечего бояться.

Внезапно она встретилась с ним глазами. Кажется, он уже говорил ей именно эти слова? Возможно, недавно, и нескольких часов еще не прошло? Она была уверена, что он их говорил, что она слышала, как он мягко шепчет эти слова ей в ухо, и его дыхание согревает ее кожу, успокаивая, соблазняя…

Захира встряхнулась, возвращаясь в реальность, к его нынешнему предложению, и вскинула подбородок, глядя прямо ему в глаза.

— Я ничего не боюсь, милорд.

Его взгляд говорил, что он так не считает, и все же он согласно склонил голову.

— Тогда идите, миледи.

Она не стала больше возражать и позволила Себастьяну взять ее за руку и подвести на край, перед ним, так, чтобы носки ее сандалий оказались в нескольких дюймах от глубокого обрыва. Сердце тут же бешено заколотилось в груди, каждый мускул напрягся от близости опасной высоты и абсолютного восхищения открывшимся видом.

С этой точки Ашкелон был чудом для глаз, парадоксом, одновременно огромным и миниатюрным. Словно огромная чаша, город широкой дугой открывался морю, храня в себе густую застройку зданий, улиц, парков, святых мест. Плоские черепичные крыши разной высоты тянулись во всех направлениях, как гигантская лестница без начала и конца. Люди внизу были похожи на муравьев: маленькие колонии заполонили рынки и общие площади, звук разговоров смешивался и поднимался над городом, как бесконечный прилив жизни.

Захира вбирала новые образы и звуки, чувствуя, что будто зависла над ними, как орел, обнявший крыльями ветер. Она не боялась падения ни секунды, сильная рука Себастьяна обнимала ее за талию, и надежное тепло его тела за спиной обещало защитить ее от всей возможной опасности.

И хотя ее безмерно беспокоило это признание, она не могла не заметить, как легко он прижал ее к себе, как естественно ощущались прикосновение его тела, объятия его рук. Его дыхание шевелило тонкие волоски на ее шее, и на миг она закрыла глаза, представляя, что оба они летят, парят в облаках, вместе, оставив все проблемы тем, кто прикован к миру внизу.

— Вот видишь? Ты можешь мне доверять, — проговорил Себастьян совсем рядом с ее ухом, и низкий рокот его голоса послал трепет волнения к самому ее сердцу. Он хихикнул, прекрасно осознавая этот эффект, но когда заговорил, его тон был предельно серьезен.

— Но остается вопрос, Захира, могу ли я доверять тебе?

Она потрясенно вздохнула.

— М-милорд?

— Не хочешь рассказать мне, что произошло в тот день в мечети?

Она попробовала отстраниться, но его хватка была железной.

— Происшедшее вчера было ужасной трагедией, милорд. Я предпочла бы об этом не думать.

— Тогда подумай об этом в последний раз, и я больше никогда не потревожу тебя вопросами.

Он явно не собирался отступать, пока не получит от нее удовлетворительного ответа.

— Что вы хотите узнать? Все произошло так быстро, что я не уверена, смогу ли многое вспомнить, — продолжала она, вцепившись пальцами в руку, которая сковала ее между телом Себастьяна и смертоносным краем крыши. Она была в западне, слишком близко к обрыву. И слишком боялась силы этого мужчины, который делал ее совершенно беспомощной. — Прошу! — задохнулась она. — Я не могу так думать. Отпустите меня, умоляю!

Он хмыкнул с сомнением и развернул ее, унося от края. Она больше не нависала над двором, но если она считала, что со стороны крыши окажется в безопасности, она жестоко ошибалась. Теперь Себастьян смотрел на нее, его мощное тело и огненный взгляд заставляли ее пятиться к стене дворца, давили и не оставляли возможности сбежать от его вопросов и его присутствия.

— В Англии, миледи, — сказал он ей очень спокойно, обнимая ладонями ее виски, — когда вассал ищет защиты у лорда, он предлагает в ответ клятву верности, клянется в том, что будет ценить доверие лорда превыше всего. Эта клятва священна — как обеты, что даются в браке, — и в обмен на это доверие лорд клянется заботиться о своих вассалах, охранять их собственной кровью и потом. Даже ценой собственной жизни.

Ей очень хотелось фыркнуть и возразить, но голос отказывался ей подчиняться. Он прозвучал, как мольба.

— Клятвы мусульман не менее строги, чем клятвы франков, милорд.

Он вскинул брови.

— Рад это слышать, потому что хочу услышать клятву от вас, миледи. Здесь и сейчас. Вы скажете мне всю правду. Что произошло вчера днем? Вы встретили кого-то в мечети — мужчину. Я хочу, чтобы вы мне его назвали.

Захира нервно заморгала, зная, что он может прочитать вину по ее лицу. Ее разум быстро восстановил детали прошедшего дня и начал искать потенциальные прорехи. Сколько людей могли видеть ее с Халимом? Мог ли кто-то подслушать их ссору или видеть столкновение, которое привело к смерти Абдула? Она не знала, что именно известно Себастьяну, но собиралась отрицать свою причастность.

— На пятничной молитве собралось много людей, милорд. Могу ли я помнить их всех?

— Достаточно одного, — ответил он, и его непреклонный взгляд был слишком пронзительным, а голос слишком вежливым, чтобы ему можно было верить. — В мечети могла быть тысяча людей, но лишь один из них хладнокровно убил Абдула. Мне нужно его имя, Захира.

Она дернулась и поняла, что не сможет сохранить невинный вид в такой близости от его жгущего взгляда.

— Себастьян, прошу. Вы задаете вопросы, на которые я не могу ответить…

— Не можешь, — уточнил он, — или не станешь?

Она видела, что уклончивость становится для нее опасной, и осознавала его ярость, от которой трепетали его ноздри, хмурились брови, намекая, что сомнения скоро разродятся грозой.

— Я… Я сказала бы, если бы могла, — запинаясь, промолвила она. — Я хотела бы рассказать вам все, что вы хотите узнать. И сожалею, что не могу помочь.

Себастьян казался еще более подозрительным. Он вглядывался в ее глаза, и его лицо было так близко, что его дыхание шевелило тонкие волосы над ее лбом.

— Итак, я могу заключить, что ты вообще не знаешь этого человека? Что он был тебе незнаком?

Она кивнула и опустила глаза.

— Именно это я и говорю, сэр.

Он хмыкнул.

— Удивит ли тебя, если я скажу, что, по собранным мною вчера описаниям, этот человек слишком походит на твоего брата? Это ты боишься мне сказать — то, что он замешан каким-то образом?

Захира обдумала ложь, которая привела ее в лагерь крестоносцев, фальшь, которая уравняет ее и Халима в глазах Себастьяна. И выдохнула сухой неуверенный смешок.

— Мой брат не убивал Абдула.

— Ты уверена?

— Да, — сказала она, и ложное отрицание горечью осело на языке.

— Когда я пришел за вами в мечеть, миледи, вы говорили, что Абдул пытался вас защитить. Защитить от кого — от этого незнакомца? Человека, которого вы не знаете и у которого нет причин сопровождать вас на молитву?

Она медлила с подтверждением своих слов, медлила, думая о паутине лжи, в которой она себя запутывает. Она не должна была сожалеть о своих действиях, не должна была испытывать симпатии к другу Себастьяна и печалиться о том, что он стал преградой ее миссии для Синана. Она не должна была чувствовать ничего, но чувствовала. Аллах, она была жалкой и винила себя в том, что произошло — и в том, что придется еще совершить ради верности клану.

— Что ты знаешь об ассасинах, Захира?

Она подняла взгляд, молясь, чтобы ее резкий вздох не выдал всего замешательства, вызванного странным вопросом.

— Об ассасинах, милорд?

— Фидаи Масиафа, — сказал он, слишком уж внимательно вглядываясь в ее лицо. — В последнее время ими провонялся весь город. Что заставляет меня задумываться, не был ли человек из мечети одним из агентов Синана. Возможно, твое лицо знакомо им с того утра, как ты побывала заложницей на базаре.

В тот день, когда Себастьян нашел ее и на руках принес во дворец.

Она слабо пожала плечами, заставив себя выдержать его внимательный взгляд, который словно распутывал нити лжи и обманов, которыми она была окутана.

— Возможно, вы правы, милорд. В мечети мог быть и ассасин. Я знаю лишь, что Абдула больше нет, и как бы я ни желала это изменить… как бы я ни хотела сказать вам, кто виноват, я… Я не могу.

Себастьян нахмурился, явно что-то задумав.

— Даете мне слово, миледи? Вы готовы поклясться мне, что здесь и сейчас вы сказали мне правду?

Она слабо кивнула ему в ответ.

Он схватил ее за подбородок и заставил посмотреть ему прямо в глаза.

— Тогда скажи это, Захира. Поклянись, что я могу тебе в этом верить.

Она смотрела на него и понимала, что не сможет дать этой клятвы. Что не может, к полному ее изумлению и стыду, смотреть ему в глаза и клясться в правдивости своей лжи о том, что убийство Абдула было случайностью. Проклиная себя за глупость и неспособность дать ложную клятву и выйти из ситуации, она вскинула подбородок и взмолилась про себя, чтобы удалось хотя бы скрыть ужас и смущение, которые нарастали внутри.

— Вы требовали от меня ответа, милорд, и я вам ответила. Я не одна из ваших английских вассалов, которые на коленях клянутся в верности…

Он отстранился и выгнул бровь, словно насмехаясь над ее возмущением.

— Вы и не моя невеста, однако прошлой ночью вам это совершенно не мешало.

Лицо Захиры вспыхнуло от стыда. Она едва не ойкнула, но проглотила неверящий писк до того, как он сорвался с губ. Она поверить не могла, что он заговорил о прошлом вечере, и пришла в ужас от того, что он облек в слова страхи, которые преследовали ее с момента первого пробуждения.

Значит, Себастьян все же был в ее комнате.

Он был там, и она не смела даже думать о том, что могло произойти между ними. Но она знала. Она знала это с уверенностью, которая граничила с абсолютной. Знала, но теперь, когда она видела грешный блеск в его глазах, то, что он приходил к ней ночью, перестало быть сном и превратилось в реальность. Он был тем, кто спас ее от кошмара нежными словами и ласковыми прикосновениями. Он утешил ее чувства и подарил удовольствие, которого она никогда еще не испытывала.

Это было грешно, то, что он с ней сделал. Грешно и порочно, и Захира должна была ненавидеть его за это всеми фибрами души. Но она была далека от ненависти. К ее стыду, щеки горели от одной мысли о тех потрясающих вещах, которые он делал с ее телом, о том, что происходило, когда она была слишком слаба, чтобы сопротивляться, — одурманена вином, как она теперь подозревала, припомнив флягу, которую нашла у кровати поутру.

Аллах, взмолилась она, пусть будет виновно вино, а не ее предательские наклонности. Желания, которые тлели в ней, как угли под пеплом, разгораясь под знающим взглядом Себастьяна.

— Как вы смеете, — выдохнула она, охваченная смущением. — Как вы смеете насмехаться над тем, что вы пробрались в мои личные покои и одурманили меня своим безбожным напитком и продолжали дурманить для собственного развлечения!

Он хмыкнул и взлохматил пальцами свои густые темные волосы.

— У тебя был кошмар. Я услышал тебя за дверью и зашел убедиться, что с тобой все в порядке. Ты плакала, почти в истерике, и я дал тебе отпить вина. Немного отпить, не более. То, что случилось позже, к вину отношения не имеет. Это не было спланировано, и если бы я знал…

— Что? — спросила она, не уверенная, что хочет узнать, о чем он так медлит сказать ей. — Если бы вы знали что, милорд?

— Если бы я знал, что ты никогда… что ты невинна, я бы не позволил себе зайти так далеко, как зашел вчера ночью.

Она фыркнула, чувствуя, что ее странно ранят его сожаления.

— У франков подобное считается извинениями, милорд?

— Если тебе нужны извинения, то да.

— Мне нужно уйти от этого разговора. Прошу меня извинить.

Он не пытался ее остановить, когда она пробегала мимо, но его голоса было достаточно, чтобы она замерла на ступенях балкона.

— Предупреждаю, миледи. Если вы что-то скрываете от меня, со временем я это выясню — вы это знаете. Секреты могут оказаться опасны. Они уничтожают жизни. Подумайте об этом и дайте мне знать, если решитесь рассказать что-то еще.

Захира посмотрела на него, не зная, что ответить. Она и так показала слишком много. И ни на миг не позволяла себе поверить, что сможет долго водить его за нос. Он был ей не ровня, ни по уму, ни по опыту. Но что еще больше сбивало с толку — и в сотню раз сильнее беспокоило — это то, что ее сердце разрывалось при мысли о том, что придется его обмануть.

Несмотря на все, чему ее учили о франках, несмотря на свою предвзятость, этот франк нравился ей. Она его уважала.

И, призналась она себе, ее отношение к Себастьяну намного превосходило простое восхищение и уважение. Она чувствовала куда больше. Но вскоре все это не будет иметь значения. Рано или поздно он узнает всю правду о ней, как он и сказал. И Аллах помоги ей, когда это произойдет. Думать о том, что этот черный день уже близок, было больно и тяжело, не говоря уже о том, что страшно.

— Вы уже закончили со мной, милорд?

Он слабо кивнул, затем, похоже, передумал.

— Еще нет. Есть еще один вопрос, прежде чем ты уйдешь, Захира.

Она встретилась с его прямым холодным взглядом, в ужасе ожидая очередного круга вопросов. Она ожидала, что он начнет настаивать на уточнении событий, приведших к смерти Абдула, возможно, спрашивать о ее союзниках или требовать доказательств того, что она говорила правду. Она ждала любого допроса об убийстве, но только не того, что он задал.

— Кто такая Джиллиан?

Он спросил это так просто, что поначалу она не поверила своим ушам. Но один взгляд на него дал понять, что она не ослышалась. Захира прикусила щеки изнутри, чтобы не закричать. Вцепилась в подол туники, чтобы его не ударить. И застыла, пытаясь справиться с эмоциями, которые подкатывали к горлу, как тошнота, пытаясь голосом изобразить досадливое равнодушие.

— Я должна знать этого человека, милорд?

— Мне кажется, да. В конце концов, именно ее имя ты кричала вчера во сне.

Если прежде она сомневалась, то теперь все сомнения были развеяны. Себастьян был вчера в ее комнате, и хуже его соблазнения было то, что он стал свидетелем ее кошмара, видел ужас, который всегда оставлял ее сломленной и дрожащей. Аллах ее сохрани, но этот человек — этот франк — знал теперь проклятое имя, которое приходило за ней во сне как призрак давно похороненных.

Имя, которое преследовало ее почти всю жизнь.

Джиллиан.

Захира попыталась выбросить его из сознания. Она не хотела встречи со своим демоном здесь и сейчас. Только не перед ним.

— Я понятия не имею, о чем вы, — сказала она, внутренне проклиная свой голос за то, что тот прозвучал не громче шепота. — Это имя ничего для меня не значит.

— Еще один секрет, Захира? — его подозрительные глаза прищурились. — Я должен поверить, что ты цеплялась за меня, плача и вскрикивая, словно от невыносимого ужаса, дрожа с этим именем на устах — именем Джиллиан, — и все это ничего для тебя не значит?

— Ничего не значит, — ответила она, отрицая его со всей твердостью. Твердостью отчаяния.

Она пригнулась, чтобы уйти, чтобы не подпустить его ближе. Чтобы не дать ему пробраться за барьер тайны, которая всегда спасала ей жизнь.

— Это английское имя, — сообщил он прежде, чем она успела сделать первый шаг.

Захира застыла.

Английское? Нет. Этого не может быть. Она всегда думала, что имя странное — определенно иностранное, — но чтобы оно принадлежало франкам? Оно наверняка христианское…

Она чувствовала спиной, что Себастьян внимательно за ней наблюдает. И знала, что он ждет, надеется увидеть слабину в ее поведении. Она не могла этого позволить. Слишком близко он подошел к тому, чего не имел права касаться. Захира повернулась к нему лицом, призывая все доступное ей самообладание, встретила и выдержала его изучающий задумчивый взгляд.

— Это английское имя, Захира. Я нахожу это любопытным, а ты? То, что ты слышишь это имя в своих кошмарах?

Она смотрела на него довольно долго, пытаясь сдержать прилив эмоций, которые следовали за странным именем, как вонь за падалью. Джиллиан. Стоило о нем подумать, и в горле словно застревал камень.

— Я знаю все, что мне нужно об этом знать, — ответила она наконец. — Оно английское, как ты говоришь. Оно английское, оно отвратительно, и я его ненавижу. Так же, как ненавижу все английское.

Он вскинул голову, услышав ее ядовитый тон.

— Даже меня?

Она не знала, откуда взялись силы выдержать его прямой взгляд. И не понимала, откуда взялась решимость, которая позволила ей открыть рот ради полной и отвратительной лжи, которую она выпалила в отчаянной попытке самозащиты.

— Да, Себастьян. Тебя в особенности.

Глава пятнадцатая


Два дня спустя груз припасов, обещанных королю Ричарду союзниками, прибыл в гавань Ашкелона. Утром Себастьян встретил галеру из Тира в доках, где бочки с вином и водой и ящики с припасами и оружием сгружались на землю, чтобы переместиться на повозки и верблюжьи спины, будущий караван, идущий на юг от Дарума, где ждали король и его обескровленная армия.

Все утро Себастьян и Логан с десятком других работников готовили караван, потели и жарились под солнцем, которое было бы безжалостно, но их спасали слабые облака, начавшие наползать с севера перед самым полуднем. Свежий океанский бриз тоже спасал, но к середине дня усталость рабочих стала явной. Себастьян тоже устал, но продолжал трудиться и не проявлял жалости к тем, кто начал отставать от его темпа.

— Поживей, дамочки! Таким черепашьим шагом мы за неделю фургон не загрузим. Отдохнете, когда работа закончится!

— Ты в отвратительном настроении последние пару дней, — сказал Логан, проходя мимо него к доку.

— Неужели? — Себастьян подхватил со сходней бочку с вином и покатил ее к пристани, где Логан дожидался его объяснения. Себастьян пожал плечами и спрыгнул вниз, чтобы помочь ему откатить бочку к каравану. — Наверное, потому, что есть о чем подумать.

— Я бы сказал, что не просто подумать, — предположил шотландец, искоса на него взглянув и перехватывая бочонок.

— Ты о Захире? — Себастьян заставил себя хмыкнуть. — В последнее время я ее не видел, так что и не задумывался. Она, без сомнений, расстроена и сердится на меня за разговор после убийства Абдула. В числе прочего. — Он нахмурился, поднимая свой край тяжелого дубового бочонка и шагая к телеге, которая отвезет его в Дарум. — Не то чтобы у меня было время или желание беспокоиться о том, что она может обо мне подумать.

— Ха. Так ты поэтому выгнал вчера Лейлу? И Джэйду за пару дней до нее? — На вопросительный взгляд Логан ответил: — Ни одна из них не обрадовалась, узнав, что ты взял новую фаворитку в постель, друг мой.

Святые мощи. Он уже забыл о похотливой служанке, которая приходила по ночам в его комнату, надеясь разделить с ним ложе, как бывало несколько раз в те дни, когда Захира еще не попала во дворец. Он отказал ей сразу же и был не слишком вежлив, потому что злился на себя за острое разочарование, которое испытал, открыв дверь и обнаружив Лейлу вместо женщины, которую действительно желал.

К немалой досаде, это раздражение так и не прошло с тех пор. Разве что усилилось.

— Жаль, что меня так одурманила моя Мэри. А то было бы искушение нарушить обет воздержания и выбрать кого-то из девчонок, которым ты отказал с тех пор, как увлекся своей милой сарацинской невестой.

На полпути обратно к доку Себастьян выдохнул ругательство и увидел, как самодовольная улыбка Логана превращается в оскал.

— В сотый раз говорю, она мне не невеста. И ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Я не брал Захиру в свою постель. — Он взобрался на сходни и поднял тяжелый мешок с овсом из кучи, которая ждала переноски. Наклонился и сбросил мешок Логану.

— Ага, — сказал шотландец с кивком. — Кажется, начинаю понимать.

Себастьян подхватил очередной мешок и забросил на плечо. Затем спрыгнул рядом с другом и устало на него посмотрел.

— Что понимать?

— Да во имя Христа, англичанин! У тебя репей в заду по поводу этой женщины, так выдерни его. Господь свидетель, я вместе со всем лагерем скажу тебе спасибо. Да и твоя леди поблагодарит тоже. Почему бы тебе не взять ее и не покончить уже с этим?

Обходя шотландца, чтобы погрузить овес на ожидающего ношу верблюда, Себастьян сухо засмеялся.

— К несчастью, это не вариант.

— Какого черта нет?

— Такого, что она девственница. — Себастьян забросил мешок с зерном на спину животного и вздрогнул от резкой боли, которая прошила его заживающий бок.

— Девственница? — Логан тоже забросил свой груз на спину верблюда и обошел его, чтобы подобрать веревки, которыми нужно было закрепить мешки. Их он перебросил Себастьяну. — А как насчет мужика, с которым она встречалась в мечети, того ублюдка, который убил Абдула?

— А что насчет него?

— Ну, сказала ли она, кто это был, для начала.

— Нет, не сказала, — признал Себастьян. — Но я могу заверить тебя, что это был не любовник Захиры.

— Это она сказала, когда ты ее допрашивал?

— Ей не нужно было ничего говорить, — ответил он, слишком явно вспоминая ту ночь, когда шагал в ее комнату, собираясь допросить ее, а в итоге оказался рядом с ней в постели. Как прикасался к ней. Целовал ее. Хотел ее так, как никогда раньше не желал ни одной женщины. Его кровь до сих пор закипала при мысли о том, как она таяла в его руках, как ее мягкая капитуляция едва не свела его с ума, и с какой брезгливостью она отозвалась об этом при свете дня.

Он вытер предплечьем пот со лба и резко натянул последний ремень.

— Она девственница. Я выяснил это сам, к своему и, как выяснилось, ее тоже, великому сожалению.

Шотландец расхохотался.

— Да будь я проклят. Насколько я понял, Черный Лев только что признался, что его отвергли! Теперь понятно, почему ты рычишь и кидаешься на всех и каждого в последние дни. — Он обошел верблюда и положил руку Себастьяну на плечо. — А я уж начал волноваться, что ты устал от моего общества.

— В данный момент, — протянул Себастьян, вытирая пот с бровей, — я бы сказал, что ты не так уж далек от правды.

Логан хмыкнул и последовал за Себастьяном за очередным мешком, ожидавшим погрузки на караван.

— Я хорошо тебя знаю, друг мой, и эти несколько месяцев я сражался с тобой бок о бок, так что вполне могу сказать, что никогда еще ничто не беспокоило тебя так сильно, как эта женщина.

Он был прав. Как бы ни хотел Себастьян отрицать этого, правда заключалась в том, что Захира сделала с ним нечто, чего не удавалось ни одной другой женщине. Она его заинтриговала. Он не понимал, насколько ему наскучили отношения, пока Захира так неожиданно не пробудила его к жизни. Она не была напудренной напыщенной девкой, которая может лишь хлопать ресницами и ловить каждое его слово. Ее больше привлекали сражения, чем флирт.

Она сводила его с ума, отвергала, бросала вызов на каждом шагу. Она была соблазнительна и упряма и с легкостью заткнула бы за пояс любую знакомую ему женщину. Она так отличалась от скучных придворных красоток, которые преследовали его в Англии. Слишком отличалась, сказали бы многие. И несмотря на его восхищение, инстинкты призывали его к осторожности.

— Она что-то скрывает, — сказал он, озвучивая свои сомнения, когда они с Логаном остановились у дока. — Я смотрю ей в глаза и не могу не думать, что она лжет мне — и лжет не только о том дне в мечети. Когда я на следующий день заговорил с ней, я думал, что смогу ее раскусить, но она продолжала скрывать свои тайны. Я знаю, что поступил неправильно, но не могу допустить обмана и не смогу позволить ей остаться, если она не будет честна. — Он покачал головой, глядя на пыль под сапогами. — Я думал, что, если дам ей свободу и время, чтобы все обдумать, она может прийти ко мне сама. Но прошло уже два дня, а она продолжает меня избегать.

— Матерь Божья, — выдохнул Логан. — Ты влюбился в сарацинскую девчонку.

— Влюбился в нее? — фыркнул он. — Да ладно, ты шутишь.

Захира его заинтересовала, без сомнения, но любовь? Черт, он ничего не знал о любви. Любовь существовала для бардов и поэтов, а не для тех, кто рожден править графством — не для человека, который видел слишком много людей, слишком много жизней, разрушенных непостоянством сердца. Любовь существовала для его брата, Гриффина, и его леди-жены, Изабель. Или для Логана и его Мэри, веселой горской девушки, которую тот обожал. Не для него. И уж точно не для него и женщины, которая презирала саму его кровь. Женщины, которая могла хранить секреты, способные поставить его жизнь — и жизнь его короля — на грань смертельной опасности.

Логан улыбался.

— Не слышу, чтобы ты торопился все отрицать, друг мой.

— Я ее не люблю, — твердо сказал он, но понял, что ему сложно выдержать самодовольный понимающий взгляд Логана. — Я ей не верю.

— Но ты ее хочешь.

Боже, да.

— Мне порой кажется, что я с ума сойду от желания.

Логан засмеялся, но его глаза остались серьезны.

— Хочешь знать, что я думаю?

— Скорей всего — нет.

— Я думаю, что сегодня тебе нужно остаться здесь, а не ехать с нами сопровождать эти припасы в Дарум. У тебя нет особых причин ехать, зато есть серьезная причина остаться. Мы с отрядом спокойно справимся с эскортом и без тебя. Останься здесь со своей леди…

Себастьян покачал головой.

— Не обсуждается. Я капитан этого гарнизона, и этой миссией должен командовать я. Что я и собираюсь сделать, черт бы меня побрал.

Он сказал это достаточно твердо, чтобы шотландец не стал напирать и дальше, но в горячности Себастьяна было не только желание капитана не бросать своего отряда. Даже больше, чем желание воина, изнывающего от долгого заживления раны, вскочить на коня и вернуться в битву. Себастьян отчаянно хотел отправиться в этот запланированный поход. И не позволял себе даже думать о соблазнительной возможности остаться и уладить свои дела с Захирой.

А так у него было два дня, чтобы подумать, как лучше поступить самому и как выполнить свой долг перед королем, поэтому он решил, что если она не придет к нему с правдой — не признается во всем, что скрывает, — прежде, чем он отправится в Дарум, по возвращении он устроит все, чтобы Захира была удалена из дворца.

— Я хочу выйти до рассвета, — сказал он, промедлив минуту. — Вели людям отдохнуть и поесть, и отправимся.

Логан кивнул.

— Айе, капитан. Как прикажете.

Захире потребовалось все утро и большая часть дня, чтобы собраться с силами и решиться на встречу с ним. Два дня, прошедшие после их разговора на крыше, показались ей самыми длинными днями в жизни — проведенные в одиночестве, в своей комнате, — она слишком испугалась и запуталась, чтобы решиться выйти за порог, ведь это могло означать возможное столкновение с Себастьяном.

Но при всем должном приличии расстояния между ней и капитаном франков, как бы ни была опасна встреча с его подозрениями, глупая часть ее оплакивала его отсутствие. Часть ее, которая хотела знать, скучает ли он по ней хоть немного. Это была часть ее, которую больше нельзя было избегать. Часть, которая заставила ее ноги быстро и безрассудно двинуться по коридорам дворца.

Найти его оказалось довольно легко. Солдаты и слуги то и дело входили и выходили из крытого дворика, в котором ему нравилось обедать. Захира медленно вошла в арку прохода из сада и остановилась, почтительно потупившись, когда мимо прошагал один из крестоносцев. Тот что-то нес капитану — какой-то свиток. Кипа пергаментных свитков уже лежала на столе рядом с местом, где сидел Себастьян, поглощая королевскую порцию ягнятины, сыра и плоского ароматного хлеба.

Он был одет в тунику из полированных железных звеньев и плащ из алого шелка, который приковал ее взгляд к ширине его плеч. Он был одет для войны, поняла она и нахмурилась от этой мысли. Себастьян поднял взгляд, провожая уходящего солдата, и встретился глазами с Захирой. Она несмело улыбнулась под вуалью, но он не ответил на ее улыбку. Так же быстро его взгляд покинул ее. Внимание Себастьяна вернулось к обеду, он наколол кусок мяса на кончик ножа, прожевал и запил огромным глотком вина.

Несмотря на то что ее не пригласили, Захира зашагала вперед. Он видел, как она идет к нему, но не кивнул и не велел ей удалиться.

Нет, он полностью ее игнорировал.

По бокам от него, футах в шести с каждой из сторон, сидели двое арабских слуг, в белых одеяниях и тюрбанах. Они глазели на продвижение Захиры в явном замешательстве и совершенно очевидно ждали, придется ли им ей прислуживать или лучше притвориться, как их франкский лорд, что они вообще ее не видят.

Чувствуя себя некомфортно в этой длительной и, как она подозревала, нарочито созданной тишине, Захира вскинула голову к вечернему небу, которое раскинулось над ними. Верхушки кедров теребил усилившийся ветер. Высокие пальмы слегка покачивались, широкие зеленые кроны смещались и потрескивали в ровном, почти гипнотическом ритме. Но были, как она заметила, и колебания — мягкий, но нарастающий холод — в воздухе, который почти идеально отвечал описанию молчащего перед ней мужчины.

— Похоже, сегодня вечером может прийти шторм, — заметила она, глядя, как над головой тонкие облака начинают сбегаться вместе, как пушинки только что собранного хлопка. — Возможно, мы дождемся даже дождя.

Себастьян со стуком опустил чашу на стол.

— Зачем ты здесь, Захира?

Она вздрогнула от его резкого тона, поначалу подумав, что он спрашивает о праве ее присутствия во дворце. Она опасливо подобралась, не зная, как отвечать. Но затем, по раздражению в его глазах, поняла, что в нем говорит нетерпение, а не воинская подозрительность.

И все же ее улыбка вышла несмелой под холодом его взгляда.

— Я… Я думала, что мы, возможно, могли бы сыграть в шатрандж этим вечером. Вам нравилось, когда мы играли прежде, и вы говорили, что хотели бы улучшить свои навыки. Я подумала, что, если вам будет угодно, мы могли бы принести доску и сыграть несколько раундов. Если вы пожелаете…

Она запиналась и несла чепуху, внезапная нервозность заставила ее лепетать все быстрее, и при этом все тише и тише. Себастьян слушал, и его глаза испытующе щурились, а затем он отказал всем ее словам, просто опустив ресницы. И оглянулся на свиток, который принес солдат, развернул, показывая на нем карту южного побережья.

— У меня нет времени на игры с вами, миледи.

Она была уверена, учитывая формулировку фразы и странный тон, что это не просто отказ играть. Он, без сомнения, до сих пор злится на нее за ту ссору из-за смерти Абдула, и незваную близость, которая произошла в ее комнате в ту ночь, когда ей снился кошмар. Она и сама до сих пор злилась, но была полна решимости обо всем забыть.

Ей хотелось помириться с Себастьяном, выйти из тупика, в котором они разошлись. Ей хотелось вернуть дружеское расположение — ради выгоды ее миссии, заверяла она себя.

— На самом деле, — обратилась она к его опущенной голове, — я думала, что мы с вами сможем поговорить, милорд.

— Поговорить? — Нетерпеливый взгляд прошил ее снова, подбородок вздернулся в высокомерном ожидании, а сам он подался назад на скамье. Кивок одному из ожидающих слуг заставил тех быстро очистить стол перед ним и освежить вино в кубке. Пока слуги возились с посудой, Себастьян скрестил руки на груди и без выражения смотрел на Захиру, стоявшую по другую сторону стола. — Тогда говорите, миледи, но постарайтесь покороче. Как видите, в данный момент я предельно занят.

Захира подождала, когда слуги скроются со двора, и произнесла:

— Я надеялась поговорить с вами наедине, милорд.

Он сжал губы, явно раздумывая над ее словами, а затем коротко и вежливо покачал головой.

— Если вам есть что сказать, говорите здесь и сейчас, Захира. Меня ждет миссия и ждут мои люди. Через час я оставлю Ашкелон, и в данный момент не могу позволить себе личных разговоров.

— Конечно, я понимаю, — сказала она, задетая словами о том, что она для него не важнее любого другого, кто может подойти к нему с разговорами. Но несмотря на уязвленную гордость, куда больше она была удивлена и разочарована тем, что он оставляет город. Его каменная неприступность заставляла ее холодеть, но Захира отбросила свои страхи и выдержала его ледяной взгляд, чтобы сказать необходимые слова.

— Я хотела извиниться перед вами за то, что сказала в тот день на крыше, милорд. Я была расстроена, как вы заметили, и, боюсь, говорила грубо. Я не хотела сказать того, что сказала. Я вас не ненавижу.

Минута тянулась и тянулась, наполненная бесконечным болезненным ожиданием. Она сглотнула, глядя, как на скулах Себастьяна напряглись желваки. В конце концов, когда она уже думала, что сойдет с ума от этой проклятой тишины, он заговорил:

— И это все?

— Да, — быстро ответила она, молясь, чтобы ее извинения растопили лед, оставшийся в его взгляде. — Я хотела, чтобы вы узнали… что я… мне жаль, Себастьян.

Ответное хмыканье не слишком походило на предложение мира, которого она так ждала.

— Что ж, не стоило беспокоиться, миледи. Я не впервые сталкиваюсь с женским презрением. И не думаю, что этот раз был последним.

А затем, словно он больше не мог мириться с ее присутствием, он свернул карту и поднялся со своего места, чтобы уйти, остановившись лишь для того, чтобы подхватить кубок и осушить его. Кубок опустился на стол с сердитым стуком, а Захира удостоилась чрезвычайно вежливого, почти издевательского поклона.

— Вы больше ничего не хотите обсудить со мной, миледи?

Захира покачала головой.

— Что ж, хорошо. Караван с припасом займет у меня лишь несколько дней. Когда я вернусь из Дарума, вам будет лучше найти более подходящие апартаменты в этом городе. Защиту я вам гарантирую, но, надеюсь, вы будете более счастливы и более осмотрительны вдали отсюда. В вашем согласии я не сомневаюсь.

Ей стоило беспокоиться о том, что он собирается удалить ее из дворца, но совершенно другое — то, что караван направляется в Дарум, — заставило ее сердце бешено колотиться. Себастьян собирался лично сопровождать груз.

Тот самый груз, который Халим и его банда фидаи собирались перехватить из засады, прежде чем припасы достигнут короля Ричарда в Даруме.

— Все готово, — раздался знакомый голос за спиной Захиры. Это был друг Себастьяна, Логан, смутно осознала она, опознав дичайший акцент глубокого баритона. — Телеги нагружены и собраны, люди рвутся вперед. Должен признаться, мой друг, небо мне сегодня не слишком нравится. Судя по тому, как срывается ветер, я предрекаю серьезный шторм по всему северному побережью. И накроет он нас в течение часа.

— Тогда отходим без дальнейшего промедления, — ответил капитан, глядя сквозь Захиру, словно она внезапно исчезла. Ножны его меча зацепили стол, и Захиру внезапно посетило слишком живое видение того, что ждет его на дороге в Дарум.

Там будет резня и безжалостность. Кровопролитие и смерть.

А он отправляется туда, ни о чем не подозревая.

— Себастьян, подождите! Не уезжайте! — Захира потянулась к нему, не успев себя остановить, схватила за руку, как бы пытаясь силой заставить его остаться. — Прошу… я… я не хочу, чтобы вы ехали.

— Почему нет? — Он остановился, хмуро глядя на ее побелевшие пальцы, сжимавшие рукав его кольчуги так, что звенья врезались в ее нежную кожу. Он медленно поднял глаза, чтобы встретиться с ней взглядом. — Почему я должен остаться, Захира?

Она запустила зубы в губу, придумывая сотни причин, по которым может не хотеть, чтобы он сопровождал королевский караван, но при всем своем количестве эти причины не стоили настоящего факта. Если он отправится на эту проклятую миссию, Захира может никогда больше его не увидеть — по крайней мере вот так, и это ее пугало. Никогда больше они не будут стоять рядом, как сейчас, как простые мужчина и женщина, пусть в ссоре, нет, они будут смертельными врагами.

Угроза засады, которую обещал Халим, была слишком реальна. Себастьян может пострадать в стычке, — Аллах, пощади, его могут даже убить. Но если он выживет, он вернется во дворец и усилит свои подозрения. Он будет знать наверняка, что в его рядах предатель, и в скором времени выяснит, что этот предатель Захира. Он уже сейчас может подозревать ее.

Но если он останется…

Аллах, если он останется, он будет в безопасности, ему не будут грозить Халим и его шайки ассасинов, но что же тогда случится с миссией ее отца, Рашида ад-Дин Синана? Халим сказал, что караван не должен достигнуть Ричарда, что без припасов король будет вынужден вернуться в Ашкелон, где его будут ждать Захира и уже решенная ею судьба.

В голове клубились самые разные опасения, и сердце запуталось в мешанине конфликтующих слоев. Она хотела ему ответить, но все ответы казались равными, и ни один так и не сорвался с ее языка.

Она могла лишь смотреть на него снизу вверх, качать головой и мучаться от немоты. Себастьян издал нетерпеливый безрадостный смешок. Выдернул руку из ее слабых пальцев и замер на миг, осматривая ее с головы до ног.

— Прощай, Захира, — сказал он наконец.

А затем отвернулся. А затем исчез.

Глава шестнадцатая


Захира стояла на самом краю крыши, в беспомощном отчаянии наблюдая, как уходит караван. Протяжные крики верблюдов, скрип колес у повозок, нагруженных тяжелым грузом, и бряцанье солдатских доспехов исчезли, когда Себастьян вместе с охраной каравана покинул город и отправился по древнему маршруту, ведущему в Дарум. Она наблюдала за ними, пока они не скрылись из виду, пока не осела пыль, поднявшаяся под их ногами, оставив после себя пустую дорогу, простирающуюся до самого горизонта.

И все же она стояла там… наблюдая, волнуясь.

Она пыталась убедить себя, что ради успеха ее миссии она поступила правильно, позволив Себастьяну уйти. Что у нее не было выбора. Она пыталась убедить себя, что ему и его солдатам не грозила смертельная опасность, что Халим собирался остановить поставку груза, а не бессмысленно убивать людей, которые его перевозили. И даже если засада обернется чем-то серьезным, Себастьян выживет. Она видела, как он управляется с мечом, и знала, что никто из армии Синана не сможет справиться с ним один на один.

Но все же в ее сердце царил страх, холодный и безжалостный.

Невдалеке она услышала сильный раскат грома и поняла, что идет дождь. Ее туника и шальвары уже промокли, ее вуаль, мокрая и скомканная, свисала у подбородка.

Поднялся ветер, над головой проплывали темные тучи, серые и тяжелые, наполненные дождем. Плитки на скате крыши стали скользкими от воды. Вода ручейками обегала ее ноги и текла с края крыши, громко расплескиваясь о камни двора.

Это был знак, несомненно, этот ненормально сильный ливень в начале засушливого сезона.

Наверное, это был голос Аллаха, посылающего предупреждение, знамение, что зло скоро проявит себя. Но если так, то послание сулило беду франкскому каравану или ее собственным планам? Она ждала, наблюдая за неистовством собирающейся бури и умоляя послать ей знак. Но его не последовало, только размеренный шум дождя и зловещий треск молний над ее головой.

Последовал сильный удар грома, сотрясший здание под ее ногами. Захира развернулась и побежала к спасительному балкону. Она отряхнула ледяную воду, стекающую по ее волосам и носу, и бросилась в глубь дворца, направляясь к теплу своей комнаты.

Но, когда она оказалась возле комнаты, ее шаг не замедлился. Ноги несли ее мимо личных покоев, затем мимо апартаментов Себастьяна и вдоль по коридору, туда, где колоннада вела к надворным строениям дворца. Она уже бежала, когда показались конюшни.

— Мне нужна лошадь! — крикнула она конюху, ее французский язык с акцентом эхом разнесся по просторному помещению. — Пожалуйста, мне срочно нужна лошадь!

Когда она вошла внутрь, ее взгляд заметался между крепких франкских боевых лошадей в поисках лошади, выведенной для скорости. К ней подошел серобородый охранник.

— Эй, погоди-ка, девочка, — проворчал он. — Эти животные принадлежат королю…

Захира с возгласом нетерпения оттолкнула его в сторону, торопясь к высокой стройной черной кобылице. Она открыла калитку и быстро вывела красавицу наружу. Ее седло и упряжь висели на дальней стене денника; Захира сняла их и начала готовить лошадь к езде.

— Что это значит? — требовательно спросил конюх. Он схватил ее за руку, отрывая ее от своего занятия. — Кража лошади — это серьезный проступок…

— Я не краду ее, — прошипела Захира. — Пожалуйста, вы не понимаете! Они в опасности — я должна предупредить их!

Она вывернулась и подбежала к лошади, упала на колени, чтобы затянуть подпругу, а затем вскочила, чтобы поспешно справиться с уздечкой и мундштуком.

— Предупредить кого, девочка?

— Себастьяна, — сказала она ему, встав в стремя и перекинув ногу через лошадиную спину. — Караван попадет в засаду. Я должна предупредить его!

— Кровь Христова, — ахнул старый солдат. — Давай выведем тебя отсюда!

Он свистнул, позвав другого рыцаря, чтобы тот собрался и сопровождал ее, затем побежал вперед предупредить стражу открыть дворцовые ворота и дать им проехать. Захира ударила каблуками по бокам лошади, как только огромные деревянные двери открылись; попадая под дождь и летя во весь опор по дороге на Дарум, она молилась, чтобы добраться до Себастьяна и убедить его развернуть караван прежде, чем Халим и шайка ассасинов нанесут удар.

Примерно через два часа пути гроза, которая целый день нависала над ними, наконец разразилась. Она налетела на караван с севера темной стеной быстро движущихся туч, живых и сияющих переплетением молний, с оглушительными взрывами и ударами грома. Ливни, когда они здесь начинались, были быстрыми и яростными, ослепляющими и оглушающими порывами стихий, которые затрудняли путь одиноким всадникам, но для тяжело груженного каравана становились непреодолимой преградой.

Себастьян хотел пройти восьмичасовое расстояние до Дарума к закату, а это означало, что каравану нужно быть на месте после полуночи. Теперь, возглавляя промокший эскорт вместе с Логаном, он ругался, глядя, как вода собирается на дороге и размывает ее, превращая протоптанный путь в узкую, но очень бурную реку. Его белый боевой конь, нервничавший с самого начала их трудного пути, вскидывал голову, недовольный суровой стихией. Копыта расплескивали поднимавшуюся воду, когда конь двинулся прочь от верблюдов, связанных в длинную линию и сгрудившихся за ними на дороге.

В небе грянул гром, принося с собой внезапный яростный шквал, бивший по каравану сзади и трепавший парусину, которой были закрыты телеги с грузом. Веревка на одной из поклаж ослабла и теперь яростно трепетала на ветру. Себастьян дал сигнал к остановке и подождал, пока Логан и двое охранников не проберутся по глубоким лужам на дороге, чтобы закрепить веревку.

Пока они закрепляли груз, Себастьян обратился к главе каравана.

— Здесь есть безопасное место, где можно разбить лагерь у дороги?

Тучный сарацин кивнул, по рукавам его белой туники стекала вода, когда он показывал направление.

— В следующей деревне есть место, где мы сможем укрыться. Владеет им мусульманин, но он еще и купец. За должную цену он позволит вам переждать шторм.

— Отлично, — Себастьян попытался перекричать грозу. — Покажете нам дорогу.

Он собирался дать сигнал продолжить путь, но тут что-то на дороге позади каравана привлекло его внимание. Вдалеке, маленькой черной точкой на фоне беснующегося шторма, виднелся всадник — два всадника, поправился он, глядя, как первый галопом несется к каравану, словно надеясь обогнать самого Дьявола.

— Приближаются всадники, — сообщил Логан, вернувшись в начало каравана. — Возможны проблемы. Может, мне стоит взять несколько солдат, чтобы узнать, что им надо?

Себастьян покачал головой, вглядываясь вдаль.

— Это не язычники, — сказал он, глядя, как безоружная фигура первого всадника становится более явной. Он увидел хрупкую фигурку, длинные черные волосы.

— Это женщина. Иисус Христос — это Захира!

Сердце сжалось от вида того, как ее захватил шторм, и Себастьян дал шпоры коню, проносясь мимо остановившегося каравана с той же скоростью, с которой она спешила к нему. Дождь безжалостно хлестал по ним, но даже сквозь ливень Себастьян явственно видел, что Захира расстроена. Ее глаза были дикими, лицо исказилось от усталости и волнения

— Не уезжай! — закричала она, ее голос почти потерялся в диком ветре и дожде. — О, Себастьян, я так рада, что успела к тебе вовремя. Пожалуйста, тебе нельзя ехать!

Он натянул поводья, спешился рядом с ней и схватил под уздцы ее танцующего коня, заставив того остановиться. Захира почти упала ему на руки, вымотанная и задыхающаяся от скачки. Позади нее стоял один из солдат Себастьяна из гарнизона в Ашкелоне. Боевой конь рыцаря был взмылен и тяжело дышал, изо всех сил пытаясь идти наравне со стройной арабской кобылицей Захиры. Взглядом Себастьян отправил стражника к остальным солдатам возле каравана.

— Кровь Христова, женщина! — Он подхватил ее под руки, поднял и встряхнул, не в силах справиться с приливом волнения и беспокойства. — Ты с ума сошла? О чем ты думала, появляясь здесь вот так?

Она вцепилась в его мокрый плащ и спрятала лицо у него на груди, ее тело в его руках было холодным и дрожащим.

— Я не могла отпустить тебя, Себастьян. Не могла — это слишком опасно! — Она подняла лицо и встретила его удивленный взгляд. — Ты должен срочно развернуть караван.

— Развернуть? — Он погладил ее нахмуренный лоб, злясь на нее за то, что приехала, и безо всякой на то причины радуясь, что может ее обнять. — С караваном все будет в порядке. Это просто плохая погода.

— Нет, — задохнулась она. — Себастьян, ты не понимаешь! Ты должен развернуться. Вас будет поджидать засада.

Себастьян неподвижно замер, глядя на ее искаженное страхом, мокрое от дождя лицо.

— Засада, — повторил он, чувствуя, как его нутро сводит от этого страха. — Откуда ты знаешь о ней?

— Халим. — Ее лицо исказилось в болезненном выражении — отчасти это было сожаление, отчасти вина. — О-он рассказал мне о своем плане напасть на караван и не допустить доставку продовольствия к королю в Дарум.

— Проклятье. — Себастьян осознал истинный подтекст ее появления и ощутил, что кровь в его жилах становится холоднее дождя. — Значит, это был он. В тот день в мечети ты встречалась с Халимом. Ты солгала мне.

Она слабо кивнула.

— Это был Халим.

— Когда это должно произойти? Засада, Захира, — зарычал он, когда она сразу не ответила. — Мне нужно знать, где и когда Халим планирует напасть.

— Я-я не знаю! Он не сказал мне — клянусь. Я знаю только, что будут атаковать на пути отсюда в Дарум.

Он прошипел проклятие и оттолкнул ее от себя.

— Прости, Себастьян. За все. Я… Я не должна была скрывать это от тебя.

— Вы правы, мадам, — грубо ответил он. — Вы не должны были. — Не позволяя себе поддаться ее виноватому виду, он развернулся и зашагал к ожидавшему боевому коню. — Возьмите лошадь, Захира, и давайте укроемся от этого дождя. Шторм начинает усиливаться.

Глава семнадцатая


И Себастьян был прав. Шторм усилился, но рёв и удары грома неукротимой стихии были ничем по сравнению с ледяной тишиной, которая поглотила Захиру после того, как она присоединилась к каравану и Себастьяну. Он не встречался с ней глазами, он не сказал ей ни слова за бесконечные полчаса, которые потребовались для того, чтобы найти убежище для их каравана у дороги. Он заплатил за комнаты для всех своих людей в караван-сарае, затем оставил Захиру в одиночестве, отправившись устраивать свой отряд.

Она не знала, сколько она просидела там в одиночестве, в его простой комнате маленького двухэтажного постоялого двора. Владелец и его жена принесли Захире молитвенный коврик и легкие закуски, чтобы скоротать свободные часы, но она оставила без внимания то и другое. Она могла думать только о Себастьяне и о жуткой путанице, которую привнесла в их жизни.

Не раз она задумывалась о том, чтобы ускользнуть из караван-сарая и исчезнуть в ночи, пока ее чувства к Себастьяну не вырвались из-под ее контроля. Она могла уйти с чистой совестью, ведь все возможное было сделано. Она предупредила его о рейде, гарантировала его безопасность. Утром он повернет караван обратно к Ашкелону, и планы Халима на засаду будут расстроены.

Было бы проще всего встать и уйти из неохраняемой комнаты. Было бы разумней всего в мире использовать этот шанс сбежать от франкского капитана, который на волоске от открытия — кем и чем она является на самом деле. Но Захира в смятении обнаружила, что тело ее не подчиняется логике.

Нет, осознала она, не тело, а сердце отказывалось ей подчиниться.

И миг спустя оно подскочило к самому горлу, когда у двери зазвучали тяжелые шаги. Дверь, заскрипев, отворилась, но, к облегчению и разочарованию Захиры, на пороге возник не Себастьян. Его мускулистый лейтенант, казалось, почувствовал ее неуверенную реакцию, потому что слегка ободряюще улыбнулся ей.

— Капитан хочет увидеть тебя, девочка. Пойдем, я отведу тебя к нему.

Она последовала за большим рыцарем сквозь сердце караван-сарая, жилые комнаты, мимо общего зала со столами и скамьями, где солдаты и караванщики ели и пили после дороги. Зал выходил на внутренний двор, совсем не похожий на дворцовые дворики в Ашкелоне и куда более безлюдный. Обычно именно там, под звездами, пилигримы могли пообщаться и отдохнуть, но не сегодня. Дождь наконец утих, заметила Захира, выглянув в темноту двора, прежде чем ее направили к короткому пролету лестницы. Исчез яростный стук падающих на крышу капель, сменившись размеренным и спокойным плеском луж на земле.

Худшее миновало, думала она с некоторым облегчением… пока не оказалась в другой комнате и не заглянула в штормовые глаза Себастьяна.

Он снял оружие и теперь сидел на диване, подсвеченный трепещущим огоньком масляной лампы, горевшей на столе рядом с ним, задумчиво перекатывая в пальцах кубок с вином. Он поднял взгляд, когда она вошла в комнату, затем встал и коротко кивнул своему другу. Большой рыцарь оставил ее на милость Себастьяна, не сказав ни слова, и прикрыл за собой дверь. Его шаги затихли вдали, и на неопределенное время после этого крошечную комнату затопила тишина. Но, наконец, нахмурив брови, Себастьян отвернулся.

— Здесь есть еда, — сказал он, указывая на оставленный на столе обед, и снова опустился на диван. — Ешь, если хочешь, Захира. Если не боишься запятнать чистоту своей веры, преломив хлеб с врагом.

Она судорожно вздохнула, почувствовав укол в его голосе.

— Разве мы стали врагами, милорд?

— Я надеялся услышать это от тебя, — ответил он без выражения, наблюдая за ней из-под тяжелой копны волос. — Должен признать, ты заставила меня гадать об этом прошедшие несколько дней.

Она думала о тяжком противостоянии, которое возникло между ними с той ссоры на крыше, с ее злобной защитной реакции на его вопросы о Халиме и о кошмаре, свидетелем которому Себастьян стал, когда провел ночь в ее комнате. Она сказала, что ненавидит его, но чувство, которое она к нему испытывала, было далеко от ненависти.

— Ты мне не враг, Себастьян. Будь мы врагами, я не оставила бы ради тебя Ашкелон.

Он недоверчиво сузил глаза.

— И что заставило тебя приехать? Ты наверняка давно уже знала о засаде. Зачем нужно было ждать, чтобы сказать мне сейчас?

— Я знала о засаде, — призналась она. — Я знала, но до сегодняшнего дня не осознавала, что ты лично планируешь сопровождать караван…

Он хмыкнул.

— И я должен поверить, что ты выдала себя, потому что беспокоилась обо мне?

— Это правда.

— Правда, — ответил он, с сомнением ее разглядывая. — Такая же, как твои слова о том, что мужчина, встречавшийся с тобой в мечети, — ассасин, который убил Абдула, — не твой брат? По твоим словам, это тоже была правда.

— Часть правды, — ответила она.

Его лицо затвердело, скулы стали словно острее, в глазах отразился тусклый огонек лампы. Голос его был спокоен, что резало ей слух куда сильнее, чем злобный рык.

— Часть правды ничем не лучше лжи, Захира. И, по твоему собственному признанию, Халим был с тобой в мечети. Ты и теперь будешь отрицать, что именно он хладнокровно убил моего друга Абдула?

— Он убил Абдула, — согласилась она, — но когда я говорила, что не встречалась с братом, я не лгала. Мы с Халимом не родственники.

Новость его удивила, она видела это по выражению его лица. Но он принял ее признание без ярости, которой она ожидала. Он был спокоен, едва ли не равнодушен, словно уже давно считал ее лгуньей, и только сейчас оценил всю глубину ее предательства.

— В тот день, когда он нашел тебя во дворце и ударил тебя, он назвался твоим братом. И ты подтвердила это.

— Нас растили в одном доме, — созналась Захира. — Но мы не родственники. Между нами нет кровной связи.

— А его угрозы причинить тебе вред? Насколько это правдиво, миледи?

— Его угрозы реальны. Халим убьет меня, как только ему представится шанс. Особенно когда узнает, что я предупредила тебя о его планах относительно каравана.

— Захира, ты могла бы сказать мне об этом раньше. Разве я за все это время хоть раз дал тебе повод мне не доверять?

— Ты франк, — просто ответила она. — В прошлом мне хватало этой причины.

— А теперь?

— Теперь… — сказала она, — все стало… сложнее.

— О да, миледи. Вы осложнение, которого я никак не ожидал. — Он нахмурился и взъерошил пальцами влажные волосы. — Господь свидетель, Захира, ты — осложнение, которого я не хочу.

Она тяжело сглотнула, услышав тень раздражения в его тщательно контролируемом тоне. Она не знала, что делать со штормом чувств и эмоций, который клубился внутри. Она знала, что миссия должна быть превыше всего, но это не имело значения, когда она стояла перед Себастьяном, хотела быть рядом с ним и понимала, как сложно ему будет превозмочь и преодолеть ее ложь. И как невозможно будет остаться с ним, если он будет ее презирать.

— Я уйду, если ты пожелаешь, Себастьян. И пойму, если ты предпочтешь, чтобы я не возвращалась с тобой в Ашкелон… если после всего этого ты больше никогда не захочешь меня видеть.

— А как же Халим и его угрозы убить вас, леди?

Она опустила взгляд и пожала плечами, думая о вполне однозначной реакции ее сообщника фидаи, о том, что он обещал увидеть ее смерть, если она провалит свою миссию. Она боялась Халима, да, но куда больше она боялась своей слабости, когда оказывалась рядом с Себастьяном. Ее чувства к нему уже заставили ее сбиться с истинного пути. Засада была ключом к началу ее миссии, и все же она стояла на грани добровольного саботажа. Прости ее Аллах, она была слаба и слабела с каждым ударом своего предательского сердца.

— Иди сюда, — сказал Себастьян, когда она замерла, разрываясь между верностью своему клану и растущей привязанностью к человеку, который протягивал ей руку и звал к себе с мягким, но непреклонным взглядом.

Она пошла к нему, словно какая-то сила природы физически ее притянула, и не могла скрыть дрожи, когда он взял ее за руку и притянул ближе. Он потянулся к ней, заставил поднять подбородок и взглянуть ему в лицо.

— Я обещал обеспечить вам безопасность, миледи. Я буду защищать тебя, Захира, так долго, как это потребуется. И не буду требовать, чтобы ты ушла, ни сейчас, ни когда ты вернешься в Ашкелон.

— Ты сделаешь это для меня? — потрясенно прошептала она. — После всего, что я сегодня тебе рассказала…

— Я не стану отрицать, что недоволен тем, как ты утаивала от меня информацию, но ничто из сказанного тобой сегодня не изменит моего обещания. Мое слово чести, Захира, я редко даю его без причин и никогда не нарушаю.

Она верила ему, во имя всего хорошего и истинного в этом мире. Правда была там, в его глазах. Она смотрела на этого мужчину, на темного, опасного воина, и безоговорочно верила, что он будет ее защищать — даже сейчас. Несмотря на ее ложь, на то, что она недостойна подобного дара, она знала, что он сдержит свое обещание. И стыд опалял ее до самой глубины души. Она потянулась к нему, позволила своей ладони коснуться его высокой скулы.

— Милорд, — сказала она, — ваша честь посрамляет мою.

Он выдержал ее долгий взгляд, затем отвел лицо от ее прикосновения, нахмурился, оставляя между ними пространство.

— Уверен, сегодня мы сказали все, что должно было быть сказано, Захира. Тебе нужно отправляться в свою постель. Пока не слишком поздно.

Она видела, как светится в его глазах интерес, слышала предупреждение в его выборе слов и низком тоне его голоса. Она знала, что он хочет коснуться ее, знала, что сегодня в нем нет больше злости, лишь дикость, готовая прорваться на волю, но это ее не пугало.

Не ожидая, когда она послушает его совета и уйдет, он опустил взгляд и начал развязывать бинты, закрывавшие его рану на талии. Сама рана была нанесена ему в прошлые недели, до того, как они познакомились. Прежде, чем она поняла глубину и благородство мужчины, который стоял перед ней сейчас. Прежде, чем она могла представить истинную цену миссии, которую начинала ненавидеть.

Ее взгляд был прикован к отвратительному доказательству ее обмана — обмана, который она продолжала одним своим присутствием в комнате. Захира коснулась его еще раз, прижала кончики пальцев к его предплечью, останавливая его руку с бинтами.

— Прошу, милорд, — сказала она. — Позвольте помочь.

И потянулась вниз, слегка промедлив, чтобы взять конец бинта из его рук. Захира опустилась на колени перед ним, на пол и очутилась в пространстве между его раздвинутых ног. Его мощные бедра излучали тепло, жар, который был куда сильнее того, что дарила горящая рядом с ними лампа. Он вскинул руки и в настороженной тишине смотрел, как она тянется вперед и охватывает его талию, чтобы осторожно размотать слой ткани. Она слышала его сдавленный выдох, ощущала тепло его дыхания, коснувшегося ее бровей, когда снимала остаток повязки, чтобы уложить ее на пол.

Рана была чистой и заживала хорошо, но порез был глубок и шрам наверняка останется до конца его дней. Захира нежно коснулась места, в которое ужалил кинжал, и кончиками пальцев провела по неровной коже. И почувствовала прилив сожаления, что именно она нанесла ему эту рану.

— Если бы только я могла это убрать, — сказала она, чувствуя, как сжимается горло.

Себастьян не ответил, но она ощущала жар его взгляда, и когда подняла глаза, увидела, что взгляд его потемнел, а челюсти крепко сжаты. Его локти спокойно лежали на спинке дивана, но руки были сжаты в кулаки, костяшки побелели в свете лампы.

Она поняла с потрясающей ясностью, насколько эротична их поза: она на коленях перед ним, ее голова на уровне его плоского живота, ее груди в нескольких дюймах от бугра в том месте, где соединяются его бедра. Это была позиция, которую она тайком подсмотрела в гареме Масиафа, когда девочка-рабыня доставляла своему любовнику удовольствие ртом. Она вспомнила выражение экстаза на лице мужчины, когда одалиска целовала и посасывала его, и не могла не подумать, каково будет сделать сейчас подобное с Себастьяном. Ее взгляд скользнул вдоль его тела, не спеша, наслаждаясь силой и красотой тренированного воина. Она облизнула губы и осмелилась посмотреть ему в лицо.

— Леди, учтите, — прорычал он. — Вы разжигаете пламя, которое не сможете погасить.

Она знала, о чем он ее предупреждает, но не могла найти в себе силы одуматься. Только не теперь, когда она больше всего хотела быть с ним — пусть даже эту единственную ночь. Она хотела показать ему, почему она здесь, почему она не может отпустить его в Дарум. Она хотела его так, как женщина хочет мужчину, и ей было страшно от этого желания, но она не могла от него отказаться.

Захира подняла руки с колен и слегка погладила его бедра. Ткань его плотных штанов была грубой и тесно облегала его сильные ноги. Она смотрела на свои руки, скользящие по мускулистой длине его бедер, ощущала, как напрягаются мышцы под ее ладонями по мере того, как движения приближаются к его паху. Волна внезапного смущения заставила ее остановиться, не достигая его.

Она услышала низкое горловое рычание, когда ее руки вернулись обратно к его коленям, но когда подняла взгляд, чтобы оценить его ответ, увидела, что его голова запрокинута, а глаза плотно зажмурены. Сухожилия на его шее были четко очерчены, черты его лица стали словно более резкими, прямыми и хищными. Его ноздри раздувались от глубоких вдохов, и он с шипением втянул воздух, когда она подалась вперед и приложила ладони к стальной гладкости его живота, а затем кончиками пальцев двинулась выше, к темным завиткам волос у него на груди.

Что-то нарастало глубоко внутри ее тела, когда она коснулась его голой кожи, что-то теплое и живое. Что-то полное желания. Оно разгоралось, как пламя, о котором он ее предупреждал, медленно выжигая все запреты и оставляя на их месте лишь желание. Захира позволила этому желанию направлять ее пальцы, позволила ему преодолеть ее неопытность.

Она подалась вперед и поцеловала его живот, затем снова, на этот раз ниже, дразня его и позволяя губам многозначительно застывать над атласным теплом его кожи. Дыхание Себастьяна прервалось, его руки опустились ей на плечи, и это прикосновение было тяжелым, резким, все его тело закаменело рядом с ней. Его бедра сжали ее бока, бугор на его штанах вздулся, увеличился и оказался прижат между ее грудей.

Он застонал, грубо выругался и подался вперед, чтобы схватить ее руками и отстранить.

— Захира, — прохрипел он, — если ты дорожишь своей невинностью, ты сейчас оставишь меня. Вернешься в свою комнату. И запрешь за собой дверь. — Его взгляд сиял, опаляющий и голодный, и у нее перехватило дыхание. — Не думай, что я достаточно джентльмен, чтобы предупредить тебя снова. Только не сейчас, когда я хочу тебя больше всего на свете.

Игнорируя дрожь страха, которая охватила ее от мысли о том, чего она собирается добиваться, Захира потянулась пальцами к желвакам на его упрямом лице.

— Если ты хочешь, чтобы я ушла, я уйду. Но я там, где хочу находиться сейчас, милорд.

Его улыбка была короткой вспышкой белоснежных зубов в темноте, одновременно торжествующей и полной муки.

— Глупая девочка, — тихо укорил он, а затем его рука оказалась у нее в волосах, охватывая за шею и привлекая ближе, к его поцелую.

Он накрыл ее губы своими и одновременно подался вперед на диване, чтобы их тела тесно вжались друг в друга, а его пальцы мягко сжимали ее затылок. Это была хватка собственника и собственнический поцелуй. Захира хотела утонуть в нем. Она чувствовала, как вторая рука Себастьяна скользит по ее спине, как мягкое движение пальцев натягивает шелк ее панталон и прослеживает изгиб ее ягодиц. Затем обе сильные руки сошлись вместе, поднимая и подхватывая чувствительные мышцы, когда он подтянул ее выше, глубже в свои объятия.

Его язык настойчиво прижимался к ее губам, и, как распутница, которой делали ее его прикосновения, Захира позволила ему проникнуть глубже. Запустила пальцы в тяжелую гриву его волос, отвечая на поцелуй с почти такой же жадностью и настойчивостью. Их поцелуй, их прикосновения были полны желания. Они оба дрожали от силы взаимной страсти.

Аллах, так вот оно, поняла Захира в вихре охвативших ее чувств. Вот та истина, которая может существовать между ними, несмотря на то, кто они, и несмотря на то, что им не быть вместе. Это желание было истинным. И не было силы превыше его, и сегодня ночью не было места притворству или отрицанию.

— Займись со мной любовью, Себастьян, — потребовала она, когда его рот оставил ее губы, чтобы исследовать нежную кожу за ухом. — Прошу. Мне нужно, чтобы ты любил меня.

Он застонал ей в плечо и поднял голову, чтобы взглянуть на нее. Глаза у него были темными, неистовыми, резкие черты лица еще никогда не были такими выразительными.

— То, о чем ты просишь, — глухо сказал он, — вернуть будет невозможно.

Она слабо кивнула, показывая, что поняла, и кончиками пальцев коснулась его губ.

— Займись со мной любовью, — прошептала она снова.

Себастьян низко и грубо выругался. Вжался лицом в ее ладонь, судорожно и глубоко дыша.

— Иди сюда, — сказал он.

Он взял ее за руку и помог ей подняться на ноги. Захира застыла перед ним, дрожа от предвкушения, и ждала, что он сорвет с нее одежду и овладеет ею. Часть ее желала, чтобы их единение было быстрым и яростным — чтобы стряхнуло лихорадочный порыв ее тела, — но другая часть была испуганной и неуверенной, не знающей, как продолжать.

Себастьян, казалось, подобных сомнений не знал. Он сидел на диване, его руки ласкали ее бедра, одновременно успокаивая и возбуждая. Он нашел край ее туники и запустил под него руки, огладил линию ее ребер, а затем охватил ладонями ее талию, словно измеряя тонкость ее стана. Он посмотрел ей в глаза и накрыл ладонью ее обнаженную грудь. Захира вздохнула, зачарованная силой его взгляда и колдовством его прикосновений.

Краем сознания она поняла, что теперь одна его рука оказалась спереди, на ее талии, и пальцы медленно развязывают шнурок на ее шальварах. Он потянул шнурки и стянул ткань с ее бедер, позволив спокойно опасть вниз. А затем его рука коснулась ее кожи, пальцы мазнули там, где она больше всего желала его ощутить, и Захира задохнулась воздухом.

— Ты помнишь мои прикосновения? — прошептал он, прижимая губы к ложбинке под ее пупком. — В ту ночь, когда я пришел к тебе в комнату… ты помнишь?

— Да, — ахнула она, теряя разум по мере того, как его дыхание опускалось все ниже.

— Ты помнишь удовольствие?

— О да.

— Я желал тебя с тех самых пор, — сказал он, нежным движением пальца заставляя ее раздвинуть ноги. — Я хотел ощутить твой вкус, почувствовать, как ты таешь в моих руках, как в ту ночь.

— Себастьян, — вздохнула она, чувствуя, как подгибаются ноги от движения его пальцев, скользнувших к самому сокровенному местечку ее женственности. — О да…

Он ласкал ее так искусно, что она могла лишь всхлипывать и хватать губами воздух, он будто знал, когда перейти от медленных, ритмичных прикосновений между нежными складками к быстрой щекотке, которая заставляла ее цепляться за его плечи и сжимать зубы от великолепной пытки. Она думала, что сойдет с ума от чистого удовольствия этого момента, но это не шло ни в какое сравнение с потрясающей молнией, которая пронзила ее, когда он прижался губами к ее плоти. Его язык касался ее, теплый, влажный, жарко ласкающий жемчужину чувственности в ее потаенном местечке. Она вскрикнула и попыталась оттолкнуть его, сила чистого наслаждения была слишком могущественна, невыносима.

— Ш-ш-ш, — выдохнул он в ее кожу. — Все хорошо. Доверься мне, Захира.

Он сжал руками ее бедра и снова склонился, чтобы ощутить ее на вкус. Теперь он был более нежен, он снова зачаровал ее ласковыми поцелуями и дразнящими прикосновениями губ и языка. Чудо, которое она ощущала ранее, быстро вернулось, а затем растворилось в чем-то большем, куда более сильном, куда более требовательном. Она начала двигать бедрами в одном ритме с чувственными поцелуями Себастьяна, осознав, что хочет большего, чем он ей дает.

— Вот так, — пробормотал он. — Тянись ко мне, Захира.

Она недовольно застонала, не зная, чего лишена, но чувствуя, что без этого она больше не может. Она запустила пальцы в волосы Себастьяна, притянула его ближе и все же недостаточно близко. Она все еще чувствовала себя пустой, все еще жаждала большего. Она цеплялась за него, почти плакала от желания, которое все нарастало.

— Себастьян, — всхлипнула она. — Я не могу… пожалуйста, ты мне нужен.

Она почти не осознавала, что он меняет ее положение, поняла лишь, когда опустилась спиной на подушки дивана, что ее ноги согнуты и свисают вниз, что панталоны болтаются на лодыжках. Он потянул вверх подол ее туники, и она ахнула, мгновенно испугавшись его явного намерения полностью ее раздеть. Свет масляной лампы был слабым, но он не мог утаить ее секрета, если она окажется полностью обнажена. Захира остановила его руку, и он вопросительно на нее посмотрел.

— Пожалуйста, — прошептала она, качая головой.

Он недоуменно нахмурился, но лишь слегка, слишком сильным было желание. Он убрал руки с ее обнаженного живота, поцеловал ее в пупок и опустился ниже, посасывая ее пульсирующий бугорок и избавляясь от собственных штанов и брэ. Захира видела его сквозь туман внезапных слез, видела смутные очертания его тела, увитого мускулами, прекрасного тела, видела, что его руки и торс стали бронзовыми под солнцем и что в слабом свете лампы ей открываются новые виды.

Она видела его мужское естество, его напряженный член, который гордо вздымался над черными кудрявыми волосами в его паху. Она видела чистую силу этого органа и пугающий его размер и понимала, что хочет именно этого. Именно это нужно, чтобы наполнить ту пустоту в ее теле, которая сейчас жаждала наполнения, как ничего не желала прежде.

— Ты уверена? — спросил он ее, положив руки ей на плечи и становясь между ее раздвинутых ног. Тяжелая длина его эрекции прижалась к ее животу, горячая, как огонь, и гладкая, как шелк. Капля жемчужной влаги выступила на толстой гладкой головке его пениса. Она скользнула меж их телами, теплая и скользкая на коже, когда Себастьян двинулся ближе, испытывая ее неведомой доселе лаской. — Скажи мне, что именно этого ты хочешь, моя леди.

— Да. Именно этого я хочу, Себастьян. Я хочу тебя.

Он прошептал ее имя, как молитву, и наклонился поцеловать ее, двигая бедрами так, чтобы их тела соединились. Захира раздвинула ноги и приподнялась ему навстречу, истекая влагой предвкушения, пульсируя в ожидании заполненности. Она не сознавала, что затаила дыхание, пока Себастьян не преодолел барьер ее девственности. Что-то в ней жарко порвалось, когда он вошел на всю длину в ее девственное тело, жар пронзил ее, на лбу выступила испарина.

Но в боли было и удовольствие. Бесконечное удовольствие от невероятной заполненности, от того, как растянулось ее тело, приноравливаясь к чувственному вторжению Себастьяна. Он двигался в ней медленно, сдерживая себя от полного проявления своей страсти. Он был осторожен, но он был слишком большим, и его стальное возбуждение терзало ее крошечное отверстие и нежную кожу ее тела.

Захира прижималась к нему, балансируя на ошеломительной грани между наслаждением и болью, а он входил и выходил, с каждым толчком бедер будто пронзая саму ее душу. Она хотела взять все, что он мог ей сегодня дать, — все наслаждение и всю боль. Боль она наверняка заслужила, а удовольствие, которое она испытывала от их единения, принадлежало только ей и Себастьяну.

Она чувствовала, что он медлит, словно собирается остановиться, словно знает, что причиняет ей боль, и решает, стоит ли продолжать. Захира выгнулась ему навстречу, вскинула бедра, призывая его продолжить, зажмурилась от боли, которая быстро превращалась в жаркий прилив удовольствия. Она запустила пальцы в волосы на его груди, цеплялась за плечи, когда он входил в нее, а когда его бедра задвигались быстрее, она задохнулась и всхлипнула ему в ухо.

Она теряла связь с окружающим миром. Чувствовала, как ускользает реальность, ощущала боль от нарушенной девственности и терялась в том волшебстве, которое все нарастало внутри. Ее мир дико накренился, сила страсти, которую они делили с Себастьяном, толкала ее все выше и выше, в забытье и невесомость, и она задохнулась в экстазе. Она закричала, когда он толкнул ее за край, впилась ногтями в плечи Себастьяна из страха, что полностью потеряет себя.

— Аллах, — ахнула она, и ее спина непроизвольно оторвалась от дивана, когда Себастьян вошел глубже, чем раньше, до упора погружаясь в нее, и каждый новый толчок был все сильнее, все быстрее. Она парила все выше над пропастью наслаждения, она была почти на грани того, чтобы разлететься на кусочки, и прижимала его к себе, когда он сбился на бешеный ритм. Она чувствовала, как приближается к краю, как земля уходит из-под нее, как ошеломляющая волна освобождения подхватывает ее и подбрасывает на самые небеса. Захира как бы издалека услышала свой собственный крик, услышала, как шепчет, всхлипывая, имя Себастьяна, медленно возвращаясь в свое тело.

— Вот так, моя леди. Отпусти себя, — прорычал он, покусывая ее обмякший рот и продолжая чувственную атаку на ее дрожащее, слишком чувствительное тело. — Господи, Захира, я не смогу больше…

С бессловесным стоном он вошел в нее, содрогаясь, и полностью покинул ее тело. Ругательство прозвучало диким громом, когда он подался назад, схватил ее за бедра, сжал их с силой, наверняка оставляя синяки, и вбивался в нее, напрягая все мускулы своего тела. Она чувствовала, как он растет в ней, становится тверже, сильнее, заполняет ее так, что это казалось ей невозможным. Он приподнял ее бедра с дивана, подтянул ее выше, сменил угол своих яростных толчков, и его лицо исказилось в спазме удовольствия. Он отдернулся с криком, и Захира цеплялась за него, пока он содрогался, а между их телами, пульсируя, разливалось жидкое тепло, выплескиваясь на ее плоский живот.

Потрясение от того, что они только что разделили, восхищение тем, что их тела были вместе, заставили Захиру дрожать от переполненности эмоциями. Она могла лишь сдержаться и не заплакать от ощущения теплой тяжести Себастьяна, лежащего на ней, от звуков его дыхания, которое выравнивалось вместе с ее, от ритма их сердец, которые бились в унисон. Этой ночью она отдала ему свою девственность, а он подарил ей крылья. Ее сердце все еще парило, а тело было приковано к земле приятной тяжестью ее любовника и придавлено жестким грузом сожалений.

Прикосновение к щеке заставило ее сонно открыть глаза. Себастьян смотрел на нее, приподнявшись на локте. Ее глаза застилали слезы, она чувствовала, как слезинка скользит по виску и теряется в волосах. Себастьян стер ее пальцем и нахмурился.

— Это было чересчур, — хрипло промолвил он в темноте и погладил ее по щеке. — Тебе стоило велеть мне остановиться.

— Нет, — прошептала она. Встряхнула головой и заморгала, прогоняя слезы. — Нет. Я хотела, чтобы ты никогда не останавливался.

Он ответил улыбкой, полной раскаяния.

— Мне стоило быть мягче, но ты… Боже, ты слишком хороша. — Он наклонился и поцеловал ее, нежно, но жарко, и прикосновение губ возбудило ее, несмотря на усталость. И его тоже. Его член начал подниматься, удлиняться, твердеть, прижимаясь к ее бедру. — Должен сказать, что я не особо умел с нетронутыми, — признался он, и его голос казался ей гласом с небес у самого ее уха. — По правде говоря, ты у меня первая.

— Правда? — удивленно спросила она.

Он отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо, и склонил голову, но выражение его лица было странно отрешенным, когда он проследил пальцем линию ее плеча.

— Все женщины, которых я знал до тебя, были… опытными.

Она ощутила внезапный прилив смущения, заподозрив, что он лежит сейчас рядом и сравнивает ее с любовницами, которые были с ним до нее. С такими, как темноволосая служанка из дворца и франкские прачки, которые наверняка заманивали его в постель своими забавными шутками и опытными методами соблазнения. И как она проигрывает на их фоне.

— Так я… я разочаровала тебя?

— Боже, нет, — выдохнул он, отметая ее сомнения вполне искренним взглядом. — Захира, леди моя, ты совершенна. Слишком совершенна для меня, и я не имел права брать то, что ты подарила мне сегодня. Я лишь молюсь, чтобы ты не пожалела об этой ночи и не смотрела на меня с презрением утром.

— Никогда, — поклялась она, ведь та же молитва дрожала на кончике ее языка. — Себастьян, я никогда об этом не пожалею. Я никогда не знала ничего прекраснее того, что ты мне подарил.

Ее улыбка дрожала на губах, его же была гордой и чувственной — и головокружительно мужественной. Он склонился к ней, поймал ее губы своими, дразня языком, и сдвинулся над ней на диване. Захира приняла его язык, приняла его тело меж своих ног, раздвигая бедра, чтобы ему было удобнее оказаться у ее входа. Его возбуждение касалось влажного отверстия ее тела, теплое, твердое, настойчивое. Она застонала, когда он задвигался, дразня ее трепещущую плоть прикосновением твердой эрекции, а затем отодвинулся, не входя.

Захира обняла ногами его бедра, жадно подаваясь навстречу тому, в чем он ей отказал. Она углубила поцелуй, принимая его язык глубоко в рот и покусывая его губу, когда желание стало невыносимым.

— Пожалуйста, — ахнула она, выгибаясь навстречу.

И он не заставил ее просить снова.

Плавным движением он скользнул в нее, и на этот раз легкого толчка было достаточно, и не было боли, лишь легкое напряжение, которое быстро промелькнуло, когда Себастьян поднял ее на руки и медленно занялся с ней любовью. Она судорожно вздохнула, когда ее тело опять ожило, а сердце и душа вновь воспарили к небесам.

— Скажи, если захочешь, чтоб я остановился, — хрипло прошептал он, замедляя ритм и прикусывая ее губу, чтобы сдержать крик. — Я хочу дарить тебе лишь удовольствие, моя леди.

— И даришь, — выдохнула она. Обняв ладонями его лицо, вглядываясь в его неистовые глаза, она подавалась бедрами ему навстречу, двигалась вокруг него, когда ей казалось, что он может остановиться и прекратить чудесный ритм их единения. — Не останавливайся, Себастьян.

Скользя ладонями по жестким мышцам его спины, она ахнула от очередного толчка его бедер и вновь подалась навстречу. На этот раз единение их было глубоким, почти судорожным.

Она улыбнулась, когда он вышел и возобновил прежний ритм, неторопливый, долгий и чувственный.

— Пожалуйста, не останавливайся, — молила она его.

И, Аллах свидетель, он не остановился.

Глава восемнадцатая


Еще не рассвело, когда Себастьян собрал своих солдат во дворе караван-сарая, чтобы обсудить новую стратегию. Несмотря на предупреждение о засаде фидаи, они продолжали идти в Дарум, как и планировали. Всадник был отправлен вперед предыдущей ночью; не обремененный медленно идущим караваном, он должен был достигнуть королевского лагеря в течение нескольких часов, чтобы передать сообщение об ожидающейся атаке.

Едва узнав об опасности, Львиное Сердце несомненно отправит подкрепление, чтобы встретить их по пути. Надежда на помощь в сочетании с предупреждением о нападении, вероятно, поможет спасти не только повозки с грузом, но и жизни людей, собравшихся перед Себастьяном этим утром. И его жизнь тоже скорее всего, он осознавал это с полной ясностью. И за это он должен благодарить Захиру.

Захира.

Он не мог даже мысленно назвать ее имя, чтобы не всколыхнуть ту страсть, которую они разделили в его комнате. Истинная правда, даже стоя среди дюжины солдат и вожатых каравана, он видел только Захиру, восхитительную и прекрасную, изогнувшуюся под ним в экстазе. Он вдыхал свежий после дождя воздух, но только ее запах заполнял его ноздри, как сладкие, пьянящие духи. Ее тихие стоны и вздохи все еще отдавались эхом в его ушах, и память о ее прикосновении, ее неожиданной и добровольной капитуляции не давала сосредоточиться на чем-либо, кроме настоящего, распаляющего его кровь и неистового желания вернуться в свою комнату, где она все еще спала, истощенная после ночи занятий любовью.

Ему потребовалась вся сила воли до последней капли, чтобы уйти, не потревожив ее, когда он проснулся рядом с ней на диване приблизительно час назад. Ее спина прижималась к его груди, их руки и ноги переплелись, ее ягодицы слишком уж приятно прижимались к его паху. Себастьян проснулся возбужденным и желающим, готовым обладать ею там же, снова, вечно.

— Кровь Христова, — прорычал он, в раздражении взлохмачивая волосы.

В ответ на его приглушенное ругательство Логан и глава каравана подняли глаза от карты, которую держали перед ним.

— Быть может, ты предпочитаешь другой маршрут? — спросил шотландец.

— Что? — нахмурился Себастьян, понятия не имея, сколько из обсуждения он пропустил из-за своей рассеянности.

И исправить положение было довольно сложно, поскольку в следующий миг в общем зале караван-сарая появилась Захира. Она шла к украшенному колоннами входу, одетая в свою тунику и длинные панталоны, ее лицо не скрывалось за вуалью. Ее волосы были распущены и слегка растрепаны, волнами ниспадали ей на плечи и окутывали ее свободным облаком, словно она только что поднялась с постели. Чресла Себастьяна напряглись при мысли об этом. Она смотрела только на него, и когда улыбнулась, улыбка ее была застенчивой, неспешной улыбкой женщины, познавшей высшее удовольствие. Каждый ее взгляд и жест светились чувственностью, и Себастьян едва смог удержаться от того, чтобы пересечь пространство двора и показать ей, каким именно образом она на него влияет.

И ему чертовски не понравился тот факт, что несколько других мужчин смотрели на нее явно с теми же мыслями.

— Прошу меня извинить, — сказал он Логану и главе каравана, но его взгляд и все его внимание было приковано только к Захире.

Он пошел туда, где она замерла в ожидании, опуская взгляд и начиная теребить пальцами ниточку на тесьме рукава по мере того, как он приближался.

— Доброе утро, миледи, — тихо поприветствовал он ее, поднося ее руку к губам. Он знал, что мужчины наблюдают, как он целует ее ладонь, и ему было все равно. Она принадлежала ему, и он хотел, чтобы никто не посмел усомниться в этом, когда он отправит ее с одним из солдат обратно в Ашкелон, а ему придется проделать остаток пути с караваном в Дарум. — Вам хорошо спалось?

Она кивнула, прикусив губу, подняла глаза и встретила его взгляд.

— Хорошо, пока я не ощутила ваше отсутствие и не поняла, что вы ушли.

Он хмыкнул.

— Прискорбно, но необходимо.

Она посмотрела мимо него, ее взгляд скользнул по гарнизону солдат и сопровождающих караван, собравшихся во дворе и ожидающих дальнейших приказов.

— Мы вскоре выступаем?

— В течение часа, — ответил Себастьян. — Сейчас готовят повозки и навьючивают верблюдов.

— Сэр, — вмешался купец, владелец караван-сарая. Он жестом вызвал вперед троих сарацин, приближаясь к общему залу. — Вот оружие, которое вы просили, добрый сэр. Восемь арбалетов и полдюжины копий.

— Оставьте их там, — ответил Себастьян, показывая на соседний стол.

Когда оружие было выложено перед ним, Себастьян поднял один из арбалетов, чтобы оценить качество. Деревянная часть была надежной, остальное тоже казалось не хуже. Вырезанный из доброго английского дуба, арбалет наверняка стал добычей мародера, был отнят у погибшего крестоносца, только чтобы оказаться проданным любому, кто заплатит этому стервятнику достаточную цену.

— Они подойдут, — наконец сказал Себастьян. Он заплатил купцу завышенную цену, которую тот затребовал. Понимание того, что его обманывают, задевало его гордость, но он был готов получить оружие по любой цене и благодарен.

Захира подошла к нему, слегка нахмурившись.

— Вы ожидаете неприятностей на пути отсюда в Ашкелон, милорд?

— Нет, — сказал он, подняв одно из копий, чтобы проверить наконечник.

— Тогда я не понимаю. Зачем вам нужно покупать оружие, если через час мы уже возвращаемся в город?

Себастьян отложил оружие и повернулся к ней.

— Мы не возвращаемся в Ашкелон, миледи. Караван продолжит путь на юг в Дарум, как планировалось. Один из солдат проводит вас назад в город, где до моего возвращения вы будете в безопасности.

— До вашего возвращения? — спросила она, в ее голосе появилась тревога. — Значит, вы не едете со мной?

— Мне нужно доставить королю припасы, и я вернусь так скоро, как смогу.

— Но засада… — выпалила она. — Я рассказала тебе о ней, чтобы ты не ехал. Слишком опасно идти в Дарум, зная, что Халим планирует напасть на караван.

Тронутый ее заботой, Себастьян погладил ее по щеке.

— Теперь, когда вы предупредили нас об этом, это не так опасно. Мы будем готовы к встрече с Халимом и его фидаинскими псами, где бы и когда бы они ни решили напасть.

Она протянула руку, обняла его пальцы своими, и в ее широко раскрытых серебристых глазах засияла решимость.

— Возьми меня с собой.

— Ни в коем случае.

— Я могу помочь, — возразила она. — Я знаю эти дороги, и я знаю Халима. Я знаю, как он думает. Я могу провести вас мимо участков, где он может выжидать для нападения.

Себастьян покачал головой.

— Теперь Халим — это моя забота. И глава каравана достаточно хорошо знаком с местностью…

— Тогда дай мне оружие, и я поеду рядом с тобой. Чем больше у тебя бойцов, тем выше шансы справиться с засадой. Меня вырастили среди мужчин, я умею сражаться.

Она казалась действительно бесстрашной и готовой к бою, но Себастьян не желал признавать ее заявлений. Ему не попадались женщины достаточно храбрые, чтобы выдержать сражение, не говоря уже о том, чтобы они владели оружием и вступали в бой. И он не собирался разрешать этой женщине — женщине, о которой он беспокоился больше, чем хотелось, подставиться под меч.

— Захира, — сказал он, — решение принадлежит не тебе. Я не стану рисковать твоей безопасностью и не позволю своим людям отвлекаться на твое благополучие. Я не могу позволить тебе ехать со мной в Дарум. Это слишком рискованно.

— Но после прошлой ночи…

— Особенно после прошлой ночи. — Он поймал ее за подбородок и заставил ее посмотреть ему в глаза. — Я не хочу подвергать тебя опасности, Захира, вот и все. Прошу, попытайся понять.

— И я прошу вас о том же, милорд. Поймите, что я сделала, чтобы приехать сюда ради предупреждения — и о риске, которому я подвергаюсь просто стоя здесь. Сейчас Халим считает меня врагом, как никогда не считал. Я сделала это ради тебя, — сказала она, задыхаясь от эмоций. — Я сделала это ради тебя, Себастьян, потому что не могла вынести мысли, что ты попадешь в его засаду. Если ты не хочешь уходить от опасности, тогда почему ты решил, что я захочу?

Себастьян смотрел на ее бесстрашное, красивое лицо и понимал, что спорить с ней бесполезно. Она была решительна, и она была права, что уже подвергла себя риску, приехав к нему с новостями о планируемом Халимом нападении. Он мог настоять на ее возвращении в Ашкелон, но он не мог быть полностью уверен, что она послушно останется там, пока он едет в Дарум. И была эгоистичная, собственническая часть его, которой не нравилась идея расстаться с ней, даже всего на несколько дней. Себастьян вдруг понял, что, вопреки доводам рассудка, соглашается на ее просьбу.

— Ты не будешь отходить от меня ни на шаг, и ты ни при каких обстоятельствах не ослушаешься моих приказов. При намеке на опасность я скажу тебе, где искать убежище, и ты отправишься туда без промедления и споров. Понятно?

Да поможет ему Бог, он не должен был так гордиться тем, что она покорно склоняет голову, соглашаясь с его решением. И не должен был так радоваться всякий раз, когда оглядывался и видел ее, едущую рядом с ним, когда караван собрался и сопровождающие подготовились к любым испытаниям, ждущим их на дороге в Дарум.

Захира не знала, какое безумие накатило на нее, когда настаивала на том, что будет сопровождать Себастьяна в ловушку Халима. Она только знала, что в те отчаянные минуты, когда он сообщил ей о своем намерении отправиться в Дарум, несмотря на ее предупреждение, она почувствовала, что должна быть рядом с ним. Она ехала слева от него, по дороге, вымощенной древними римлянами, и наблюдала, как он оглядывает окрестности острым, пронзительным взглядом, как командует караваном с величием и властностью истинного короля.

Как любовник, он был столь же великолепен. Захира краснела от одной мысли об их вечере вместе, об оглушающей страсти, которую он показал ей в те драгоценные часы перед рассветом. Он любил ее неторопливо, но разбудил в ней жажду куда большего. Его взгляд сейчас, когда он обернулся и заметил, что она на него смотрит, словно говорил, что он ее понимает.

Что он тоже ощущает голод.

Его губы изогнулись в чувственной улыбке, он подвел своего коня к ней и взял ее за руку. И только он поднес ее руку к губам, как что-то вдалеке привлекло его взгляд. Пальцы Себастьяна сжались, когда он исследовал горизонт и вдруг пустил своего коня в медленный галоп по дороге. Выпустил руку Захиры и беззвучно, жестом, велел каравану остановиться.

— Что там? — прошептала Захира, ее вороная кобыла загарцевала прочь от его топочущего и фыркающего боевого коня.

— Отблеск возле того холма, — сказал он ей низким глубоким голосом, указывая на него и своему лейтенанту, как только крупный шотландец подъехал к началу каравана, чтобы присоединиться к Себастьяну.

Захира проследила направление его взгляда до маленького холмика в паре сотен ярдов перед ними. Поначалу она увидела лишь бесформенную груду камней и чахлый кустарник, но затем за ними что-то зашевелилось. И по другую сторону дороги, отражаясь от разрушенных каменных глыб строения, внезапно блеснула сталь, край оружия, разбивший солнечные лучи и выдавший местонахождение остальных людей Халима. Караван был блокирован с обеих сторон, поняла она, сглатывая комок, которым поднялось к горлу предчувствие.

Это было предупреждение, которое они должны были получить.

С пронзительным боевым кличем отряд ассасинов выскочил из своих укрытий и побежал к ним. Некоторые размахивали ятаганами и копьями с железными наконечниками, другие были вооружены луками и жуткими шипастыми булавами.

— К оружию! — крикнул Себастьян, выставляя своего коня перед Захирой, как щит, пока он выхватывал свой арбалет. — Уходите, миледи, — приказал он ей, подбородком показывая на заросли кипариса слева от него. — Найдите где укрыться, пока все не закончится. Уходите, сейчас же!

Вспомнив свое обещание повиноваться ему, Захира натянула поводья и начала разворачивать животное. Но когда она увела кобылицу с дороги искать укрытие, ее остановил внезапно начавшийся град горящих стрел, которые обрушились перед ней. Огненные болты подожгли траву на равнине, и широкое море огня перекрыло ей путь. Она обернулась через плечо и увидела группу лучников, появившихся позади них. Они натягивали луки и пускали стрелы. За несколько секунд оба пути отхода были полностью отрезаны стеной пламени.

— Ублюдки, — прорычал Себастьян, оценив опасность ситуации одновременно с ней. — Не отходи от меня, Захира. Не двигайся, пока не скажу.

С этими словами он вскинул арбалет, прицелился и послал первый болт в нападавших. Болт прорвался сквозь клубы дыма и попал в цель, прямо в незащищенную грудь одного из нападавших, сбивая того с ног и унося из жизни. Остальные караванщики выпустили такой же залп по банде фидаи, и боевые кличи вкупе со звоном арбалетов заполнили уши Захиры какофонией звуков битвы.

Захира вскрикнула, когда вражеская стрела пролетела мимо нее, едва не попав в нее и Себастьяна. Но одному из верблюдов позади них не повезло. С пробитой шеей животное тяжело рухнуло на землю, мешки с зерном лопнули и рассыпались по дороге. Остальные животные вопили от страха, толкались, рвались, налетали на груженые повозки, пока битва разворачивалась вокруг них.

Захира никогда не чувствовала себя настолько беспомощной. Она вцепилась в поводья своей кобылицы, пригибаясь, чтобы остаться за Себастьяном, как он приказал, хотя все инстинкты призывали ее помочь крестоносцам у каравана. Ассасины приблизились, и перестрелка переросла в жаркую рукопашную.

Она ахнула, когда одного из франкских солдат впереди достиг удар фидаинского меча и тот свалился с лошади. Еще один упал от удара копья, всадник и конь рухнули на землю, и земля дрогнула.

Себастьян, быстро взводя арбалет, смог уничтожить еще нескольких нападавших, но запас болтов, к сожалению, быстро истощился. Когда его рука скользнула по опустевшему колчану, двое соплеменников Захиры бросились на него с воздетым оружием и жаждой убийства в глазах.

— Себастьян, осторожней! — закричала она, но он уже увидел опасность.

Он отбросил бесполезный арбалет и потянулся за мечом, смертоносный клинок с дьявольским воем вылетел из ножен. Он атаковал улюлюкающего ассасина сверху вниз, располовинив того от плеча до талии одним движением руки. Второй атакующий бросился на него с булавой, готовясь нанести удар, который раздробил бы Себастьяну руку, если бы не Логан, пришедший на помощь в последний момент и застреливший ассасина из арбалета.

Вид дороги, которую начала заливать кровь, для Захиры оказался почти невыносим. Она отвернулась от повозок и услышала тонкий голос, который доносился к ней над всей какофонией звуков с дальнего края остановившегося каравана.

— Госпожа… госпожа, пожалуйста! Помогите!

Она посмотрела вниз и сквозь клубы дыма и пыли увидела лицо главы каравана, искаженное от боли и перепачканное копотью. Старик попал под одного из упавших верблюдов, его ноги были придавлены неподъемным весом мертвого животного и его огромной ноши.

— Помогите мне, госпожа, умоляю вас…

Захира обернулась через плечо туда, где сражались Себастьян и другие мужчины. Он велел ей держаться за его спиной, но наверняка не ожидал, что она будет стоять без дела и позволит этому человеку умереть, хотя может помочь ему освободиться. А даже если и ожидал, ее совесть не могла этого позволить. Она спрыгнула с лошади и подбежала к старику.

— Не могу… встать, — он задыхался. — Тяжело… дышать.

Захира всматривалась сквозь пелену дыма от горящей травы, чтобы лучше оценить ситуацию. Все выглядело плохо. Верблюд раздавил нижнюю часть караванщика до талии, скорее всего повредив многие жизненно важные органы. Она была не в силах сама сдвинуть тяжелое животное, но понимала, что довольно скоро это не будет иметь значения. Старик тяжело задышал, когда она исследовала его ребра, закашлялся, и из уголка его рта потекла кровь.

— Мои… ноги, — прошептал он, — они… сломаны?

— Нет, — солгала она и вымучила неискреннюю улыбку, которая дрогнула под его ищущим, перепуганным взглядом.

— Не разговаривайте сейчас. Постарайтесь расслабиться. Боль скоро пройдет.

Он слабо кивнул и закрыл глаза. Затем, спустя несколько коротких мгновений, он коротко, рвано выдохнул и замер.

— Аллах защитит тебя, — прошептала Захира. — Покойся в мире.

Она встала и осмотрелась, собираясь вскочить в седло, но осеклась, встретившись взглядом с холодными сарацинскими глазами. Они смотрели на нее сверху вниз, черные, холодные и презрительные, на расстоянии изогнутого лезвия скимитара, который застыл возле ее груди.

— Халим, — поперхнулась она, ее рука скользнула к поясу шальвар, где должен был быть ее кинжал. Кинжал, который в спешке она оставила во дворце, когда отправлялась предупредить Себастьяна о засаде.

— Ты предательская шлюха, — зашипел он на нее, арабские слова перекрыли тяжелые звуки сражения, доносившиеся сквозь дым перестрелки. — Ты рассказала ему! Ты предупредила франкскую свинью о том, что мы будем здесь.

Захира не видела смысла отрицать это. Вокруг нее фидаи Халима сражались с Себастьяном и его хорошо вооруженными крестоносцами и вожатыми каравана. То, что должно было стать внезапной атакой и резней, превратилось в равный бой — не просто равный, потому что, несмотря на численное превосходство ассасинов, франки на своих боевых конях начали успешно оттеснять их, заставляя отступить.

Но Халим явно не собирался отступать, появившись перед Захирой. Он шагнул вперед сквозь окружающий их пепельный дым, вынуждая ее отступить на шаг, чтобы уклониться от его клинка. Она споткнулась о крупную тушу мертвого верблюда позади себя, но выпрямилась прежде, чем успела полностью потерять равновесие. Халим оказался рядом, когда она начала подниматься, и бритвенно-острое лезвие скимитара поддело ее подбородок, вынуждая вставать быстрей.

— Я должен был догадаться, что тебе нельзя доверять, — усмехнулся он. — Ты слишком слаба для этой миссии. Ты не фидаи.

Захира с трудом сглотнула, стараясь, чтобы ее голос звучал твердо, когда на нее смотрел холодный, изогнутый клинок Халима.

— Я больше фидаи, чем ты когда-либо был им. Я бы не убивала дюжину невинных людей, назвав это волей Аллаха. И я не могу стоять в стороне и позволять тебе это.

— Невинные люди, — ухмыльнулся он. — Думаешь, любой из этих франков невинен? О, если бы наш хваленый царь и бог был здесь, чтобы увидеть тебя сейчас, облизывающей ноги этих христианских псов, как сучка во время течки. Он бы поблагодарил меня за твое убийство. — Его пальцы сжались на рукояти скимитара, готовясь нанести удар. — Более того, я надеюсь на это.

Повинуясь внезапному инстинктивному порыву, Захира отдернулась и перекатилась по земле, прежде чем Халим успел среагировать. Арбалет, заряженный болтом, лежал на дороге чуть дальше ее вытянутой руки. Она потянулась к нему и с радостью сомкнула пальцы на деревянной раме оружия. Но радость была недолгой. Тяжелый сапог с силой опустился на ее запястье, пригвоздив руку к каменистой дороге.

— Подумай еще раз, — ощерился Халим, возвышаясь над ней.

Захира повернулась к нему лицом, едва различая его сквозь клубы дыма и пыли. Но она видела его меч и видела, как сильно сжимается его рука вокруг рукояти, отчего его смуглые костяшки пальцев практически побелели.

О, Аллах, она была уверена, что к ней — здесь и сейчас — пришла смерть. Она не могла пошевелиться, не могла ничего сделать, чтобы защитить себя; Халим собирался ее убить. Понимание пронзило ее разум, как острый осколок льда. Она скоро умрет.

Воздух, наполненный густым черным дымом, жег ей глаза, Захира пыталась отыскать Себастьяна в суматохе засады. Одного последнего взгляда на него будет достаточно. Она не испугается смерти, если будет уверена, что он выжил. Она пристально всматривалась сквозь пепел и копоть в толпу сражающихся мужчин, но безрезультатно. Она не могла найти его, не видела ничего в бесформенной массе стоящего каравана и хаосе сражения.

Она, должно быть, громко позвала Себастьяна по имени, из-за чего Халим сдавленно засмеялся.

— Какой жалкий конец для дочери великого Синана. Оно того стоило, Захира? Он стоил того, чтобы предать свой клан?

— Он того стоил, — решительно ответила Захира, готовясь к его смертоносной ярости, которую вызывала. — Я не предавала свой клан, Халим. Только тебя…

Он злобно рассмеялся в ответ.

— Я понял. Тогда и удовольствие от полагающейся кары принадлежит теперь только мне. Почту за честь принести твою предательскую голову обратно в Масиаф.

Захира заставила себя не вздрогнуть, когда клинок Халима взлетел, рассекая дымную пелену, и вскинулся для смертельного удара. Она заставила себя не закрывать глаза, чувствовала, как слезы омывают этот бесконечный момент ожидания, когда его клинок опустится на ее шею.

Звук сражения угас на этот бесконечный момент, оставляя только тяжелый глухой стук ее собственного сердца звучать у нее в ушах. Она услышала, как Халим внезапно резко выдохнул, увидела, как его изогнутый клинок взмывает над ее головой. Молясь о мгновенной смерти, Захира не отводила взгляд от матового блеска стали, готовясь к неизбежному удару.

К ее удивлению, его не последовало.

Халим, казалось, застыл над ней, и сквозь дым она видела выражение потрясения на его лице. Захира тоже застыла, в силах лишь наблюдать, как замешательство и шок на лице Халима сменяются чистым ужасом. А затем она увидела причину.

Окровавленный кончик меча, пронзившего его со спины и прошедшего сквозь злобное сердце. Халим стоял, не сводя с нее взгляда, его темные глаза были широко раскрыты и все так же полны ненависти, но скимитар выпал из его ослабевшей руки. Его ноги больше не могли удерживать вес тела и начали подгибаться, и лишь сила пронзившего его лезвия удерживала его на весу. Как только он был вытащен, Халим рухнул на землю, как марионетка на срезанных веревках.

Рядом с его безжизненным телом стоял Себастьян. Его лицо было перепачкано копотью и кровью, его черные волосы растрепались от ветра и падали на лицо, и никогда раньше он не выглядел таким потрясающим и таким опасным. Он склонился над Захирой, глядя на нее ровным пронзительным взглядом.

— Пойдемте, миледи. Возьмите меня за руку, — сказал он, когда ее оставили силы и она не могла встать самостоятельно.

Захира не могла сдержать слез, когда он помог ей подняться и заключил в крепкие объятия, прижимаясь к нему так, словно никогда больше не сможет его отпустить. Она рыдала на его груди, пряча лицо в истрепанных складках его шелковой накидки.

— Тише, тише, — успокаивал он, и его глубокий голос был бальзамом для ее нервов. — Все кончилось, Захира. Ты в безопасности, ты со мной.

Оставаясь в кольце его рук, Захира подняла глаза, чтобы убедиться, что Себастьян говорит правду, что бой действительно закончился. Ей трудно было осознать происходящее, но она видела, что он сказал правду. Караван и его сопровождающие были потрепаны, но большей частью уцелели. Лишь несколько человек Себастьяна погибли под обстрелом, отряд Халима потерял вдвое больше людей. Некоторые выжившие фидаи отступали, другие, раненые, оставались лежать на земле.

— Все кончено, — снова сказал Себастьян, притягивая ее ближе и целуя в макушку.

Но, словно отрицая его уверенность, раздался все приближающийся топот конских копыт — судя по звукам, еще одна армия спешила присоединиться к бою, испугавшись, что Халиму могли выслать подмогу. Захира тревожно вскрикнула, но Себастьяна это, казалось, не заботило. Он прикрыл глаза от слепящего солнца и всмотрелся сквозь дым в приближающихся всадников. Он усмехнулся, после чего вместе с остальными собравшимися вокруг них крестоносцами опустился на одно колено, склоняясь в поклоне над мечами с глубокой почтительностью, а больше сотни франкских солдат скакали к ним, а затем останавливались, рассыпаясь у дороги.

На высоких копьях реяли штандарты из алого шелка с тремя золотыми львами. Треугольные флаги бились и трепетали на ветру, подобно танцующим языкам пламени, по обе стороны от лидера только что прибывшего отряда в по-королевски роскошных цветах. Захира глазела на благородного всадника, возглавлявшего кавалькаду, широкоплечего рыцаря, который снял шлем с короной на навершии и кольчужной бармицей, открывая ветру голову с копной каштановых волос и чеканными королевскими чертами.

— Ваше величество, — сказал Себастьян, почтительно склонив голову.

И Захира внезапно осознала, что встретилась с вопросительным взглядом голубых глаз самого Львиного Сердца.

Человека, которого она поклялась убить.

Глава девятнадцатая


-Как вижу, наша помощь слегка запоздала, — сказал король Англии с ноткой разочарования в голосе. Он посмотрел на Себастьяна, который выпрямился во весь рост около Захиры, с прямой спиной и отведенными назад широкими плечами, исполненный гордости перед своим королем. — Ты хорошо защищал мои припасы, Монтборн. Я доволен твоей службой. Ты, как и всегда, меня не разочаровываешь.

Себастьян в ответ улыбнулся Львиному Сердцу.

— Для меня большая честь служить вам, сир.

— Это были ассасины?

— Да, сир. Они были агентами Старца.

Король зацокал языком.

— Гнусные трусы, — прорычал он. — Кого из них ты подозреваешь в нападении на меня в лагере несколько недель назад?

— Их лидер лежит там, — ответил Себастьян, указывая на безжизненное тело Халима. — Кроме того, он убил Абдула несколько дней назад.

Король хмыкнул и сжал губы в тонкую линию.

— А это? — спросил он, еще раз посмотрев на Захиру. — Мы отбили прелестную маленькую заложницу у наших неверных бандитов?

— Нет, милорд, — ответил Себастьян, подходя ближе, чтобы она оказалась под защитой его руки.

— Это леди, Захира. Именно благодаря ей мы были готовы к этому налету. — Он немного понизил голос, когда повернулся, чтобы встреться с ней взглядом. — Она очень рисковала, предупреждая меня. Я благодарен ей и теперь у нее в долгу.

Темные брови Львиного Сердца взметнулись вверх.

— В самом деле? Что ж, в таком случае, Монтборн, я должен услышать об этом подробнее. Пожалуй, леди поведает мне эту историю по прибытии в Дарум.

Захира склонила голову в ответ на комментарий короля, ей было неуютно от того, как пристально он ее разглядывал. Вспышка воспоминаний принесла ей предупреждение Абдула, сказанное, когда она только появилась во дворце Ашкелона…

Королю нравятся красивые вещи, и он берет то, что ему нравится.

— Пожалуй, милорд, — ответил Себастьян, когда она не нашлась что ответить. Его голос звучал непринужденно, но мускулы на его руке, обнимавшей ее, напряглись, ненавязчиво давая понять, что, если она будет нуждаться в нем, он будет рядом, чтобы защитить ее.

Взгляд короля задержался еще на миг, а затем сместился на караван с припасом.

— Мы много потеряли во время обстрела?

— Убиты трое моих людей и глава каравана, — ответил Себастьян. Он подождал, пока король спешится, после чего оставил Захиру, чтобы пройтись с его величеством вдоль повозок и проверить состояние каравана. — Мы потеряли часть зерна во время грозы и пожара, но в основном груз уцелел.

— Превосходно. — Львиное Сердце легким взмахом затянутой в перчатку руки послал вперед двоих своих солдат. — Уэксли, Фэллонмур, помогите людям Монтборна вернуть рассыпавшийся груз на повозки. И уберите этих мертвых животных с дороги. Я хочу, чтобы в течение часа все было погружено и двигалось в сторону Дарума.

— Милорды, — крикнул один из крестоносцев. Он указал на заросли кустарника слева от них, откуда пытался сбежать один из выживших солдат Халима.

Король выглядел невозмутимым. Он повернул голову к огромному рыцарю в черной кольчуге и коротко кивнул. Тот, как адская гончая, внезапно спущенная с цепи, вырвался из рядов армии Львиного Сердца, пришпорив своего черного жеребца. Он послал коня в долину, с легкостью нагнал удиравшего из укрытия фидаи и разрубил его пополам могучим ударом огромного меча.

Захира с ужасом смотрела, как другой ассасин вскочил на ноги и попытался скрыться.

Хромая от полученных ран, он не смог далеко уйти. Демонический воин короля развернул жеребца и обезглавил бегущего, не снижая шага.

— Не смотри, девочка, — раздался шепот лейтенанта Себастьяна, стоявшего рядом с ней. Он поймал ее за подбородок и заставил отвернуться от кровавой бойни. — Черное Сердце не берет пленных, и ни одна душа не должна быть свидетелем его поступков.

Но ей не требовалось смотреть, чтобы понять, что происходит на поле. Крики и молитвы раненых соплеменников Захиры замолкали один за другим, пока демон в черном и двое его напарников зачищали долину и дорогу, не оставляя никого в живых.

Не прошло и часа, как караван был готов и возобновил свой путь в Дарум, ведомый на этот раз несокрушимым дуэтом Себастьяна и английского короля. Захира ехала, замыкая группу, рядом с Логаном, который мягко корил ее, когда она повернулась в седле, чтобы в последний раз посмотреть на дымящуюся долину и блеклое поле, покрытое трупами, которое осталось после ее предательства.

— Будущее находится в этом направлении, — сказал он, взмахом руки указывая на горизонт. — Нет смысла оглядываться назад.

Захира кивнула, но улыбка на дрожащих губах получилась вымученной. Несмотря на ее браваду перед Халимом, она не могла игнорировать правду в его обвинениях. Она действительно предала сегодня свой клан. Предательство, которое унесло много жизней. А когда она смотрела вперед, чувствуя, как сжимается сердце от вида гордого монарха и красивых черт Себастьяна Монтборна, она боялась, что будущее скоро вынудит ее снова предать свой клан… или совершить куда больший грех, предав собственное сердце.

Пять часов спустя они достигли армии английского короля возле Дарума. Над разбитым среди дюн походным лагерем сгущались сумерки, солнце нырнуло за бесчисленные христианские палатки, собранные на равнине, и отправилось отдыхать, позволив ночи подняться и углубить оттенки синего и рубиново-золотого заката. Рядом с лагерем солдаты занялись самыми разными делами. Одни чистили оружие, другие развели костры для готовки; остальные ухаживали за раненными в предыдущих сражениях или заболевшими из-за недостатка воды и жалящих укусов зловещих черных мух пустыни.

Каждый, кто мог подняться, поднялся и приветствовал короля Ричарда. Львиное Сердце с такой гордостью возглавлял караван с припасом, словно победа над налетчиками была его персональным триумфом, безотносительно к Себастьяну и его малочисленному отряду. Захира взглянула на Себастьяна, чтобы оценить его реакцию на то, что король украл у него победу, но на его лице не было ни намека на возмущение. Он не жаждал признания или похвалы, поняла она, наблюдая, как Себастьян равнодушно принимает поздравления и добродушные шутки от других солдат, которые подошли, чтобы поприветствовать его в лагере. Более того, в тот момент Себастьян выглядел больше похожим на короля, чем сам король; высокая фигура черноволосого капитана и непринужденное благородство в его поведении выделяло его среди обычных мужчин, которые толпились вокруг каравана.

Сердце Захиры забилось сильнее от гордости за него, при виде того, как он воссоединяется с солдатами и друзьями, с которыми наверняка не один месяц бился бок о бок, пока рана не приковала его к Ашкелону. И, словно ощутив ее теплый взгляд, он обернулся к ней. Их взгляды встретились и сплелись, а внешняя суета внезапно перестала существовать.

В его глазах она увидела желание, в его улыбке — безмолвное приглашение, от которого мурашки побежали по ее коже. Захира прикусила губу, чтобы не улыбнуться в ответ, помня о любознательных взглядах нескольких франкских рыцарей, глазеющих на нее.

— Сегодня вечером пир! — крикнул король, его баритон немедленно привлек внимание всех присутствующих, когда он спешился со своего гарцующего, фыркающего жеребца. Взмахом руки он отослал нескольких мужчин разгружать верблюдов и повозки. — Сегодня у нас есть припасы и вино и отличный повод отпраздновать. Сегодняшняя победа стала лишь привкусом того, что ожидает нас вскоре, когда мы выйдем на Иерусалим!

— Такова Божья воля! — хором ответили солдаты. Потрепанные и уставшие, крестоносцы вскинулись в ответ на королевский призыв к войне, и под общие аплодисменты тут и там раздавалось: — Помощь, пришла помощь во имя Гроба Господня! Смерть нечестивцам!

В толпе собравшихся франков Захира чувствовала себя так же неуютно, как и ее внезапно заупрямившаяся кобылица. Она пыталась успокоить лошадь, но в конце концов только Себастьяну удалось усмирить нервную вороную. Он не присоединился к песням и крикам своих соотечественников о войне. Вместо этого он спешился, подошел сбоку к кобылице Захиры и мягким, тихим голосом успокоил ее, поглаживая по взмокшей шее. Затем он повернулся к Захире и предложил ей руку, чтобы помочь спешиться.

— Король подготовил для меня палатку в лагере, — сказал он. — Я уверен, вам там будет намного комфортнее, миледи.

Она кивнула, благодарная за возможность покинуть шумную толпу рыцарей. Себастьян помог ей спрыгнуть на землю, затем повел в сердце лагеря. По пути они подошли к палатке из красной ткани, установленной возле коновязи с армейскими лошадьми. Из палатки доносились женские голоса, смех, арабская речь и целый хор женской болтовни, то и дело прерывающийся ударом барабана или звуками тамбурина с перезвоном колокольчиков. Танцовщицы, поняла она, когда вместе с Себастьяном приблизилась к павильону и осмелилась заглянуть внутрь.

Вход в палатку был открыт для доступа свежего воздуха и легкости входа, открытая часть тента удерживалась на двух столбах, по обе стороны которых горели факелы. Внутри курились благовония и опиум, колечки дыма вились над головами пяти молодых сарацинок, которые бездельничали, словно одалиски в гареме. Танцовщицы лежали на подушках и коврах, в разной степени обнаженности, их хорошенькие лица были без вуалей, темные волосы неприкрыты, приличия явно презирались, учитывая прозрачные шелковые панталоны и крошечные лифы, которые почти не оставляли места воображению.

Они хихикали над словами одной из них, но перестали болтать в тот же миг, как их глаза засияли при виде Себастьяна. Та, что держала тамбурин, полулежа на подушках, подалась вперед с текучей грацией, каждому движению которой отвечал звон браслетов на ее запястьях и лодыжках. Она расположилась напротив входа и приглашающе улыбнулась Себастьяну, обнажив блестящий золотой зуб, который мерцал при колеблющемся свете факелов.

— Добро прийтить, о мой самая красивый из лорд, — сказала она на языке крестоносцев, с тяжелым акцентом и запинаясь, но блеск в ее глазах не требовал перевода. Одну руку, расписанную хной, она обернула вокруг столба опоры и многозначительно заскользила по нему пальцами вверх и вниз. — Вы хотеть, Фахима играть для вы.

Себастьян повернул голову, полностью игнорируя предложение хорошенькой молодой женщины, его широкие шаги не замедлились, когда он проходил мимо нее и ее перешептывающихся компаньонок. Взяв Захиру за руку, он продолжил путь, направляясь к ряду разноцветных шелковых палаток, принадлежавших королю и его офицерам. На полпути их встретил светловолосый франкский юноша. Практически мальчишка, поправилась Захира, когда подросток подошел, чтобы поприветствовать их, он был достаточно взрослым, чтобы на его розовых щеках росла редкая бородка, словно пушок на кожице персика.

— Милорд Монтборн, — сказал он, склонив голову перед Себастьяном. — Сюда, пожалуйста. Я покажу вам ваше жилище.

Подросток привел их к указанной палатке, затем откинул полог, приглашая войти.

В сумраке палатки, которую освободил предыдущий жилец, обстановку составляли лишь спальная скатка, стол и одинокий деревянный стул. Земляной пол палатки закрывал десяток ковров, уложенных друг на друга, арабская вязь золотого, красно-коричневого и зеленого мягко сияла в слабом свете масляной лампы, горевшей на краю квадратного исцарапанного стола.

— Эта подойдет, милорд?

— Айе. Более чем подойдет, — ответил Себастьян, стоя рядом с Захирой, и повернулся взглянуть на юношу, который ждал одобрения от своего капитана. — Кто жил здесь до меня, мальчик?

— Эта палатка принадлежала сэру Кэбалу, милорд.

Себастьян хмыкнул, изогнув черную бровь.

— Черному Сердцу? Что ж, похоже, король не так доволен моей сегодняшней службой, как пытался показать.

Улыбнувшись шутке, юноша быстро замотал головой.

— Сэр Кэбал сегодня ночью стоит на страже, милорд. Честно говоря, мне кажется, ему больше нравится спать снаружи, чем в своей палатке.

— По-моему, он вообще никогда не спит, — усмехнулся Себастьян, подмигнув, когда глаза юноши в тревоге расширились. — Как зовут тебя, сквайр?

Юноша попытался казаться выше, выпятив худую грудь.

— Жослен д’Албан, милорд.

Себастьян протянул ему руку.

— Приятно познакомиться, Жослен д’Албан. Это леди Захира. Ты позаботишься о ней, пока я встречусь с королем?

— Конечно, милорд. — Он повернулся к Захире. — Миледи.

Захира улыбнулась франкскому юноше, пораженная его учтивостью. Она не видела ни следа фальши в его приветствии, ни намека на ненависть к женщине, которая была в этом лагере такой же чужой, как эти христиане за морем. Она осматривалась, пока Себастьян отдавал Жослену указания принести воды для купания и легких закусок, а затем краем уха услышала, как парень выходит из тента и бежит выполнять приказ. Спустя мгновение руки Себастьяна мягко опустились ей на плечи.

— Ничего, если я оставлю тебя на некоторое время?

Захира кивнула, повернувшись к нему лицом.

— Да, я буду в порядке.

Его губы изогнулись в намеке на улыбку. Его черные брови свелись на переносице, в серо-зеленых глазах отражалось молчаливое беспокойство.

— Я едва не потерял тебя сегодня.

— А я тебя, — сказала она, — но мы здесь. — Она коснулась ладонью его покрытой щетиной щеки. — Милостью Аллаха мы оба здесь.

Он коснулся губами ее ладони, поцеловал нежную кожу. Потянувшись, он переплел их пальцы и прижал ее руку к своей груди. Хотя его прикосновение было нежным, ее запястье все еще саднило там, где недавно Халим пригвоздил его к дороге каблуком своего сапога. Захира вздрогнула, втянув воздух. Она попыталась убрать руку из хватки Себастьяна, но он поймал ее пальцы и посмотрел на ссадины, покрывавшие ее кожу.

— Это Халим сделал? — спросил он, его глаза светились гневом. И выдохнул тихое проклятие, когда она пожала плечами, подтверждая: — Он больше не тронет тебя. До самого последнего моего вздоха никто из ему подобных больше не тронет тебя.

И какой обманщицей она чувствовала себя, услышав эти слова, увидев искреннюю заботу в глазах Себастьяна. Улыбка Захиры поблекла, когда он привлек ее в объятия и прижал к себе. Его сердце размеренно билось под ее щекой, теплые и сильные руки обнимали ее за плечи. Да простит ее Аллах, но она тоже прижалась к нему, на одно драгоценное мгновение разрешив себе поверить, что она заслуживает его привязанности, что она всегда найдет мир в надежном убежище его объятий.

— Как бы я хотела остановить время и навсегда остаться здесь, с тобой, сейчас, — прошептала она и тут же испугалась опрометчивых слов, слетевших с ее языка.

Себастьян замер на середине движения, поглаживая ее по волосам. Он взял ее за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза. Склонившись над ней, он накрыл ее рот своим в нежном и слишком мимолетном поцелуе. Он отстранился в тот же миг, когда молодой сквайр вернулся с запрошенными водой и закусками.

— Оставь их там, парень, — сказал он, не отводя взгляда от Захиры и жестом указывая Жослену на стол.

Наверное, юноша понял, что появился не вовремя, он поставил поднос, как было сказано, и быстро выскочил из палатки.

— Король ждет, — сказал Себастьян, когда юноша исчез. — Я не знаю, как долго продлится совещание с ним, но если тебе что-нибудь потребуется, зови Жослена. Я прослежу, чтобы он был на посту, пока я не вернусь.

Захира коротко кивнула, уже начиная скучать.

— Я буду ждать вас, милорд.

Себастьян мимолетно коснулся ее щеки, затем зашагал к выходу из палатки. Он откинул полог в сторону, затем остановился, чтобы взглянуть на нее.

— Присоединяйся ко мне на сегодняшнем пиру, Захира.

— Присоединиться к вам? — Она покачала головой. Она знала, насколько не рады женщинам на собраниях арабских мужчин, и могла лишь догадываться, какой прием ее ожидает в компании пьяных франкских воинов и их короля. Несомненно, Себастьян тоже знал об этом, но на его лице не было признаков сомнения или опасения. Скорее спокойное пренебрежение.

— Вы думаете, это будет мудро, милорд? Никто из них не хочет видеть меня за своим столом. В конце концов, я женщина и враг.

Взгляд Себастьяна был спокойным и выразительным.

— Вы моя леди, — просто ответил он. — Присоединитесь ко мне, и вы заставите меня ревновать ко всем присутствующим мужчинам.

Хотя она была не настолько глупа, чтобы поверить в это, но лесть заставила ее покраснеть, ее согревала мысль о том, что он хочет видеть ее рядом, на пиру.

— Для человека, который утверждал, что разучился вести светские беседы, сейчас вы слишком хорошо справляетесь с ними, милорд.

От его ответной улыбки ее сердце затрепетало.

— Это означает да, миледи?

— Не знаю, смогу ли хоть в чем-то отказать вам, когда вы так смотрите на меня.

Он хмыкнул, приподняв бровь с лукавым любопытством.

— Признание, которое будет преследовать меня в те минуты, когда я буду вдали от вас, — пожаловался он. — Вам нужно отдохнуть и подкрепиться. Я пошлю за вами, когда начнется пир.

Она кивнула, чувствуя головокружение, подобавшее разве что безумно влюбленной дурехе, и смотрела, как он уходя поднырнул под полог палатки. С удовольствием, которое заставляло ее улыбаться еще некоторое время после ухода Себастьяна, Захира воспользовалась ванной, которую принес для нее юный сквайр. Она сполоснула утренние песок и копоть, грязь, кровь и пепел после засады, устроенной Халимом, оставляя все это клубиться в лохани с теплой водой.

Она осознала, глядя на мутную от грязи воду в лохани, что смыла со своей кожи не только грязь — и смерть Халима этим утром, — она на миг освободилась от груза своей миссии. Никто здесь не знал и не подозревал о ее истинной сути, особенно Себастьян. Для него, как он бесхитростно признался, она была просто его леди. Его любимой, а не врагом.

И насколько же опасным и восхитительным было чувство свободы от груза собственной судьбы, от кандалов, которыми казались теперь обязательства перед отцом и кланом. Как легко было притвориться, что смертоносного обещания не существовало, что уловка, с помощью которой она внедрилась в лагерь Себастьяна, может превратиться в своего рода истину…

Ее сердце так быстро забилось от этого осознания, что Захире пришлось опуститься на стул, чтобы отдышаться. То, о чем она думала, было подобно богохульству. Отвернувшись от своей миссии, она бы обрекла себя на вечное проклятие. Хуже того, ее родина продолжила бы страдать от разрушительного присутствия короля Ричарда и его армии неверных. И ради чего? Ради романтических порывов одного глупого женского сердца?

— Да, — прошептала она и тут же жалобно прикрыла рот рукой, прежде чем с ее губ могла бы сорваться еще худшая ересь.

Помилуй ее Аллах, но при мысли о том, что Себастьян решит оставить ее себе, она с ужасом поняла, что готова будет рискнуть всем.

Глава двадцатая


-За победу над неверными!

Голос короля Ричарда гремел, словно львиный рев, над праздничным пиром. Он сидел во главе длинного деревянного стола, занимавшего целую сторону огромного походного тента, и поднимал кубок с вином, вызывая одобрительные крики и громовые аплодисменты у собравшихся рыцарей. По правую руку от короля, за высоким столом, Себастьян тоже поднимал свой кубок, бормоча девиз, который стал второй природой крестоносцев.

Deus le volt! Такова Божья воля, — сказал он, и его голос потерялся в хоре других, а взгляд был прикован не к благородному сеньору, а ко входу в освещенный фонарями павильон.

Туда, где кипела мешанина пажей и слуг, которые муравьиной дорожкой спешили с подносами еды и кувшинами с пряным сарацинским вином. Себастьян смотрел поверх их голов, стараясь отыскать лицо Захиры, и хмурился, когда не находил ее. Жослен был отправлен ее привести, и уже дважды возвращался с таким выражением лица, что становилось ясно — Захира вообще не появится на празднестве. Удивляясь ее странно сменившемуся настроению, Себастьян начал искать повод, чтобы оставить празднество и проведать ее.

— Ты уже час наблюдаешь за входом, Монтборн, — отметил король, проницательно глядя на него поверх инкрустированного драгоценными камнями кубка. — Я никогда не видел тебя настолько отвлеченным.

Себастьян попытался отделаться пожатием плеч и смехом.

— Я лишь думал, не стоит ли отправить сквайра за мечом, чтобы наконец порезать вот это мясо.

Львиное Сердце рассмеялся, накалывая кусок жесткого и странно пахнущего жаркого на жало своего кинжала.

— Что, тебе не нравится жареный верблюд? — Он откусил кусок и продолжил с набитым ртом. — Похоже, Ашкелон тебя слегка разбаловал. Только не говори, что время твоего выздоровления испортило твою любовь к походной жизни.

— Вовсе нет, милорд, — ответил Себастьян, оборачиваясь, чтобы встретиться с королем взглядом. — Я достаточно отдохнул и готов выступить по первому вашему приказу. Я искренне рад вернуться к делу.

— Хорошо, — провозгласил Ричард, опуская руку ему на плечо. — Ты понадобишься нам, когда мы объединимся с союзниками в Бейт Нубе и двинемся на Иерусалим.

— Вы думаете, это будет скоро, милорд? — спросил Себастьян, прекрасно зная, как критикуют короля за постоянные отсрочки марша на Святой Город. Общий настрой христианских лидеров был таков, что если они вскоре не двинутся покорять Иерусалим, дело будет проиграно.

— Я прибыл сюда, чтобы освободить Гроб Господень от нечестивых рук, — веско ответил Ричард, словно напоминая себе об осуждении, которое вызывала всякая его мелкая кампания, стоило ей отвлечь его от основной цели. — Я захвачу Иерусалим во имя Христа, или — сказал он, на миг задумавшись, — если на то Божья воля, погибну, пытаясь это сделать.

До этого момента Себастьян не замечал, каким измученным стало лицо короля под короткой каштановой бородой. Щеки ввалились, глаза загнанно горели, и синева их казалась бледнее, чем Себастьян мог припомнить. Все солдаты исхудали с тех пор, как покинули Ашкелон несколько недель назад, но лишь под глазами короля залегли болезненные тени, и его рот, всегда готовый к хвастовству и львиному реву, теперь окружали глубокие морщины, которые говорили о болезни или о боли, которую он пытался скрывать. Никогда еще король не казался настолько человечным, настолько хрупким, и, глядя на него, Себастьян вдруг ощутил укол сомнения в возможном успехе кампании за оставшееся время их пребывания в этой стране.

— Я в полном вашем распоряжении, сир, — сказал он призраку своего короля. — Мой меч, как и прежде, к вашим услугам.

Ричард долго смотрел на него, затем резко кивнул, словно не ожидал меньшего. А затем моргнул, и призрак слабого уставшего человека исчез, сменившись нахальным фасадом, куда более привычным для всех, кто знал великого и могучего короля Львиное Сердце. Поднявшись с кресла, он раскинул руки широким жестом, с королевской зрелищностью.

— Зовите танцовщиц! — закричал он, хлопнув в ладоши, и стайка преданных пажей помчалась выполнять приказание.

Себастьян вертел в руках кубок с вином, погрузившись в свои мысли и почти не обращая внимания на группу сарацинских танцовщиц, вбежавших в павильон. Они быстро заняли свои места, одна скрестила ноги на ковре у центра палатки, устроив барабан из козьей кожи между ног, вторая присоединилась к ней на полу, выдув длинную музыкальную трель из своего странного инструмента. Оставшиеся три босоногие женщины выдвинулись для танца, вспрыгнули на столы, и их скудные, почти прозрачные одежды в сочетании с игривыми взглядами вызвали похотливый свист и топанье ногами у пьяных крестоносцев, которые даже не стали дожидаться танца.

Одна из них, предлагавшая себя Себастьяну чуть раньше — он забыл ее имя, но вспомнил золотой зуб, вновь сверкнувший, когда она ему улыбнулась, — направилась прямо к высокому столу, стуча в тамбурин и тряся грудями в такт текучим грациозным шагам.

— Фахима учуяла свежую кровь, — протянул король, улыбаясь, и наклонился к Себастьяну. — Будь с этой поосторожней. Эта сучка в течке кусается.

Себастьян рефлекторно хохотнул, но его меньше всего на свете интересовали Фахима и ее товарки. Он допил вино, когда началась музыка, глубокое стаккато ритмичного барабана и сопровождающий его звон браслетов на ногах танцовщиц, которые на столах начали отбивать жаркий первобытный ритм. Прежде чем Себастьян смог озвучить королю свой повод уйти, Фахима распласталась на высоком столе перед ним, соблазнительно изгибаясь и вскидывая бедра перед Львиным Сердцем и его рыцарями, словно жертва на языческом алтаре. Король провел ладонью по ее смуглому животу, затем склонился и поцеловал ее, глубоко проникая языком в ее рот.

Слегка шокированный такой демонстративной оргией, Себастьян отвернулся и поднялся со своего места. Две другие танцовщицы занимались тем же распутством, вскрикивали, мотали волосами, извивались и вращались под музыку в море тянущихся рук и грубых криков.

А там, в дальнем углу палатки, нарастала совсем другая суета, суета, от которой волосы на его шее инстинктивно поднялись дыбом. Один из рыцарей, трусливый дворянин, которого Себастьян давно презирал, наседал на сарацинскую девушку. Она была маленькой, почти на голову ниже полудюжины солдат, которые окружали ее как стая волков, загоняющих зайца, заставляя пятиться к стене палатки. Себастьян мельком рассмотрел разорванный рукав синей туники, вороной блеск знакомых волос, и его кровь немедленно вскипела от ярости.

— Отойди от нее! — заревел он, перепрыгивая высокий стол и пробиваясь сквозь толпу, заполнявшую тент. Игравшая на свирели выдала фальшивую трель и шарахнулась с его пути, когда он закричал рыцарю, схватившему Захиру: — Фэллонмур! Убери от нее свои руки!

Он оттолкнул зазевавшихся зрителей и схватил дворянина за плечо, разворачивая и отбрасывая с дороги. Логан оказался рядом, шотландец явно заметил проблему одновременно с ним и бросился со своего места на помощь. Он поймал Фэллонмура, пытавшегося удержать равновесие, и пригвоздил его руки к бокам, удерживая подальше от Захиры.

— Он тебя трогал? — спросил Себастьян, готовый разорвать мерзавца на части, если тот оставил хоть один синяк на ее нежной коже.

Захира покачала головой, глядя на него перепуганными глазами и охватив себя руками в защитном жесте.

— Да не стоит ссориться, Монтборн. — Фэллонмур стряхнул руки Логана и фыркнул, демонстративно поправляя сбившуюся тунику. — Если бы ты сказал, что тоже ее хочешь, я бы с тобой поделился девкой, после того как закончил.

Себастьян развернулся к высокомерному лорду. Оскалился, и его кулак по широкой дуге врезался в лицо Фэллонмура.

— Не смей к ней больше подходить, — предупредил он. — Иначе я убью тебя.

Согнувшись пополам от сильного удара, рыцарь закашлялся, с хлюпаньем втянул воздух и сплюнул кровью.

— Ах! Ты шломал мне нош, шукин ты шын!

Игнорируя внезапную гулкую тишину в палатке и недовольный, но непроницаемый, как у сфинкса, взгляд короля, который оперся кулаками на высокий стол, Себастьян взял Захиру за руку и повел ее прочь от шокированного общества. Его бешеный взгляд предупреждал каждого, кто посмел бы сказать хоть слово или сделать неуместный жест. Никто не рискнул. Те, кто стоял на его пути, быстро освобождали дорогу, некоторые качали головами, были и такие, что могли лишь стоять и потрясенно глазеть ему вслед.

Себастьян успокоился почти сразу, как только они с Захирой вышли в прохладную звездную темноту ночи. Но шаг его остался быстрым, сердце грохотало, все мышцы напряглись, готовые к атаке. Он с запозданием сообразил, что Захира почти бежит, чтобы приноровиться к его широким шагам, и замедлил шаг, слегка сжав ее руку.

— Прости, — сказал он, резко выдохнув. — Я сожалею о том, что там произошло… обо всем этом.

— Нет, мне не стоило приходить, — ответила она. — Я и не собиралась, но затем услышала музыку, и она показалась мне такой приятной. Я не удержалась. Но мне там не место.

Он обошел ее, выругавшись вслух, когда представил, что могли натворить с ней его соотечественники.

— Тебе место везде, куда ты пожелаешь отправиться. И любой, кто подумает или скажет тебе, что это не так, будет отвечать передо мной.

— Даже если тебе придется сделать своими врагами и франков, и сарацин? — спросила она, и ее глаза замерцали в лунном свете. Она покачала головой, спокойная, как мягкий ночной ветер, но ее улыбка вышла печальной. — Вам не стоит так рисковать из-за меня, милорд. Я этого не стою.

Себастьян хмыкнул.

— Драка с Гарретом Фэллонмуром не такой уж и риск, уверяю. Он придворная собачка и сволочь, и однажды высокомерие его погубит. — Он протянул руку, коснулся ее нежной щеки. — А ты достойна большего, Захира.

Она опустила взгляд и молчала, когда они возобновили движение по лагерю. Вокруг царили тишина и темнота, все наверняка еще несколько часов будут праздновать в главном тенте. В отдалении, словно подтверждая это, Себастьян услышал, как в королевском павильоне на другой стороне лагеря вновь заиграла музыка. Они прошли мимо загона с лошадьми, обогнули опустевшую палатку танцовщиц и завернули за угол, оказавшись у палатки Себастьяна в ряду, где располагались офицеры.

Себастьян отпустил руку Захиры, чтобы отвязать полог палатки. Отодвинул его и приоткрыл для нее вход. Захира вышла вперед и коротко вздохнула. Затем, промедлив, повернулась к нему, вначале застенчиво, потупив взгляд. Ее руки медленно поднялись, пальцы дрогнули, когда она прижала ладони к его груди. От этого простого прикосновения его сердце заколотилось о ребра. Все тело немедленно напряглось, желание охватило его нарастающим жаром. Она слегка придвинулась и запрокинула голову, чтобы взглянуть ему в лицо.

Ее губы раздвинулись, мягкие, влажные, искушающие, словно она собиралась что-то сказать. Но Себастьян просто не мог справиться с искушением. Он наклонился и поцеловал ее. Ее рот был нежным и сладким, как нектар редкого экзотического фрукта. Он с легкостью мог броситься на нее, настолько сильна была жажда ее прикосновений, настолько манило его ее нежное тело.

Его желание было сильно, и жаркий ответ Захиры доказал, что взаимно. Она отвечала на поцелуй с той же страстью, приподнявшись на цыпочки и запустив пальцы в его волосы, обнимая за шею, цепляясь так, словно никогда не хотела его отпускать. Он притянул ее в объятия, нежно дразня языком ее губы, убеждая открыться, проникая в шелковое тепло ее рта.

Неужели только вчера ночью они занимались любовью в караван-сарае? Боже, ему казалось, что прошла целая вечность, так быстро отвечало сейчас его тело, так сильно было его желание. Захира, казалось, понимала это. Она, похоже, испытывала те же чувства, и дыхание ее было резким и поверхностным, спина выгнулась, когда он накрыл ладонью ее грудь, когда его рот привлек ее в поцелуй, который быстро становился неистовым. Она открывалась ему навстречу, словно ночной цветок пустынного жасмина, и ее ответ был мягким, податливым, нежным, теплым, желанным и полным желания. Она сдавалась на его милость.

Задыхаясь, пылая в лихорадке желания, Себастьян разорвал поцелуй, прежде чем они потеряли остатки самоконтроля. Он переплел с ней пальцы и провел в темноту своей палатки. Солдатская скатка, темной грудой лежавшая на полу, была единственной постелью в этой суровой военной палатке. Он поцеловал Захиру снова, обнял ладонями ее лицо и властно завладел ее ртом, прежде чем начал избавляться от одежды.

В словах не было нужды, и не было нужды в притворном промедлении. Было лишь общее желание, яростная страсть, которая пульсировала вокруг них в воздухе, словно живое существо, жаркое, дикое, всепоглощающее. Себастьян, охваченный первобытной жаждой, отшвырнул тунику, стащил сапоги, штаны, брэ. Обнаженный, жаждущий, трепещущий от предвкушения в прохладе темной палатки, он опустился на колени перед Захирой и потянулся к завязкам ее туники. Дернул их, вызвав изумленный тихий смешок, и понял, что его пальцы дрожат от спешки. Копошась в темноте, он с рычанием заставил себя разобраться в паутине тонких шнурков, на миг отчаянно пожалев, что не может просто разорвать эту проклятую штуку. Он проклинал свою неуклюжесть, когда почувствовал, что пальцы Захиры пришли ему на помощь. Ее умения, слава Богу, были куда лучше его собственных. Она развязала последние узелки и подняла руки, чтобы он мог стянуть шелковую сорочку через ее голову.

Без слабой помощи масляной лампы было слишком темно, чтобы различить что-либо кроме слабых очертаний тела Захиры, но рукам его темнота не мешала. Руки рассказывали ему о прелестях, которых не видел взгляд, пальцы скользили по атласной мягкости ее плеч, изящным мускулам ее рук. Он нашел ее груди, накрыл ладонями, наслаждаясь их формой, их тяжестью, тем, как идеально они подходят его ладоням. Ее соски жемчужинами перекатывались между его пальцев, и он страстно хотел ощутить их вкус. Он подался вниз, опустил голову и поймал нежный бутон губами, пробуя сахарную нежность ее плоти.

Захира гортанно вскрикнула, задохнувшись, когда он начал ласкать и посасывать. Он чувствовал, как ее пальцы ерошат ему волосы, сжимаются на затылке, как дрожит ее тело, как прерывается в темноте дыхание. Он наслаждался ее удовольствием и улыбался, касаясь ее кожи губами, передвигаясь от одной груди к другой, чтобы каждой из них воздать должное. Он целовал ее грудь, он нежно втягивал сосок в рот и дразнил языком чувствительный кончик.

Он хотел подарить ей удовольствие, подготовить ее к единению, но все его тело было охвачено желанием овладеть, поглотить. Пенис тяжело набряк между его бедер, пульсировал на грани боли, дрожал от потребности соединиться с ней, войти в плотные ножны ее тела. Со стоном он отшатнулся и взял ее за руку, выпутав ее пальцы из своих волос. Удерживая ее за запястье, он провел ее ладонью по своей груди, по напряженным мускулам живота, указывая ей путь к корню его мужского естества. Накрыв ее руку своей, он обернул ее пальцы вокруг своего члена и сжал, показывая ей, как нужно двигаться.

— Ты такой твердый, — прошептала она с любопытством и восхищением, исследуя пальцами его длину. — Как сталь под атласом. Ты прекрасен, Себастьян.

Он хохотнул от ее невинной похвалы, подался назад, чтобы дать ей лучший доступ к своему телу, пока еще мог это выдержать. Запрокинув голову, он наслаждался ее прикосновениями, неопытной лаской, которая толкала его на грань потрясающего безумия. Ее пальцы стали скользкими от его сути, она провела ими снизу, вызвав дрожь, сотрясшую его до костей. Поглощенный волной чистой мужской похоти, Себастьян мог лишь чувствовать, как все фибры его тела напрягаются от ее касаний.

— Поднимись на колени, — прорычал он, дергая завязку ее панталон.

Она подчинилась сразу же, положила руки ему на плечи, когда он развязывал пояс и спускал свободную ткань по ее ногам. Погладив мягкость ее обнаженных ягодиц, он запустил пальцы в ложбинку меж ее бедер. Она была более чем готова, тело ее плакало и дрожало в предвкушении того, что он собирался ей дать. И он вошел в ее влажный рай, поглаживая набухшие складки и спрятанный между ними бутон.

Захира вздохнула, отдаваясь его пальцам, и Себастьян поймал губами бессвязный вскрик, привлекая ее в поцелуй. Он прижал ее к скатанному одеялу, поспешно избавляя их обоих от остатков одежды. Ее бедра распахнулись ему навстречу, стоило лишь коснуться их коленом, и Себастьян вошел в нее до упора одним глубоким толчком.

На миг блаженство их единения стало настолько полным, что он застыл, удерживаясь от движений, почти не дыша. Захира цеплялась за него в тишине, ногтями царапая его плечи, судорожно выдыхая рядом с его ухом.

— Тебе больно? — прошептал он прерывистым голосом, всеми силами стараясь не двигаться в ней пока.

— Нет, — ответила она. — Господи, Себастьян, как же хорошо.

— Да, — согласился он. И подался назад, чтобы снова войти, снова раздвинуть ее мягкую плоть своей твердостью, заполнить ее, почувствовать, как кончик его естества касается основания ее сути.

Он поднялся, опираясь на локти, сместился так, чтобы целовать ее, пока движется в ней, и пожалел, что не может видеть игры страсти на ее лице. Он видел очертания стола возле скатки, масляная лампа и огниво наверняка были на расстоянии вытянутой руки. Жалея, что не подумал об этом раньше, Себастьян остановился и отстранился от Захиры.

— Что ты делаешь?

— Я хочу тебя видеть. — Он поцеловал ее и начал подниматься. — Все хорошо. Я просто хочу зажечь лампу.

— Нет! — Она схватила его за руку, и пальцы сжались в почти панической хватке. — Я хочу темноты, — сказала она уже спокойнее, но он все равно поразился ее странной реакции — реакции, с которой он уже столкнулся в караван-сарае.

— Со мной не нужно стесняться, — сказал он мягко, поглаживая пальцы, которые все еще нервно удерживали его. — В наших телах и во всем, что мы с тобой делаем, нет ничего стыдного.

Она издала странный расстроенный звук.

— Пожалуйста, Себастьян. Вернись. Я тебя умоляю… не нужно. Не надо все портить.

Он нахмурился в темноте палатки, и часть его теперь еще больше хотела зажечь лампу и увидеть ее во всей красоте. Но он не хотел ее заставлять, не сейчас, ведь она совершенно явно была в ужасе от этой идеи.

— Хорошо, — сказал он, возвращаясь к ней на покрывало. — Но мы должны поговорить об этом, Захира. Хватит прятаться, никаких больше секретов между нами, договорились?

Похоже, единственным ответом, который она могла сейчас дать, было нежное прикосновение ладони к его щеке. Она обняла его за шею и притянула для поцелуя, в жажде продолжить их единение. Его тело было более чем готово ей подчиниться.

Стоя на коленях между ее ног, он снова вошел в ее тело, подняв ее бедра к своим, чтобы углубить толчки. И удерживал ее на весу, задавая ритм, приняв на руки весь ее небольшой вес, направляя ее и постоянно наращивая скорость своих глубоких толчков. Она застонала с первой дрожью высвобождения и сжалась вокруг него.

— Ох, — задохнулась она, шепча его имя, и этот мяукающий знак экстаза, как зов морской сирены, зачаровал его и заставил присоединиться к ней в приливе наслаждения.

Себастьян не отставал от нее. Растеряв все мысли от страсти и желая доставить ей еще большее удовольствие, овладеть ею полнее, он поднял ее выше и вошел глубже, напрягая бедра и руки, чтобы обнимать ее сильнее, прижимать ближе. Она задыхалась в одном ритме с ним, ее тело сокращалось, дрожало. С острым вскриком она выгнулась ему навстречу и забилась.

Себастьян издал полное гордости и триумфа рычание, когда ее пик смыл его в пучину задохнувшегося блаженства. Он согнулся над ней, ускорился, наслаждаясь каждым дюймом ее стройного, влажного от испарины тела, он осыпал поцелуями ее груди, ее ребра, ее живот. Ее плоть сокращалась и пульсировала вокруг него, подталкивая к быстрому, сокрушающему финалу. Он ощутил, как нарастает экстаз, как поднимается изнутри волна, захватывающая все его естество и выворачивающая наизнанку.

Он велел себе отстраниться, чувствуя, как остатки самоконтроля становятся все тоньше с каждым жадным и восхитительным толчком бедер. Но затем жаркая жидкость его освобождения сорвала остатки сил. Она хлынула расплавленной живой ртутью, и он понял, что пропал. Он взревел от потрясающей силы финала и погрузился до упора, изливая свое семя в глубины тела Захиры.

— Кровь Христова, женщина, — выругался он восхищенно, когда наконец смог совладать с голосом. Он лежал на ней, внутри нее, содрогался, и каждый вздох получался неровным и дрожащим. Она обнимала его, как ангел, гладила по спине, ее губы были прижаты к его плечу в слабом поцелуе.

Он должен был быть полностью вымотан, мертв и высушен подобным напряжением тела. Должен был быть полностью удовлетворен, но когда Захира слегка заерзала под ним, повела бедрами, чтобы удобнее принять его вес, он понял, что возбуждение просыпается в нем снова. И прежде, чем зверь в нем проснулся полностью, Себастьян вышел и откатился от нее, застонав.

— Что-то не так? — спросила она. И, следуя за ним по покрывалу, прижалась к его боку и положила руку ему на грудь. — Я что-то не так сделала?

— Да. Ты не должна была позволять мне тебя коснуться, — пробормотал он с бо`льшим сожалением, чем намеревался. И серьезно на нее посмотрел. — Ты ведь понимаешь, что теперь тебе придется мириться с тем, что я загоняю тебя в постель при каждой свободной минуте наедине.

Она выдохнула мягкий смешок, согрев дыханием его остывающую кожу.

— А что заставляет вас думать, что меня нужно загонять, милорд?

Он погладил ее по руке и позволил пальцам играть с шелковистыми прядями ее распущенных волос, пока сам прокладывал дорожку поцелуев по ее ребрам.

— Берегитесь, миледи, вы меня балуете. Король уже подозревает, что мне слишком хорошо жилось в Ашкелоне эту пару недель. А сегодня за ужином он намекал, что я мог стать слишком мягким.

Захира несогласно поцокала языком. Ее рука скользнула лениво, но намеренно, вниз, между ними.

— Хмм, — мурлыкнула она ему в ухо, застав его врасплох прикосновением к его члену. — Нет, милорд, никакой мягкости я не чувствую.

— Лиса, — укорил он, слишком слабый, чтобы сопротивляться порыву втолкнуться в ее ладонь. Большим пальцем она ласкала чувствительную головку, и он захлебнулся воздухом от удовольствия и почти боли, доставленных ее изучающими пальчиками.

— Если не перестанешь, я вполне могу поддаться искушению и забыть о своем деле. Что уязвит мою гордость, ведь у меня не останется сил и я не смогу двинуться на Иерусалим, как призывает меня мой король.

Она внезапно застыла, он даже не смог различить ее дыхания в темноте.

— Иерусалим, — сказала она наконец, и голос ее слегка хрипел в темноте палатки. — Когда ты уедешь?

— Не сейчас, — ответил он. — Но скоро.

Он почувствовал, как она отдаляется от него в задумчивой тишине, и проклял себя за напоминание о конфликте, в котором столкнулись их миры, — о причине, по которой они друг друга нашли изначально. Две души, рожденные во вражде, разделенные океаном и соединенные приливом войны. Разница между ними казалась не такой уж большой, пропасти словно не было, когда они лежали в объятиях друг друга, но Себастьян не мог отрицать, что прежде всего и превыше всего он был солдатом.

— Я поклялся, Захира. Я поклялся Богу и моему королю, что буду защищать это дело. Поклялся посвятить этому жизнь.

— Я знаю, — сказала она. — Я понимаю.

В ее голосе звучало усталое смирение с его словами, и на миг он подумал, правда ли она понимает. Может ли она его понять. Он поклялся выполнять свой долг, там и так, как прикажет его король, и не мог отказаться. Даже если это должно было унести его на многие лиги от места, где оставалось его сердце, от Захиры. Даже если это должно было стоить ему жизни.

— Иди сюда, — сказал он, когда его мысли в растущей тишине между ними стали слишком тяжелыми, почти осязаемыми. Он повернулся к Захире и привлек ее к себе на лежанку, накрывая сплетение их тел теплым покрывалом. — Закрой глаза, моя леди… и скажи, что ты чувствуешь.

Она притерлась к нему, глубоко вздохнула и прижалась щекой к его плечу, в то время как он нежно баюкал ее в объятиях.

— Что я чувствую? Я чувствую тепло наших тел, прижатых друг к другу, обнаженных и живых, — прошептала она, расслабляясь под покрывалом. — Я чувствую, как меня обнимают твои руки, такие теплые и сильные, такие надежные. Я чувствую, как наши сердца бьются в унисон, как наши ноги переплелись, словно мы единое целое.

— Да, — согласился он, целуя ее в лоб. — Здесь, вот так, есть только мы. И нет места разговорам о войне или о долге, когда мы с тобой вдвоем. Нет места ничему, кроме тебя и меня, и счастья, которое мы приносим друг другу.

Ее неподвижность беспокоила его, но не больше, чем печаль в ее тихом ответе.

— Вы можете обещать мне это, милорд?

Себастьян поймал ее за подбородок и мягко повернул к себе лицом. И склонился к ней, коснулся губами ее губ, медленно, чувственно целуя, пока им обоим хватало дыхания.

— Миледи, — сказал он. — Никогда еще я не давал такой искренней клятвы.

А затем он навис над ней и продолжил показывать, как глубока поистине его клятва.

Глава двадцать первая


Ночь умела сгладить режущую стальную кромку реальности, но рассвет оказался не таким мягким, как его темная сестра. Рассвет разбудил Себастьяна сразу же, первые бледные шепотки солнца вызвали его из объятий Захиры и вернули к роли офицера на службе у короля Англии. Лежа на боку, завернувшись в покрывала на скатке, которую они разделили, Захира наблюдала, как он умывается, одевается и вооружается, и проклинала новый день за то, что отнял у нее любимого и снова сделал его солдатом.

— Я ненадолго, — сказал он, застегивая широкую кожаную перевязь с мечом поверх туники. — Совещание с королем и другими офицерами займет пару часов, а затем мы начнем собираться в обратный путь к Ашкелону.

Она слабо улыбнулась, уже соскучившись по нему.

Его волосы были влажными и блестели от недавнего умывания, он пальцами расчесал чернильные пряди, убирая их со лба, а затем подошел к ней и опустился на колени у скатки. Прикосновение к ее щеке было нежным, а взгляд внимательным и любящим.

— Оставайся у палатки, пока я не вернусь, — посоветовал он. — Если к той поре тебе что-нибудь понадобится, зови Жослена. Он тебе поможет. — Он наклонился вперед, чтобы поцеловать ее. — Прошлая ночь была волшебной. И вы, моя леди, волшебны.

Захира покраснела от похвалы, живот затрепетал под атласной лаской его рта, от воспоминания о страсти, которую они разделили несколько часов назад. Ее тело устало, но желание, казалось, не знало границ. Она переплела с ним пальцы, поднесла его руку к губам и мягко поцеловала жесткие, сбитые костяшки его пальцев.

— Ты не можешь остаться? — спросила она, не отводя взгляда, и двинулась губами по его коже, коснулась языком ложбинки между пальцами. — Как бы мне хотелось моргнуть и очутиться снова в Ашкелоне… снова в твоей постели.

— Сегодня, — прорычал он, и его глаза потемнели, наблюдая за тем, как она дразнит его. Наконец, он со стоном сжал в руке ее пальцы и притянул ее ближе, в жадный поцелуй, от которого у Захиры закружилась голова в приливе желания. Он отстранился, и глаза его напомнили ей океанскую гладь: штормовую, непроницаемую. — Сегодня, моя чудесная порочная леди.

Она не пыталась больше его задерживать, когда он поднялся на ноги. Она отпустила его выполнять долг перед королем, откинулась на лежанке и уставилась в сумрак под потолком палатки, прислушиваясь, как удаляются в наступившее утро широкие шаги Себастьяна. Ее ждало омовение и молитвы. Захира воспользовалась кувшином для умывания, который оставил ей Себастьян, обмылась, затем оделась и опустилась на колени в направлении Мекки, вознося первую из ежедневных молитв.

Себастьян не вернулся к тому времени, как она прочитала третью. С нетерпением, изводясь от безделья, Захира поднялась и вышла из палатки. Жослен был на посту снаружи, сидел на табуретке и полировал кольчугу. Его светлые волосы падали ему на глаза, мальчишечье лицо хмурилось в сосредоточенной гримасе. Но он увидел ее, как только Захира вышла из палатки.

— Прошу прощения, миледи. Я не слышал, как вы меня зовете. Чем могу услужить?

Она покачала головой.

— Я не звала тебя, Жослен. Я всего лишь устала сидеть и ничего не делать. И надеялась, что лорд Себастьян уже вернулся. Ты видел его?

— Айе, миледи. Когда я в последний раз проходил мимо королевского павильона, он был внутри, совещался с другими офицерами.

Захира разочарованно хмыкнула, чувствуя отвращение к дальнейшим часам скуки и одиночества в мрачной палатке. Она не могла смириться с мыслью об этом. Извинившись и сказав, что отправится в место уединения, она не спеша обогнула задние ряды лагеря.

На прилегающей долине младшие офицеры готовили армию, проводя учения и маневры. В конце поля две группы всадников сошлись в тренировочной схватке. Их кони ржали и топали, вздымая пелену желтой пыли, и слабый утренний ветер нес эту пыль над песком. Захира прислонилась к осколку скалы и остановилась понаблюдать за началом схватки, затаив дыхание от предвкушения, когда обе стороны подготовились к атаке.

Бешеный друг Себастьяна возглавлял правый отряд, заняв позицию в первом ряду атакующих. По его приказу две группы двинулись друг на друга. Логан, оседлавший своего гнедого жеребца, был, как и прочие, одет в полные доспехи, кольчугу и стальной шлем. Он взмахнул длинным затупленным копьем, крича приказы своему отряду и одновременно удерживая щитом троих нападавших. Затем он обернулся к окружавшим его солдатам и не заметил, как быстро приближается всадник со стороны слепой зоны.

Захира ахнула, когда шотландец пропустил неожиданный удар в левое плечо. Он закачался в седле, затем с ревом выпрямился и развернул коня мощным посылом бедер, чтобы схватиться с атаковавшим его солдатом. На войне ответный удар располосовал бы солдата надвое, здесь же, на тренировке, удар по шлему означал смерть и просто вывел его из игры.

— Это называется сшибкой, — раздался сзади глубокий уверенный франкский голос.

Захира вздрогнула и обернулась, не в силах скрыть свое изумление при виде короля Англии, шагавшего к ней. Его голова была неприкрыта, и корона выгоревших каштановых волос блестела под утренним солнцем. Он элегантно сцепил руки за спиной, словно специально натягивая грудь алой шелковой туники с тремя вышитыми желтыми львами. Пояс, украшенный драгоценными камнями, мерцал на талии, сапоги из тонкой кожи сверкали в ответ золотом шпор, несмотря на пыль, которая поднималась при каждом шаге.

При его приближении Захира вскочила со своего сиденья возле камня, лихорадочно пряча дрожащие руки в свободной ткани шальвар и поворачиваясь к нему лицом. Ей никак не удавалось заставить себя выказать фальшивое почтение королю франков, но выдержать пронзительный взгляд его голубых глаз она не смогла тоже.

— Отлично! Отлично, молодцы! — крикнул он солдатам на равнине, и его громкие слова и аплодисменты вызвали низкие поклоны, разговоры, салют от Логана и его людей, которые вышли победителями из тренировочной схватки.

Захира почувствовала вопросительный взгляд друга Себастьяна и, зная, что могло ему показаться, попыталась не ежиться от этой мысли.

— Простите, что я невольно помешала вам, вы наверняка предпочитаете наблюдать за своими людьми в одиночестве, — сказала она королю, пытаясь выдержать вежливый и непринужденный тон и готовя себе путь к отступлению.

— Наоборот, — ответил он, широко расставляя ноги и заступая ей дорогу. — Я никогда не отказывался от компании прекрасной женщины. — Он сверкнул хитрой улыбкой. — Останьтесь. Я настаиваю.

Загнанная в угол, она медленно попятилась и снова села у основания скалы. Некоторое время ни она, ни король не говорили, оба сидели в неловкой тишине, ожидая, когда армия перегруппируется для новой тренировочной стычки. Не раз и не два Захира с надеждой оглядывалась через плечо, в надежде что Себастьян придет спасти ее. И всякий раз надежда сменялась разочарованием.

— Если вас тревожит отсутствие Монтборна, — сказал король, — то он все еще на встрече с моими советниками. Видимо, некоторые из них стали считать, что мое здоровье пошатнулось в последние дни. Я не согласен, конечно же, но все утро они пытались убедить меня возвратиться в Ашкелон и отдохнуть, прежде чем я вернусь к этой кампании. — Он посмотрел в направлении Ашкелона, а затем уставился на нее немигающим, оценивающим взглядом. И в глазах его светилась похоть. — Что думаете?

Потрясенная его вопросом и внезапной близостью, Захира тяжело сглотнула.

— Ч-что я думаю?

Он пригвоздил ее к месту пронзительным хищным взглядом.

— Вы хотели бы, чтобы я вернулся в Ашкелон, леди? — спросил он, ничуть не смущаясь бестактностью своего предложения. Он улыбнулся, когда она промедлила с ответом, и его улыбка стала крайне высокомерной, когда он наклонился к ней, нависая широкими плечами и грудью над ее крошечным телом. Он протянул руку и провел украшенным драгоценным кольцом пальцем по изгибу ее ключицы, жестом достаточно кратким, чтобы не привлекать внимания, и достаточно откровенным, чтобы Захира поняла его намерения. Она отшатнулась от нежелательного внимания и вздрогнула, когда он низко рассмеялся над ее поспешным отступлением.

— Вчера на пиру состоялось отличное представление, — отметил он, снова вглядываясь в тренировку солдат на поле, готовившихся к очередной схватке. — Знаете ли, я много дней наблюдал, как Монтборн уничтожал неверных, спокойный, как эта скала, и ни разу мне не доводилось видеть, как он так искренне полыхает — по крайней мере против одного из своих.

— Происшедшее вчера — моя вина, — выпалила Захира, в надежде слегка умерить королевское недовольство вчерашними событиями. — Мой лорд подумал, что я в опасности. Он лишь хотел защитить меня.

Брови короля слегка приподнялись, единственный признак того, что он ее услышал.

— Когда женщина пробуждает в мужчине такую страсть, это порой влияет на тех, кто подобное видит, — задумчиво проговорил он. — Пробуждает в них любопытство. — Он склонил поросший каштановой бородой подбородок, глядя на нее волчьим взглядом. — Подобная страсть заставляет мужчину — любого мужчину, даже короля, — желать уяснить, что же такого есть в женщине, за которую можно убить.

Каждый нерв Захиры натянулся струной, когда слова Львиного Сердца проникли в ее сознание. В следующую неловкую минуту, когда она видела лишь зловещую ухмылку и красно-золотую стену, которой казался ей вражеский король, и слышала лишь грохот собственного сердца и отдаленный грохот схватки в долине, Захира ощутила, как просыпаются в ней годы собственных тренировок, нашептывая стратегии и возможности.

Здесь, под ярким солнечным днем, на виду у всей его армии, которая находилась в нескольких ярдах от них, король приглашал ее в свою постель. Мысль об этом камнем упала в ее живот, как и мысль о том, что Себастьян верен этому человеку и готов пожертвовать жизнью на службе этому королю, который с такой легкостью готов был его предать. Но как бы ее это ни поразило, часть ее — холодная часть ее, взращенная в умении использовать любое преимущество на благо миссии — увидела в этом шанс. Часть ее предупреждала, что шанс этот лучший, возможно, единственный, выполнить обещание, данное клану.

— Не стоит бояться, что Монтборн узнает, — слова короля доносились словно издалека. — Можно принять меры… отправить его с миссией в один из прибрежных фортов. Несколько дней пути. Я оставлю это на ваше усмотрение.

Но Захира больше не слышала, что он ей говорит. Ее разум уже спешил, обдумывая все возможности, оценивая удобство того, что король сидит с ней плечом к плечу, без охраны, и его кинжал в пределах досягаемости, в изукрашенных драгоценными камнями ножнах. Один рывок, и она могла бы выхватить оружие. Еще один удар сердца, и клинок оборвал бы его жизнь.

Солдаты, тренировавшиеся на поле, слишком далеко, чтобы ее остановить. Ей ни за что не сбежать от них, но к тому времени как они осознают, что она сделала, спасать короля будет уже поздно. Вначале они наверняка будут медленными от шока. Они убьют ее, наверняка.

Она никогда больше не увидит Себастьяна…

Захира попыталась отмахнуться от этой жалкой правды, заставить себя думать о том, ради чего ее сюда послали, о миссии, которая освободит ее родину и позволит выполнить свое предназначение как дочери Рашида ад-Дин Синана. А Себастьян будет ненавидеть ее, когда узнает отвратительную правду. Она пыталась сказать себе, что сердце не имеет права оплакивать неизбежную потерю его любви, что цель ее вовсе не в этом. Она пыталась заставить себя действовать, воспользоваться возможностью увидеть, как риск принесет плоды — вне зависимости от последствий. Сидя там совершенно неподвижно, напрягая все мышцы перед рывком, она была на волоске от того, чтобы броситься на короля и оборвать его жизнь, как она поклялась сделать.

Но она не могла.

Помилуй ее Аллах, но если раньше она сомневалась, то теперь знала это наверняка. Когда она думала о том, что потеряет Себастьяна, потеряет его любовь из-за подобного предательства, она понимала, что цена ее обета слишком высока для нее. Доверие Себастьяна, пусть даже она его пока не заслуживала, было слишком дорого ей.

Она осознала в этот миг полного бездействия, что стала в меньшей степени фидаи и в большей — просто женщиной.

Ее живот подвело от немыслимости этого признания. Она цеплялась руками за грубую поверхность камня, на котором сидела, пытаясь сохранить равновесие в тот миг, когда ее мир накренился на своей оси. Король что-то говорил, но она его не слышала. Лишь ощутив, как его рука смыкается на ее запястье, она подпрыгнула с дикими глазами и вырвалась из его хватки. Она вскочила на ноги, краем глаза заметив замешательство на лице короля, а затем веселое удивление, когда она попятилась от него.

— Не прикасайтесь ко мне, — услышала она свой голос, доносившийся словно с другого конца пустого тоннеля, и замерла на грани побега. — Больше не подходите ко мне.

Она не стала ждать, что король уйдет. Ее сердце колотилось, дыхание прерывалось, когда она бежала к безопасности в палатке Себастьяна. К ее облегчению, он был там, только что пришел со встречи с офицерами. Захира никогда в жизни так не радовалась при виде кого-то. Она подбежала к нему и бросилась в протянутые ей руки.

— Где ты была? — спросил он, обнимая ее и успокаивая. — Ты дрожишь, как листок на ветру. Что-то случилось?

— Н-ничего, — запнулась она, пытаясь справиться с голосом и чувствуя, что не выходит. — Я соскучилась по тебе, вот и все. Я рада, что ты здесь.

По его молчанию она поняла, что он не до конца ей поверил, но он все же крепко ее обнимал и не отходил от нее весь остаток дня и весь обратный путь до Ашкелона, куда они отправились в ту ночь. Путешествие прошло, к ее сожалению, под внимательными взглядами нескольких десятков франкских рыцарей и возвращавшегося с ними короля.

Глава двадцать вторая


Захире снился плохой сон. Нет, куда хуже, еще один жуткий кошмар, понял Себастьян, обнимая ее тело в своей постели, во дворце Ашкелона. Она была вымотана восьмичасовым путешествием, засыпала верхом на лошади, пока Себастьян в конце концов не посадил ее на своего боевого коня, чтобы придерживать по пути. Тогда она тоже спала беспокойно.

Что-то тревожило ее еще с Дарума, однако она, казалось, полна решимости скрывать это от него. Себастьян видел откровенные взгляды, которые бросал на нее король по пути, и ему не пришлось долго гадать о причине ее беспокойства. Она приглянулась Ричарду. Себастьян свирепел при одной мысли об этом. Он провел немало времени со своим королем на поле боя; он знал, каким безжалостным — и каким целеустремленным — может быть Львиное Сердце в порыве получить желаемое.

Но в вопросе, в котором он не слишком доверял королю, он полностью доверял Захире. И знал, что она поверила ему, когда он обещал ее защитить.

Себастьян чувствовал груз этого обещания сейчас, когда она лежала, как беспомощный ребенок, в его объятиях, борясь и сражаясь с врагом, которого он даже не видел. Она шептала что-то по-арабски, тихо и неразборчиво. Она стонала, ее дыхание было частым и неровным, таким быстрым, что легкие с трудом выдерживали нагрузку. Себастьян пытался ее успокоить, но она была слишком далеко, полностью во власти демонов, которые мучили ее во сне.

— Не-е-ет, — судорожно всхлипнула она. — Нет, не ее…. не мою Джиллиан…

Кровь Христова, и вот опять, это английское имя, которое Захира и раньше выкрикивала во сне. Имя, которое, как она клялась, ничего для нее не значит.

Джиллиан.

И хотя он не мог не гадать, в чем еще она может проговориться, если он позволит кошмару дойти до конца, Себастьян был не в силах вынести ее страданий.

— Захира, — сказал он, убирая спутавшиеся волосы с ее влажного лба. — Захира, все хорошо. Это просто сон. — Он прикоснулся к ее плечу и слегка потряс. — Просыпайся, любимая. Ты в безопасности.

— Не-е-ет, — вскрикнула она, все еще охваченная тенью ужаса. Забилась под покрывалом, яростно сопротивляясь ему, царапая его руку, которая все еще обнимала ее за талию. Ее голос оборвался пронзительным резким вскриком. — О Боже, нет. Отпустите меня! Отпустите меня!

Она сбросила его руку и в панике выскочила из постели, внезапно полностью проснувшись. С безумными глазами, прижав к губам дрожащую руку, она с неприкрытой болью взглянула на Себастьяна и босиком кинулась к распахнутым дверям балкона. Она схватилась за перила и глубоко вдохнула предрассветный воздух, ее маленькая фигурка дрожала, складки на синих пышных шальварах трепетали, как и ее ноги, от последствий невыносимо глубокого ужаса.

Некоторое время Себастьян мог лишь смотреть на нее, сидя голым на краю кровати. Рука горела там, где ее ногти располосовали кожу, ноги наверняка к утру покроются синяками от ее пинков. Она сражалась с ним, как дикое животное, обезумевшее и безрассудное в своем страхе. Словно тигрица, пытающаяся выбраться из охотничьей западни.

Теперь она стояла в другом конце комнаты, в звенящей тишине, и розово-золотые лучи рассветного солнца окутывали ее сияющим нимбом, как одного из ангелов господних. Никогда еще она не выглядела такой хрупкой, такой невинной, и Себастьян никогда еще не любил ее сильнее, чем в этот яркий момент.

Он поднялся с кровати и медленно подошел к ней. Захира судорожно выдохнула, когда он заключил ее в свои объятия. Она была холодной, ее одежда влажной из-за пережитого ужаса. Она не отпрянула от него, но ему больно было ощущать, насколько она неподвижна в кольце его рук, как она замерла, словно не зная, чего ожидать от него в следующий момент.

Себастьян с трудом узнавал себя. Он обнимал ее молча, прислушивался к ударам ее трепещущего сердца, ощущал, как его собственное глухо бьется у ее спины. Почувствовав, как слеза упала на его запястье, он поцеловал ее в макушку.

— Я не могу оставить тебя в таком состоянии, — прошептал он, не желая еще сильнее пугать ее, но стремясь узнать, что ее преследует. — Нам нужно поговорить об этом, Захира. Обо всем этом, здесь и сейчас. Ты должна рассказать, кто такая Джиллиан. Ты должна рассказать мне, что это имя значит для тебя, почему упоминание о нем приводит тебя в такой ужас.

Она тяжело сглотнула, и Себастьян ощутил, как она качает головой под его подбородком.

— Я не могу.

Он развернул ее лицом к себе. Ее щеки покраснели и намокли от слез, в серебристых глазах блестела невысказанная боль. Он нахмурился при виде этой боли от осознания, что она не разделит ее с ним, не позволит ему помочь с этим справиться.

— Захира, без искренности между нами ничего не получится. Ты не можешь этого не знать.

Она опустила голову вниз, не в силах или не желая смотреть на него.

— Я бы рассказала тебе, если бы знала… или бы думала, что это важно…

— Для меня это важно, — перебил он, не позволяя ей сменить тему. — Для меня важно, что по ночам ты просыпаешься в поту, дрожащей, что тебя мучает что-то настолько ужасное, что ты даже не можешь об этом рассказать. — Она всхлипнула, и он взял ее за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. — Это важно для меня, Захира. У нас есть договор. Никаких секретов, помнишь?

Ее губы мелко дрожали.

— Ты не понимаешь. Ты не можешь понять, каково это…

— Я и хочу понять, черт побери, — загремел он, не в силах справиться со своим голосом. — Кровь Христова, леди, мне нужно, чтобы ты объяснила мне.

— Себастьян… — Она покачала головой, пытаясь высвободить руку из его хватки. В ее глазах сквозило отчаяние. — Пожалуйста, Себастьян…

Он сильнее сжал ее руку, возможно оставляя синяки. Он хотел ответов, он нуждался в них, но он понимал, что ничего не получит. Грубо выругавшись, он отпустил ее.

— Ты дрожишь от холода в этой мокрой одежде. Снимай ее, тебя нужно одеть во что-то теплое.

Он ждал, что она послушается. Захира даже не шелохнулась в ответ. Наоборот, плотнее охватила себя руками, и этот защитный жест лучше любых слов говорил о ее отказе. Себастьян подозрительно нахмурился.

— Вашу тунику и шальвары, миледи. Снимайте.

Она отдернулась от него с лицом, искаженным от муки и страха, что ранило его сильнее любого клинка. Захира покачала головой. Она не смотрела на него, но он понимал, что она вновь начала плакать.

— О да, я забыл, — прорычал он, и в голосе прозвучала вся дикость, которую он сейчас ощущал. — Мне позволено видеть тебя — и любить тебя — только в темноте. Этого недостаточно, Захира. Мне нужно большее. — Он сердито на нее посмотрел. — Отныне, если между нами что-то и будет, оно будет существовать и во тьме, и при свете дня, моя леди. Хватит прятаться. А теперь снимайте одежду.

Сводящую с ума минуту она лишь стояла там. Молча. Неподвижно. Даже слезы прекратили свой бег. А затем медленно, отчего сердце Себастьяна тяжело забилось о ребра, Захира подняла руки к завязкам на вороте туники и начала распускать шнурки, которые удерживали ее одежду на месте.

Ему было тяжело наблюдать, как она подчиняется, тяжело знать, что это он толкнул ее на эту безмолвную проклятую покорность, но он заставил себя не дрогнуть, не поддаться. Не в этот раз. Было почти невозможно принять ее взгляд, в котором, несмотря на ее поражение, сквозила спокойная дерзость. Она собрала подол туники и стянула ее через голову, обнажаясь для него, как он и приказал. Вытянула руку и мягко выпустила длинную шелковую сорочку из пальцев, позволив ткани стечь на пол рядом с ее ногами. Шальвары последовали за сорочкой, она развязала пояс, стянула их на бедра и позволила ткани синим озерцом охватить ее ступни.

Себастьян почувствовал, как весь воздух покидает его легкие в потрясенном выдохе, когда он впервые увидел обнаженное тело своей любимой.

— Господи Боже, — ахнул он, глядя на нее и не в силах поверить.

Под ее одеждой, под медово-золотым оттенком ее лица и шеи, грудь и треугольник ниже пупка, скрытые ранее полосами ткани, были кремово-белыми, как лучшая из жемчужин.

Белыми, как кожа самых благородных англичанок королевского двора.

Итак, теперь он знает, думала Захира, униженно стоя перед ним и наблюдая, как потрясенно он смотрит на ее уродство, с которым она жила с рождения. Теперь он видел ее болезнь, то, что пожирало ее сердце, вгрызалось в душу. Болезнь, которая отдалила ее от ее соотечественников и клана. Тайну, которую до этого самого мига знали лишь она и Аллах.

— Захира, — сказал Себастьян, — что все это значит?

Она опустила глаза, не в силах справиться со стыдом.

— Я всю жизнь задавала Богу этот вопрос.

— Это наверняка как-то связано с твоими кошмарами. Возможно, этим и объясняется твоя связь с именем Джиллиан.

— Нет, — сказала она, отчаянно отрицая его предположение. — Нет, это не может быть связано. Мои сны — это просто сны. Они ничего не объясняют. Они не настоящие.

— Страх, который они вызывают, вполне реален. Я думаю, что они объяснили бы многое, если бы ты к ним прислушалась.

Она подумала о мучениях и жестокости своих ночных кошмаров, о жутких криках, об ощущениях беспомощности и потери. Если они и объясняли что-то в ее жизни, она не хотела этого объяснения. Она не думала, что справится с этой холодной правдой.

— А что насчет твоей матери? — спросил Себастьян, и звук его голоса выдернул ее из мрачных размышлений.

— Я никогда ее не знала, — ответила Захира. — Она умерла, когда я была еще младенцем.

— Она была англичанкой? Возможно, это ее звали Джиллиан?

Захира резко помотала головой.

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что ты не знаешь моего отца. Он… — Она резко осеклась, испугавшись опасного пути разговора, с которого не было возврата, стоило лишь ступить на него. — Мой отец слишком благочестив. Он никогда бы не запятнал нашу кровь, взяв англичанку в свою постель.

— Тогда чем же вы объясните это, миледи? — Он помолчал, внимательно наблюдая за ее лицом и словно подбирая мягкие слова, но не в силах их отыскать. — Захира, это же очевидно. Твои светлые глаза, твоя белая кожа. Моя леди, ты не из арабов.

— Нет, я арабка, — ответила она, и отчаянная вымученность этих слов выдала ее беззащитность, ее нарастающую панику от его слов.

Это было обвинение, которое она сама не осмеливалась произнести даже шепотом, даже когда ее в наказание бросали в волглую яму Масиафа, такую глубокую и темную в недрах твердыни, что никто не услышал бы даже ее крика. Она никогда не осмеливалась произнести этот вопрос вслух, не только своему отцу. Никому вообще.

Но она об этом думала.

Она думала об этом всякий раз, когда подставляла кожу солнечным лучам, умоляя Аллаха исцелить ее. Она думала об этом в плену кошмаров, которые мучили ее в этой комнате несколько минут назад. Она всегда могла отмахнуться от этого вопроса, отрицая его, стараясь благодаря своей добровольной жертвенности быть примерной верующей, верной отцу и клану, но слышать вопрос сейчас, произнесенный голосом Себастьяна, было так страшно, что она едва не задохнулась.

— Я арабка, — яростно прошептала она, надеясь поверить в свои слова. — Я арабка во всех смыслах, сердцем и душой. Моими убеждениями. — К ее стыду, она услышала, как из ее перехваченного горла вырывается всхлип. — Разве ты не видишь? Я не знаю другой жизни. У меня есть только эта.

— Нет, — ответил Себастьян. Он подошел к ней, потянулся, чтобы взять ее за руку. — Вовсе нет, миледи. Только вы решаете, что это так.

Захира подняла глаза навстречу его серьезному прямому взгляду, когда он мягко сжал ее пальцы и медленно привлек ее в объятия. Его грудь была теплой и надежной, она прижималась к нему и чувствовала, как жесткие волосы на его груди щекочут ее соски. Он проследил линию ее челюсти, ее подбородок, и взгляд его ласкал ее так же мягко, как его руки.

Он склонил голову и поцеловал ее в губы.

— Я люблю тебя, — прошептал он, касаясь губами ее губ. — Мне неважно, смуглая ты или бледная. Мне неважно, англичанка ты или арабка, или наполовину одна из них, или вообще не из этого мира. Я люблю тебя, Захира.

Она плотно зажмурилась, скрывая поток облегчения и печали, и чистой сокрушительной радости, которая захлестнула ее при этих его словах. То, что он говорил правду, то, что он принимал ее так искренне, так полно, пристыдило ее не меньше, чем обрадовало. Она никогда раньше не слышала таких слов, не чувствовала такой любви. Никогда прежде не осознавала, насколько сильно хочет почувствовать это.

Слезы жгли ей глаза и горло.

— Ох, Себастьян… Мне так страшно.

— Не бойся, — сказал он ей. — Больше не нужно бояться, моя леди. Больше не нужно.

Он опустился ниже, накрыл ладонями ее груди, осыпал поцелуями ее кожу, там, где один цвет переходил в другой, проследил линию, которая не была ни смуглой, ни белой. Встал на колени у ее ног, и перед Богом, под всевидящим оком поднимающегося солнца, изучил каждый дюйм ее тела, выводя на свет всю ее страсть и все ее удовольствие.

А затем, когда она растворилась в волне дрожащего, идеального экстаза, он потянул ее вниз, на покрытый ковром пол, и любил ее снова, показывая ей блаженство, которое никогда больше не нужно было скрывать во тьме.

Глава двадцать третья


Прошло больше недели, и все время с их возвращения в Ашкелон Захира познавала безбрежную теплоту и свет любви Себастьяна. Это был потрясающий подарок, свобода чувствовать, которая словно возносила ее душу к небесам. Она наслаждалась даже тем, что смотрела на него и думала, что он принадлежит ей, блаженством было думать о его страсти, о его прикосновении… о чувственных талантах его тела. И когда он уезжал по приказам короля в город или за его надежные стены, ей недоставало его с остротой, которая граничила с болью.

В то утро он оставил дворец, чтобы проверить ремонтные работы на городских стенах. К полудню Захира сходила с ума от желания его увидеть, пустое пространство комнаты, которую они делили, буквально выгоняло ее наружу. Можно устроить Себастьяну пикник, решила она, предвкушая, как удивит его экскурсией в один из парков-садов Ашкелона. Собрав еду и покрывала и прихватив доску для шатранджа, она повесила корзинку на локоть и вышла из дворца. Рыцари, стоявшие на посту у внешних ворот, уже привыкли узнавать леди своего капитана и позволили ей пройти и направиться в городскую суету.

Улицы и рынки за дворцовыми воротами кипели торговлей: мусульмане со сжатыми кулаками и христиане, размахивающие руками, громко торговались. Солдаты и крестьяне бродили по аллеям, слонялись по общей площади, подозрительно косясь друг на друга, и только стайка грязных смеющихся детей с двумя лающими собаками носилась туда и сюда, забыв обо всем, кроме радости их игры.

Захира видела, как направляется к мечети мусульманский священник, его тонкие белые робы на фоне грязи и пыли города оставались белоснежно-нетронутыми, и с удивлением поняла, что сегодня пятница, Шаббат. Как же она могла забыть? Несколько женщин в вуалях сбились в кучку у фонтана, у начала главной улицы, пронизывающей весь город, и перешептывались в ожидании призыва к джуме. Захира прошла мимо них, потупив взгляд и говоря себе, что не должна испытывать стыда за то, что в священный день собирается с открытым лицом и с радостью разделить свой завтрак с любовником-христианином.

Она заметила его миг спустя — там, в дальнем конце улицы, где кирпич городской стены был все еще влажным от свежего раствора. Он стоял на подмостках, на вершине стены, и говорил с каменщиком, широко расставив ноги и балансируя с грацией большого кота, взобравшегося на ветку. Его туника была обвязана вокруг головы на манер куфии, чтобы защитить от палящего солнца, кончик туники ниспадал у его шеи, подчеркивая широкие бронзовые плечи, края ее развевались на ветру. Он отдал приказ кому-то у основания стены, затем оглянулся и увидел, как она шагает к нему по улице. Захира издали ощутила его теплый приглашающий взгляд, и сердце пропустило удар.

Просияв, она приветственно помахала ему рукой. Он что-то сказал каменщику, хлопнул его по плечу и повернулся к лестнице, чтобы спуститься. Захира даже не пыталась сдержать смешок восхищения, когда он спрыгнул через несколько пролетов на землю и исчез в густой толпе людей, отделявших его от улицы. Она быстро шагнула вперед, готовая бежать к концу улицы ему навстречу, и тут внезапно кто-то преградил ей путь.

— О! — воскликнула она, поспешно уклоняясь от столкновения со сгорбленным сухопарым стариком в нищенской робе. — Примите мои извинения, сэр. Я вас не видела…

Седобородый поднял скрытое капюшоном лицо, и Захира встретилась взглядом с пронзительными черными глазами. Эти всезнающие глаза пронзили ее до самой души и сузились, глядя на нее с чем-то большим, чем простое неодобрение. Она почувствовала, как кровь отлила от лица. Корзинка для пикника внезапно начала весить, как сотня камней.

— Отец, — задохнулась она, едва узнав скрытного отшельника — короля ассасинов и потрясенная его появлением здесь, среди людей, в потрепанном одеянии простолюдина. — Ч-что вы здесь делаете?

— Пришел спросить тебя о том же, дочь. — Синан тяжело налег на это слово, и его спокойный голос пугал ее куда сильнее возможного громкого крика. — До меня доходят лишь неутешительные новости, Захира. Новости о провалившихся атаках и отсрочках, многие из лучших моих людей мертвы… эти провалы сильно меня беспокоят. Теперь, насколько я понял, франкский король здесь, с тобой, в Ашкелоне, — и он здесь уже неделю, судя по собранной мной информации. И все же Львиное Сердце жив.

Краем глаза, среди толпы, Захира видела троих фидаи, охранников ее отца. Они были неприметно одеты, но ей были знакомы их лица, она знала, что каждый из них вооружен, как и сам Синан, скрывавший оружие под одеждой. Они наблюдали за ней, как псы, ждущие команды своего хозяина. По злобному блеску их глаз она поняла, что каждый из них будет счастлив, вцепившись ей в горло. Она сглотнула образовавшийся в горле комок холодного страха.

— Отец, я могу объяснить…

— Меня не интересуют объяснения, — резко оборвал он, сохранив все то же обманчивое спокойствие тона. — Меня интересуют действия, Захира. Я устал ждать.

— Да, отец. Конечно, я понимаю.

— Правда ли?

Захира кивнула, но ее внимание внезапно переключилось. Среди суеты и шумов запруженной людьми улицы раздался голос Себастьяна, его глубокий мужественный баритон приветствовал кого-то на арабском. Он уже преодолел половину пути и с каждой секундой приближался. Она не смела даже взглянуть в том направлении, опасаясь, что отец учует ее волнение. Слишком поздно, поняла она, ничто не могло ускользнуть от взгляда всемогущего Старца.

— Франкский капитан, кажется, всерьез увлечен тобой, — губы Синана сжались. — О да, дочь. Я наблюдал. Это он причина того, что ты еще не закончила миссию?

— Нет, — поспешно выпалила она. И затем, с вымученным спокойствием: — Нет. Мой план столкнулся с другими сложностями, вот и все. Он не имеет к этому отношения.

Старец из Масиафа хмыкнул и взглянул на одного из ожидающих охранников.

— Возможно, об этом лучше судить мне.

Он убьет Себастьяна — прямо здесь, посреди толпы, на улице, — если решит, что капитан мешает достижению цели. Себастьян не успеет даже заметить кинжалов. В этот миг Захира была приманкой в расставленной на него ловушке.

— Пожалуйста, отец, — прошептала она, отчаянно пытаясь поймать перевитую венами кожистую руку. Она схватилась за тонкие пальцы, которые не ответили на ее прикосновение. — Прошу… умоляю. Не надо.

— У тебя есть задание, Захира.

— И я его выполню, — сказала она, молясь, чтобы он ей поверил, и готовясь действительно выполнить миссию. — Я не забыла свой долг перед кланом.

— Я рад это слышать, — ответил Синан. — У тебя есть два дня.

— Два дня, — она ахнула. — Но это невозможно в такой короткий срок…

— Два дня, Захира. И не подведи, иначе твой франкский любовник умрет.

— Я сделаю это, — поклялась она, испытывая тошноту от мысли о том, что обещание крови может стоить ей так дорого. — Я не подведу тебя, отец. Но прошу, поклянись, что ты ничего с ним не сделаешь.

Жесткий и неприступный, он не ответил ей и не оставил времени для дальнейших уточнений.

Натягивая тунику на плечи, Себастьян обогнул прохожего и тепло улыбнулся Захире. Затем заметил Синана и застыл, легкость и веселье тут же сменились легким подозрением.

— Что-то не так, миледи?

— Н-нет, — ответила она, поспешно качая головой. Она отпустила руку отца и подошла к Себастьяну. Ее улыбка была натянутой и неискренней, а ложь словно склеила ей губы. — Боюсь, я просто не смотрела, куда иду, и неосторожно толкнула этого почтенного человека. Я лишь приносила ему свои извинения.

Подбородок Себастьяна двинулся, принимая ее объяснения. Он еще раз взглянул на ее отца, который стоял, молча их изучая, неподвижный, как змея, готовая к броску.

— Что ж, я уверен, что извинения приняты, — сказал Себастьян на их языке. Изучающим взглядом скользнул по морщинистому лицу и потрепанной одежде Синана. — Вы голодны? У нас есть еда. Захира, любимая, в этой корзине есть что-то, чем мы можем поделиться?

Она внутренне вздрогнула от теплого обращения и почувствовала, как осуждающий взгляд отца пронзает ее вернее отравленного кинжала. Она нервно запустила руку в корзину, отыскивая что-нибудь, что угодно, что можно было ему отдать. Пальцы сомкнулись на бархатном персике, и она выдернула плод, едва не порвав пальцами нежную кожицу и чуть не уронив его в истерике. Она протянула Синану фрукт, надеясь, что ее рука не задрожит, и он принял подачку, отрывисто кивнув в благодарность.

Себастьян добавил к подарку медную монету, выудив ее из кошеля на поясе и вложив в ладонь Синана.

— Мир вам, — сказал он. — Идите с богом.

Несмотря на арабское благословение и исключительную вежливость, подтекст был презрителен, что не могло понравиться королю ассасинов Масиафа. Не в силах говорить, не в силах даже вздохнуть, Захира смотрела на отца, который внимательно оценивал ситуацию. Она почти слышала, как движутся шестеренки в его мозгу, оценивая Себастьяна, но взгляд его был бесстрастным и бездонным, как темнейшая из ям. Его пальцы медленно сжались на монете. Затем, многозначительно взглянув на Захиру, он просто развернулся и ушел, затерялся безликой фигурой на широкой улице, в море подобных ему.

— Какой приятный сюрприз.

Захира вздрогнула, когда Себастьян заговорил рядом с ней. Он поцеловал ее в щеку и снял корзину с ее руки. Ее пульс частил. Силой воли пытаясь его замедлить, она ответила на улыбку и молилась, чтобы страх в этот миг не отразился на ее лице.

— Я рада, что ты доволен. Я думала, тебе не повредит перерыв в работе.

— О да, это точно, — согласился он. — Давай найдем место, где можно будет насладиться завтраком, который ты принесла. Возможно, найдем тенистое место в одном из парков.

Таков был ее изначальный план, когда она выходила из дворца, но внезапно мысль о том, чтобы сидеть в людном городском парке, потеряла всякую привлекательность. Она не думала, что сможет заставить себя проглотить хоть что-то из еды, желудок завязался узлом от ужаса перед смертоносным ультиматумом отца. Но при всем ее страхе о перспективе вынужденного выполнения миссии с королем она не могла показать Себастьяну, что с ней что-то не так.

Если он заподозрит что-то сейчас, когда ее отец и его телохранители призраками бродят по городу, его жизнь окажется под угрозой. Теперь, как никогда, нужно было сохранять его в неведении, и полнота ее предательства становилась необъятной.

— Да, — ответила она. — В парке будет хорошо.

Продев свою руку в кольцо его руки и прижимаясь теснее, чем следовало бы, Захира проследовала с Себастьяном к свободному местечку на газоне парка, который выходил на берег Ашкелона. Там, у десятка древних римских колонн, высокие кипарисы и пальмовые деревья создавали редкий лес из камня и дерева, скрытый в тени серебристой дюны и выходящий на изумрудную гладь залитой солнцем воды. Детские голоса долетали вместе с ветром от пляжа, их смех и воинственные крики игрушечной битвы соединялись с голосом моря и криками чаек, которые попрошайничали в парке, где отдыхали и освежались прохожие. Где-то недалеко лимонная роща дарила свои ароматы, цитрусовая нотка приятно вплеталась в запахи мириада пряностей от торговой галеры, пришвартовавшейся в гавани.

Господь подарил им идеальный день, но Захира поняла, что ей сложно наслаждаться окружавшим ее миром и красотой. Для нее существовал только Себастьян, враг, которого она полюбила. Лишь этот мужчина, благородный мужчина, показал ей истинное значение слов «честь» и «принятие». А теперь внезапно оказалось, что этот миг стал одним из немногих оставшихся до того момента, когда она будет вынуждена предать его. Два дня. Так мало времени.

Себастьян смотрел, как она опускается на колени в траву и распаковывает корзину. Она протянула ему покрывало, ответила на улыбку, когда их пальцы соприкоснулись и замерли на миг. Пока он разворачивал большой квадрат хлопковой ткани и расстилал его на земле, Захира вынимала еду. Она принесла им круглый плоский хлеб, сыр и вино. В корзине были и фрукты — за вычетом персика, который она вынуждена была отдать своему отцу. Но она не позволила себе размышлять об этом и дальше.

Отбросив мысли о Синане и ожидавшем ее неприятном деле, Захира преломила хлеб и предложила кусок Себастьяну, присевшему рядом с ней. Он наверняка был голоден, потому что быстро расправился с едой, набросившись на нее, как мальчишка, который все еще растет и кости которого требуют пищи. Ей было приятно наблюдать за самыми простыми вещами, ведь этот день останется выжженным в ее памяти на целую вечность. Ей хотелось выжать из этого дня все, сделать этот день последним, и, несмотря на то что она была не в состоянии сосредоточиться на стратегии и диверсиях, когда Себастьян достал из корзины доску для шатранджа и предложил ей игру, Захира согласилась.

Она счастливо наблюдала, как он расставляет фигуры, наслаждалась движениями его сильных пальцев, которые быстро и четко ставили каждую фигурку на соответствующую ей клетку.

— Леди, вперед, — сказал он, когда последняя пешка заняла свою позицию. Он лежал, опираясь на локоть и вытянув на покрывале свои длинные ноги, скрестив лодыжки в высоких кожаных сапогах.

Захира смотрела на новую игру и оставила авангард белых пешек, помедлив над ним, а затем двинула вперед фигурку в виде лошади пророка.

— Вы сегодня безжалостны, моя леди?

Она рассмеялась над шуткой, хотя на самом деле чувствовала себя какой угодно, но не безжалостной. Он с вызовом взглянул на нее и двинул черную пешку в притворной войне на доске. Преимущество они удерживали по очереди, силы были равны, и играли они часто, а Себастьян обладал врожденным талантом к игре — навыки он отточил, когда они играли наедине в его покоях, и каждая потерянная фигурка означала штраф в виде поцелуя, а за победу в партии штраф назначал победитель. Захира покраснела при мысли о том, сколько партий она проиграла ему на последней неделе и сколько из них не случайно.

— Мне жаль мешать тому, от чего вы так мило улыбаетесь, миледи, но, кажется, вы оставили без защиты своего ферзя. — Он двинул одну из фигурок и надежно запер ее на клетке. От его улыбки у нее кружилась голова. — Сожалею, любовь моя.

— Ха! Пожалел сокол мышку, — ответила она, поддерживая тон и отвечая шутливо возмущенным взглядом. Она оценила доску трезвым взглядом, затем двинула коня глубже в его ряды, в отместку забрав его неудачливую пешку.

Взгляд Себастьяна был прикован к ней, и пока она забирала потерянную им фигуру, чтобы отставить ее, она ощутила его чистый мужской интерес так же явно, как солнце, согревавшее ее кожу сквозь шелк одежды. Он потянулся к ней, взял ее за руку и поднес к губам. Поцелуй послал волну желания по ее телу, но она не могла нервно не оглянуться, не могла не выдернуть руку, когда встретилась с осуждающими и крайне недовольными взглядами группы мусульманских матрон.

— Да пусть глазеют, — сказал он, когда она потупилась, смущенная, и села на пятки. — В Англии не считалось бы неприличным для джентльмена поцеловать руку своей леди в общественном парке.

Захира почувствовала, что улыбается в ответ.

— В Англии вы еще и едите с ножа, и танцуете у костров, как взбесившиеся в полнолуние животные.

Себастьян искренне расхохотался.

— Нам не настолько недостает воспитания, миледи. У нас есть свои традиции, как и у вас здесь, есть парки и сады для удовольствия, есть места высокого образования. Хотел бы я показать вам их. Думаю, вам понравится Англия.

Как легко было забыть, что у него была другая жизнь, привилегированная жизнь, далекая от раскаленной пустыни и суровых горных пиков, которые она считала своим домом. Та жизнь, в замках и во дворе, где ждали его любящие сородичи, не должна была вызывать у нее сожалений при мысли о том, что однажды он будет вынужден вернуться домой.

— Я уверена, там чудесно, — сказала она с легким сожалением. — Тебе, наверное, не терпится вернуться.

— Не так уж не терпится, миледи. — Он равнодушно пожал плечами, но взгляд его оставался серьезным. — Англия обладает многими достоинствами, но там нет шатранджа.

Захира улыбнулась.

— Эту проблему легко решить. Я вчера видела на базаре купца, который продавал чудесную доску с фигурами из слоновой кости…

— Там нет тебя.

Вначале она подумала, что ослышалась. И застыла на месте, в силах лишь смотреть на серьезное выражение его лица, а сердце ее словно сжали невидимые тиски.

— Меня? Милорд, я…

— Поехали со мной, — сказал он, когда ее голос прервался и покинул ее. — Когда закончится эта война, даст Бог, я выживу, и я хочу, чтобы ты вернулась со мной в Англию. Ко мне домой, в Монтборн.

Ошеломленная, пристыженная, потрясенная тем, что он ей предлагал, — тем, чего она не могла принять, — Захира почувствовала, как ее голова медленно движется из стороны в сторону. Она обхватила руками живот, в котором словно свивался стальной узел.

— Себастьян, я… Я не знаю, что сказать.

— Скажи, что поедешь со мной. — Он протянул руку и мягко заставил ее посмотреть на него. — По крайней мере пощади мою гордость и подумай об этом.

Захира улыбнулась, несмотря на огромную тяжесть на сердце.

— Ох, Себастьян, — прошептала она, — ты понятия не имеешь, что значит для меня твоя просьба. То, что ты так хорошо обо мне думаешь…

— Я думаю, что ты лучше всех, миледи. И я прошу, потому что люблю тебя.

— И я люблю тебя, — ответила она, охрипнув от прилива эмоций. — Я люблю тебя, Себастьян… так люблю.

— Ну что ж, у нас отличное начало, — ответил он с улыбкой. Он наклонился и поцеловал ее.

Захира закрыла глаза, сожалея о том, чего никогда не сможет получить, чего никогда не сможет узнать. На миг, растворившись в его поцелуе, в руках, которые ее обнимали, она почти поверила, что однажды сможет жить с ним вместе. Она почти поверила, что существует способ каким-то образом быть с ним вместе.

В убежище рук Себастьяна она почти могла поверить, что их любовь окажется сильнее Рашида ад-Дин Синана, и это была опасная вера, опасная мысль. Подобная мысль могла стоить Себастьяну жизни, а этого она хотела избежать любой ценой, пусть даже навсегда потеряв его любовь.

— Я должна идти, — сказала она, высвобождаясь из его объятий, пока еще могла найти в себе силы уйти от него.

Он вскинул бровь.

— Ты уйдешь сейчас, не закончив партии? Вы никогда раньше не отступали перед вызовом, миледи.

— Сегодня Шаббат, — сказала она, прижавшись к нему лбом. — Третий призыв вот-вот прозвучит, и мне действительно пора на молитву.

Это был выдуманный предлог, но Себастьян не стал возражать. Протестующе зарычав, он отпустил ее.

— Мы закончим эту игру — и наш разговор — сегодня вечером. Договорились?

Захира коротко кивнула. Он поднялся на ноги и помог ей уложить доску для шатранджа и фигуры. Пока она собиралась и бросала объедки чайкам, Себастьян встряхнул и свернул покрывало, укладывая его в корзину. Обнимая ее за талию, он вышел из спокойного парка и проводил ее к кипящему хаосу улицы.

— Я провожу тебя до дворца, — сказал он, когда она промедлила, готовясь прощаться.

— Нет. В этом нет нужды, — ответила она. — Тут недалеко. Все будет хорошо.

— Ты уверена?

Твердо кивнув, она погладила его по лицу, наслаждаясь ощущением его сильной щеки под ладонью.

— Увидимся вечером, мой лорд.

Она кивнула, прежде чем он сумел что-то ответить, и отступила в поток прохожих на улице.

Себастьян ждал там, где она его оставила, и наблюдал, как Захира смешивается с толпой, направляясь по улице ко дворцу. Он удивил ее предложением отправиться вместе с ним к нему домой, в Англию, но больше удивился этому сам. Но он был честен в каждом слове и теперь, произнеся все вслух, не собирался покидать Святую землю без нее.

За его спиной кто-то позвал его, отвлекая от дворца и направления, в котором исчезла Захира. Он узнал голос Логана, когда расслышал густой акцент в голосах солдат. Шотландец патрулировал город с группой других рыцарей, выполняя приказ следить за порядком в загруженный мусульманский праздник.

Себастьян повернулся, чтобы поприветствовать друга, но тут что-то другое привлекло его внимание. Он резко взглянул направо, откуда шло ощущение опасности. Лучи полуденного солнца слепили, отражаясь от черепичных крыш. Но что-то там было, спрятанное в толпе. Пара ледяных черных глаз наблюдала за ним, пристальный прямой взгляд скрывался в мешанине тех, кто отводил глаза, прятал их в складках вуалей и куфий.

Мог ли это быть тот странный старик, который столкнулся на улице с Захирой? Он показался странно знакомым, а его скрытное поведение почему-то казалось враждебным. Себастьян прикрыл глаза ладонью, чтобы лучше рассмотреть толпу. Он вглядывался в спешащих, болтающих людей, но глаза — и морщинистое седобородое лицо, которое он собирался рассмотреть, — уже исчезли.

— Проклятье, — выругался он, безуспешно всматриваясь в толпу. Логан вынырнул рядом с ним, но он не сразу его заметил.

— Что-то не так?

— Мне показалось, что я увидел что-то… точнее, кого-то. — Себастьян провел ладонью по волосам и оскалился.

Логан проследил за направлением его взгляда и покачал головой.

— Уже больше недели все тихо, друг мой. Ни намека на проблемы, а ведь мы их искали. Судя по всему, нужного человека мы убрали вместе с Халимом и его шайкой фидаинских собак.

— Да ну? — спросил Себастьян. — Я не уверен. Иногда меня это беспокоит.

Шотландец фыркнул.

— Ну, по крайней мере, мы можем утешаться фактом, что Львиное Сердце вне опасности, под нашей охраной в Ашкелоне.

— Мы его охраняем, — ответил Себастьян, серьезно глядя на друга. — Но я вовсе не думаю, что король вне опасности.

Глава двадцать четвертая


Рыцари, стоявшие на посту у входа во дворец, кивнули Захире, раздвинули скрещенные копья и открыли для нее тяжелые железные ворота. Ее сандалии защелкали по плиткам дорожки внутреннего холла, она почти бежала, не в силах стряхнуть ощущение, что ее отец, появившийся в Ашкелоне, наблюдает за каждым ее шагом. Захира ощущала его взгляд на улице, чувствовала, как преследуют ее холодные хищные глаза, когда она оставила Себастьяна и пробралась сквозь толпу, помчавшись ко дворцу, словно сам шайтан наступал ей на пятки.

В коридоре, ведущем из большого зала, до которого ей осталось всего несколько шагов, Захира услышала внезапное фырканье, озвученное глубоким баритоном. Его подхватил хор таких же, а затем раздалось бормотание франкских мужских голосов. Кто-то бросил насмешливую фразу по поводу королевской политической проницательности, похвалу недавней победе под Дарумом и поддержке, которую король получил для битвы за Иерусалим. Последовал хор согласных голосов, раздались звуки, с которыми стулья отодвигались от столов, а затем в шорохе и звоне оружия тяжелые солдатские сапоги застучали, свидетельствуя о конце совета, и офицеры начали выходить в зал.

Слишком поздно было поворачиваться и пытаться уйти. Захира обнаружила, что стоит перед королем Ричардом и несколькими богато одетыми офицерами. Один из них, с длинной клочковатой бородой и подвязанной туникой из белого шелка, носил на груди вышитый алый крест. Эта метка на одежде означала, что он один из христианских воинов-монахов, рыцарь Иерусалимского Храма, важная фигура, судя по высокомерному его поведению. Крайне надменно он навис над Захирой, презрительно глядя на нее, словно ему было противно находиться с ней в одном коридоре. Львиное Сердце, наоборот, выглядел как кот, которому преподнесли блюдце сливок.

Игнорируя тамплиера и второго молчаливого мужчину, король смотрел на Захиру с вполне определенным интересом. Она вцепилась в ручку корзины, стараясь не шевелиться, потупившись, когда группа франков прощалась с королем и шагала мимо нее по коридору.

— Ну надо же, какая неожиданная радость, — протянул он, когда офицеры отошли на достаточное расстояние. — А я уж было начал думать, что вы меня избегаете.

Захира слабо покачала головой и заставила себя показать зубы в улыбке. Его ответная усмешка стала шире.

— Нет? Что ж, хорошо. Похоже, сегодняшняя моя удача не знает границ. — Он смерил ее медленным многозначительным взглядом, задержав его на корзине в ее руках. Даже не подумав спросить разрешения, он склонился и распахнул крышку, чтобы заглянуть внутрь. — Шатрандж? Едва ли женский спорт, эта игра о войне королей. Скажите, леди, вы хорошо играете?

Он закрыл корзину, и его унизанные кольцами пальцы скользнули по ее руке.

Захира мысленно сжалась от наглости прикосновения, но она видела его цель и, поскольку угроза ее отца до сих пор звенела в ушах, знала, что нужно использовать эту его цель, неважно, насколько ей отвратительна роль шлюхи.

— Я не осмелюсь оценивать собственные умения, милорд, — сказала она, тщательно взвешивая слова. — Мне очень интересно узнать ваше мнение. Не сомневаюсь, я многому смогу у вас научиться.

Ричард засмеялся в ответ, почти замурлыкал, низко, гортанно и крайне самодовольно. Захира осмелилась поднять взгляд и заметила за его плечом двух вооруженных рыцарей, которые вышли из зала собраний и остановились в дверном проеме, защищая королю спину. Одним из них был тот самый демон-воин, которого ей называли как Черное Сердце, другого она тоже видела раньше, но не слышала его имени. Молчаливые, с каменными лицами, они маячили за спиной короля, достаточно далеко, чтобы гарантировать их повелителю относительное уединение, и достаточно близко, чтобы видеть и слышать все происходящее в коридоре. Один из них был знаком с Себастьяном и, без сомнения, знал об их близости, отчего стыд за происходящее пронзил Захиру навылет, но Захира попыталась не думать об этом, сосредоточившись на западне, которую готовила для короля.

— Я знал, что рано или поздно мы подойдем к этому, — сказал он, с улыбкой протягивая руку рядом с ее головой и заставляя попятиться к стене коридора. — Возможно, нам стоит начать урок сейчас же.

Он склонился, чтобы поцеловать ее, и Захира отдернулась, рефлекторно, что заставило короля изумленно вскинуть брови. Она попыталась загладить ошибку. Склонила голову в притворном смущении.

— Не здесь, милорд, — тихо сказала она. — Я должна настоять на уединении. Без охраны.

— Тогда мои покои. Сегодня ночью.

— Слишком рано, — покачала она головой.

Угроза отца дала ей два дня на выполнение миссии, и она отказывалась жертвовать последней ночью, которую могла провести с Себастьяном. Она не могла закончить свой смертоносный план, пока не удостоверится, что у нее нет иного выхода. И ей нужно было убедиться, что Себастьяна не будет рядом, чтобы самому увидеть ее предательство — и последствия, потому что после смерти Ричарда спасения не было, и она решила, что не станет бежать после убийства, не скроется от стражи, которая явится казнить ее на месте. Она могла встретить удары их мечей, но мысль о том, что Себастьян может увидеть маску, сорванную с ее отвратительного предательства, была невыносима.

— Когда мы говорили в Даруме, милорд, вы упоминали, что можете предпринять определенные меры…

Львиное Сердце склонил голову набок, его голубые глаза заблестели.

— Считайте, что они приняты.

От улыбки, которую она вымучила, болели щеки, но боль терялась на фоне пронзительной муки от мысли, что она собирается сделать — не только с этим аморальным высокомерным мужчиной, который готов был обманывать самых верных своих людей, но и с Себастьяном. И с собой.

Тошнота начала подниматься к горлу. Но прежде, чем она стала невыносимой, Захира прошипела остаток того, что должна была договорить.

— Завтра вечером, милорд. После ужина. Я приду к вам.

Он согласно кивнул, Захира выскользнула из-под его руки и поспешно сбежала по коридору. Руки дрожали и вспотели, сердце лихорадочно билось в груди. Фигурки шатранджа стучали и перекатывались в корзинке, их стук отражался от высоких стен коридора, когда Захира завернула за угол и помчалась к колоннаде гарема.

Ей не хватало дыхания, ноги дрожали. Желудок сжимался от отвращения, бился в спазмах. Захира оперлась рукой о высокую колонну и согнулась в рвотном позыве над одной из клумб с цветами, которые обрамляли дорожку. Где-то за ее спиной группа рыцарей вышла из прилегающего двора, обсуждая готовность выступать на Святой Город. Захира выпрямилась прежде, чем ее заметили, и велела себе успокоиться. Собравшись с силами, насколько могла, она пустилась бежать к своей комнате. В отдалении, с минарета над мечетью в центре города, раздался крик муэдзина, призывавшего всех правоверных к молитве.

Город начал готовиться ко сну, когда Себастьян вернулся во дворец. Не то чтобы он хотел задержаться так долго. Строительство на стене заняло большую часть светового дня, а к сумеркам они с Логаном решили в последний раз пройтись дозором по улицам Ашкелона в поисках чего-либо необычного.

Поиск не принес никаких сюрпризов, но долгие дневные часы вымотали его жарой и голодом. Впрочем, простые желания позабылись при виде Захиры, которая ждала его в комнате. Она погашала все его желания… кроме одного.

Она налила ему кубок вина из кувшина на столике, пока он снимал перевязь с мечом, оставляя ее у двери. Себастьян с удовольствием выпил кларет с богатым букетом, залпом втянул вино и отставил кубок, чтобы обнять свою прекрасную леди. Рухнув на плюшевый диван, он посадил Захиру себе на колени.

— Я целый день хотел поцеловать тебя вот так, — сказал он, запуская руки в ее густые темные волосы и накрывая ее губы своими. Она была сладкой и чистой, и Себастьян внезапно понял, насколько сам испачкался снаружи, работая с кирпичом и раствором под жарким пустынным солнцем.

— Мне стоит помыться, — пробормотал он ей в губы. — Я всю тебя испачкал пылью.

— Мне все равно, — прошептала она. Обхватила руками его за шею и поцеловала с жаждой, которая казалась лишь тенью ее настоящего отчаяния. — Я слишком давно ждала тебя, любовь моя, и я не собираюсь тебя сейчас отпускать.

— Тогда идем со мной, — прорычал он, заставляя ее встать и беря ее за руку.

Их пальцы переплелись, и он повел ее из комнаты по извилистому коридору в купальню. В этот час купальня принадлежала только им, остальной гарнизон уже ушел на ужин в дворцовом зале совета, где еда, вино и присутствие короля наверняка займут их на большую часть ночи. Себастьян открыл дверь в освещенную лампами сауну и пригласил Захиру внутрь.

Влажный пар окутал их в помещении с высоким куполом потолка. Пар с шипением вырывался из дыр в гладких каменных стенах, мягко шептал и нес с собой запах сандала и мирры. Тонкий туман вился над плитками пола, лентами перекатывался по поверхности маленького купального бассейна в центре комнаты. Вода плескалась в маленькой ванне с фонтаном, отдаваясь во влажной пустой комнате эхом, похожим на первобытную музыку.

Себастьян поставил Захиру перед собой и поймал в жадные объятия, целуя, пока пальцы развязывали и стягивали с нее тунику.

— Позволь мне, — сказала она, заменяя его пальцы своими и стягивая с него холщовую рубаху.

Она уронила одежду на пол и прижалась поцелуем к его обнаженной коже. Ее язык дразнил его сосок, пока тот не затвердел, дыхание было жарким и неровным, ероша волосы на его груди. Воздух вокруг них был горячим, но показался ему холодным, когда она разорвала поцелуй и попятилась, ведя его к маленькому стулу у воды.

— Садитесь, мой лорд.

Он сел и с искренним интересом наблюдал, как она опускается на колени и снимает с него тяжелые сапоги. Она растирала его усталые ступни, и прикосновения ее стали райским блаженством, когда массаж перешел на лодыжки и бедра. Затем настал черед штанов. Захира встала между его бедер, развязала пояс и стянула с него плотную ткань. Короткое прикосновение ее тела, ее груди, прижатые к его бедрам, послали разряд похоти к его бедрам.

Когда она двинулась, чтобы приподняться, он сжал колени, поймав ее на середине движения. Он помнил другой раз, когда они оказались в такой позе — в ту ночь в караван-сарае, на дороге в Дарум, в первую ночь, когда они занялись любовью. Тогда она вот так же сидела перед ним, и он отлично помнил, как отчаянно желал, чтобы она не исчезала, ощутить, как ее рот движется по его напряженной плоти. Он смотрел сейчас на ее запрокинутое лицо, встретился с ее вопросительным взглядом и понял, что его собственный взгляд стал слишком темным и яростным от желания.

Она его поняла. Ее губы чувственно изогнулись, глаза засияли жаром в слабом свете ламп. Грациозными пальцами она развернула пояс его брэ и сняла с него нижнее белье. Не сдерживаемый больше хлопковой тканью, его член вздернулся вверх, к пупку, напряженный и тяжелый, подрагивающий под ее жарким восхищенным взглядом. Она скользнула ладонями по его бедрам, обернула пальцы вокруг его тяжелой длины, поглаживая от основания к кончику, и он вздрогнул от внезапного раскаленного наслаждения.

Несколько невыносимых минут она играла с ним, дразнила, касалась, доводила до грани потрясающего безумия, а затем поднялась и приняла его в рот, отчего Себастьян едва не взорвался на месте. Он не мог сдержать низкого проклятия, которое сорвалось с его губ, когда ее язычок заскользил и закружил по его стволу, и не мог остановиться, не схватить ее за затылок и шею, не запустить пальцы в ее волосы, удерживая ее голову, когда она приняла его глубже, невыносимо глубоко, коснувшись нежными губами самого его основания. Он ощутил, как приближается к разрядке с каждым движением ее губ, с каждым легким прикосновением зубов, с мягкими звуками ее возбуждения, которые вибрировали вокруг его члена, отчего бедра напряглись все сильнее и сильнее.

— Захира, — хрипло прокаркал он. — Боже… проклятье.

Бешено, прежде чем она лишила его остатков контроля, он сжал ее руками и заставил подняться на ноги.

— Я хочу войти в тебя, — голос его хрипел, пальцы возились с ее панталонами, в конце концов просто разорвав шнурок пояса.

Он столкнул разорванный шелк с ее бедер, а Захира быстро сдернула тунику и отшвырнула ее прочь. Обнаженная, прекрасная, она стояла перед ним, и губы ее влажно блестели, груди поднимались и опускались от ускоренного желанием дыхания. Она шагнула вперед, оседлала его бедра, и Себастьян подхватил ее под ягодицы, направляя к своей эрекции. Их взгляды жарко переплелись, и он опустил ее на себя, входя в нее до самого основания одним движением бедер.

Ритм, который они нашли, был страстным и яростным, слишком мощным, чтобы ему сопротивляться. Себастьян чувствовал, что Захира движется к освобождению наравне с ним, слышал, как учащается ее дыхание, как ее потрясающее тело сокращается, сжимая его, когда на нее накатили сладкие спазмы. Она закричала, цепляясь за его плечи, и он с последним толчком излился в ее глубины. Некоторое время они могли лишь сидеть, сжимая друг друга в объятиях, не разрывая близости и не желая прерывать эти мгновения.

— Ты так хороша, что я не хочу двигаться, — пробормотал он ей на ухо.

— Тогда не будем, — шепотом отозвалась она. — Давай больше никогда не будем двигаться.

Он засмеялся, пощипывая губами ее плечо и наслаждаясь вкусом ее солено-сладкой кожи.

— Мы ведь когда-нибудь проголодаемся, любимая. И, рано или поздно, кто-то явно заявится сюда в поисках омовения.

Захира слегка отстранилась и встретилась с ним взглядом. Она смотрела на него так серьезно, таким трезвым взглядом, что он даже опомнился.

— Что случилось? — спросил он, разглаживая пальцами ее нахмуренные брови.

Она медленно покачала головой, глядя в его глаза.

— Я просто… Хочу никогда не забывать этого момента. Я хочу навсегда запомнить тебя таким и то, как ты смотришь на меня сейчас.

— У нас будет множество таких же моментов, — сказал он, убирая волосы с ее лица и чувствуя такую любовь к ней, что в груди больно закололо. — И если я выживу, милая леди, подобными моментами будет заполнена вся наша жизнь до последнего дня.

Она улыбнулась ему, отчего он еще больше залюбовался ею, видя, как улыбка трепещет на ее губах. И отвернулась, но не раньше, чем заметил проблеск слез, подступивших к ее глазам.

Он нахмурился, гадая, что же ее опечалило и почему он внезапно почувствовал ее боль, как свою.

— Вы все еще не ответили мне, миледи.

— Не ответила?

— На вопрос в парке. Я попросил тебя вернуться со мной в Англию.

— Да, — мягко сказала она. — Да, попросил.

— Я знаю, что тебе непросто будет уехать. Это твой дом. И я не прошу тебя отказаться от веры…

— Себастьян, — ответила она, глядя на него со всей своей искренностью, лаская его глазами. — Любовь моя. Ради тебя я готова расстаться с чем угодно. И ничто не доставит мне большего счастья, чем видеть тебя дома, быть с тобой там, или куда бы ты затем ни пошел.

Он видел глубокую любовь в ее глазах, и сердце его сжалось от теплоты ее благодарности. Разум устремился к тому дню, когда он привезет ее домой, в Монтборн, к тому дню, когда она станет его законной женой.

— Я поговорю с королем при первой же возможности, — сказал он, поглаживая ее по щеке. — Он наверняка уже знает о моих намерениях.

— Давай не будем пока о нем говорить, — прошептала Захира. — Давай ни о чем пока не будем говорить. Просто обними меня. Мне нужно, чтобы ты меня обнял.

Она спряталась в кольце его рук, и Себастьян привлек ее к себе, слегка укачивая, гладя по нежной спине. Он поднялся со стула и поднял ее на руках, вместе они погрузились в один из маленьких бассейнов для омовения. Намыливали друг друга в теплой воде молча, лишь дыша в унисон и переплетая руки и ноги, скользкие от душистого мыла. Они снова занялись любовью в мелком бассейне, затем собрали одежду и Себастьян отнес Захиру обратно в свои покои, чтобы уложить на постель и самому опуститься рядом.

Переплетя руки и ноги, они лежали в лунном свете, погруженные в блаженную тишину, общую для двоих, целуя и лаская друг друга еще много часов, пока обоих не сморил сон.

Себастьян привлек Захиру ближе и позволил глазам закрыться, увлекая его в спокойную, проникшую в самую душу завершенность, о существовании которой он даже не предполагал.

Захира лежала в его объятиях, прислушиваясь к довольному глубокому сну Себастьяна. Ночь не принесла ей спокойствия. Спокойствие больше не придет к ней. Сегодня он обнял ее в последний раз. В последний раз она познала чудо его любви, в последний раз познала блаженство единения их тел.

Рай, если такая награда действительно ожидала тех, кто достиг успеха в ужасных миссиях вроде той, что ей предстояла, не мог бы сравниться с тем, что она переживала с Себастьяном. И ярость шайтана была ничем по сравнению с ураганом вины и боли, которые захлестнули ее сейчас, при взгляде на человека, которого она любила больше жизни, и знала, что через несколько часов он будет ненавидеть одно упоминание о ней.

Понимание неизбежного тисками сжимало ей сердце, не позволяло вздохнуть. Очень осторожно она выскользнула из объятий Себастьяна и поднялась с теплого рая его постели.

Снаружи, за мягко колыхавшимися занавесками, была балконная терраса, и луна, полная и яркая, красовалась в густой темноте ночного неба. Молочный свет заливал комнату, окрашивал все потусторонним молочным сиянием, и яркие краски ковра стали почти бесцветными, длинные тени тянулись от доски для шатранджа, которую она вернула этим вечером и расставила фигуры для следующей партии.

Захира подошла к незаконченной партии, отстраненно скользнула взглядом по разноцветным клеткам и ровным рядам фигур — крошечных солдат из слоновой кости, готовых сойтись в смертельном бою. В шатрандже война была честной, и все разделялось на черное и белое. Жестокость жизни была куда страшнее игры. Она сняла белого короля с клетки между его королевой и стражами и поднесла фигурку к глазам, спокойно рассматривая ее в лунном свете. Сейчас она завидовала холодному кусочку резной кости. Он ничего не чувствовал, он двигался, как его послали, и не сожалел о потерях, не желал навсегда отменить прошлое — когда-то и она была такой же прямолинейной. Давным-давно и очень далеко, как ей казалось сейчас.

Ей нужно было вернуть себе прежнюю окаменелость. Аллах помоги ей, никогда раньше она не нуждалась в этом так сильно.

Закаляя себя во имя будущей цели, смиряясь с мыслью о том, что завтра в это же время ее мира и всего, что было ей дорого, больше не будет существовать, Захира положила белого короля в центр доски. И с сожалением, от которого жгло глаза, взглянула на Себастьяна, мирно спящего, раскинувшись во всей красоте своего обнаженного мужественного тела.

— Шах и мат, любовь моя, — прошептала она. — Твой король мертв.

Глава двадцать пятая


-Ты проснулась, — сказал Себастьян, открывший глаза несколько часов спустя.

Захира кивнула, слегка улыбнувшись ему с подушки, которую они делили на двоих. В постели с ним она провела уже много времени, но не спала и теперь, на рассвете, жалела о мимолетности ночи. Сильные ноги Себастьяна переплелись с ее ногами; он медленно поджал колени, притягивая ее к себе, пока их бедра не оказались рядом. Он был тверд под одеялом, и ее тело отозвалось на это знание внезапным учащением пульса. Но она пыталась отрешиться от этого желания, заставляла себя отказаться от страсти, которая вынудит ее оставаться рядом с ним, пока он не прогонит ее.

— Мои утренние молитвы, — тихо сказала она, — я не могу пропустить их.

Она прижала пальцы к его голой груди, чтобы мягко отстраниться, но вместо этого прикосновение заставило ее прикрыть глаза, запоминая, как бьется его сердце под ее ладонью.

Ощущение его, такого живого и теплого, такого близкого, сейчас обожгло ее, сокрушая решимость, которую она так старалась в себе сохранить. Прежде чем решимость превратилась в пепел, Захира откатилась от него и свесила ноги с края кровати. Со стоном Себастьян перекатился по матрасу и сделал то же самое. Пока Захира была занята утренней молитвой, он босиком подошел к двери и кликнул слугу, приказав принести им завтрак.

Неловко, поскольку руки и сердце все еще не проснулись, Захира отправилась к умывальнику для ежедневного омовения, а затем развернула на полу молитвенный коврик. Она опустилась коленями на плетеный прямоугольник ковра и начала возносить молитву Аллаху. Сегодня это был фарс, всего лишь притворное повторение движений, и она не могла сосредоточиться на словах. Поспешно завершить последнюю молитву она сумела лишь одновременно с раздавшимся стуком в дверь.

— Маймун сегодня быстр, — сказал Себастьян, когда ее голова вскинулась от изумления. Он надел длинную тунику и направился впустить слугу с подносом.

Но за дверью был не Маймун. Там был Логан. И он был одет в кольчугу и держал шлем под мышкой, его вложенный в ножны меч висел на бедре.

— Куда ты этим утром так рано? — спросил Себастьян, отходя в сторону и впуская его в комнату.

— Не только я, мой друг, ты тоже. Это недавний приказ короля.

Захира тяжело сглотнула. Боже, помоги ей, ее предательство уже началось.

Она поднялась, когда Логан вошел внутрь и вежливо кивнул ей, приветствуя.

— Король недавно получил сведения о действиях Саладина, — сказал он Себастьяну. — По словам тамплиерских шпионов, султан отравил воду в местных колодцах, чтобы отменить наш поход на Иерусалим. Львиное Сердце создал разведывательный отряд, который должен поехать и оценить ситуацию самостоятельно.

— Для чего? — спросил Себастьян с сомнением в голосе, надевая брэ и штаны, затем завязывая шнурки и завязки. — Он не доверяет полученной информации?

— Не могу сказать, друг мой. Насколько я понимаю, королю сегодня нездоровится и он все еще в постели; эти приказы передал один из его лейтенантов. — Логан искоса взглянул на него. — Все, что мне известно, я рассказал. Король хочет отчетов, и он хочет, чтобы мы с тобой возглавили разведку. Мы должны отправляться немедленно.

— Тебе сказали, куда мы отправляемся с разведкой для этих отчетов?

Логан кивнул.

— На север, в сторону Джаффы.

— Кровь Христова, — выругался Себастьян. — Это на день, не меньше.

Логан хмыкнул, явно испытывая не больший энтузиазм по поводу этой перспективы. В коридоре показался Маймун, неся на подносе финики, апельсины и буханку хлеба. Прежде чем слуга сообщил, что принес еду, крупный рыцарь схватил горсть фиников и забросил один из них в рот.

— У меня еще не было времени поесть, — сказал он, прожевывая сочный фрукт.

Себастьян снял поддоспешник с вешалки у кровати и натянул стеганый кожаный жилет. На той же вешалке под кожаным жилетом висела его кольчуга, он сдернул доспех и забросил плетеную кольчатую тунику на плечо.

— К сожалению, долг зовет, миледи, — сказал он Захире. Он подошел к ней и погладил ее по щеке. — Я вернусь так быстро, как только смогу.

В сильнейшем замешательстве, чтобы говорить, Захира ответила дрожащим кивком. Все происходило слишком быстро. Сейчас, когда он уходил, ей хотелось потянуться к нему, обнять и умолять его остаться. Хотелось выпалить правду о том, что она от него скрывает, и молиться, что он простит ее, надеяться, что каким-то образом они вместе смогут отыскать выход из паутины лжи и разрушения. Но угроза отца эхом отдавалась в ушах, так что она прикусила язык и волевым усилием удержала руки неподвижно.

Себастьян подался вперед, чтобы оставить на ее губах мимолетный прощальный поцелуй, и она приняла этот последний любовный подарок, чувствуя себя предательской змеей, когда провожала его взглядом: как он поворачивается, берет перевязь с мечом и выходит из комнаты с Логаном.

На широком дворе за пределами дворца четыре сквайра уже оседлали и нагрузили припасами боевых коней, на которых Себастьян, Логан и двое других солдат должны были отправиться на разведку по приказу короля. Один из юношей увидел появившихся офицеров и бросился помочь Себастьяну надеть кольчугу. Когда она тяжело опустилась ему на плечи, Себастьян увидел какое-то движение возле дворца. Это был король.

Одетый в белый халат с капюшоном, Львиное Сердце стоял на балконе своих покоев на втором этаже и лениво наблюдал за сборами отряда. Позади него шелковые занавески, обрамлявшие вход, трепетали на легком утреннем ветру. Какое-то время король наблюдал за ними, неподвижный как ястреб. И, казалось, случайно встретился взглядом с Себастьяном, стоявшим на другой стороне двора. Он постоял, выдерживая взгляд, а затем отвернулся и направился внутрь.

— Отправляемся, — приказал Себастьян, бросив взгляд на сквайров, когда они привязали оставшийся груз и отошли в сторону.

Он выбрал поводья своего боевого коня и вскочил в седло. За ним последовал Логан и двое других рыцарей, которые вывели лошадей, чтобы присоединиться к нему. С непонятным ощущением подозрительности, которое начало вгрызаться в него, Себастьян пнул коня пятками и повел отряд в направлении Джаффы.

Все оставшееся утро Захира провела за закрытыми дверями покоев Себастьяна, никого не принимая. Маймун приносил в полдень еду, но она отказалась от нее, отослав слугу и даже не позволив ему войти. Он повиновался и ушел, беспрекословно подчинившись ее приказу не беспокоить ее, пока она сама не позовет. Чего она не собиралась делать.

Сегодня она постилась, отдавшись молитвам и созерцательству, чтобы вернуться к своей вере и своему клану, вспомнить свои обязательства перед ними. Посвятив себя этой цели, она освежилась, оделась и заплела волосы, после чего оставила пустующие апартаменты Себастьяна, чтобы уединиться в своих собственных.

Но не просто желание одиночества влекло ее в комнату, которую ей отвели со дня ее прибытия во дворец, несколько недель назад. С холодной головой она целеустремленно двинулась к матрасу своей маленькой кровати и потянулась под него, скользя пальцами в поисках цели, лежавшей на деревянном лежаке. Он был там, где она его оставила: кинжал, выкованный и закаленный именно для этой ночи. Захира сжала пальцы на кожаных ножнах и вынула его из укрытия.

Оружие было тяжелее, чем ей запомнилось. Тонкий клинок с легким шорохом выскользнул из своего укрытия, режущая кромка сверкнула смертоносным серебром в ее ладонях. Она поднесла кинжал к губам и наклонилась, чтобы поцеловать его, шепча молитву, которая подарит ей силу и способность использовать его, как велел Он. Она опустилась на колени, моля ниспослать ей чистоту, сосредоточенность и мужество прожить эти несколько часов без эмоций и принять все, что случится с ней после.

Это укрепило ее ненадолго — железное олицетворение ее директив, ее решительной приверженности к кодексу ее клана. Все вокруг было наполнено воспоминаниями о времени, проведенном с Себастьяном, — моментах, которые они разделили, местах, где они занимались любовью, — яркими воспоминаниями, которые прокладывали свой путь в ее мысли, как молодой побег медленно раскалывает гранитную сердцевину камня. Она никогда его не забудет. Да простит ее Аллах, но она никогда не перестанет его любить.

Но прежде чем воспоминания и мысли о днях с Себастьяном могли пошатнуть ее решимость, Захира вернула кинжал в ножны и спрятала его в своих шальварах, а затем вышла из маленькой комнаты и направилась к террасе на крыше, побыть ближе к Богу, потратить оставшиеся часы на подготовку и ждать, когда придет время действия.

Глава двадцать шестая


-Ну и каковы соображения, друг мой?

— Отравлены наверняка. — Себастьян выплеснул вонючее содержимое своей кружки на песок у колодца. — Как и в последних двух городах, где мы были. Как и сообщили шпионы тамплиеров на совещании с королем. — Он взъерошил пальцами волосы и с раздражением посмотрел на Логана. — Не сомневаюсь, что то же самое мы обнаружим в каждом колодце отсюда до Джаффы.

Было уже за полдень, но они преодолели лишь несколько лиг от Ашкелона, не проделав и половины пути назначенной королем миссии — миссии, которая начинала казаться все более и более бессмысленной с каждой новой деревней, которую они посещали. Ричард мог быть легкомысленным, когда поддавался очередному капризу, но ему было несвойственно подобное бесцельное разбрасывание ресурсами, ни лошадьми, ни припасом, ни людьми, и мысль о том, что именно его, Себастьяна, король специально назначил во главе отряда, грызла его все сильнее с самого отъезда из дворца.

Он размышлял, не выбрана ли эта разведывательная миссия в качестве наказания, не был ли это королевский способ выразить недовольство какими-то действиями Себастьяна. И мысли вернулись к пиру в ту ночь, в лагере у Дарума, когда он раскровенил нос Гаррету из Фэллонмура. Граф наверняка принялся скулить и обратился к Ричарду с просьбой о каком-либо наказании для него, но Себастьян знал, что король равнодушен к нытику и наверняка не стал бы назначать подобного в защиту Фэллонмура. К тому же упражнения в бессмысленности были не в его природе. Нет, тут замешано что-то другое.

Вопреки собственной воле он задумался о королевском интересе к Захире. Он заметил это в Даруме, затем снова, по дороге назад, в Ашкелон. Это его беспокоило. Его беспокоили похотливые взгляды Львиного Сердца, беспокоило, что он теперь вдали от дворца из-за бессмысленной миссии и не способен присмотреть за Захирой, спасти ее от намерений Ричарда.

Но в том, в чем он не доверял королю, он полностью верил своей леди. Она была умна, она наверняка будет избегать королевской компании, если почувствует в нем хоть намек на угрозу. Он успокаивал себя еще и тем, что король был явно нездоров этим утром. Ричард наблюдал с балкона за отъездом отряда, так и не сняв ночного халата. Если он болен, он наверняка проведет остаток дня в своих покоях. Если они быстро справятся с проверкой всех местных колодцев, вернуться в Ашкелон можно будет к следующему утру. И все его волнения, скорее всего, беспочвенны.

И все же разум не желал успокаиваться, его тошнило при мысли, что его разыграли.

— Я уже насмотрелся. Скажи тем двоим, выдвигаемся, — сказал он Логану, указывая подбородком на рыцарей, которые сопровождали их из Ашкелона. Рыцари были молоды и ленивы, старались избежать солнца, занимаясь палатками и лошадьми. Все четверо жеребцов стояли в тени нескольких пальмовых деревьев, поить их приходилось из собственного припаса и собственноручно чистить после долгого дневного перегона. Голые деревенские дети сгрудились вокруг, пытались коснуться могучих боевых коней и тараторили на арабском, стараясь выпросить монетки и еду. Логан вложил два пальца в рот и засвистел, затем помахал обернувшимся рыцарям и закричал им вести коней. Себастьян вынул горсть монет из сумки и отдал согбенному главе деревни, поблагодарив за помощь и сообщив, где можно найти чистую воду для деревни.

— Пребывайте в мире, — сказал он, жестом отпуская старика, потому что два солдата уже спешили к нему.

— Ну что, девочки, отдохнули перед походом? — протянул Логан, усмехаясь молодым компаньонам, выхватывая поводья коня и взлетая в седло.

Себастьян улыбнулся шутке, но мысли его никак не оставляли Ашкелон.

— Следующий город примерно в часе езды, — сказал он. — Я хочу добраться быстрее, так что вперед.

Четверо всадников помчались по пыльной тропинке, которую здесь считали дорогой. И пришпорили лошадей, посылая их в галоп. Через некоторое время Себастьян снял с пояса флягу, сделал большой глоток и передал ее Логану, скакавшему с ним рядом.

Шотландец и двое молодых людей болтали большую часть пути, сравнивали истории, обсуждали пути войны в этой чужой и суровой земле. Один из молодых рыцарей был на марше с Ричардом в Даруме. Он делился довольно подробными описаниями бед, которые их преследовали: иссушающая жара и солнечные ожоги, жалящие мухи, живьем пожиравшие солдат, гнилой припас, из-за которого большая часть армии страдала от дизентерии.

— Но не король, — отметил рыцарь с восхищением в голосе. — Его, похоже, обходят все напасти. Некоторые говорили, что он наш новый Роланд.

Логан хмыкнул и покосился на Себастьяна.

— Ну, герой легенды или нет, а эти дни на марше не прошли для него даром, парень. Когда мы уезжали, Львиное Сердце заперся в покоях и наверняка пробудет в постели до нашего возвращения.

Сзади раздался смешок дарумского рыцаря и хлопок раскупоренной фляги с вином.

— В постели, возможно, — протянул он. — Но не из-за болезни. И не один, насколько я слышал.

Второй рыцарь бросил на него быстрый осуждающий взгляд, сжал губы, и глаза его расширились, предупреждая. Младший, похоже, не понял, где допустил промашку, но тут же захлопнул рот.

Пантомима была краткой и непонятной, но Себастьян вовремя обернулся и заметил ее.

Во рту немедленно пересохло.

— Уточните, сержант?

Неловкая тишина была ответом на его вопрос, два рыцаря неуверенно переглянулись.

Младший, отпустивший шутку, тут же опустил глаза и покачал головой, вся его предыдущая бравада тут же исчезла.

— Прошу прощения, сэр. Я… я говорил, не подумав. И, очевидно, ошибся.

Что-то холодное и тяжелое сжало нутро Себастьяна при этом ничтожном оправдании. Он ощутил, как кровь приливает к вискам, как кожу покалывает от дурного предчувствия. И натянул поводья, останавливая жеребца.

— Говорите, сержант, — прорычал он, переводя взгляд со смущенного солдата на рыцаря, который велел тому прикусить язык. Когда ни один не ответил ни на слова, ни на взгляд, Себастьян задал вопрос снова, вложив в свой тон всю ярость, застилавшую его разум темной пеленой.

— Говори, черт тебя побери!

Два рыцаря дрогнули, явно испугавшись. Второй молодчик поднял взгляд, его глаза забегали от страха, лицо приобрело оттенок рыбьего брюха. Весть была явно недоброй.

— Простите, милорд, но з-знаете ли вы Джона Брэдфорда, сэр? — Имя показалось Себастьяну знакомым: один из немногих доверенных стражей короля. — Айе, ну, вот, милорд… мы друзья, мы с Джоном. Он рассказал мне, как вчера присутствовал на встрече короля с тамплиерами и другими дворянами. И потом, сэр, видите ли, Джон был с королем и после…

— После, — подбодрил Себастьян, не в силах терпеть нервное заикание. — Давай, говори.

Судя по всему, он требовал подвига. Рыцарь сглотнул, беспомощно посмотрел на своего компаньона и снова опустил взгляд. Затем наконец выпалил на едином дыхании:

— Он был там после окончания совета, когда король делился планами интимного характера с леди, которую встретил в коридоре.

— Леди? — голос Себастьяна задеревенел.

— Айе, сэр. Сарацинской женщиной. — Он с трудом сглотнул. — Вашей леди, милорд.

Рыцарь из дарумской кампании, явно до этого момента не понимавший связи, ахнул, услышав новость. Логан потрясенно расхохотался, явно чтобы прикрыть внезапное онемение Себастьяна.

— Это невозможно. Скажи своему Брэдфорду, чтобы проверил зрение. Он ошибся.

Но как бы Себастьяну ни хотелось в это не верить, он не мог присоединиться к другу в отрицании рассказа солдата. Слишком близко пришлись слова к его страху, к тому, что уже начало подозревать сердце. Он принял новость, как физический удар, но инстинкт велел ему собирать информацию рассудительно и логично.

— Что еще он тебе сказал?

— Не много, милорд. Лишь то, что король отослал его и других охранников из покоев.

— Отослал. Почему?

Рыцарь слабо пожал плечами, и в его взгляде проскользнуло нечто отвратительно похожее на жалость.

— Он сказал, что сегодня рано отойдет ко сну… и что желает уединения. Насколько я понял, она… ваша леди… настояла на этом.

— Без охраны, — сказал он, с тревогой переглянувшись с Логаном.

Голова кружилась, он не мог поверить в происходящее, но вспоминал недели, которые они провели во дворце, — все, от ее появления на базаре и мольбы о защите, до засады, от которой она его спасла, и все ночи, что они провели в объятиях друг друга. Он размышлял над вчерашним поведением Захиры, о ее молчаливой отрешенности, о странных словах о том, что она хочет запомнить его таким, как в ту ночь, когда они занимались любовью в купальне, и о том, как она молча встретила новость относительно разведывательной миссии, словно ничуть не удивившись ранним вестям. А затем о ее связи с Халимом, доказанным ассасином. Она объявила его своим братом, а позже призналась во лжи.

В ней было слишком много секретов: сколько же в их отношениях было лжи? Какая часть того, во что он верил — хуже того, хотел верить, несмотря на то, что чутье говорило ему об обратном?

— Я должен ее остановить, — сказал Себастьян. И дернул поводья, разворачивая коня, который поднял тяжелыми копытами целую тучу пыли. — Мы должны вернуться в Ашкелон. Немедленно.

Логан смотрел на него, и взгляд его темнел — он начал осознавать.

— О Господи. Ты же не думаешь…

Оглушенный тяжестью своих подозрений, Себастьян стряхнул руку друга, в утешительном жесте коснувшуюся его плеча.

— Давайте убираться отсюда, — приказал он тихим, мертвым и ровным голосом, и шотландец тоже развернул своего жеребца. — Вперед, Логан, и моли Бога, чтобы я ошибся.

Захира обреченно выдохнула, когда солнце нырнуло за горизонт. Она почти обрадовалась тому, что невыносимо алый диск начал свой путь ко сну. Ее ожидание почти закончено. Сумерки наступали быстро, а с ними приходила пора выполнить задание, на которое она теперь полностью решилась.

Король в это время должен был ужинать. Меньше часа отделяло ее от ужасной уловки, которая приведет ее в его личные апартаменты. Меньше часа от этого вздоха до того, что станет ее последним. Она ощущала странную отрешенность, она наконец смирилась с тем, что только смерть короля, неизбежно предшествовавшая ее собственной, позволит Себастьяну жить.

Она должна была в это верить. В эти последние мгновения созерцания и медитации у нее не осталось ничего другого, что имело бы для нее значение.

Цепляясь за важность этой единственной задачи, она опустилась коленями на жесткую черепицу крыши и склонилась в глубоком поклоне последней молитвы.

Сумерки уже наступали, когда Себастьян и Логан галопом прогнали своих запаленных коней в открывшиеся ворота дворца Ашкелона. Себастьян бросил поводья и спрыгнул с седла. Всего несколько широких шагов понадобилось ему, чтобы пересечь сумрачный двор и завернуть за колонну прилегающей колоннады. Его покои были в соседнем коридоре, он бежал к ним, задыхаясь от предчувствия и все же надеясь, вопреки всему, что Захира будет ждать его там, когда он распахнет дверь. Пусть он окажется дураком, потому что засомневался в ней, чем дураком, потому что не подумал о том, что она обманывала его все это время.

Когда он достиг своих покоев, он обнаружил, что дверь слегка приоткрыта. Ударом он распахнул ее на бегу, и дверь с громовым звуком стукнула по стене.

— Захира! — позвал он, застыв на пороге, и голос эхом отразился в тишине опустевшей комнаты.

Он спешно обыскал прилегающие покои, хотя чутье, несмотря на надежду, твердило, что там он ее не найдет. Прошел обратно в главный зал, где одна из занавесок балкона зацепила его за рукав кольчуги. Он яростно сорвал шелковое полотно со шнура, отбросил прочь.

Текучая ткань отлетела на маленький столик, охватила доску для шатранджа, стоявшую наготове. Взгляд Себастьяна внезапно метнулся к доске, где ровные ряды фигур скрылись под шелковым покрывалом. Он сдернул ткань и увидел белого короля, лежавшего в центре доски. Символическая смерть. Фигура, которую намеренно положили туда, означала проигрыш того, кто играл черными.

— Нет, — прорычал он. — Господи, Захира. Нет. Не ты.

Он чувствовал себя одурманенным, избитым, перед глазами все плыло и качалось, растягивалось в мешанину света и звука, очертания становились неуловимыми, словно дым. Но никогда прежде он не видел всего так ясно. Все мышцы свело от ужаса и скорости, с которой он вынырнул обратно в коридор.

— Король! — закричал он слонявшемуся там рыцарю. — Король, проклятие! Где он?

— Отошел ко сну, насколько я знаю, — ответил солдат.

— Где?

— В своих покоях, сэр. Что случилось? Что происходит?

Себастьян нетерпеливо отмахнулся, у него не было времени отвечать. Калеча шпорами мраморный пол дворца, он побежал к королевским покоям по другую сторону зала.

Господь Всемогущий, молился он, не дай мне сейчас опоздать.

Глава двадцать седьмая


Захира помедлила у входа в королевские покои, сердце колотилось в груди пойманной птицей. Она дождалась наступления полной темноты и лишь затем спустилась с террасы на крыше, чтобы король наверняка остался один. И, стоя теперь перед дверью, она не сомневалась в этом. Охранников в коридоре не оказалось. Одно движение руки и щелчок холодной железной защелки сказали ей, что дверь не заперта изнутри. Львиное Сердце ждал, и, судя по всему, полностью выполнил все обещанное.

Она глубоко вздохнула, стараясь с выдохом избавиться от остатков сомнений. Напряженная, спокойная, она сжала засов и толкнула дверь.

Единственная масляная лампа горела в мраморном алькове на правой стене комнаты, едва освещая огромную и пышно обставленную комнату. Она подсвечивала широкий ковер на полу и одинокую фигуру в белом одеянии с капюшоном, стоявшую у открытого выхода на балкон.

— Милорд, — тихо сказала Захира, обозначая свое присутствие и тщательно осматривая комнату, чтобы убедиться в отсутствии скрытых в углах охранников, а затем заставила себя снова сосредоточиться на широкой спине короля. Она закрыла за собой дверь и сделала еще один шаг. — Надеюсь, я не заставила вас ждать, милорд.

Он хмыкнул, и на миг она напряглась, думая, что могла разозлить его своей задержкой, потому что в его голосе слышались странно темные нотки, сдержанный гнев и рычание, которое будто рвалось из груди, а не из горла. Но когда он поднял руку и жестом поманил ее к себе, подозрения слегка стихли.

Она двигалась почти неслышно, сандалии лишь тихонько шуршали по толстому плетению ковра на полу. Она могла в мгновение ока очутиться за его спиной, ударить его и покончить с этим, облегченно поняла Захира, и ее задача будет выполнена чисто и быстро. Она осторожно приподняла край туники и скользнула рукой к талии, нащупывая рукоятку кинжала. Пришлось заставить себя не спешить, зная, что он в любую минуту может обернуться и раскрыть ее намерения.

Ощутил ли он опасность за спиной? Во всяком случае слегка повернул голову. Прислушивался, быть может? Захира застыла на месте, позволив тунике снова пристойно опасть.

— Н-не желаете ли вина, милорд? — спросила она, заметив кувшин и кубок на столе у дивана.

Он медленно кивнул, безмолвно соглашаясь. Захира осторожно обошла стол и налила ему кубок вина с сильным ароматом, с удовлетворением заметив, что он вновь повернулся к залитому лунным светом двору. Она не собиралась соблазнять короля этой ночью, и пока он оставался на месте, его спина так удобно была повернута к ней, и можно было подобраться сзади, так что от цели ее отделяли всего лишь мгновения.

Одной рукой сжимая кувшин, из которого она наливала вино, другой Захира извлекла кинжал из ножен, и тихий шорох стали, покидающий кожаное укрытие, потерялся в звуках льющегося вина. Держа кинжал у самого живота, она левой рукой подхватила кубок и пересекла те несколько шагов, что отделяли ее от балкона и ожидавшего, ни о чем не догадывающегося франкского короля.

Рядом, на расстоянии вытянутой руки, он почему-то показался ей выше ростом, чем помнилось по прошлой их встрече. Более мускулистым, и плечи его были шире, осанка прямее. Он определенно был более опасен, даже без преимущества, которое придавала ему львиная высокомерность гордого лица, пугавшего своей свирепостью. Он стоял неподвижно, однако как бы лучился силой, связанной, скрытой, но смертоносной, стоит ему ее отпустить.

Я справлюсь, заверяла себя Захира, когда сомнения поднялись в ее сердце, смягчая стальную решимость. С божьей помощью она это сделает.

Повинуясь инстинкту, все ее тренировки ожили в душе, словно пламя, освещающее ей путь. Она дюйм за дюймом приближалась к неподвижной громаде его тела, сжимая в пальцах рукоять своего кинжала.

— Ваше вино, милорд, — мягким и легким тоном произнесла она, вложив в него всю теплоту и обещание. И всю смертоносную фальшь. Она остановилась у него за спиной и протянула кубок, обнимая его неподвижное левое плечо. Он слегка повернулся, правой рукой принимая у нее вино. Пальцы коснулись ее кожи, на миг опалив своим прикосновением. Она отдернулась, ахнув, и в ту же секунду, когда он принял украшенный драгоценностями бокал, Захира ужалила, как змея. Она вскинула кинжал и, размахнувшись, вонзила в его спину, вгоняя клинок между широкими плитами его плеч. Она ударила сильно, наверняка, но что-то было не так. Лезвие отскочило и обожгло ей руку. Скользнуло вниз от силы ее удара, разрезая белоснежную рыцарскую одежду. Она охнула от изумления, содрогнулась от полного непонимания. Король не упал. Лишь слегка покачнулся вперед, сместившись на половину шага.

Прежде чем он успел шевельнуться, Захира чистой силой воли стряхнула свое изумление. Он должен был умереть. Она должна закончить все это! Собравшись снова, она со звериным криком ярости прыгнула вперед и снова ударила его в спину.

И снова кинжал со скрежетом соскользнул.

Невозможно!

Она моргала, пытаясь избавиться от наваждения, но оно не желало исчезать, сияло перед ней в свете лампы, неоспоримое. Она ударила в металл, не в плоть, в стальные звенья, не в кость, не в сердце английского короля.

И в тот же миг, когда осознание преодолело шок, она начала понимать истинную глубину своего заблуждения. Ибо в этот миг, в паузе между ударами сердца, король повернулся к ней лицом. Вот только не королевское лицо скрывалось под белым капюшоном изрезанной ею робы.

Это был Себастьян.

Он глядел на нее, и ноздри его раздувались от ярости, когда он шагнул вперед. И швырнул кубок с вином в стену, тот лопнул и зазвенел, словно колокол.

Захира попятилась, спотыкаясь.

— Нет, — прошептала она, вскинув руку ко рту. — О нет. Нет.

Она трясла головой и молилась, чтобы это было неправдой, отчаянно желая, чтобы искаженное ненавистью лицо было лишь плодом ее воображения. Она молилась о том, чтобы моргнуть и осознать, что это всего лишь жестокий мираж.

Но Бог не слышал ее молитв. Себастьян был реален, так же реален, как и вражда в его пламенеющих глазах, как его яростный рев, с которым он двинулся к ней, заставив сжаться, закрыться руками, дрожать.

С хриплым проклятием он сгреб ворот халата и сорвал его с плеч. Следом отправилась накидка, упала на пол и оставила его стоять перед ней в простой кольчуге, — воином из закаленной стали и холодной стальной решимости.

— Все это время ты планировала вот это, — обвинил он ее с ледяным спокойствием. — Все это время, Захира, с того дня, как я впервые увидел тебя на базаре, ты дурачила меня.

— Нет, — воскликнула она, спеша отрицать обвинение. Она никогда не считала его дураком и никогда не желала причинить ему такой боли. — Себастьян, нет. Все было не так. Никогда…

— Ах нет? — выдохнул он. И шагнул вперед, наступая на разрезанный шелк между ними. — Даже сейчас ты это доказываешь. Само твое отрицание подтверждает. Снова предательство.

— Себастьян, прошу. Ты должен мне поверить. Я никогда не хотела тебя предавать, — она поперхнулась всхлипом. — Я люблю тебя.

Он фыркнул, и это обожгло ее, как едкая кислота.

— Не говори этого. Я больше не желаю слушать твою ложь. Мы это уже проходили, миледи.

Захира попятилась, от страха не в силах смотреть ему в глаза. И запоздало осознала, что все еще сжимает кинжал. Она снова услышала, как в голове эхом отдается обещание отца, угроза убить Себастьяна, если она не выполнит своей миссии.

— Король, — потерянно пробормотала она. — Себастьян, мне нужно, чтобы ты отвел меня к королю. Мне нужно, чтобы ты сказал мне, где он, — от этого зависит твоя жизнь!

В ответ он расхохотался. Звук получился жутким, горьким и презрительным.

— Король в безопасности, там, где ты никогда его не найдешь.

Захира покачала головой.

— Я должна его найти! Себастьян, ты не понимаешь. Я должна это сделать. Он должен умереть, иначе…

— Иначе что? — оскалился он. — Что, ты убьешь меня вместо него? Давай. Я облегчу тебе задачу. — Он дернул ворот кольчуги, обнажая горло. Открытую, легкую мишень. Она смотрела на него в ужасе.

— Нет? — горько поддразнил он. — Возможно, стоило начать то, что начала несколько недель в лагере. Это ведь была ты, верно? Тот щенок, который чуть не выпотрошил меня, когда я перехватил атаку, направленную на короля. Это была ты.

— У меня не было выбора, Себастьян. Я поклялась. Я поклялась. Я ничем не отличаюсь от тебя, ты ведь тоже клялся сражаться за своего короля. Я дала ту же клятву перед своим народом и моим Богом.

— Нет, — прорычал он. — Мы отличаемся, Захира. Когда я сражаюсь, я делаю это открыто, с честью. Я сражаюсь лицом к лицу, врукопашную с моими врагами. Вы же под покровом ночи подползаете, чтобы ударить в спину. Не смей нас сравнивать, у нас нет ничего общего. Ни в чем. — Он сжал зубы, и желваки заходили на его скулах. — Мы с тобой никогда не были одинаковыми.

— Себастьян, прошу, выслушай меня. Позволь объяснить.

— Мне кажется, твое присутствие достаточно все объясняет.

— Это не то, чем кажется…

— Ха! Вот это сильно, Захира. Избавь меня от своих дальнейших искажений сути. Я слышал уже достаточно.

— Нет, — возразила она. — Ты должен знать всю правду. В ту ночь, в королевском лагере, была я. Я ранила тебя, и если бы ты меня не остановил, я убила бы твоего короля. Я не знала тебя, Себастьян. Я знала лишь миссию, которую должна завершить. Я поклялась своему клану… своему отцу, главе этого клана.

Тяжелый взгляд Себастьяна стал острее от понимания, и в голосе проступил лед.

— Рашид ад-Дин Синан твой отец? Это был он — Старец Горы — он говорил с тобой вчера на улице, верно?

Захира кивнула, с ненавистью подумав о том, что в ее жилах течет кровь Синана, стыдясь того, что эта ложь тоже была между ними.

— Все изменилось, когда я встретила тебя, Себастьян. Я изменилась. Я не хотела тебя обманывать. Я знала, что потеряю тебя, и не могла продолжать свое дело. Я не собиралась его выполнять, пока мой отец не прибыл в Ашкелон. Он знал, что я ослабела, он понял, что я полюбила тебя. Он угрожал мне, Себастьян. Он сказал, что, если я не выполню свою клятву, ты умрешь. Я не могу подобного допустить. — Несмотря на свой страх перед мужчиной, который напрягся от ярости перед ней, Захира протянула к нему руку. — Он убьет тебя, если я не убью Львиное Сердце.

Себастьян смотрел на нее, оценивая ее признание в задумчивой тишине. Она видела, что он не уверен, можно ли ей доверять, возможно, уже не желая довериться. Она так редко говорила ему правду, могла ли она надеяться, что он поверит сейчас? И даже если поверит, тронет ли это его сердце? Он опустил взгляд на ее пальцы, касавшиеся его руки, и отдернулся от прикосновения.

— Убирайся.

Захира задохнулась от яда в его приказе, его отстраненность ощущалась, как будто он захлопнул дверь перед ее лицом, отсекая ее от себя.

— Себастьян, прошу, не отталкивай меня. Я сказала тебе правду. Клянусь…

— Я сказал — убирайся. — Его глаза сверкали яростью в тусклом свете лампы. Рукой он указал в сторону открытого балкона. — Уходи, Захира. Прежде, чем я решил отдать тебя на милость короля, которую ты вполне заслужила.

Она не сразу поняла, что он дарит ей свободу, в то время как у него есть все причины ее ненавидеть, обвинить, задержать и заставить заплатить жизнью за преступление, которое она пыталась совершить в эту ночь, несмотря на причины. Она смутно осознала, что чувством, которое сверкало в его глазах, была боль, а не осуждение. И отчаянно вцепилась в эту надежду.

— Тогда пойдем со мной, — сказала она голосом, дрожащим от неуверенности в том, что ждало впереди. — Пойдем со мной, Себастьян. Давай уйдем вместе, пока у нас есть шанс. Мы можем уехать отсюда. Мы можем отправиться куда-то в новое место, вместе, как и планировали.

Он смотрел на нее, пристально, задумчиво, и она молилась. Она отшвырнула кинжал — ненавистный символ того, чем она являлась, — и потянулась к нему, раскрыв ладони, умоляя, полностью открывшись. Он смотрел на ее руки, но не взял их. И затем отошел к кровати, все в той же тяжелой тишине. Он отбросил покрывало мощным рывком руки, сорвал простыню. Скрутив из нее веревку, он привязал один конец к перилам балкона и пинком сбросил остаток вниз.

— Уходи, — деревянным голосом повторил он. — Через заднюю калитку. Стражи пока не знают, кто ты и что ты. Они пропустят тебя.

Захира медленно покачала головой, прижав ладони к груди над сердцем, которое разрывалось.

— Себастьян… Не надо. Не заставляй меня уходить без тебя.

Он закрыл глаза и отвернулся от нее. Он не хотел на нее смотреть. Не хотел слушать.

— Уходи немедленно, Захира. Я никогда больше не хочу тебя видеть.

Она медлила, не в силах пошевелиться.

— Быстро, черт бы тебя побрал! — закричал он, спугнув ее с места.

Слезы жгли ей глаза, боль душила, но Захира дошла до балкона. Перебралась через перила, схватилась за простыню с узлами, скользнула вниз, в сад, и побежала, не оглядываясь и ничего больше не чувствуя, в прохладную темноту ночи.

Глава двадцать восьмая


Король тревожно вскинулся, когда Себастьян вошел в тщательно охраняемые покои в самом сердце захваченного дворца. Ричард сидел на мягком диване, десяток слуг и телохранителей нависали над ним, как бесполезные горгульи. Теперь король поднялся в центре своих сторожевых псов, с усилием сохраняя равновесие на непривычно дрожащих ногах. Его давно уже подорванное походами здоровье ослабило его, но Себастьян полагал, что дрожь тела под пурпурными одеяниями и мучнистость королевского лица были вызваны недавним соприкосновением со смертью.

Жестом унизанной перстнями руки он вызвал Себастьяна вперед.

— Говори, — приказал он. — Твои подозрения подтвердились? Это ассасин?

Себастьян мрачно кивнул.

— Женщина? — спросил король.

— Это была она, милорд.

Львиное Сердце прочистил горло и отвел глаза от прямого взгляда Себастьяна, явно досадуя, как легко поддался на то, что оказалось смертоносной западней. И, возможно, посрамленный тем, что об опасности его предупредил тот самый человек, которого он был готов предать.

— Оставьте нас, — сказал он своим телохранителям и миньонам.

В шорохе послушно переставляемых ног и звоне оружия свита хлынула прочь из комнаты в прилегающие покои, чтобы слегка ослабить охрану и ждать дальнейших приказов короля. Когда дверь закрылась за последним из них, Ричард тяжело вздохнул.

— Похоже, я задолжал тебе извинения за недавние дела с этой женщиной, Монтборн, — я ведь знал, что ты питаешь к ней некоторую слабость.

Когда Себастьян ничего не ответил, лишь наклонил голову, показав, что слышит, король продолжил:

— Что было, то прошло, но я не могу не думать, что это маленькое открытие определенным образом, как бы ни неприятна была эта мысль, на самом деле обернулось выгодой для нас обоих. Я стал мудрее, избежав сегодня опасности, а ты избавился от еще большей ошибки и не позволил себе еще сильнее привязаться к этой предательской девке.

— Ваша логика неоспорима, милорд, — ответил Себастьян, склонив голову, чтобы не показать ни единой эмоции, которые вскипали в нем при упоминании о Захире. В конце концов король был прав. Хорошо, что он узнал о ее двуличности сейчас, прежде чем оказался бы еще большим дураком, взяв ее с собой в Англию. Раньше, чем сделал идиотскую и слишком дорого обошедшуюся ему ошибку, испросив королевского разрешения жениться на ней.

Он едва не рассмеялся вслух от этой мысли. Каким далеким и смешным сном казалась она сейчас! Нэй, хуже, чем сном, это был чертов фарс, отчего сохранившееся в нем желание быть с ней казалось еще более жалким. После всего, что она с ним сделала, после всей ее лжи. Даже после событий сегодняшней ночи он продолжал желать ее.

— Знаешь, — сказал король, — Ашкелон был городом Самсона. Именно здесь он встретил Далилу, уничтожил тысячу человек и самого себя — все из любви к вероломной женщине, которая украла его силу и использовала его в своих планах. Тебе повезло. У тебя Далила отняла лишь честь.

Когда Себастьян поднял взгляд, Львиное Сердце улыбнулся.

— Но ты вернешь ее себе довольно скоро. Ты отомстишь, когда она повиснет в петле за свои преступления. Или ты уже успел насладиться местью, пронзив ее нечестивое сердце?

— Нет, сир, — Себастьян выдержал вопросительный взгляд короля. — Я ее не убил. Я ее не арестовал.

— Что ты сказал? — В голосе короля прорвалась ярость, предыдущая дрожь слабости сменилась внезапной прямой осанкой. Он вскинул подбородок, каштановые брови взлетели на лоб. — Где женщина сейчас?

— Она сбежала, сир. Как только я ее обнаружил, она бросила оружие и сбежала.

Львиное Сердце выглядел так, словно готов взорваться. Но вместо этого зашелся хриплым булькающим кашлем.

— Она сбежала, — медленно повторил он, приходя в себя. И глаза его потемнели от недовольства. — Что ж, хорошо. Как ты, наверное, разочарован. Будем молиться о том, чтобы она не избежала поимки повторно.

— Да, милорд, — ответил Себастьян, зная, что должен бояться недовольства короля, но вместо этого подсчитывая время, которое Захира получила для побега с территории дворца.

Король долго смотрел на него, затем грохнул кулаком по спинке дивана.

— Стража! — закричал он, и гремящий призыв вызвал поспешную суету в прилегающей комнате. Многочисленные вооруженные помощники бежали на зов.

— Где-то в этом городе скрывается беглая женщина. Ассасин. Найдите ее. Я хочу, чтобы ее схватили немедленно. Поймайте ее. Вперед!

Рыцари заторопились прочь, мимо Себастьяна, к двери комнаты. Загрохотали по коридору, как табун лошадей, торопясь выполнить приказ короля. У них было мало шансов поймать Захиру, Себастьян выждал время, прежде чем пришел к королю с отчетом о ее побеге, чтобы выиграть ей время и позволить покинуть пределы дворца. Если ее скорость не уступает уму, она уже давно покинула Ашкелон — и, возможно, уже направляется к горным хребтам в поисках укрытия.

Здесь, в освещенной лампами части дворца, где эхо солдатских сапог стихало вдали, Ричард сцепил руки за спиной и начал мерить комнату шагами, как разъяренный тигр.

— Сегодня ты второй раз спасаешь мне жизнь, Монтборн. Более того, я помню о бесчисленных боях, где мы сражались с тобой бок о бок. Я в долгу перед тобой, но я все еще твой король и командир. Отпустив эту девчонку, вне зависимости от причин, ты бросил мне вызов. Ты ослушался моих приказов.

Король остановился слева от Себастьяна, и он ответил:

— Да, милорд.

— Я не люблю быть обязан кому-либо на земле, поэтому я награжу тебя, и этот долг будет оплачен. В свете твоих прошлых заслуг, до возвращения в Англию, я воздержусь от дальнейших карательных мер в отношении тебя и твоей собственности, однако с этого момента ты освобожден от своего поста. Твой ранг отныне понижен до простого солдата, под началом офицера, которого я назначу.

Если король ожидал, что Себастьян будет молить о прощении, то его ждало большое разочарование. Себастьян не желал ни просить, ни торговаться, только не тогда, когда на кону стоял сам Монтборн. Он отдался на милость короля — какова бы она ни была — с почтительным поклоном.

— Как прикажете, милорд. Я благодарю вас за ваше благоволение.

Львиное Сердце хрюкнул.

— Что ж, хорошо. Освободите покои от своего присутствия. Я отпускаю вас, сэр.

Себастьян поклонился, развернулся и покинул временное прибежище короля, прошагав мимо двух новых рыцарей, стоящих на посту за дверью. Он сказал себе, что ему все равно. Он слишком многого лишился в эту ночь: своего поста, своей гордости, возможно, даже земли и титулов, когда все это закончится.

Захира оказалась ровно настолько вероломной и опасной, как и библейские разбойники, и он был не меньшим глупцом, чем слепой искалеченный Самсон, лишенный силы за то, что доверился ей, и в ярости от того, что чувствует не только ненависть к ней, когда его мир рассыпается на кусочки.

Захира петляла и спотыкалась на извилистых улочках нижней части Ашкелона, как в тумане, голова кружилась, ноги почти не слушались ее на бегу. Она была в бедняцких районах, там, где мощеные улицы уступали истоптанным узким дорожкам, рассыпающиеся каменные дома и обветшалые хижины клонились друг к другу, плоские крыши поросли травой, пустившей корни в нанесенный на них песок. Здесь шлюхи и пьяницы прятались в каждом углу, как крысы, переговаривались и грязно обсуждали любого, кто проходил мимо. Захира была почти незнакома с этой частью города, но знала о ней достаточно, чтобы надеяться найти здесь своих друзей фидаи.

После побега из дворца, от праведной ярости Себастьяна, у нее осталась лишь одна цель: найти своего отца. Она должна была найти его, умолять его не винить Себастьяна в том, что она не смогла уничтожить короля англичан. Она не знала, как его убедить, но готова была обменять что угодно на жизнь Себастьяна, даже собственную жизнь, если ярость Синана того потребует.

В конце узкой аллеи ютилась маленькая таверна, единственный источник света в этом темном и затхлом подбрюшье города. Захира направилась к свету фонарей у входа, переступив пару вытянутых ног, преградивших ей путь. Бродяга, сидевший на земле, пробормотал что-то неразборчивое, когда ее сандалии исчезли вдали, разбрасывая мусор, и снова заснул.

Два араба стояли почти вплотную и вели приглушенную беседу у входа в таверну, но замолчали, заметив приближающуюся Захиру. Зрелище она представляла собой то еще: волосы растрепались, лицо было без вуали, залитое слезами, широкие полы шальвар пропитались пылью и грязью улиц. Даже в предельном отчаянии она понимала, что выглядит неприлично и неуместно. Двое мужчин обменялись явно оценивающими взглядами, а затем один из них улыбнулся, и Захира резко пожалела о потере кинжала.

— Эй, красотка, иди к нам, — сказал младший, обнажая зубы в улыбке, от которой она покрылась мурашками.

От них пахло опиумом и опасностью, но только они отделяли Захиру от помощи, которую она могла получить по другую сторону двери таверны. Она слышала приглушенные голоса и смех из-за этой двери и собиралась любым способом пробраться мимо преградивших ей путь.

— Я кое-кого ищу, — сказала она. И целеустремленно шагнула вперед, протягивая руку к засову двери. Ее остановили, как она и ожидала. Улыбающийся мужчина преградил ей путь своим телом, его друг сдвинулся, чтобы помочь ее схватить. Захира попятилась на шаг, и этого хватило, чтобы они учуяли ее замешательство.

— Куда собралась, красавица? Ты уже нас нашла, нас хватит. Пойдем поговорим. Тебе понравится.

— У меня назначена встреча, — сказала она намеренно ровным тоном. — С моим отцом. Он сказал, что встретит меня в таверне. Он наверняка уже ждет меня внутри.

— Здесь? — поддразнил ее первый. — В такой час?

Стоявший слева захихикал.

— Если считаешь, что он здесь, тогда позови его. Может, мы и ему дадим поиграть.

Захира стояла, оценивая свои способности, а два бандита смеялись и перешучивались по поводу того, что сделают с ней и всей ее семьей. Улыбавшийся мужчина расхохотался глупым смехом, отдавшись влиянию опиумных паров, и звук зазвенел в опустевшей улице. Он потянулся, чтобы схватить ее за руку, уверенно, с волчьей ухмылкой. Захира оценила свой шанс и ударила, как ее учили в бесчисленных тренировках в Масиафе.

Она схватила его за протянутую к ней руку, дернула вперед, лишая его равновесия. Ее колено врезалось ему между ног, сильным и быстрым ударом. Он взвыл, но лишь на мгновение. Захира захватила его шею локтем, использовала другую руку, как рычаг, и свернула ему шею. Труп с глухим звуком рухнул у ее ног. Обернувшись к его компаньону, Захира увидела только воздух, мужчина сбежал, дробно топоча ногами уже в конце улицы.

Внезапно за ее спиной раздался шорох и из темноты вынырнула рука. Захира повернулась, готовясь встретить любую проблему с той же жестокостью.

— Не бойтесь, госпожа. — Это был бродяга, которого она переступила на дороге к таверне. Он вышел на свет, и теперь она заметила, что он не просто пьяница. Он был из ее клана, фидаи, поставленным на посту наблюдать за улицами под прикрытием. Если он здесь, значит отец тоже где-то неподалеку.

— Отведи меня к нему, — приказала она сородичу. — Я должна немедленно увидеть отца.

Он провел ее по прилегающей улице, невыносимо смердящей отбросами. Здесь света не оказалось, она могла рассмотреть лишь случайные проблески луны и тень очертаний ее проводника фидаи, который помогал ей не оскользнуться в кромешной тьме. Она закрывала нос рукавом, второй рукой удерживала равновесие на узкой дорожке, казавшейся слишком мерзкой для человеческого существования.

Захира мгновенно поняла, почему ее отец выбрал это место в качестве своей штаб-квартиры в Ашкелоне — никто, кроме самых отчаянных посетителей, не стал бы забираться в этот отстойник нижнего города. Синан здесь так же неуязвим, как жук в самом центре навозной кучи.

Впереди, в десятке шагов от нее, улица заканчивалась неприметной покосившейся хижиной. Крошечное здание, похожее на крышку котла, возвышалось над улицей грудой камней и обвалившейся черепицы. Сородич Захиры остановился у криво сколоченной из гнилых досок двери.

— Быстрей, госпожа, — прошептал он, приглашая ее вперед, отодвинув доски от входа.

Она поднырнула под его руку и направилась в непроглядную тьму за ним. Ни ламп, ни звуков, лишь черная тишина. И застыла на месте, размышляя о том, не завели ли ее в очередную ловушку, но тут голос фидаи раздался совсем рядом.

— Сюда, госпожа. Совсем скоро будет светлее.

Осторожно, не зная, есть ли у нее выбор, она проследовала за шорохом его одежды в темную бездну. Раздался мягкий скрип кожаных петель, затем он повернулся и взял ее за руку.

— Сейчас мы начнем спускаться, мистрис. Держитесь ближе и осторожно ступайте.

Они спускались по бесконечной лестнице, все вниз и вниз, пока воздух вокруг не стал холодным и влажным. Откуда-то издали доносился низкий вой ветра. Звуки походили на сильный шторм.

Глаза Захиры понемногу привыкли к недостатку света. Она видела, как предметы начинают приобретать форму: арка грубо отесанных каменных стен, плоские ступени под ногами, слабое очертание плеч ее проводника, скрытых рваньем его маскировки. Впереди и выше, очень далеко, виднелись проблески серебристого света.

Где-то там горел факел, его оранжевое пламя служило им маяком. Они проследовали на этот свет, и по мере приближения Захира начала различать голоса. Низкие раскатистые голоса говорили на арабском. Она расслышала голос отца и содрогнулась от ужаса, думая, как сообщит ему о провале.

Лестница резко обрывалась, выходя на ровную утоптанную площадку. Сандалии Захиры слегка проваливались при каждом шаге, и она сообразила, что идет по песку. И, следуя за сородичем к конечной точке своего пути, она поняла, что звуки, которые она приняла за вой ветра, на самом деле были грохотом волн. Они очутились возле океана. И чем глубже входили в пещеру, тем сильнее становился запах водорослей, резкий, навязчивый, пропитавший весь воздух. Она чихнула, и бормочущие голоса резко замолкли от этого звука. Внезапная тишина прервалась шипением оружия, которое покидало ножны.

— Кто идет? — с угрозой спросил мужской голос на арабском.

— Джалил, — отозвался ее сопровождающий. — Я привел дочь господина.

Он завел ее за широкий отрог скалы, и перед ними оказался Синан, трио его телохранителей и несколько других мужчин, державших оружие наготове. Фидаи, все фидаи, и нервный мусульманин, который, судя по всему, стал патроном короля ассасинов в городе.

Синан смотрел на Захиру, но заговорил с Джалилом.

— Тебе было приказано стоять на страже и убедиться, что сюда никто не придет. Помнишь подобный приказ?

Фидаи, стоявший рядом с ней, нервно переступил с ноги на ногу.

— Да, господин.

Захира почувствовала, как холод ползет по спине, когда ее отец обернулся к своим людям. Двое телохранителей, стоявших за спиной Синана, вышли вперед и стали по обе стороны от господина. Один из них вынул кинжал.

— Н-но, господин… — запнулся Джалил. И вскинул руку, словно стараясь остановить приближение стражей Синана. — Она ваша дочь. Она была в опасности. Я думал…

— Да, — с ледяным спокойствием прошипел Синан. — И в этом твоя ошибка.

Он взглянул на двоих фидаи, и они шагнули к Джалилу.

— Отец, — вскрикнула Захира, — отец, нет!

Слишком поздно и тщетно. С эффективностью, ради которой она сама тренировалась долгие годы, ассасины бросились к Джалилу и перерезали ему горло. Его кровь хлынула на песок, когда он упал, пятна казались черными в слабом свете фонаря.

— Сбросьте его с обрыва, — скомандовал Синан. — Пусть река отнесет эту рвань к морю.

Телохранители подняли обмякшее тело Джалила и отнесли его на несколько метров вперед. В темноте казалось, что к темной каменной стене, но затем Захира поняла, что у стены находился глубокий провал. Стена возвышалась над пропастью, расколом в камне. Люди Синана остановились и бросили тело Джалила вниз. Оно упало в воду, раздался далекий всплеск, тут же затерявшийся в реве океанского течения.

Захира поморгала, чтобы утишить ярость, и уставилась на чудовище, бывшее ей отцом. Она была в ужасе от увиденного, но его она боялась больше. Он прожег ее взглядом, и она попятилась, отчего в его угольно-черных глазах блеснуло веселье.

— Скажи, что ты здесь с хорошими новостями, Захира. Франк мертв?

Она не могла ответить, язык словно приклеился к нёбу. Синан захихикал в ответ, тонко и злобно.

— Я должен был знать, что тебе не хватит сил, — продолжил он едва слышным шепотом. — Ты слаба. Ты женщина. Ты мне отвратительна.

Было время, когда Захира ощетинилась бы в ответ на такие слова, она была выращена, чтобы уметь защитить себя, она объяснила бы, как прошла ее миссия, как она старалась, настаивала бы, что не слаба и не заслуживает его отвращения. Но куда больше ее сейчас беспокоило то, что в ее жилах течет его кровь, что она может быть похожа на него. И то, что она так долго хотела одобрения от этого жестокого человека, готова была на все, чтобы заслужить его. Ей было больно оттого, что она боялась его настолько, что решилась предать любимого человека — рискнуть потерять его навсегда, — только бы не столкнуться с яростью Синана. В этом была ее слабость. Это было отвратительно.

— Отец, — сказала она, и слово горечью осело на языке, — я никогда ни о чем тебя не просила, но сегодня я умоляю тебя о милости. Я пришла просить тебя освободить меня от судьбы клана и дать клятву, что ты не тронешь Себастьяна.

Лицо Синана не выказало ни малейшей реакции на ее просьбу. Он смотрел на нее без выражения, сжав губы в тонкую линию, которая терялась в седой бороде.

— То и другое было почти что в твоих руках, сделай ты то, за чем мы тебя послали. Ты не смогла, Захира. Ты знала, что на кону, ты понимала, какой будет цена провала. И эту цену заплатит твой франкский любовник.

— Мне неважно, что будет со мной, — сказала она, упав перед ним на колени. — Отец, я умоляю тебя. Прошу, не воплощай своей угрозы Себастьяну.

— Я никогда не грожу впустую, Захира. Тебе стоило это знать.

— Так ты убьешь его? — задохнулась она, сходя с ума от отчаяния. — Неужели я никак не могу тебя переубедить? Неужели ничто не заставит тебя передумать?

Она не видела ни милосердия в его немигающих глазах, ни следа человеческих эмоций, на нее смотрела лишь темнота. Его голос был пустым, как пропасть, ведущая к морю.

— Ты обесчестила себя, когда пришла сюда умолять меня. Более того, ты обесчестила меня. — Он отвернулся, готовый зашагать прочь.

— Нет, отец, — сказала Захира, заставив голос не дрожать. — Потому что у тебя нет чести.

Звенящее напряжение сомкнулось вокруг нее, другие фидаи приглушенно переговаривались, шокированные тем, как безрассудно бросают вызов их ужасному лидеру. Синан остановился и развернулся к ней, вглядываясь в ее лицо. В его глазах она видела свою смерть, но отвечала на взгляд с равной ненавистью.

— Ты правишь кровью и ужасом, — обвинила она. — Ты считаешь, что, если тебя боятся за то, что щелчком пальцев ты можешь оборвать чью-то жизнь, тебя уважают. Но это не так. Страх и уважение отнюдь не одно и то же. — Она покачала головой, чувствуя, как ее собственный страх исчезает во вспышке нарастающей ярости. — Подчинение, которого ты требуешь, не имеет ничего общего с честью и восхищением. Ты не лидер. Ты чудовище.

Сила уверенного удара Синана швырнула ее на песок. Она коснулась звенящей от боли щеки, в голове на миг помутилось.

— Ты думаешь, что знаешь меня, девчонка? Позволь же сказать, что ты такое. — Он потянулся к ней, сжал ее подбородок, впиваясь костлявыми пальцами в ее щеки, рывком задирая ее лицо к своему. — Ты ничто. Ты мое собственное творение. Я создал тебя из пыли и слез, из предсмертных воплей твоего народа, который я размозжил каблуком.

Захира отпрянула от полных ненависти слов, в ужасе от истории, которая медленно проникала в ее мозг.

— Ты молишь меня сейчас, как умоляла меня твоя мать много лет назад. Как умолял твой отец, просив пощадить его жену и ребенка. Все вы слабы, все бесполезны. Я должен был убить тебя тогда, вместе со всеми.

— Нет, — простонала Захира, зажмурившись, словно пыталась не видеть кошмара, который всколыхнулся в памяти от жестокого признания Синана.

Теперь она видела все: караван англичан-пилигримов, бредущий по пустыне к Иерусалиму, путешествие, которое она не вполне понимала, потому что ей было всего два года. Но она поняла страх, который охватил ее семью, когда отряд сарацинских всадников перевалил через гребень холма, ястребами падая на группу христианских паломников. Она понимала опасность, панику, которая заставила маму кричать, когда отца избили и потащили прочь от фургона. Все они кричали, все плакали, взрослые молили о пощаде, дети вопили.

Один из всадников вырвал Захиру из рук матери, поднял в седло своего тонконогого вороного коня. Их пальцы в последний раз соприкоснулись и разделились, конь под Захирой начал двигаться. Она кричала, звала маму, поворачивалась, чтобы увидеть ее, и сквозь слезы видела, как одетые в черное сарацины уничтожают караван мечами и дымящими факелами. Захира услышала крик позади. Слышала, как кричит в смертной муке отец, как ее мама выкрикивает ее имя сквозь общий шум.

Джиллиан! — кричала она. — Нет! Только не мою Джиллиан!

— О Боже, — всхлипнула Захира, и каждый мускул ее тела обмяк, ноги и руки онемели. Синан отпустил ее, отбрасывая прочь с рычащим смехом.

Она упала на землю, плача, безразличная к происходящему, потому что она уже была мертва. Синан ошибался, он убил ее много лет назад, когда убил ее родителей и других пилигримов.

Себастьян дал ей шанс снова жить, быть чем-то большим, чем горстка глины в руках Синана, который лепил из нее свое мерзкое оружие, а она отбросила этот шанс. И теперь не имела права надеяться на второй. У нее ничего не осталось, и некого было в этом винить, кроме самой себя.

Синан нависал над ней, как стервятник над падалью. Она все ждала, когда он начнет терзать ее плоть, надеялась на это, хотела покончить с болью. Теперь, когда все было потеряно, смерть казалась ей милосердием, которого она не заслуживала. Сама себя она давно не жалела.

— Возьмите ее, — приказал он телохранителям. — Она еще может мне пригодиться.

Захира не сопротивлялась жестким рукам, которые кандалами схватили ее под мышки. Ее приподняли и потащили, как неживой груз, ноги волочились по песку, а саму Захиру несли в другую часть пещеры, где связали, оставив дожидаться своей судьбы.

Глава двадцать девятая


-Двенадцать динариев, седобородый. Последнее предложение.

Прислонившийся к столбу под торговым навесом в самом сердце запруженного базара, Себастьян повернул голову в сторону торга. Дело шло не слишком хорошо. Один из английских рыцарей, высокородный парень из Йоркшира, забыл о своей обязанности стоять на посту и торговался с купцом за какую-то безделушку.

Бесполезный спор длился уже полчаса и с самого начала безмерно злил Себастьяна.

— Зубы господни, парень. Дай ты ему, сколько он просит, и покончи с этим уже. Ты отлично знаешь, что вещь стоит вдвое дороже.

— Чего она стоит и сколько я хочу заплатить — это разные вещи, — ответил отпрыск благородного семейства на их родном норманнском наречии, сжигая Себастьяна недовольным взглядом за нежелательное вмешательство.

То, что этот зеленый молодчик с наглым поведением назначен в один патруль с ним, бесило Себастьяна, но не больше, чем то, что король решил назначить его под командование Гаррета Фэллонмура. В качестве только что назначенного командующего офицера Фэллонмур ежедневно подбирал ему самых невыносимых напарников.

Он без энтузиазма наблюдал за тем, как породистый щенок роется в кошеле и расстается с деньгами. Купец принял монеты и передает купленную вещь: резную деревянную доску для шатранджа и фигуры, выточенные из сияющей белой слоновой кости и блестящего черного агата. Себастьян не мог смотреть на доску — и не думать при этом о Захире.

Этой ночью пройдут два полных дня с ее исчезновения. Королевские поисковые группы возвращались с пустыми руками. Она наверняка уже в сотнях лиг отсюда. Этому Себастьян был рад. Но часть его так сильно по ней скучала, что он не мог заставить себя не всматриваться в каждое скрытое вуалью лицо с надеждой увидеть ее серебристые глаза. Он не знал, сможет ли когда-нибудь прекратить ее искать, надеяться.

При всей своей ярости те два дня назад, при том, насколько преданным он чувствовал себя, узнав, что все это время она обманывала его, Себастьян не мог отрицать, что она многое для него значит. Он хотел верить, что в ней была и искренность, что ее предательство было не настолько полным, как ему показалось в ту ночь.

Он никак не мог выбросить из памяти ее утверждения о том, что Синан — ее отец, как бы ни было невыносимо это признавать, — заставил ее выполнить жуткое задание и убить короля. Если он мог сотворить такое с собственной кровью и плотью, если он использовал ее привязанность к Себастьяну против нее, что же он сделает, когда она вернется в клан и сообщит о провале? Захира сказала ему, что его собственная жизнь в опасности, но за себя он боялся куда меньше, чем за нее.

Он отпустил ее в надежде спасти от ярости короля, но с тех пор начал волноваться, что отослал ее навстречу куда большей опасности. Опасности, которая ждала ее среди ее же народа. Он тихо выругался, проклиная себя за то, что отпустил ее одну. Возможно, это делало его самого полным идиотом, но он не смог бы себя простить, если с ней что-нибудь случится.

— Проклятие, — выругался он, жалея, что потерял свой ранг и не может собрать собственную поисковую группу, выехать, найти ее, а не болтаться на базаре в ожидании чужих приказов.

Юный рыцарь, назначенный вместе с ним, подошел со своей покупкой, улыбаясь и заставляя Себастьяна вынырнуть из задумчивости.

— У меня дома брат, которому недавно исполнилось четыре. Он любит такие игрушки, — сказал он, словно совершенно не восхищался произведением искусства, которое держал в руках. — Прикроешь меня, пока я отнесу ее в гарнизон.

Себастьян равнодушно пожал плечами, хотя одиночество было ему по душе.

— Давай. И можешь не торопиться назад.

Юнец взобрался на своего коня, привязанного за спиной Себастьяна, и уехал прочь, а в это же время с противоположной стороны улицы подъехал Логан.

— Ты слышал, друг мой? Сегодня утром нашли тело на пляже.

Сердце Себастьяна сжалось.

— Иисусе, нет…

— Нэй, — сказал Логан, быстро качая головой. — Это мужчина. Сарацинский крестьянин, глотку перерезали от уха до уха.

— Похоже на работу фидаи.

— Айе. Я тоже так подумал. Фэллонмур и Черное Сердце вместе с остальными отправляются туда для проверки. Я решил, что ты тоже захочешь узнать.

— Спасибо, друг, — ответил Себастьян. — Поезжай вперед. Им не стоит знать, что это ты мне сообщил.

Логан кивнул ему, развернул коня и двинулся прочь. Себастьян подошел к своему белому жеребцу, чтобы отвязать поводья от коновязи. Он уже собирался поставить ногу в стремя, готовый вскочить в седло и проследовать за другом к берегу, когда кто-то вынырнул за его спиной.

— Ищете что-то красивое для своей леди, господин?

Себастьян повернул голову и увидел тощего сарацинского торговца с пронзительными глазами.

— Не интересует, — прорычал он на арабском. — Поищи другого покупателя.

— А вы капитан, господин?

Себастьян остановился и развернулся к улице.

— Кто спрашивает? — Он сузил глаза, глядя на коротышку и чувствуя, как каждый мускул напрягается от предчувствия. — Кто ты?

— У меня есть кое-что для капитана, — ответил тот, вытаскивая из кармана блестящую золотую цепочку. Он протянул ее Себастьяну, и тот рассмотрел подвеску, свисавшую на петле, — его медальон с черным львом, тот самый, который он отдал Халиму в тот день, когда Захира впервые попала во дворец.

— Что за… откуда у тебя это?

Себастьян потянулся, чтобы выхватить медальон, но сарацин оказался быстрее. Скользкий, как рыба, он развернулся и побежал прочь. С проклятием Себастьян погнался за ним.

Сарацин вел его по сумасшедшим извилистым улицам, ныряя в нижнюю часть города. Себастьян чувствовал себя медведем, загоняющим газель, кольчуга свинцом давила на плечи, всем весом мешая ногам. Но добыча, похоже, не старалась от него оторваться, и охота превратилась в подобие другой гонки по улицам Ашкелона, той, что закончилась, когда Захира вышла из пекарни и пленила его сердце.

Та погоня была ловушкой, и эта наверняка тоже, но если погоня приведет его к Захире, он был готов держаться до конца, и к дьяволу последствия.

Сарацин завернул за угол приземистого здания и бросился в узкую улочку. Себастьян проскользнул между давящими с обеих сторон стенами к концу улицы, как раз вовремя, чтобы заметить, как сарацин скрывается в куче известняка, которая когда-то, возможно, сто лет назад, могла быть обитаемым жилищем. Одной рукой сжимая рукоять меча, он отодвинул изъеденную червями доску, заменявшую здесь дверь, и нырнул внутрь. Внутри было темно, но глаза приспособились, и он понял, что в хижине он один, сбегавший исчез.

В хижине, насколько видел Себастьян, было единственное окно, дыра, проверченная в стене. Его прикрывал лоскут темной ткани. Себастьян сорвал его и отвернулся от вскинувшейся пыли и грязи, которая вскоре осела. Теперь, с помощью дневного света, он заметил вторую дверь напротив первой, дверь, которая свисала на смазанных кожаных петлях. Он открыл ее, шагнул внутрь, на темную лестницу, вырезанную в земле.

В конце казавшегося бесконечным спуска была широкая пещера, сформированная песком и камнем, где-то еще ниже мягко шумела вода. Оттуда, из темноты, пробивались слабые лучи света. Солнечного света, решил он, ступая в тонкий луч, который отражался от дальней стены пещеры.

— Ну-ну, — мягко замурлыкал выдержанный голос, голос араба, очевидно хорошо образованного, поскольку заговорил на языке франков. — Капитан Монтборн, мы снова встретились.

Себастьяну не требовалось видеть худощавое бородатое лицо, он отлично понял, что к нему обращается не кто иной, как неуловимый Старец Горы, Рашид ад-Дин Синан. Тот же старик, которого он видел в городе с Захирой. Он уже тогда заподозрил это, но лишь попытка Захиры убить короля сложила подозрения в единое целое.

— Где она? — требовательно спросил он, поворачиваясь на голос Синана.

Король ассасинов вышел из тени в сопровождении трех вооруженных людей. Один из них держал Захиру: ее спина была напряженно прямой, запястья связаны впереди, жесткие веревки впивались в нежную кожу. Огромный синяк заливал ее щеку, губа была рассечена и опухла от жестокого удара.

— Сукин ты сын, — зарычал Себастьян, мгновенно приходя в ярость, готовый разорвать старика на куски.

— Себастьян, нет! — вскрикнула Захира. — Он убьет тебя!

Он шагнул к Синану, и двое телохранителей живой стеной встали между ним и их королем, сжав руки на рукоятях скимитаров. Тот, что держал Захиру, сместился, и Себастьян увидел проблеск кинжала у ее бока.

— Она права, любезный, — предупредил Синан. — Держи себя в руках. Клянусь, я с радостью избавлюсь от вас обоих, так что не испытывай мое терпение.

— И что все это значит? Зачем ты послал своего человека привести меня сюда?

— У меня для тебя есть работа, — ответил Синан. И коротко взглянул на Захиру. — Незаконченное дело, если позволишь, с твоим королем.

Себастьян рассмеялся.

— Ты безумен.

— Да неужели? Давай проверим. — Синан улыбнулся, явно крайне довольный собой. — Безумен ли я, считая, что тебе небезразлична эта женщина? Настолько, что ты пришел сюда, хотя и знал, что я буду ждать. Похоже, она дорога тебе так, что ты способен на что угодно, когда дело касается ее.

— Ты ошибаешься, — ответил Себастьян, блефуя в надежде выиграть время и придумать, как выбраться из этой паутины. — Я пришел не за ней, Синан. Я пришел за тобой. И единственное незаконченное дело здесь между тобой и мной. Что же до этой женщины, она… — Он посмотрел на нее, затем на Старика и пожал плечами. — Она неважна.

— Да ну, — улыбка Синана стала шире, белые зубы блеснули в бороде. Все еще глядя на Себастьяна, оценивая его реакцию, король фидаи отдал приказ своему человеку: — Порежь ее.

Его подчиненный обхватил Захиру толстой лапой и вскинул лезвие кинжала так, чтобы Себастьян отчетливо его видел. Прижав клинок к щеке Захиры, он начал вжимать острый кончик в ее нежную кожу. Одно движение, и он навсегда ее искалечит.

Захира отвела взгляд, но прятаться от оружия не стала. И не собиралась кричать. Боже, она собиралась стоять там и позволять им себя калечить, лишь бы не попросить Себастьяна о помощи. Фидаи взглянул на своего хозяина, ожидая подтверждения. Синан равнодушно махнул рукой.

— Подождите, — сказал Себастьян. — Иисусе, ты просто больной ублюдок. Стой.

По кивку Синана кинжал опустился. Себастьян выдохнул ругательство. Захира смотрела на него со страданием, прикусив губу и качая головой.

— Себастьян, не позволяй ему тебя использовать. Он хочет смерти Ричарда, но тебя он уничтожит тоже. Меня он убьет в любом случае.

— А ведь она может быть права, знаешь ли, — протянул Синан. — И все же, не желаешь ли меня проверить?

Брови Захиры сошлись в линию, глаза заблестели от слез.

— Нет, — одними губами прошептала она. — Нет.

Синан знал, что поймал его в ловушку. Себастьян видел, как довольно блестят его бездушные глаза.

— Я слушаю, — прорычал он.

— Ты обладаешь преимуществом в виде определенного доступа. Доступа, на достижение которого у меня могут уйти месяцы, — проговорил Старик. — Поэтому я предлагаю тебе заключить сделку. Смерть твоего короля в обмен на жизнь твоей леди. Принеси мне сердце английского Льва, и я отдам тебе девчонку.

Себастьян ухмыльнулся от мерзости так называемой сделки.

— Я не уйду без нее. Захира пойдет со мной прямо сейчас, или никакой сделки не будет.

— Неужто, капитан, — захихикал Синан, хотя веселья в нем не было совершенно. Глаза его сошлись в узкие темные щели. — Ты думаешь, я отдам ее тебе и просто поверю, что ты выполнишь свою часть уговора?

— А ты думаешь, что я оставлю ее с тобой и доверю тебе выполнять свою часть?

Синан принял вызов, его бородатый подбородок высокомерно вскинулся. Он хмыкнул:

— Похоже, любезный, у нас тут тупик.

Себастьян выхватил меч.

— Я так не думаю. И я забираю ее с собой.

Глаза Захиры распахнулись от ужаса, когда его клинок покинул ножны.

— Себастьян, нет!

Два телохранителя Старика подняли скимитары и замерли в боевой стойке, готовясь броситься по команде господина. Тот, что держал Захиру, дернул ее, вновь приставляя кинжал к ее телу.

Стоявший за спинами охранников Синан даже не вздрогнул.

— Не глупи, капитан. Ты в секунде от шанса наблюдать ее смерть. Зрелище будет неприятным, заверяю. Твоя смерть тоже, раз уж речь зашла о подобном. Мои люди могут разоружить и четвертовать тебя за секунду.

— Тогда пусть попробуют. — Себастьян дразнил его, зная, что должен отвести их подальше от Синана, если надеется подобраться к самому королю ассасинов. — Ты не забыл, Старик? Я видел твоих людей в действии, и немало их отправилось к дьяволу, где им и место, именно от этой руки. И я хочу насладиться зрелищем твоей смерти.

— Ну что ж, ты сделал свой выбор. — Синан оскалился в его сторону из-за спины стражей. — Убейте его.

Два фидаи шагнули вперед.

— Нет! — закричала Захира, отбиваясь от державшего ее мужчины и вырываясь к Синану. — Будь ты проклят! Ублюдок, будь ты проклят! Я ненавижу тебя!

— Успокой ее, быстро! — рявкнул Синан, дернув головой в сторону борьбы, которая началась рядом с ним.

Себастьян видел, как охранник бьет Захиру, как она спотыкается от удара, колени ее подгибаются. Она упала на песок у ног ее стража. Себастьян взревел, но он совершенно ничем не мог помочь ей в эту минуту. Два телохранителя Синана обрушили на него град ударов, клинки словно размазались в воздухе, серебристыми всполохами стали и желания убийства.

Себастьян поймал первый удар краем своего меча, отбил. Второй фидаи ударил сильно и быстро, легкий клинок скользнул по стальным звеньям кольчуги, закрывавшей его левое плечо. Он обернулся к атакующему, вскинул меч и хлестнул ассасина по спине. Тот, не защищенный ничем, кроме кожаного жилета и туники, рухнул, спина раскололась, как панцирь жука под сапогом. Себастьян выдернул меч из трупа и развернулся ко второму, который яростно бросился на него.

Краем глаза, сражаясь с наседавшим ассасином, он видел, как Захиру поднимает с земли ее тюремщик. Ее запястья были связаны, но Себастьян был счастлив увидеть, что она не вполне беззащитна. Она набрала полные горсти песка и теперь с криком швырнула песок в глаза своему мучителю. Тот взревел, ослепленный, и выронил свой кинжал. Захира бросилась за оружием, подхватила, сжала связанными руками и вонзила в его грудь. Он обмяк, мертвый, а Захира обернулась к сражавшемуся Себастьяну.

— Беги! — велел он ей. — Спасайся. Уходи отсюда!

Противник Себастьяна сумел попасть ему по руке в тот же миг, когда внимание Себастьяна переключилось на Захиру. Себастьян упал, но смог парировать второй удар, вскинув руку с мечом.

Два клинка скрестились и замерли, сила против силы, ярость против ярости. Себастьян сумел отбить атаку и тут же заметил, что Синан пятится к выходу из пещеры.

Перекатившись и вскочив на ноги, Себастьян рванулся за Стариком, пока тот не ускользнул. Ему удалось схватить развевающуюся накидку Синана и рывком отправить того на землю. Вдалеке, пробиваясь сквозь шум прибоя за пределами пещеры, он слышал приближающиеся крики. Английские солдаты, без сомнения, отряд Фэллонмура, патрулировавшие берег. Он встряхнулся, отрешаясь от крика, и приставил кончик меча к горлу Синана.

— Сейчас ты умрешь, — зарычал он, втягивая кислый воздух и готовясь нанести смертельный удар.

— Только после нее, капитан, — оскалился Старик, с вызовом и бесконечной самоуверенностью.

Себастьян услышал сдавленный горловой звук и удары ногами по песку. Он обернулся через плечо, и сердце его оборвалось. Последний телохранитель Синана, тот, которого он сбил с ног и, к сожалению, оставил в живых в спешной погоне за Синаном, сейчас схватил Захиру. Он держал ее перед собой, ее связанные руки были прижаты к ее животу, перехваченные мощной рукой нападавшего. Скимитар блестел у ее горла, заставляя поднимать подбородок под неудачным углом, чтобы избежать режущей кромки.

— Будет разумнее отпустить меня, — сказал Синан.

Себастьян слегка ослабил хватку, ровно настолько, чтобы старик смог подняться на ноги. Меч он держал направленным в сердце Синана, взгляд метался от тощей добычи к здоровяку, который держал Захиру.

Другое оживленное движение слышалось снаружи пещеры, со стороны, выходящей на пляж, и шум все приближался. Кто бы там ни был, он явно нашел вход в эту пещеру. Синан тоже оценил угрозу. Его взгляд вспыхнул адским пламенем, когда он уставился на Себастьяна.

— Мы с Ахмедом берем девчонку, а ты сейчас же уйдешь. И постараешься выполнить свою часть сделки сегодня же, не так ли, капитан?

— Иди к черту, — зарычал он. — Вели своему человеку ее отпустить. Сейчас же. Если не хочешь ждать здесь до самого прибытия рыцарей. Уверен, Львиное Сердце будет счастлив заполучить тебя в свои руки. Подумай о резне в Акре, если сомневаешься. Ричард тогда приказал выпотрошить двадцать семь сотен пленных, вот и представь, как он будет изобретателен с тварью вроде тебя.

Тонкая улыбка Синана поблекла. Взгляд метнулся к его людям, он дернул подбородком.

— Отпустите ее.

Ассасин-охранник схватил Захиру за волосы и с бешеной силой отшвырнул ее. Не в силах руками смягчить падение, она сильно ударилась о скалу головой.

— Захира! — закричал Себастьян, бросаясь к ее обмякшему телу. Все его внимание было приковано к ней, что обеспечило Синану необходимый шанс сбежать.

Старик развернулся и помчался прочь, в темный отрог пещеры, а его помощник Ахмед и остальные наступали ему на пятки.

— Захира, — повторил Себастьян, опускаясь рядом с ней на колени и беря ее на руки. Она, оглушенная, подняла голову, на лбу ее зияла кровавая ссадина.

— Беги за ним, — пробормотала она, приподнимаясь. — Не дай ему уйти.

Себастьян размышлял не дольше секунды. И покачал головой.

— Я тебя не оставлю. Я никогда больше тебя не оставлю.

— Сюда! — раздался крик на английском, усиленный стенами длинного прохода. — Кажется, тут что-то внизу, сэр!

Следом за этим криком раздался шум бесчисленных шагов, судя по всему, рыцари бежали, тяжелые доспехи звенели, как цепи, и звук становился все громче и громче по мере их приближения к убежищу ассасинов.

Себастьян схватил руки Захиры и разрезал кинжалом стягивающую их веревку.

— Ты можешь стоять? — спросил он, когда веревки упали. Она кивнула, соглашаясь на трудности с решимостью, которой он всегда восхищался в ней. — Тогда давайте уйдем отсюда, миледи.

Он взял ее за руку и повел за собой по пути, который позволил бы им подняться по лестнице и затем выйти в трущобы. Они завернули за широкий осколок скалы, отделявший пещеру от лестницы — и в это время навстречу им выскочили два рыцаря.

— Сюда! — крикнула Захира, разворачиваясь с Себастьяном, чтобы свернуть в другую расщелину.

И оба замерли, увидев Фэллонмура и Черное Сердце, выходящих с шестью другими солдатами. Эти шагали со стороны пляжа, широкой дугой охватывая выход из пещеры и наступая на них, как стая волков, окружающих жертву.

Глава тридцатая


Они были в ловушке. Волны прилива ярились под обрывом за их спинами, все другие пути отхода перекрывали франкские солдаты с мечами наизготовку. Им было некуда бежать, некуда отступать, и Захира прильнула к Себастьяну, который закрыл ее собой, как живым щитом, и повернулся лицом к своим соотечественникам.

Рыцарей возглавлял мужчина с толстой повязкой на носу. Захира узнала его: это он приставал к ней во время пира в Даруме. Фэллонмур. Себастьян назвал его имя, когда бросился спасать ее той ночью. Ей казалось, что та ночь была очень давно. Она почти забыла неприятную часть вечера, но встреча с ее противником всколыхнула эти воспоминания.

Фэллонмур, очевидно, до сих пор вынашивал план наказания за то, что пострадал от руки Себастьяна. Он прожег ее злобным взглядом, но при виде Себастьяна его глаза стали просто жуткими.

— Я должен был догадаться, что найду тебя здесь. Предатель.

С ними был еще один рыцарь, присутствия которого Захира так боялась, тот, кто добыл себе темную славу и прозвище Черное Сердце. Он возвышался над другими, как гора из кожи и стали, тьмы и ледяной сдержанности.

— Отойди, Фэллонмур, — зарычал он, мрачно оскалившись в сторону компаньона. — Не забывайся; ты обращаешься к товарищу-офицеру.

— Нэй, уже нет, — ухмыльнулся дворянин из-под повязки на носу. — Вы не слышали? Он потерял свое звание, позволив этой арабской шлюхе задурить его голову.

Сердце Захиры сжалось от этого откровения.

— Себастьян, — прошептала она, задыхаясь от раскаяния, — это правда?

Ее тошнило от мысли о том, как дорого он заплатил за ее ошибки. И чего они могли стоить ему сейчас, ведь злобный блеск в глазах солдат намекал на продолжение.

Фэллонмур опустил голову, как бык, возбужденный вызовом.

— Согласно королевскому указу, Монтборн больше не капитан. Он обычный сержант, подчиняющийся мне. И я приказываю ему убить эту ассасинскую суку, иначе он будет обвинен в измене.

— Вначале я убью тебя, — ответил Себастьян с ледяным спокойствием. Он потянулся левой рукой себе за спину, словно желая убедиться, что она все еще здесь, словно давая ей понять, что с ней ничего не случится, чем бы ему ни угрожали. — Если ты ищешь крови, Фэллонмур, ищи Рашида ад-Дин Синана. Он где-то здесь. У тебя больше людей, чем у него; ты в состоянии его изловить.

Фэллонмур, похоже, не спешил об этом думать.

— Я приказываю схватить эту женщину. Вот что я собираюсь сделать. — Он сделал шаг вперед, жестом велев другим рыцарям следовать за ним. Они двинулись одновременно, заставляя отступить к самому краю обрыва. — Итак, ты будешь помогать мне в этом, — спросил Фэллонмур, и голос его зазвенел над ревом воды внизу, — или проявишь неповиновение?

Мышцы на руке Себастьяна напряглись под пальцами Захиры. Она ощутила, как согнулась его рука, когда он крепче перехватил свой меч, готовясь сражаться с одним из своих.

О Аллах, помоги ей, но она не могла позволить ему это. Она не могла разрешить ему принести еще большую жертву, чем он уже принес из-за своей связи с ней. Она не даст ему потерять еще больше, когда он столько ей дал.

Обернув вокруг него руки, насколько могла, она обняла его, вложив в объятие все свое восхищение и любовь. Она поднялась на цыпочки, чтобы коснуться губами его уха.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — Себастьян, я всегда буду любить тебя, мой господин.

Затем опустила руки и отступила на шаг.

— Захира, — сказал он и обернулся через плечо, когда она отошла от него. — Захира, осторожней…

Она заглянула за край обрыва, увидела темную воду внизу и сказала себе, что это правильный выбор. Ее единственный выбор, если она хотела, чтобы у Себастьяна был шанс на счастливое будущее.

— Я люблю тебя, — сказала она, задыхаясь от эмоций.

А затем повернулась и шагнула в пропасть.

— Захира, нет! — Себастьян бросился к ней, но ее уже не было.

Ее не было.

За его спиной была пустота, и он не в силах был поверить, что Захира по собственной воле шагнула туда. Он смутно осознавал, что рыцари прошли мимо него и сами встали на краю обрыва, глядя вниз, пораженные тем, что только что увидели. Сердце глухо стучало в пустоте, образовавшейся в груди, разум вопил от боли, конечности онемели от шока.

Медленно, словно во сне, он осознал, что Фэллонмур отдает приказ схватить его, и понял, что стоит теперь на самом краю обрыва. Он отшвырнул свой меч. Рука опустилась на его плечо, его дернули, и он с рычанием стряхнул чужие пальцы. Он смотрел в бездну, в которой бесновался прибой, и пытался рассмотреть, увидеть ее где-то в воде, в надежде, что не увидит.

Боковым зрением он увидел, как Черное Сердце отделился от остальных рыцарей и стал быстро спускаться по узкой тропинке, бегущей вдоль цельной скалы. Как гончая, учуявшая свежую кровь, он шел за ней. Себастьян не мог позволить ему добраться до нее первым. Он должен спасти ее, если получится.

Разрывая накидку, чтобы вырваться из хватки затянутых в перчатки рук, Себастьян оттолкнулся от края и бросился вниз, в прибой.

Падение было быстрым, и он камнем вошел в воду. Кольчуга тянула вниз, под бурную поверхность прилива, который взбешенным зверем ревел и бился вокруг. Себастьян боролся с тяжелым весом доспеха, заставляя руки и ноги двигаться, поднимать его на поверхность. Он вынырнул и, набрав полные легкие воздуха, начал искать Захиру в воде. Над ним, на обрыве, солдаты решили поискать ее снаружи, кто-то предположил, что течение выбросит ее на берег, будь она жива или мертва, туда, куда утром был выброшен труп.

Себастьян не хотел сдаваться. Он звал ее по имени, высматривал ее, искал ее, ныряя так глубоко и надолго, как только мог, удерживая дыхание до тех пор, пока легкие не начинали разрываться, он открывал глаза в бурлящей соленой воде, слишком бурной и темной, чтобы дать ему какие-то ответы.

Течение утаскивало его за собой, как бы он ни боролся. Оно без устали швыряло его на камни, мешало любому движению, затягивало к выходу из пещеры, к дневному свету и к непреложному выводу, что он потерял Захиру навсегда.

Захира вынырнула из воды, цепляясь за камни и судорожно пытаясь отдышаться. Река медленно отнесла ее, как захваченный течением обломок дерева, почти что к выходу из пещеры. Туника изорвалась об острые камни стены, оторванный подол зацепился за камень и удерживал ее в кипящих волнах прилива. Волна хлестнула ей в лицо, заливая нос и рот, и Захира заметалась, сдирая пальцы о стены в надежде выбраться из западни.

Плотные и гладкие стены смыкались, как угол дома, создавая альков, в котором вода мирно перекатывалась, защищенная от бешеных накатов прибоя. Она заплыла в этот альков и проследовала по его глубокой расщелине, слушая, как солдаты перекрикиваются в пещере снаружи, а волны прибоя неслись мимо, к ним, без нее. Она не ожидала, что выживет, но жажда жизни крепла в ней, поэтому она выбралась из воды на плоский камень, за который цеплялась в ожидании, когда ее легкие наполнятся воздухом.

Несколько минут спустя ее перестало мучить удушье. Руки и ноги снова стали слушаться. Разум призывал ее бежать. Насквозь промокшая и дрожащая в ледяной воде, она поднялась на ноги, выпрямилась… и тут увидела его.

Черное Сердце.

Он стоял на расстоянии двадцати шагов от нее, черной тенью вырисовываясь на фоне общей темноты. Он держал меч у бедра, обнажив его, угрожая. Захира смотрела на него, вестника смерти, и понимала, что не может двинуться. Она не будет молить его о пощаде, у нее не было причин верить, что он способен на милосердие. Поэтому она просто смотрела на него, ожидая, что он бросится на нее с той же кровожадной яростью, или не станет утруждаться и позовет Фэллонмура и других франков.

У него был шанс, когда кто-то позвал его снаружи пещеры.

— Сэр Кэбал! Вы там? Вы нашли следы той женщины?

— Айе, — ответил он, его голос был ровным и лишенным эмоций. — Я нашел ее.

Захира тяжело сглотнула, мечтая, чтобы течение потащило ее вниз, как она и планировала. Только ее смерть удовлетворит короля, и только ее смерть даст Себастьяну шанс вернуть то, что он потерял из-за нее. Ее сердце наполнилось раскаянием, она смотрела на рыцаря, известного как Черное Сердце, и ждала, что его ответ решит ее судьбу и судьбу Себастьяна.

К ее удивлению, он не сделал этого.

Он стоял там, глядя на нее так же, как и она на него, а затем просто развернулся и ушел. Его голос прогрохотал над бушующим прибоем, когда он обратился к своим компаньонам:

— Ассасин мертв.

Глава тридцать первая



Ашкелон, три месяца спустя Сентябрь, 1192

-Они загружают последнее судно, мой друг. Если повезет, в течение нескольких часов мы отправимся в путь.

Сидя в его любимом саду на территории дворца Ашкелона впервые за последние три месяца — и точно в последний раз, — Себастьян поднял глаза и встретил взгляд Логана.

— Работу на стене уже начали?

— Айе. Мы с тобой говорим, а они ее рушат. — Шотландец покачал головой. — Столько труда вложено в ее строительство по приказу Ричарда, а теперь по приказу Саладина мы ее рушим.

— И это только часть подписанного соглашения, — сказал Себастьян, поднимая кубок и глядя на алую поверхность вина. — Ашкелон пережил века разрушений и восстановления. Он возродится и будет процветать снова.

— Ты будешь скучать по этому месту.

Это не был вопрос, и Себастьян не стал на него отвечать. Он будет скучать по Ашкелону, скучать по этой заморской стране. Это была грубая, жестокая земля, совсем не похожая на его родину, но она была по-своему прекрасна. И здесь всегда будет она.

Захира.

Он мысленно произнес ее имя, как делал тысячу раз с того дня, как она исчезла в темноте его самого мрачного дня. Все эти три месяца он постоянно думал о ней, нес свои воспоминания о ней и свою любовь к ней в битву, когда Львиное Сердце и его армия покинули Ашкелон и двинулись на Бейт-Нубу, Акко и Джаффу. В течение этих последних кампаний он вернул свой ранг и доверие своего короля, но это казалось ненужным, ведь Захиры не было рядом.

И он не мог представить отъезд из этой страны без нее.

— Я направляюсь помочь разбирать стену, — сказал Логан, прервав его размышления. — Чем быстрее они снесут эти стены, тем скорее я буду дома со своей милой красавицей Мэри. Не желаете проехаться вместе со мной, друг мой?

— Отправляйся первым, — сказал Себастьян, оставив свой бокал вина. Он еще не был готов расстаться со спокойствием внутреннего двора. Он практически ощущал ее присутствие здесь, практически снова слышал ее голос, чувствовал аромат ее кожи и ее блестящих волос. Он мог оставаться здесь вечно. Может, так и будет.

— Иди, — сказал он, когда Логан остановился, наблюдая за ним, будто зная, о чем он думает. — Иди. Я скоро приду.

Шотландец кивнул, безусловно, не поверив ему, затем развернулся и ушел.

Он ушел, но несколько минут спустя во дворе появился другой рыцарь со словами:

— Прошу прощения, капитан, сэр, но группа христианских пилигримов ждет снаружи, испрашивая возможности отправиться с нами в Англию. Можно ли их впустить?

Себастьян ответил равнодушным взмахом руки, разрешая. Он уже много дней выслушивал подобные запросы, особенно после того, как разошлись слухи о том, что король Ричард и его армия покидают Святую землю. Эта последняя группа, полдесятка мужчин и женщин, проделали весь путь от Иерусалима, по словам рыцаря, который пропустил их во двор. Их длинные одеяния были покрыты дорожной пылью, истертые деревянные посохи казались высокими и ломкими, словно выбеленные пустынным солнцем кости. В этой маленькой группе было четверо мужчин, они стояли впереди, их широкополые шляпы пилигримов были порванными и грязными.

Позади них стояли две женщины, одна стройная и миниатюрная в своем голубом одеянии, другая была матроной с круглым красным лицом, на котором выделялись добрые карие глаза и спокойная улыбка. Казалось, она оберегает свою скромную компаньонку, которая пряталась за спинами мужчин, с покрытой головой и опущенным взглядом. Себастьян предположил, что это дочь второй женщины, но в ней было что-то необычное — что-то, что заставило его приподняться со скамьи, всмотреться в нее пристальней, чем было нужно, и желать рассмотреть ее лицо, которое она будто намеренно прятала.

— Вы все пришли из Иерусалима, — заговорил он, обращаясь к мужчине, который стоял во главе группы, но его взгляд был прикован к женщине позади него. — Это длительное путешествие, и вы пришли к нам как раз вовремя. Наше последнее судно сегодня отправляется в Англию.

— Айе, — согласился мужчина. — Это был долгий путь и рискованный, но мы были полны надежды и Господь был на нашей стороне. Прийти сюда нам предложила наша юная сестра, милорд. Она сказала, что Ашкелон был жемчужиной в короне Господа, и, должен признать, она была права. Это действительно прекрасный город…

Мужчина продолжал говорить, но Себастьян больше не слушал. Он сделал шаг вперед, наблюдая, как молодая женщина спряталась за спинами своих спутников. Она перебирала висящие нитки на своем скромном одеянии, и затем, словно не в силах больше выдерживать тяжесть его взгляда, она подняла голову и посмотрела на него.

Сердце Себастьяна подпрыгнуло к горлу.

— Мой Бог. Захир…

Она улыбнулась, словно пытаясь не выдать своей радости, и слабо покачала головой.

— Нет, милорд, я не она. Меня зовут Джиллиан. Приятно встретить вас… видеть тебя, Себастьян.

Не обращая внимания на удивление и замешательство остальных, Себастьян пересек двор. Он подошел к ней и обнял ее, а ее компаньоны пилигримы незаметно исчезли, оставив их, понимая значение этого момента.

— Господи… Господи… — говорил Себастьян, целуя ее, наслаждаясь ощущением ее, практически не веря, что она действительно здесь, живая, снова в его объятиях. — Я думал, ты мертва. Я искал тебя в той реке и везде, где с тех пор побывал. Я думал, ты утонула или что Черное Сердце…

— Нет, — сказала она, отстраняясь, чтобы взглянуть на него. — Он не рассказал тебе? Нет, не думаю, что он хоть кому-то рассказал о том, что сделал в тот день — Она тихо засмеялась. — Он мог убить меня, но вместо этого отпустил. Я не знаю почему; я все время думала об этом. Может быть, он пожалел меня. Может быть, он понял, что личность, которой я была, личность, которую Синан создал много лет назад, на самом деле умерла, утонула в том приливе.

— Я обязан ему всем за то, что пощадил тебя, — сказал Себастьян, погладив ладонью ее лицо, и только сейчас осознал, насколько поблек ее загар за месяцы, которые они провели порознь. Через несколько месяцев он исчезнет полностью, вернув фарфоровый цвет кожи, с которым она была рождена. — Что с тобой случилось? — спросил он, все еще не в силах осознать, что она здесь, стоит рядом с ним, целая и невредимая. — Где ты была? Куда ты ушла?

— В Иерусалим, — сказала она. — Я отправилась туда начать все заново, закончить паломничество, которое начали мои родители, когда я была ребенком… и дождаться тебя. Я думала, что со временем армия отправится туда и что, возможно, я смогу увидеть тебя снова.

Себастьян покачал головой.

— В ходе кампаний здоровье короля продолжало ухудшаться, а дома возникла проблема с его братом. Мы так и не дошли до Иерусалима. Ричард и Саладин согласились заключить мир прежде, чем мы смогли выступить на город.

— Я знаю, — ответила она. — И когда я услышала, что несколько человек короля вернулось в Ашкелон, я знала — точнее, я надеялась, — что ты окажешься среди них. Себастьян, прости меня, но я не могла остаться в стороне. Я так по тебе скучала. — Она погладила его щеку, ее пальцы ощущались шелком на его коже, ее серебристые глаза лучились нежностью и любовью. — Я так много хочу тебе рассказать…

Он взял ее за руку и поцеловал ее ладонь.

— Теперь у нас есть целая жизнь для этого, — сказал он, его сердце трепетало от любви к ней. Он опустился перед ней на одно колено, держа ее руку в своей. — Миледи, моя любовь… возвращайся со мной в Англию. Стань моей настоящей невестой.

Она улыбнулась ему, смеясь сквозь слезы.

— Ах, милорд. Я думала, вы никогда не попросите…

Эпилог



Королевский двор в Вестминстере Апрель, 1194

-Жаль, что нам пришлось приехать. Что, если он узнает меня? Это может оказаться ужасной ошибкой.

Себастьян потянулся и взял свою жену за руку, когда они вошли в огромный приемный зал королевского замка в Лондоне. Всегда невозмутимая и спокойная, Джиллиан дрожала.

— Не волнуйся, любовь моя. Почти два года прошло со времен тех дней в Палестине. Более того, ты изменилась, сохранив свою необыкновенную красоту.

Джиллиан улыбнулась его словам, ее скулы цвета слоновой кости покрылись румянцем, как лобик спящего младенца, которого она держала в руках. Два месяца назад она родила Себастьяну сына, и материнство шло ей. Ее загар и акцент исчезли с тех пор, как она стала жить в Монтборне, но некоторые особенности из ее предыдущей жизни сохранились.

Она все так же оставалась сильной и упрямой, как тигрица, которая так очаровала Себастьяна, всегда готовая подискутировать на тему философии, веры и тонкостей игры в шатрандж. Ее пыл и остроумие не уступали ее красоте, и Себастьян всегда получал удовольствие от ее компании. Она околдовала и очаровала его, и Себастьян ощущал себя самым гордым мужчиной в этом зале, потому что именно его руку она сжимала.

— Успокойся, любовь моя, — прошептал он ей в ухо. — Сейчас, когда Ричард вернулся в Англию, он ожидает встретиться с очаровательной леди, на которой я женился, пока он отсутствовал.

Отсутствие было явным преуменьшением. Ричарда подстерегали враги на обратном пути из Святой земли, его похитили и держали в заложниках в Австрии, в ожидании выкупа. Выкуп был выплачен, частично с налогов и сборов, но большей частью со щедрого пожертвования графа Монтборна в обмен на разрешение жениться на прекрасной сироте без приданого, которую он успел полюбить после возвращения из Похода.

Брат Себастьяна, Гриффин, и его жена, Изабель, снова готовая пополнить его семейство, сопровождали Джиллиан и его от самого Монтборна, чтобы засвидетельствовать королю свое почтение и повторить свои обещания поддержки. Все вместе они заняли места в очереди, ожидая, когда смогут приблизиться к возвышению, где Ричард и его почтенная матушка, королева Элеонора, восседали, приветствуя своих подданных.

Двор был переполнен знатью и дворянами, но один взгляд встретился со взглядом Себастьяна поверх плотной толпы. Он принадлежал сэру Кэбалу, рыцарю, о котором Себастьян больше не мог думать как о Черном Сердце, вспоминая его устрашающую военную кличку. Двое мужчин обменялись взглядами, и Себастьян ему приветственно кивнул.

Черный рыцарь ответил тем же, но затем внимание Себастьяна привлекла милая светловолосая леди рядом с рыцарем, с животом, значительно округлившимся в ожидании ребенка. Она прильнула к своему рыцарю, как Джиллиан прижималась к нему, и смотрела с той же любовью и теплотой, которую Себастьян всякий раз видел в глазах своей жены.

Себастьян повернулся к брату, сжигаемый любопытством.

— Кто эта женщина рядом с сэром Кэбалом?

Грифф поднял голову и посмотрел в том направлении.

— Ах, это Эммелин из Фэллонмура.

— Фэллонмур? — спросил Себастьян, пораженно оглядываясь на сиявшую любовью пару. — Вдова графа?

Ему ответила жена Гриффина.

— Вдова Гаррета, — подтвердила Изабель, улыбаясь, — с недавних пор невеста сэра Кэбала.

Прежде чем Себастьян смог выразить свое удивление, их с Джиллиан уже сопроводили к месту перед королем. Он низко поклонился; рядом с ним Джиллиан сделала глубокий реверанс.

— Мы благодарим Господа за ваше возвращение, сир. Вашей стране вас не хватало.

— Встаньте, встаньте, — сказал король. — Позвольте взглянуть на вас и это очаровательное сокровище, которое, как я понял, ты нашел по пути из Святой земли.

— Милорд, — сказал Себастьян, помогая Джиллиан подняться, когда у нее не получилось. — Для меня честь и великое удовольствие представить мою невесту, леди Джиллиан Монтборн.

Ответное хмыканье короля казалось довольным львиным мурлыканьем.

— Приятно познакомиться, миледи, — сказал он, его голубые глаза засияли невинным любопытством. Он обратился к Себастьяну: — Твоя жена украшает этот двор, словно жемчужина, Монтборн. Я надеюсь, ты будешь часто приводить ее сюда.

Себастьян прочистил горло и притянул Джиллиан к себе.

— При всем моем уважении, милорд, Джиллиан — это сокровище, которое я намерен яростно охранять до конца своих дней.

Он посмотрел на нее, и она улыбнулась, а король, королева и сотня придворных в этом зале перестали что-либо значить, как было всегда, когда Себастьян смотрел в любящие глаза своей леди.

От автора


-Что вы думаете о книге, где действие происходит в Святой земле во времена крестовых походов, а главная героиня — сирийский ассасин, отправленная убить короля Англии, и только главный герой может ее остановить? — спросила я у моего редактора, обдумывая идею книги за чаем со льдом, который потягивала на национальной конференции американских писателей любовных романов.

— Мне нравится, — ответила она. — Звучит довольно интересно.

И писать было тоже интересно… пока 11 сентября 2001 не случилось невообразимое.

Я заканчивала шлифовать свою рукопись, и тут мне позвонила подруга, сказала, чтобы я включила телевизор. И как все остальные, сидевшие у экранов в гостиных и на работе, я в ужасе не могла поверить своим глазам. Бывают дни, когда я по-прежнему не в силах поверить, что эта террористическая атака была реальной. Но она была, и когда мы, как нация и как индивидуальности, переживем и поймем случившееся, мы изменимся навсегда. Я лишь надеюсь, что мы станем сильнее, станем более сплоченным обществом и что однажды мы все-таки достигнем мира во всем мире.

Я безнадежный романтик, я всем сердцем верю в то, что любовь преодолевает любые преграды. Это сообщение является сердцем всего жанра романтической литературы, и больше всего нравится мне как автору и как читателю.

Что же до Себастьяна Монтборна и его невесты-ассасина, я надеюсь, что вы найдете в истории их любви ту же силу и удовольствие, которые я намеревалась туда вложить. И я хотела бы поделиться с вами интересными подробностями, на которые я наткнулась во время исследований, которые проводила для этой книги. Много таких деталей нашли свое место в моей истории.

Загадочный клан ассасинов действительно существовал. Это была радикальная секта исламистов, которая приобрела известность среди крестоносцев после убийства Конрада Монферратского, временного союзника короля Ричарда. Их лидером в то время был Рашид ад-Дин Синан, отшельник, обладавший великой властью, командовавший своими агентами из горной крепости под названием Масиаф. Говорилось, что власть Синана над последователями была настолько сильна, что они готовы были бросаться с замковых стен по его приказу.

Ранние ученые верили, что Старец Горы очаровывал своих агентов галлюциногенными наркотиками, в частности гашишем, отчего и произошло слово «ассасины». Эта гипотеза вызвала свою меру сомнений и скептицизма, которые я вполне разделяю. Исламская доктрина крайне авторитарна, никто не обладает свободой воли. Верующий должен беспрекословно подчиняться учению духовных лидеров, без слабости и спора. Не так уж сложно представить — в особенности сегодня, — что последователи Синана, захваченные фанатизмом его учения, вполне успешно и добровольно справлялись со своими тайными и зачастую продолжительными миссиями без помощи (и потенциальной угрозы) влияющих на сознание веществ.

Ассасины в общем были нацелены не на христиан, но иногда расширяли список обычных своих целей, как свидетельствует основанное на мести совместно спланированное убийство Конрада Монферратского, в то время короля Иерусалима. Исторические источники никогда не подтверждали, что Ричард Львиное Сердце подвергался атакам со стороны агентов Синана, но слухи все же ходили, и я взяла на себя смелость спросить в этом романе «что, если?».

Я была очень впечатлена и постоянно удивлялась, узнавая, что арабские государства двенадцатого века, в отличие от своих английских противников, наслаждались множеством технических преимуществ — таких как водопровод, ирригация, архитектурные достижения, а также любили интеллектуальные упражнения. Возможно, вы узнаете древнюю арабскую игру, в которую играли Себастьян и Захира в этой книге. Стратегия игры шатрандж хорошо известна благодаря своему популярному европейскому аналогу, шахматам. Считается, что клетчатая доска и миниатюрные фигурки воинов впервые были привезены в Англию и Францию солдатами, участвовавшими в Третьем крестовом походе, — что, я уверена, сделали и Себастьян с Джиллиан, возвращаясь в Монтборн. Шахматы стали популярной забавой в Средние века, ими наслаждались мужчины и женщины высших слоев общества. Фигуры претерпели некоторые изменения по сравнению с арабской версией, они стали более англизированными и некоторые из них получили больше свободы и обрели новые ходы.

Главные перемены случились с Королевой и Офицером, которые заменили арабских ферзя (главного министра) и алила (слона) соответственно. Чтобы упростить читателям понимание, я использовала в романе названия, более распространенные в Европе. Я также сменила доску с арабской красно-черной на черно-белую, которую мы привыкли видеть сегодня. Еще одна интересная деталь: шах, мат, арабское объявление победы в шатрандже сменилось английским, более современным, но менее насыщенным «chackmate», которым мы пользуемся сегодня после победного хода.

Можно прочитать еще больше захватывающей информации по самым разным темам, касающимся Святой земли и времен крестоносцев. Для этого, пожалуйста, зайдите в свою местную библиотеку или залогиньтесь на сайте www.TinaStJohn.com, там есть список статей и ссылок на источники.

А пока что я надеюсь, что вам понравилась эта книга и понравятся те, что последуют за ней.


Примечания

1

Стратагема, или стратегема — военная хитрость (древнегреч.); хитроумный план, оригинальный путь к достижению цели (кит.).

(обратно)

2

Брэ (фр. braies) — деталь мужского костюма, разновидность кальсон в Средние века.

(обратно)

3

Бинт — дочь (араб.).

(обратно)

Оглавление

  • Пролог
  • Глава первая
  • Глава вторая
  • Глава третья
  • Глава четвертая
  • Глава пятая
  • Глава шестая
  • Глава седьмая
  • Глава восьмая
  • Глава девятая
  • Глава десятая
  • Глава одиннадцатая
  • Глава двенадцатая
  • Глава тринадцатая
  • Глава четырнадцатая
  • Глава пятнадцатая
  • Глава шестнадцатая
  • Глава семнадцатая
  • Глава восемнадцатая
  • Глава девятнадцатая
  • Глава двадцатая
  • Глава двадцать первая
  • Глава двадцать вторая
  • Глава двадцать третья
  • Глава двадцать четвертая
  • Глава двадцать пятая
  • Глава двадцать шестая
  • Глава двадцать седьмая
  • Глава двадцать восьмая
  • Глава двадцать девятая
  • Глава тридцатая
  • Глава тридцать первая
  • Эпилог
  • От автора
  • *** Примечания ***