КулЛиб электронная библиотека 

Уловка-22 - английский и русский параллельные тексты [Джозеф Хеллер] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Джозеф Хеллер. Уловка-22

Heller, Joseph - Catch-22 Уловка-22 Джозеф Хеллер
The Texan It was love at first sight. The first time Yossarian saw the chaplain he fell madly in love with him. Техасец
Yossarian was in the hospital with a pain in his liver that fell just short of being jaundice. The doctors were puzzled by the fact that it wasn't quite jaundice. Йоссариан лежал в госпитале с болями в печени. Подозрение падало на желтуху. Однако для настоящей желтухи чего-то не хватало, и это ставило врачей в тупик.
If it became jaundice they could treat it. Будь это желтуха, они могли бы начать лечение.
If it didn't become jaundice and went away they could discharge him. But this just being short of jaundice all the time confused them. Но болезни не хватало самой малости, чтобы стать настоящей полноценной желтухой, и это все время смущало врачей. Выписать же Йоссариана из госпиталя они не решались.
Each morning they came around, three brisk and serious men with efficient mouths and inefficient eyes, accompanied by brisk and serious Nurse Duckett, one of the ward nurses who didn't like Yossarian. Каждое утро они делали обход - трое серьезных энергичных мужчин. Твердо сжатые губы выражали уверенность, которой явно недоставало их глазам. Врачей сопровождала такая же серьезная и энергичная сестра Даккит, как и другие палатные сестры, недолюбливавшая Йоссариана.
They read the chart at the foot of the bed and asked impatiently about the pain. Доктора просматривали висящий на спинке кровати температурный, лист и нетерпеливо расспрашивали Йоссариана о болях в печени.
They seemed irritated when he told them it was exactly the same. Казалось, их раздражало, что изо дня в день он отвечал одно и то же.
'Still no movement?' the full colonel demanded. - И по-прежнему не было стула? - допытывался медицинский полковник.
The doctors exchanged a look when he shook his head. Каждый раз, когда больной отрицательно качал головой, врачи переглядывались.
' Give him another pill.' - Дайте ему еще одну таблетку.
Nurse Duckett made a note to give Yossarian another pill, and the four of them moved along to the next bed. Сестра Даккит записывала, что Йоссариану нужно дать еще одну таблетку, и все четверо переходили к следующей койке.
None of the nurses liked Yossarian. Медсестры недолюбливали Йоссариана.
Actually, the pain in his liver had gone away, but Yossarian didn't say anything and the doctors never suspected. На самом деле боли в печени давно прошли, но Йоссариан скрывал это от врачей, и они ни о чем не догадывались.
They just suspected that he had been moving his bowels and not telling anyone. Они лишь подозревали, что он тайком бегает в уборную.
Yossarian had everything he wanted in the hospital. В госпитале у Йоссариана было все, что душе угодно.
The food wasn't too bad, and his meals were brought to him in bed. Кормили недурно, к тому же еду подавали прямо в постель.
There were extra rations of fresh meat, and during the hot part of the afternoon he and the others were served chilled fruit juice or chilled chocolate milk. В дневной рацион входила дополнительная порция превосходного мяса, а в полдень, в самую жару, ему, как и другим, приносили охлажденный фруктовый сок или шоколадный напиток.
Apart from the doctors and the nurses, no one ever disturbed him. Если не считать врачей и сестер, его никто не беспокоил.
For a little while in the morning he had to censor letters, but he was free after that to spend the rest of each day lying around idly with a clear conscience. Правда, по утрам часок-другой ему приходилось выполнять обязанности почтового цензора, зато все остальное время он был предоставлен самому себе и валялся до самого вечера, нисколько не мучась угрызениями совести.
He was comfortable in the hospital, and it was easy to stay on because he always ran a temperature of 101. Жизнь в госпитале была удобна и приятна. Ему не стоило большого труда оставаться здесь и дальше, потому что температура у него держалась всегда одна и та же - тридцать восемь и три десятых.
He was even more comfortable than Dunbar, who had to keep falling down on his face in order to get his meals brought to him in bed. Ему было намного лучше, чем, скажем, Данбэру, которому, чтобы заставить сестер приносить обед в постель, приходилось то и дело грохаться на пол и расквашивать себе физиономию.
After he had made up his mind to spend the rest of the war in the hospital, Yossarian wrote letters to everyone he knew saying that he was in the hospital but never mentioning why. Решив потянуть так время до конца войны, Йоссариан написал всем знакомым, что находится в госпитале, не уточняя, однако, почему именно.
One day he had a better idea. А потом ему пришла в голову еще более удачная мысль.
To everyone he knew he wrote that he was going on a very dangerous mission. Он оповестил всех знакомых, что его посылают на особо опасное задание.
' They asked for volunteers. "Требовались добровольцы.
It's very dangerous, but someone has to do it. Дело рискованное, но кому-то ведь надо идти и на рискованные дела.
I'll write you the instant I get back.' Как только вернусь - черкану".
And he had not written anyone since. И с тех пор никому не написал ни строчки.
All the officer patients in the ward were forced to censor letters written by all the enlisted-men patients, who were kept in residence in wards of their own. Всех офицеров из палаты Йоссариана заставляли цензуровать письма больных из рядового и сержантского состава, которые лежали в отведенных для нижних чинов палатах.
It was a monotonous job, and Yossarian was disappointed to learn that the lives of enlisted men were only slightly more interesting than the lives of officers. Это было нудное занятие, и Йоссариан, читая письма, с разочарованием убедился, что жизнь рядовых и сержантов лишь немногим интереснее жизни офицеров.
After the first day he had no curiosity at all. To break the monotony he invented games. Уже на второй день он утратил всякий интерес к солдатским письмам, но, чтобы работа не казалась слишком скучной, он изобретал для себя всякие забавы.
Death to all modifiers, he declared one day, and out of every letter that passed through his hands went every adverb and every adjective. "Смерть определениям!" - объявил он однажды и начал вычеркивать из каждого письма, проходившего через его руки, все наречия и прилагательные.
The next day he made war on articles. Назавтра Йоссариан объявил войну артиклям.
He reached a much higher plane of creativity the following day when he blacked out everything in the letters but a, an and the. Но особую изобретательность он проявил на следующий день, вымарав в письмах все, кроме определенных и неопределенных артиклей.
That erected more dynamic intralinear tensions, he felt, and in just about every case left a message far more universal. С его точки зрения, стиль после такой операции становился более энергичным и письма обретали более широкий смысл.
Soon he was proscribing parts of salutations and signatures and leaving the text untouched. Вскоре он начал сражаться с обращениями и подписями, а текст письма оставлял нетронутым.
One time he blacked out all but the salutation Однажды он вымарал все, кроме обращения
'Dear Mary' from a letter, and at the bottom he wrote, "Дорогая Мари", а внизу приписал:
' I yearn for you tragically. "Тоскую по тебе ужасно!
R. O. Shipman, Chaplain, U.S. Army.' А.Т.Тэппман, капеллан армии Соединенных Штатов".
R.O. Shipman was the group chaplain's name. А.Т.Тэппман был капелланом их авиаполка.
When he had exhausted all possibilities in the letters, he began attacking the names and addresses on the envelopes, obliterating whole homes and streets, annihilating entire metropolises with careless flicks of his wrist as though he were God. Когда фантазия Йоссариана истощилась, все возможности поиздеваться над письмами были исчерпаны, он начал атаковать фамилии и адреса на конвертах. Он отправлял в небытие дома и улицы и, словно господь бог, небрежным мановением руки стирал с лица земли целые столицы.
Catch-22 required that each censored letter bear the censoring officer's name. Инструкция требовала, чтобы на каждом проверенном письме значилась фамилия цензора.
Most letters he didn't read at all. On those he didn't read at all he wrote his own name. Большинство писем Йоссариан не читал вообще и спокойно подписывал их своей фамилией.
On those he did read he wrote, А на тех, которые читал, выводил:
'Washington Irving.' "Вашингтон Ирвинг".
When that grew monotonous he wrote, Когда ему и это надоело, он стал подписываться:
' Irving Washington.' "Ирвинг Вашингтон".
Censoring the envelopes had serious repercussions, produced a ripple of anxiety on some ethereal military echelon that floated a C.I.D. man back into the ward posing as a patient. Его цензорские шалости на конвертах привели к серьезным последствиям. Некие высокопоставленные военные чины обеспокоенно наморщили лбы и решили послать в госпиталь сотрудника контрразведки. Под видом больного он вскоре появился в палате Йоссариана.
They all knew he was a C.I.D. man because he kept inquiring about an officer named Irving or Washington and because after his first day there he wouldn't censor letters. He found them too monotonous. Но очень скоро здесь все раскусили, что перед ними контрразведчик, потому что он без конца выспрашивал, об офицере по имени не то Ирвинг Вашингтон, не то Вашингтон Ирвинг, а также потому, что уже на второй день он позволил себе бросить проверку почты, сочтя это занятие слишком утомительным.
It was a good ward this time, one of the best he and Dunbar had ever enjoyed. На сей раз Йоссариан лежал в отличной палате, пожалуй, лучшей из всех, в которых ему с Данбэром приходилось когда-либо вкушать блаженство.
With them this time was the twenty-four-year-old fighter-pilot captain with the sparse golden mustache who had been shot into the Adriatic Sea in midwinter and not even caught cold. Рядом лежал двадцатичетырехлетний капитан истребительной авиации - молодой человек с жиденькими золотистыми усиками. Он был сбит над Адриатическим морем зимой, в самые холода, - и даже не простудился.
Now the summer was upon them, the captain had not been shot down, and he said he had the grippe. А теперь, когда на дворе стояла жара, и никто не сбивал его над холодным морем, капитан утверждал, что болен гриппом.
In the bed on Yossarian's right, still lying amorously on his belly, was the startled captain with malaria in his blood and a mosquito bite on his ass. Справа от Йоссариана, томно распластавшись на животе, лежал уоррэнт-офицер,[1] напуганный единственным комариным укусом в зад и микробами малярии в крови.
Across the aisle from Yossarian was Dunbar, and next to Dunbar was the artillery captain with whom Yossarian had stopped playing chess. Напротив, через проход между койками, лежал Данбэр, а рядом с ним - артиллерийский капитан, с которым Йоссариан до недавнего времени часто играл в шахматы.
The captain was a good chess player, and the games were always interesting. Yossarian had stopped playing chess with him because the games were so interesting they were foolish. Артиллерист был прекрасным шахматистом и разыгрывал интересные комбинации, до того интересные, что Йоссариану надоело постоянно чувствовать себя идиотом, и он бросил играть.
Then there was the educated Texan from Texas who looked like someone in Technicolor and felt, patriotically, that people of means-decent folk-should be given more votes than drifters, whores, criminals, degenerates, atheists and indecent folk-people without means. Самой заметной фигурой в палате был шибко образованный техасец, похожий на героя цветного боевика. Он мыслил как патриот и утверждал, что состоятельные люди - публика приличная и поэтому должны иметь больше голосов на выборах, чем разные бродяги, проститутки, преступники, дегенераты, безбожники и всякая прочая неприличная публика, не имеющая ломаного гроша за душой.
Yossarian was unspringing rhythms in the letters the day they brought the Texan in. Когда в палату внесли техасца, Йоссариан был занят тем, что вымарывал из писем рифмующиеся слова.
It was another quiet, hot, untroubled day. Это был обычный жаркий и безмятежный день.
The heat pressed heavily on the roof, stifling sound. Зной тяжело давил на крыши домов. Стояла тишина.
Dunbar was lying motionless on his back again with his eyes staring up at the ceiling like a doll's. Данбэр, как всегда, лежал на спине, уставившись в потолок неподвижным взглядом куклы.
He was working hard at increasing his life span. He did it by cultivating boredom. Он изо всех сил старался продлить свою жизнь, считая, что скука - лучшее средство для достижения этой цели.
Dunbar was working so hard at increasing his life span that Yossarian thought he was dead. Данбэр так усердно скучал, что Йоссариан подумал: "Уж, часом, не отдал ли он богу душу?"
They put the Texan in a bed in the middle of the ward, and it wasn't long before he donated his views. Техасца уложили на кровать посредине палаты, и он сразу же приступил к обнародованию своих взглядов.
Dunbar sat up like a shot. Послушав его, Данбэр подскочил, словно подброшенный пружиной.
'That's it,' he cried excitedly. - Ага! - возбужденно заорал он.
'There was something missing-all the time I knew there was something missing-and now I know what it is.' - Я все время чувствовал, что нам чего-то не хватает. Теперь я знаю чего.
He banged his fist down into his palm. 'No patriotism,' he declared. - И, стукнув кулаком по ладони, изрек: -Патриотизма! Вот чего!
' You're right,' Yossarian shouted back. - Ты прав! - громко подхватил Йоссариан.
' You're right, you're right, you're right. - Ты прав, ты прав, ты прав!
The hot dog, the Brooklyn Dodgers. Mom's apple pie. That's what everyone's fighting for. Горячие сосиски, "Бруклин доджерс",[2] мамин яблочный пирог - вот за что все сражаются.
But who's fighting for the decent folk? А кто сражается за приличных людей?
Who's fighting for more votes for the decent folk? Кто сражается за то, чтобы приличные люди имели больше голосов на выборах?..
There's no patriotism, that's what it is. Нет у нас патриотизма!
And no matriotism, either.' И даже патриотизма нет!
The warrant officer on Yossarian's left was unimpressed. На уоррэнт-офицера, лежавшего справа от Йоссариана, эти крики не произвели никакого впечатления.
'Who gives a shit?' he asked tiredly, and turned over on his side to go to sleep. - Дерьмо это все... - проворчал он устало и повернулся на бок, намереваясь уснуть.
The Texan turned out to be good-natured, generous and likable. In three days no one could stand him. Техасец оказался до того душкой, до того рубахой-парнем, что уже через три дня его никто не мог выносить.
He sent shudders of annoyance scampering up ticklish spines, and everybody fled from him-everybody but the soldier in white, who had no choice. The soldier in white was encased from head to toe in plaster and gauze. He had two useless legs and two useless arms. Стоило ему раскрыть рот - и у всех пробегал по спине холодок ужаса. Все удирали от него, кроме солдата в белом, у которого все равно не было пути к отступлению: солдат был упакован с головы до пят в марлю и гипс и не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой.
He had been smuggled into the ward during the night, and the men had no idea he was among them until they awoke in the morning and saw the two strange legs hoisted from the hips, the two strange arms anchored up perpendicularly, all four limbs pinioned strangely in air by lead weights suspended darkly above him that never moved. Sewn into the bandages over the insides of both elbows were zippered lips through which he was fed clear fluid from a clear jar. A silent zinc pipe rose from the cement on his groin and was coupled to a slim rubber hose that carried waste from his kidneys and dripped it efficiently into a clear, stoppered jar on the floor. When the jar on the floor was full, the jar feeding his elbow was empty, and the two were simply switched quickly so that the stuff could drip back into him. All they ever really saw of the soldier in white was a frayed black hole over his mouth. Его сунули в палату ночью контрабандой. Проснувшись утром, обитатели палаты увидели на пустовавшей койке странно вздыбленные к потолку руки. Все четыре конечности поддерживались в таком состоянии неподвижными свинцовыми противовесами, темневшими над головой солдата.
The soldier in white had been filed next to the Texan, and the Texan sat sideways on his own bed and talked to him throughout the morning, afternoon and evening in a pleasant, sympathetic drawl. Его положили рядом с техасцем, и тот, повернувшись к новому соседу, целыми днями о чем-то прочувствованно вещал ему.
The Texan never minded that he got no reply. Солдат не отвечал, но техасца это не смущало.
Temperatures were taken twice a day in the ward. Температуру мерили дважды.
Early each morning and late each afternoon Nurse Cramer entered with a jar full of thermometers and worked her way up one side of the ward and down the other, distributing a thermometer to each patient. Рано утром и к вечеру в палату входила сестра Крэмер с банкой градусников и раздавала их, чинно шествуя сначала вдоль одного ряда коек, затем вдоль другого.
She managed the soldier in white by inserting a thermometer into the hole over his mouth and leaving it balanced there on the lower rim. Солдату в белом она всовывала градусник в отверстие в бинтах, под которыми угадывался рот.
When she returned to the man in the first bed, she took his thermometer and recorded his temperature, and then moved on to the next bed and continued around the ward again. Затем она возвращалась к первой койке, брала градусник, записывала температуру больного, шла к следующему и так снова обходила всю палату.
One afternoon when she had completed her first circuit of the ward and came a second time to the soldier in white, she read his thermometer and discovered that he was dead. Однажды днем, вернувшись, чтобы собрать градусники, она взглянула на градусник солдата в белом и обнаружила, что солдат мертв.
'Murderer,' Dunbar said quietly. - Убийца, - спокойно произнес Данбэр.
The Texan looked up at him with an uncertain grin. Техасец младенчески невинно посмотрел на него.
'Killer,' Yossarian said. - Душегуб, - сказал Йоссариан.
'What are you fellas talkin' about?' the Texan asked nervously. - О чем вы, ребята? - не понял техасец.
'You murdered him,' said Dunbar. - Это ты убил его, - сказал Данбэр.
'You killed him,' said Yossarian. - Это ты отправил его на тот свет, - сказал Йоссариан.
The Texan shrank back. Техасец отпрянул:
' You fellas are crazy. - Вы что, ребята, спятили?
I didn't even touch him.' Я и пальцем его не тронул.
' You murdered him,' said Dunbar. - Это ты его замучил, - твердил Данбэр,
'I heard you kill him,' said Yossarian. - Я слышал, как ты его убивал, - сказал Йоссариан.
'You killed him because he was a nigger,' Dunbar said. - Ты убил его потому, что он... черномазый, -сказал Данбэр.
' You fellas are crazy,' the Texan cried. - Вы рехнулись, ребята! - закричал техасец.
' They don't allow niggers in here. - Черномазых класть сюда не разрешается.
They got a special place for niggers.' Для черномазых у них специальная палата.
' The sergeant smuggled him in,' Dunbar said. - Сержант положил его тайком, - возразил Данбэр.
' The Communist sergeant,' said Yossarian. - Сержант - коммунист, - сказал Йоссариан.
'And you knew it.' - И ты об этом знал, - сказал Данбэр.
The warrant officer on Yossarian's left was unimpressed by the entire incident of the soldier in white. Только на уоррэнт-офицера, лежавшего слева от Йоссариана, все случившееся не произвело никакого впечатления.
The warrant officer was unimpressed by everything and never spoke at all unless it was to show irritation. Он вообще почти никогда не разговаривал, а если когда и открывал рот, то лишь затем, чтобы излить на кого-нибудь свое раздражение.
The day before Yossarian met the chaplain, a stove exploded in the mess hall and set fire to one side of the kitchen. An intense heat flashed through the area. ...За день до того, как Йоссариан встретился с капелланом, в столовой взорвалась печь. Огонь перекинулся в кухню, и раскаленный воздух хлынул в соседние палаты.
Even in Yossarian's ward, almost three hundred feet away, they could hear the roar of the blaze and the sharp cracks of flaming timber. Даже в палате Йоссариана, расположенной довольно далеко от столовой, было слышно, как бушевало пламя и сухо потрескивали пылавшие балки.
Smoke sped past the orange-tinted windows. За окнами в оранжевых отблесках валили клубы дыма.
In about fifteen minutes the crash trucks from the airfield arrived to fight the fire. Вскоре к месту пожара прибыли аварийные машины с аэродрома.
For a frantic half hour it was touch and go. Целых полчаса пожарники работали как сумасшедшие, и все без толку.
Then the firemen began to get the upper hand. Наконец они стали брать верх над огнем.
Suddenly there was the monotonous old drone of bombers returning from a mission, and the firemen had to roll up their hoses and speed back to the field in case one of the planes crashed and caught fire. Но тут послышался хорошо знакомый монотонный гул бомбардировщиков, возвращавшихся с задания. Пожарникам пришлось свернуть шланги и поспешить на аэродром: вдруг какой-нибудь самолет разобьется при посадке и загорится.
The planes landed safely. Однако самолеты приземлились благополучно.
As soon as the last one was down, the firemen wheeled their trucks around and raced back up the hill to resume their fight with the fire at the hospital. Как только сел последний, пожарники развернули свои машины и помчались обратно к госпиталю, чтобы возобновить борьбу с огнем.
When they got there, the blaze was out. Когда же они приехали, пожар совсем стих.
It had died of its own accord, expired completely without even an ember to be watered down, and there was nothing for the disappointed firemen to do but drink tepid coffee and hang around trying to screw the nurses. Пламя погасло само по себе, не осталось ни одной даже тлеющей головешки. Разочарованные пожарники посидели на кухне, попили тепловатого кофе и долго еще слонялись вокруг в надежде потискать медсестричек.
The chaplain arrived the day after the fire. Yossarian was busy expurgating all but romance words from the letters when the chaplain sat down in a chair between the beds and asked him how he was feeling. Капеллан появился в госпитале на следующий день после пожара в то самое время, когда Йоссариан искоренял в письмах все, что не относилось к любви. Капеллан сел на стул в проходе между койками и спросил, как он себя чувствует.
He had placed himself a bit to one side, and the captain's bars on the tab of his shirt collar were all the insignia Yossarian could see. Священник сидел к Йоссариану боком, так что из его знаков различия можно было рассмотреть только капитанские полоски на воротнике рубашки.
Yossarian had no idea who he was and just took it for granted that he was either another doctor or another madman. Йоссариан и понятия не имел, кто перед ним. Он решил, что это или новый доктор, или очередной псих.
' Oh, pretty good,' he answered. - О, вполне прилично, - ответил он.
'I've got a slight pain in my liver and I haven't been the most regular of fellows, I guess, but all in all I must admit that I feel pretty good.' - У меня побаливает печень, наверное оттого, что в последнее время я не очень-то соблюдал режим. А в общем чувствую себя сносно.
' That's good,' said the chaplain. - Это хорошо, - сказал капеллан.
' Yes,' Yossarian said. - Да, - согласился Йоссариан, - это хорошо.
'Yes, that is good.' 'I meant to come around sooner,' the chaplain said, 'but I really haven't been well.' - Я бы пришел сюда раньше, - проговорил капеллан, - но, честно говоря, немного прихворнул.
' That's too bad,' Yossarian said. - Это очень плохо, - сказал Йоссариан.
'Just a head cold,' the chaplain added quickly. - Просто немного простудился, - поспешно пояснил капеллан.
'I've got a fever of a hundred and one,' Yossarian added just as quickly. - А у меня повышенная температура, тридцать восемь и три, - так же поспешно добавил Йоссариан.
'That's too bad,' said the chaplain. - Это очень плохо, - посочувствовал капеллан.
' Yes,' Yossarian agreed. 'Yes, that is too bad.' - Да, - согласился Йоссариан, - очень плохо.
The chaplain fidgeted. Капеллан нервно заерзал на стуле и, помолчав, спросил:
'Is there anything I can do for you?' he asked after a while. - Могу ли я для вас что-нибудь сделать?
'No, no.' Yossarian sighed. 'The doctors are doing all that's humanly possible, I suppose.' - Нет, нет, - со вздохом ответил Йоссариан, -врачи делают все, что в человеческих силах.
'No, no.' The chaplain colored faintly. - Я не об этом... - мягко возразил капеллан.
' I didn't mean anything like that. - Я имел в виду совсем другое.
I meant cigarettes... or books... or... toys.' Игрушки, шоколад, жевательную резинку... или... может быть, книги.
'No, no,' Yossarian said. 'Thank you. - Нет, нет, спасибо, - ответил Йоссариан.
I have everything I need, I suppose-everything but good health.' - У меня есть все, что нужно. Все, кроме здоровья.
' That's too bad.' - Это очень плохо.
' Yes,' Yossarian said. 'Yes, that is too bad.' - Да, - согласился Йоссариан, - очень плохо.
The chaplain stirred again. Капеллан опять заерзал на стуле.
He looked from side to side a few times, then gazed up at the ceiling, then down at the floor. Он несколько раз оглянулся по сторонам, посмотрел на потолок, на пол.
He drew a deep breath. Затем глубоко вздохнул:
'Lieutenant Nately sends his regards,' he said. - Лейтенант Нейтли передает вам привет.
Yossarian was sorry to hear they had a mutual friend. It seemed there was a basis to their conversation after all. Йоссариану не понравилось, что у них оказался общий знакомый: чего доброго, это могло послужить поводом для дальнейшего разговора.
'You know Lieutenant Nately?' he asked regretfully. - Вы знакомы с лейтенантом Нейтли? - спросил он с ноткой сожаления.
' Yes, I know Lieutenant Nately quite well.' - Да, я знаю лейтенанта Нейтли довольно близко.
'He's a bit loony, isn't he?' - У него, кажется, того... кое-каких винтиков не хватает, а?
The chaplain's smile was embarrassed. Капеллан смущенно улыбнулся:
' I'm afraid I couldn't say. - Затрудняюсь сказать.
I don't think I know him that well.' Я знаю его не настолько хорошо, чтобы судить об этом...
'You can take my word for it,' Yossarian said. 'He's as goofy as they come.' - Уж можете мне поверить! - сказал Йоссариан.
The chaplain weighed the next silence heavily and then shattered it with an abrupt question. Наступила мучительная для капеллана пауза, которую он нарушил внезапным вопросом:
' You are Captain Yossarian, aren't you?' - Ведь вы капитан Йоссариан?
'Nately had a bad start. - Нейтли не повезло с самого начала.
He came from a good family.' Он из слишком приличной семьи.
'Please excuse me,' the chaplain persisted timorously. - Прошу извинить меня, - робко произнес капеллан.
'I may be committing a very grave error. - Возможно, произошло ужасное недоразумение.
Are you Captain Yossarian?' Вы ведь капитан Йоссариан?
' Yes,' Captain Yossarian confessed. - Да, - признался Йоссариан.
' I am Captain Yossarian.' - Я капитан Йоссариан.
' Of the 256th Squadron?' - Из двести пятьдесят шестой эскадрильи?
'Of the fighting 256th Squadron,' Yossarian replied. - Да, из двести пятьдесят шестой боевой эскадрильи.
'I didn't know there were any other Captain Yossarians. Мне не приходилось слышать ни о каких других капитанах с такой фамилии.
As far as I know, I'm the only Captain Yossarian I know, but that's only as far as I know.' Насколько мне известно, я - единственный капитан Йоссариан. Но мне известно далеко не все,
' I see,' the chaplain said unhappily. - Понимаю, - печально произнес капеллан.
'That's two to the fighting eighth power,' Yossarian pointed out, 'if you're thinking of writing a symbolic poem about our squadron.' - Держу пари, вы собираетесь написать о нашей эскадрилье героическую поэму.
'No,' mumbled the chaplain. 'I'm not thinking of writing a symbolic poem about your squadron.' - Нет, - пробормотал капеллан, - я не собираюсь писать о вашей эскадрилье героическую поэму.
Yossarian straightened sharply when he spied the tiny silver cross on the other side of the chaplain's collar. Йоссариан резко выпрямился. Только сейчас он заметил на воротнике у капеллана тонкий серебряный крестик.
He was thoroughly astonished, for he had never really talked with a chaplain before. Он был крайне удивлен - еще ни разу в жизни ему не доводилось разговаривать с капелланами.
' You're a chaplain,' he exclaimed ecstatically. - Вы капеллан? - воскликнул он восторженно.
' I didn't know you were a chaplain.' - А я и не знал, что вы капеллан!
'Why, yes,' the chaplain answered. - Ну разумеется, - ответил капеллан.
'Didn't you know I was a chaplain?' - Неужели вы не знали?
'Why, no. - Конечно же нет.
I didn't know you were a chaplain.' Понятия не имел, что вы капеллан...
Yossarian stared at him with a big, fascinated grin. - Йоссариан завороженно смотрел на него, широко улыбаясь.
'I've never really seen a chaplain before.' - Честно говоря, я еще ни разу в жизни не видел настоящего капеллана.
The chaplain flushed again and gazed down at his hands. Капеллан вспыхнул и принялся разглядывать свои руки.
He was a slight man of about thirty-two with tan hair and brown diffident eyes. His face was narrow and rather pale. Это был человек хрупкого сложения, лет тридцати двух, с рыжеватыми волосами и робким взглядом карих глаз, с лицом узким и бледным.
An innocent nest of ancient pimple pricks lay in the basin of each cheek. На щеках его розовели ямки, оставшиеся от былых прыщей.
Yossarian wanted to help him. Йоссариану стало почему-то жаль капеллана.
'Can I do anything at all to help you?' the chaplain asked. - Не могу ли я все же что-нибудь сделать для вас?- повторил капеллан.
Yossarian shook his head, still grinning. Йоссариан, по-прежнему ухмыляясь, покачал головой:
'No, I'm sorry. I have everything I need and I'm quite comfortable. - Нет, вы знаете, у меня есть все, что нужно. Мне очень хорошо.
In fact, I'm not even sick.' Честно говоря, я даже и не болен.
'That's good.' As soon as the chaplain said the words, he was sorry and shoved his knuckles into his mouth with a giggle of alarm, but Yossarian remained silent and disappointed him. - Это хорошо, - произнес капеллан и тут же пожалел о сказанном. Он прикрыл рот двумя пальцами и нервно хихикнул. Йоссариан молчал.
'There are other men in the group I must visit,' he apologized finally. - Мне нужно еще навестить других больных из нашего полка, - виновато сказал священник.
' I'll come to see you again, probably tomorrow.' - Я к вам еще зайду. Может быть, даже завтра.
' Please do that,' Yossarian said. - Пожалуйста, заходите.
'I'll come only if you want me to,' the chaplain said, lowering his head shyly. - Я приду, если вы действительно хотите, -проговорил капеллан, скромно наклонив голову.
'I've noticed that I make many of the men uncomfortable.' - Я заметил, что многим как-то не по себе в моем присутствии.
Yossarian glowed with affection. Йоссариан горячо запротестовал:
' I want you to,' he said. - А мне как раз хочется, чтобы вы зашли.
' You won't make me uncomfortable.' Вы меня нисколько не стесняете.
The chaplain beamed gratefully and then peered down at a slip of paper he had been concealing in his hand all the while. Капеллан весь засветился благодарностью. Затем скосил глаза на листок бумаги, который все это время прятал в руке.
He counted along the beds in the ward, moving his lips, and then centered his attention dubiously on Dunbar. Шевеля губами, он сосчитал койки в палате, и взгляд его нерешительно остановился на Данбэре.
'May I inquire,' he whispered softly, 'if that is Lieutenant Dunbar?' - Разрешите узнать, - прошептал он тихо, - это не лейтенант Данбэр?
'Yes,' Yossarian answered loudly, 'that is Lieutenant Dunbar.' - Да, - ответил Йоссариан громко, - это лейтенант Данбэр.
'Thank you,' the chaplain whispered. 'Thank you very much. - Спасибо, - прошептал капеллан, - большое спасибо.
I must visit with him. Мне надо с ним поговорить.
I must visit with every member of the group who is in the hospital.' Я должен проведать в госпитале всех наших однополчан.
'Even those in other wards?' Yossarian asked. - И в других палатах тоже?..
' Even those in other wards.' - Да, и в других тоже.
'Be careful in those other wards, Father,' Yossarian warned. - Будьте осторожны в других палатах, отец, -предупредил Йоссариан.
'That's where they keep the mental cases. - Там держат людей с психическими расстройствами.
They're filled with lunatics.' Там полно сумасшедших.
'It isn't necessary to call me Father,' the chaplain explained. - Можете не называть меня отцом.
' I'm an Anabaptist.' Я анабаптист, - пояснил капеллан.
'I'm dead serious about those other wards,' Yossarian continued grimly. - Я не шучу насчет других палат, - мрачно продолжал Йоссариан.
'M.P.s won't protect you, because they're craziest of all. - Там вам не поможет и военная полиция. Там собраны отъявленные психопаты.
I'd go with you myself, but I'm scared stiff: Insanity is contagious. Я проводил бы вас, но сам чертовски боюсь. К тому же безумие заразно.
This is the only sane ward in the whole hospital. Тут во всем госпитале одни мы нормальные.
Everybody is crazy but us. Кроме нас, все идиоты.
This is probably the only sane ward in the whole world, for that matter.' Может быть, наша палата - единственная в мире, где лежат нормальные.
The chaplain rose quickly and edged away from Yossarian's bed, and then nodded with a conciliating smile and promised to conduct himself with appropriate caution. Капеллан поспешил подняться. Отойдя от Йоссариана, он примирительно кивнул головой и пообещал вести себя с подобающей осторожностью.
'And now I must visit with Lieutenant Dunbar,' he said. Still he lingered, remorsefully. - А теперь мне надо поговорить с лейтенантом Данбэром, - сказал он, переминаясь с ноги на ногу.
' How is Lieutenant Dunbar?' he asked at last. - Как поживает лейтенант Данбэр?
'As good as they go,' Yossarian assured him. - Хорошо, насколько это возможно в его состоянии, - заверил его Йоссариан.
' A true prince. - Истинный принц!
One of the finest, least dedicated men in the whole world.' Один из прекраснейших, хотя и наименее преданных богу людей на свете.
'I didn't mean that,' the chaplain answered, whispering again. - Я не об этом, - возразил капелла", снова переходя на шепот.
' Is he very sick?' - Он очень болен?
'No, he isn't very sick. - Нет, он не очень болен.
In fact, he isn't sick at all.' Строго говоря, он вообще здоров.
' That's good.' The chaplain sighed with relief. - Это хорошо, - с облегчением вздохнул капеллан.
' Yes,' Yossarian said. - Да, - согласился Йоссариан.
'Yes, that is good.' - Да, это хорошо...
'A chaplain,' Dunbar said when the chaplain had visited him and gone. - Вот это капеллан! - сказал Данбэр, когда священник, поговорив с ним, ушел.
'Did you see that? - Видел ты что-нибудь подобное?
A chaplain.' Настоящий капеллан!
'Wasn't he sweet?' said Yossarian. - Приятный человек, а?
'Maybe they should give him three votes.' Может быть, вот таким и будут предоставлять по три голоса на выборах?..
'Who's they?' Dunbar demanded suspiciously. In a bed in the small private section at the end of the ward, always working ceaselessly behind the green plyboard partition, was the solemn middle-aged colonel who was visited every day by a gentle, sweet-faced woman with curly ash-blond hair who was not a nurse and not a Wac and not a Red Cross girl but who nevertheless appeared faithfully at the hospital in Pianosa each afternoon wearing pretty pastel summer dresses that were very smart and white leather pumps with heels half high at the base of nylon seams that were inevitably straight. The colonel was in Communications, and he was kept busy day and night transmitting glutinous messages from the interior into square pads of gauze which he sealed meticulously and delivered to a covered white pail that stood on the night table beside his bed. The colonel was gorgeous. He had a cavernous mouth, cavernous cheeks, cavernous, sad, mildewed eyes. His face was the color of clouded silver. He coughed quietly, gingerly, and dabbed the pads slowly at his lips with a distaste that had become automatic. The colonel dwelt in a vortex of specialists who were still specializing in trying to determine what was troubling him. They hurled lights in his eyes to see if he could see, rammed needles into nerves to hear if he could feel. There was a urologist for his urine, a lymphologist for his lymph, an endocrinologist for his endocrines, a psychologist for his psyche, a dermatologist for his derma; there was a pathologist for his pathos, a cystologist for his cysts, and a bald and pedantic cetologist from the zoology department at Harvard who had been shanghaied ruthlessly into the Medical Corps by a faulty anode in an I.B.M. machine and spent his sessions with the dying colonel trying to discuss Moby Dick with him. The colonel had really been investigated. There was not an organ of his body that had not been drugged and derogated, dusted and dredged, fingered and photographed, removed, plundered and replaced. Neat, slender and erect, the woman touched him often as she sat by his bedside and was the epitome of stately sorrow each time she smiled. The colonel was tall, thin and stooped. When he rose to walk, he bent forward even more, making a deep cavity of his body, and placed his feet down very carefully, moving ahead by inches from the knees down. There were violet pools under his eyes. The woman spoke softly, softer than the colonel coughed, and none of the men in the ward ever heard her voice. - Кто это ему предоставит? - подозрительно переспросил Данбэр.
In less than ten days the Texan cleared the ward. ...За каких-нибудь десять дней техасец произвел в палате полное опустошение.
The artillery captain broke first, and after that the exodus started. Первым не выдержал артиллерийский капитан. После этого смылись все.
Dunbar, Yossarian and the fighter captain all bolted the same morning. Данбэр, Йоссариан и капитан истребительной авиации сбежали на следующее же утро.
Dunbar stopped having dizzy spells, and the fighter captain blew his nose. У Данбэра прекратились головокружения, у капитана истребительной авиации очистилась носоглотка.
Yossarian told the doctors that the pain in his liver had gone away. It was as easy as that. Йоссариан сказал врачам, что боль в печени прошла.
Even the warrant officer fled. Даже уоррэнт-офицер и тот удрал.
In less than ten days, the Texan drove everybody in the ward back to duty-everybody but the C.I.D. man, who had caught cold from the fighter captain and come down with pneumonia. В десятидневный срок техасец вернул всех к исполнению своих служебных обязанностей, всех, за исключением сотрудника контрразведки, который заразился от капитана истребительной авиации гриппом, осложнившимся воспалением легких.
Clevinger In a way the C.I.D. man was pretty lucky, because outside the hospital the war was still going on. Men went mad and were rewarded with medals. All over the world, boys on every side of the bomb line were laying down their lives for what they had been told was their country, and no one seemed to mind, least of all the boys who were laying down their young lives. There was no end in sight. 2. Клевинджер В некотором смысле контрразведчику здорово повезло, потому что за стенами госпиталя все еще шла война и конца ей не предвиделось.
The only end in sight was Yossarian's own, and he might have remained in the hospital until doomsday had it not been for that patriotic Texan with his infundibuliform jowls and his lumpy, rumpleheaded, indestructible smile cracked forever across the front of his face like the brim of a black ten-gallon hat. The Texan wanted everybody in the ward to be happy but Yossarian and Dunbar. He was really very sick. Единственное, что Йоссариан мог предвидеть, -это свой собственный близкий конец. А ведь он мог бы отлеживаться в госпитале до Страшного суда, если бы только не этот патриот из Техаса с его массивной взъерошенной башкой и постоянной несокрушимой улыбкой, широкой, как поля ковбойской шляпы.
But Yossarian couldn't be happy, even though the Texan didn't want him to be, because outside the hospital there was still nothing funny going on. The only thing going on was a war, and no one seemed to notice but Yossarian and Dunbar. Да, за стенами госпиталя шла война, и только война, но, казалось, никто этого не замечал, кроме Йоссариана и Данбэра.
And when Yossarian tried to remind people, they drew away from him and thought he was crazy. А когда Йоссариан пытался напомнить людям об этом, они отшатывались от него, как от ненормального.
Even Clevinger, who should have known better but didn't, had told him he was crazy the last time they had seen each other, which was just before Yossarian had fled into the hospital. Даже Клевинджер, который как будто бы понимал все лучше других, назвал Йоссариана сумасшедшим. Это было незадолго до того, как Йоссариан сбежал в госпиталь.
Clevinger had stared at him with apoplectic rage and indignation and, clawing the table with both hands, had shouted, Клевинджер тогда уставился на него, багровый от ярости и негодования, и, ухватившись обеими руками за стол, гаркнул:
' You're crazy!' - Ты сумасшедший!
'Clevinger, what do you want from people?' Dunbar had replied wearily above the noises of the officers' club. - Клевинджер, ну чего тебе от него надо? - устало возразил Данбэр.
' I'm not joking,' Clevinger persisted. - Я не шучу. Он псих, - настаивал Клевинджер.
'They're trying to kill me,' Yossarian told him calmly. - Они хотят меня убить, - спокойно сказал Йоссариан.
'No one's trying to kill you,' Clevinger cried. - Никто не помышляет убить именно тебя! -заорал Клевинджер.
'Then why are they shooting at me?' Yossarian asked. - Хорошо, почему же тогда они в меня стреляют?- спросил Йоссариан.
' They're shooting at everyone,' Clevinger answered. - Они стреляют во всех, - ответил Клевинджер.
'They're trying to kill everyone.' - Они пытаются убить каждого.
' And what difference does that make?' - А какая разница? Значит, и меня!..
Clevinger was already on the way, half out of his chair with emotion, his eyes moist and his lips quivering and pale. Но Клевинджер уже завелся. С помутившимся взглядом и трясущимися побелевшими губами он привстал со стула.
As always occurred when he quarreled over principles in which he believed passionately, he would end up gasping furiously for air and blinking back bitter tears of conviction. Всякий раз, когда Клевинджер вступал в спор, с пеной у рта отстаивая свои идеи, он задыхался, жадно хватал ртом воздух и часто моргал, стряхивая с ресниц слезы - горькие слезы человека непонятого, но убежденного в собственной правоте.
There were many principles in which Clevinger believed passionately. У Клевинджера было много идей, которые он отстаивал с пеной у рта.
He was crazy. Он сам был ненормальный.
'Who's they?' he wanted to know. - Кто это "они"? - допытывался Клевинджер.
'Who, specifically, do you think is trying to murder you?' - Кто именно, по-твоему, хочет тебя убить?
'Every one of them,' Yossarian told him. - Все они.
'Every one of whom?' - Кто?
'Every one of whom do you think?' - А ты как думаешь, кто?
' I haven't any idea.' - Понятия не имею.
'Then how do you know they aren't?' - А почему же ты тогда заявляешь, что они не хотят меня убить?
'Because...' Clevinger sputtered, and turned speechless with frustration. - Потому что... - брызжа слюной, начал Клевинджер, но осекся и умолк с выражением полного отчаяния.
Clevinger really thought he was right, but Yossarian had proof, because strangers he didn't know shot at him with cannons every time he flew up into the air to drop bombs on them, and it wasn't funny at all. Клевинджер искренне считал себя правым, но Йоссариан - тоже, так как у него были доказательства: совершенно незнакомые люди палили в него из пушек каждый раз, когда он поднимался в воздух, чтобы сбросить на них бомбы. И это было далеко не смешно.
And if that wasn't funny, there were lots of things that weren't even funnier. Да и все остальное тоже.
There was nothing funny about living like a bum in a tent in Pianosa between fat mountains behind him and a placid blue sea in front that could gulp down a person with a cramp in the twinkling of an eye and ship him back to shore three days later, all charges paid, bloated, blue and putrescent, water draining out through both cold nostrils. Например, он не находил ничего занятного в том, что приходилось жить как идиоту в палатке на Пьяносе, где позади тебя пузатые горы, а впереди голубая морская гладь, которая проглотит кого хочешь, так что и глазом моргнуть не успеешь, и выкинет обратно на берег денька через три, разбухшего и посиневшего, свободного от всех земных забот.
The tent he lived in stood right smack up against the wall of the shallow, dull-colored forest separating his own squadron from Dunbar 's. Палатка, в которой он жил, стояла на опушке реденького леска, отделявшего эскадрилью Йоссариана от эскадрильи Данбэра.
Immediately alongside was the abandoned railroad ditch that carried the pipe that carried the aviation gasoline down to the fuel trucks at the airfield. Тут же рядом, в выемке заброшенной железной дороги проходил трубопровод, по которому авиационное горючее поступало к бензозаправщикам на летное поле.
Thanks to Orr, his roommate, it was the most luxurious tent in the squadron. Благодаря Орру, соседу Йоссариана по палатке, их жилище было самым роскошным в эскадрилье.
Each time Yossarian returned from one of his holidays in the hospital or rest leaves in Rome, he was surprised by some new comfort Orr had installed in his absence-running water, wood-burning fireplace, cement floor. Каждый раз, когда Йоссариан возвращался после очередной отлежки в госпитале или из Рима, где бывал в увольнении, его приятно поражали новые удобства, созданные Орром в его отсутствие: то водопровод, то печка, то цементированный пол.
Yossarian had chosen the site, and he and Orr had raised the tent together. Место для палатки выбрал Йоссариан, а ставили они ее вдвоем с Орром.
Orr, who was a grinning pygmy with pilot's wings and thick, wavy brown hair parted in the middle, furnished all the knowledge, while Yossarian, who was taller, stronger, broader and faster, did most of the work. Орр, вечно посмеивающийся пигмей с пилотскими нашивками и густой каштановой шевелюрой с пробором посередине, давал идеи и советы, а Йоссариан, который был выше ростом, сильнее, шире в плечах и подвижней, претворял эти идеи и советы в жизнь.
Just the two of them lived there, although the tent was big enough for six. Так они вдвоем здесь и жили, хотя палатки хватило бы на шестерых.
When summer came, Orr rolled up the side flaps to allow a breeze that never blew to flush away the air baking inside. Когда пришло лето, Орр закатал борта палатки вверх, чтобы свежий морской ветерок выдувал застоявшийся воздух.
Immediately next door to Yossarian was Havermeyer, who liked peanut brittle and lived all by himself in the two-man tent in which he shot tiny field mice every night with huge bullets from the.45 he had stolen from the dead man in Yossarian's tent. Рядом жил Хэвермейер. Он жил один в двухместной палатке, любил грызть земляные орешки и каждую ночь убивал по одной мыши, всаживая в нее пулю из пистолета сорок пятого калибра, который он украл у покойника в палатке Йоссариана.
On the other side of Havermeyer stood the tent McWatt no longer shared with Clevinger, who had still not returned when Yossarian came out of the hospital. McWatt shared his tent now with Nately, who was away in Rome courting the sleepy whore he had fallen so deeply in love with there who was bored with her work and bored with him too. McWatt was crazy. Дальше за Хэвермейером стояла палатка, которую Макуотт уже больше не делил с Клевинджером. Тот все еще не вернулся с задания, когда Йоссариан вышел из госпиталя. Вместо Клевинджера в палатке жил Нейтли, но сейчас Нейтли был в Риме, где обхаживал одну сопливую потаскушку, в которую влюбился по уши и которой изрядно надоели и ее занятие, и Нейтли с его пылкой любовью. Макуотт был совершенно ненормальный.
He was a pilot and flew his plane as low as he dared over Yossarian's tent as often as he could, just to see how much he could frighten him, and loved to go buzzing with a wild, close roar over the wooden raft floating on empty oil drums out past the sand bar at the immaculate white beach where the men went swimming naked. При каждом удобном случае он норовил как можно ниже пролететь над палаткой Йоссариана, чтобы насладиться зрелищем насмерть перепуганного приятеля. Еще он любил с диким ревом промчаться над плотом, связанным из досок и пустых бочек из-под горючего, и над песчаной отмелью вдоль чистой белой полосы пляжа, где мужчины купались нагишом.
Sharing a tent with a man who was crazy wasn't easy, but Nately didn't care. Жить в одной палатке с чокнутым не так-то легко, но Нейтли это нисколечки не смущало.
He was crazy, too, and had gone every free day to work on the officers' club that Yossarian had not helped build. Он сам был тронутый: каждый свободный день он ходил работать на строительство офицерского клуба. Йоссариан в этом деле участия не принимал.
Actually, there were many officers' clubs that Yossarian had not helped build, but he was proudest of the one on Pianosa. Вообще было много клубов, в сооружении которых Йоссариан не принимал ни малейшего участия, но больше всего в этом смысле он гордился клубом на Пьяносе.
It was a sturdy and complex monument to his powers of determination. Это был весьма внушительный монумент, воздвигнутый не иначе как в честь железной решимости Йоссариана не пачкать рук на стройке.
Yossarian never went there to help until it was finished; then he went there often, so pleased was he with the large, fine, rambling, shingled building. Йоссариан не подходил к стройке вплоть до полного завершения работ, но зато потом начал захаживать в клуб довольно часто.
It was truly a splendid structure, and Yossarian throbbed with a mighty sense of accomplishment each time he gazed at it and reflected that none of the work that had gone into it was his. Уж больно ему нравилось это большое, просторное, красивое, крытое щепой здание, и он трепетал от удовольствия при мысли, что этакая красотища сооружена без его малейшего участия.
There were four of them seated together at a table in the officers' club the last time he and Clevinger had called each other crazy. В последний раз Йоссариан и Клевинджер обозвали друг друга психами, когда они и еще двое сидели за столиком в офицерском клубе.
They were seated in back near the crap table on which Appleby always managed to win. Рядом стоял стол для игры в кости, где Эпплби всегда ухитрялся выигрывать.
Appleby was as good at shooting crap as he was at playing ping-pong, and he was as good at playing ping-pong as he was at everything else. В кости он играл так же здорово, как и в пинг-понг, а в пинг-понге был так же силен, как и во всем прочем.
Everything Appleby did, he did well. За что бы Эпплби ни брался, он все делал хорошо.
Appleby was a fair-haired boy from Iowa who believed in God, Motherhood and the American Way of Life, without ever thinking about any of them, and everybody who knew him liked him. Этот белокурый малый из Айовы верил в бога, в святую материнскую любовь и в "американский образ жизни", хотя никогда глубоко не задумывался ни над тем, ни над другим, ни над третьим. И всем он нравился...
'I hate that son of a bitch,' Yossarian growled. - ...Ненавижу сукина сына, - проворчал Йоссариан.
The argument with Clevinger had begun a few minutes earlier when Yossarian had been unable to find a machine gun. Их спор с Клевинджером начался несколько раньше, когда Йоссариан пожалел, что у него нет при себе пулемета.
It was a busy night. В эту ночь клуб был полон.
The bar was busy, the crap table was busy, the ping-gong table was busy. В баре полно, у стола для игры в кости полно, стол для пинг-понга занят.
The people Yossarian wanted to machine-gun were busy at the bar singing sentimental old favorites that nobody else ever tired of. Люди, которых он перестрелял бы с великим удовольствием, толкались у стойки бара, распевая затасканные душещипательные песенки, которые только одним им еще не надоели.
Instead of machine-gunning them, he brought his heel down hard on the ping-pong ball that came rolling toward him off the paddle of one of the two officers playing. Не имея возможности скосить из пулемета всех подряд, Йоссариан удовлетворился тем, что с остервенением раздавил каблуком подкатившийся к нему целлулоидный пинг-понговый шарик.
'That Yossarian,' the two officers laughed, shaking their heads, and got another ball from the box on the shelf. - Ох уж этот Йоссариан! - захохотали во все горло оба офицера, игравшие в пинг-понг, и достали новый шарик из коробки на полке.
' That Yossarian,' Yossarian answered them. - Да, этот Йоссариан!.. - отозвался Йоссариан.
'Yossarian,' Nately whispered cautioningly. - Йоссариан! - предостерегающе прошипел Нейтли.
'You see what I mean?' asked Clevinger. - Теперь вы поняли, что я имел в виду? - спросил Клевинджер.
The officers laughed again when they heard Yossarian mimicking them. Офицеры, услышав, как Йоссариан передразнивает их, снова засмеялись.
'That Yossarian,' they said more loudly. - Ох уж этот Йоссариан! - сказал один из них еще громче.
'That Yossarian,' Yossarian echoed. - Да, этот Йоссариан!.. - откликнулся, как эхо, Йоссариан.
' Yossarian, please,' Nately pleaded. - Йоссариан, прошу тебя... - взмолился Нейтли.
'You see what I mean?' asked Clevinger. - Вы поняли, что я имел в виду? - спросил Клевинджер.
'He has antisocial aggressions.' - Этот человек - антиобщественный, агрессивный элемент.
' Oh, shut up,' Dunbar told Clevinger. - Слушай, заткнись, - сказал Данбэр Клевинджеру.
Dunbar liked Clevinger because Clevinger annoyed him and made the time go slow. Данбэр любил Клевинджера за то, что тот раздражал его и тем самым как-то замедлял слишком быстрое течение жизни.
'Appleby isn't even here,' Clevinger pointed out triumphantly to Yossarian. - ...А Эпплби сегодня нет, - торжествующим видом сказал Клевинджер, обращаясь к Йоссариану.
'Who said anything about Appleby?' Yossarian wanted to know. - При чем тут Эпплби? - поинтересовался Иоссарнан.
' Colonel Cathcart isn't here, either.' - И полковника Кэткарта тоже нет.
'Who said anything about Colonel Cathcart?' - При чем тут полковник Каткарт?
'What son of a bitch do you hate, then?' - А какого же сукина сына ты в таком случае ненавидишь?
'What son of a bitch is here?' - А такого сукина сына, который здесь!
'I'm not going to argue with you,' Clevinger decided. - Я не собираюсь с тобой спорить, - отрезал Клевинджер.
' You don't know who you hate.' - Ты сам не знаешь, кого ты ненавидишь.
'Whoever's trying to poison me,' Yossarian told him. - Всякого, кто намеревается отравить меня.
'Nobody's trying to poison you.' - Никто тебя не собирается отравлять.
'They poisoned my food twice, didn't they? - Да? А разве мне не подсыпали яд дважды, а?
Didn't they put poison in my food during Ferrara and during the Great Big Siege of Bologna?' Разве они не подсыпали мне отраву тогда, под Феррарой, и во время великой осады Болоньи?
'They put poison in everybody's food,' Clevinger explained. - Они всем подсыпали, - объяснил Клевинджер.
' And what difference does that make?' - А какая разница - всем или одному?..
'And it wasn't even poison!' Clevinger cried heatedly, growing more emphatic as he grew more confused. - Да к тому же это была и не отрава! - запальчиво крикнул Клевинджер, все более запутываясь и оттого еще более раздражаясь.
As far back as Yossarian could recall, he explained to Clevinger with a patient smile, somebody was always hatching a plot to kill him. Насколько мог припомнить Йоссариан, он с терпеливой улыбкой объяснял Клевинджеру, что кто-то всегда замышлял убить его.
There were people who cared for him and people who didn't, and those who didn't hated him and were out to get him. Были люди, которые уважали его и для которых он что-то значил, но были и другие, для которых он ничего не значил и которые ненавидели его и норовили прикончить.
They hated him because he was Assyrian. Ненавидели же они его за национальность - за то, что он ассириец.
But they couldn't touch him, he told Clevinger, because he had a sound mind in a pure body and was as strong as an ox. Но у них руки коротки, чтобы сладить с ним, объяснял он Клевинджеру, потому что у него слишком здоровый дух в здоровом теле и он силен, как бык.
They couldn't touch him because he was Tarzan, Mandrake, Flash Gordon. У них руки коротки дотянуться до него, потому что он - Тарзан и фараон Рамзес Второй.
He was Bill Shakespeare. Он - Билли Шекспир.
He was Cain, Ulysses, the Flying Dutchman; he was Lot in Sodom, Deirdre of the Sorrows, Sweeney in the nightingales among trees. Он - Каин, Улисс, Летучий Голландец, он -печальная Дейрдре, он - Лот из Содома, он -Свинопас и сладкозвучный Соловей.
He was miracle ingredient Z-247. Он - таинственный элемент Ц-247, он необъятен...
He was-'Crazy!' Clevinger interrupted, shrieking. - Псих ты! - завизжал Клевинджер.
' That's what you are! Crazy! '-immense. - Сумасшедший, вот ты кто!
I'm a real, slam-bang, honest-to-goodness, three-fisted humdinger. - Я - подлинный, громоподобный, чистейший душой многорукий Вишну.
I'm a bona fide supraman.' Я - верх человека.
' Superman?' Clevinger cried. - Что? - закричал Клевинджер.
' Superman?' - Сверхчеловек?
' Supraman,' Yossarian corrected. - Верх человека, - поправил Йоссариан.
'Hey, fellas, cut it out,' Nately begged with embarrassment. - Слушайте, ребята, прекратите, - взмолился встревоженный Нейтли.
'Everybody's looking at us.' - На нас все смотрят.
'You're crazy,' Clevinger shouted vehemently, his eyes filling with tears. - Ты рехнулся! - истерически заорал Клевинджер. На глазах у него были слезы.
'You've got a Jehovah complex.' - У тебя комплекс Иеговы. Ты думаешь, что миром правит зло...
' I think everyone is Nathaniel.' - Я думаю, что каждый человек - это Нафанаил.
Clevinger arrested himself in mid-declamation, suspiciously. Клевинджер посмотрел на Йоссариана с подозрением, взял себя в руки и уже без крика спросил немного нараспев:
' Who's Nathaniel?' - Кто такой Нафанаил?
'Nathaniel who?' inquired Yossarian innocently. - Какой Нафанаил? - спросил невинным тоном Йоссариан.
Clevinger skirted the trap neatly. Теперь Клевинджер решил сам устроить ему ловушку.
'You think everybody is Jehovah. - Ты думаешь, что каждый человек - это Иегова.
You're no better than Raskolnkov-' В таком случае ты нисколько не лучше Раскольникова.
'Who?' '-yes, Raskolnikov, who-' - Кого? - Да-да, Раскольникова, который...
'Raskolnikov!' '-who-I mean it-who felt he could justify killing an old woman-' - Раскольникова?! - ...который, да будет тебе известно, считал, что можно оправдать убийство старухи.
'No better than?' '-yes, justify, that's right-with an ax! - Я, значит, не лучше? - Да, да, вот именно. Он оправдывал убийство топором.
And I can prove it to you!' И я сейчас докажу тебе, что ты не лучше!
Gasping furiously for air, Clevinger enumerated Yossarian's symptoms: an unreasonable belief that everybody around him was crazy, a homicidal impulse to machine-gun strangers, retrospective falsification, an unfounded suspicion that people hated him and were conspiring to kill him. Задыхаясь и жадно хватая ртом воздух, Клевинджер перечислил симптомы заболевания Йоссариана: абсурдные утверждения, что все вокруг сумасшедшие; человеконенавистническое желание перестрелять всех вокруг из пулемета; искаженные представления о событиях прошлого; ни на чем не основанные подозрения, что люди ненавидят его и замышляют убить.
But Yossarian knew he was right, because, as he explained to Clevinger, to the best of his knowledge he had never been wrong. Но Йоссариан был убежден в своей правоте, потому что, как объяснил он Клевинджеру, насколько ему известно, он вообще никогда не ошибается.
Everywhere he looked was a nut, and it was all a sensible young gentleman like himself could do to maintain his perspective amid so much madness. Куда ни взглянешь, всюду одни психи, и среди всеобщего помешательства ему, Йоссариану, человеку молодому и благоразумному, приходится самому заботиться о себе.
And it was urgent that he did, for he knew his life was in peril. И все, что он делает, - исключительно важно, потому что он-то хорошо знает, что жизнь его в опасности.
Yossarian eyed everyone he saw warily when he returned to the squadron from the hospital. Вернувшись из госпиталя в эскадрилью, Йоссариан поглядывал на всех с осторожностью.
Milo was away, too, in Smyrna for the fig harvest. The mess hall ran smoothly in Milo 's absence. Милоу не было, он отправился в Смирну закупать фиги, но столовая в его отсутствие работала, как обычно.
Yossarian had responded ravenously to the pungent aroma of spicy lamb while he was still in the cab of the ambulance bouncing down along the knotted road that lay like a broken suspender between the hospital and the squadron. Еще по дороге к эскадрилье, когда Йоссариан трясся в кузове санитарной машины, он, плотоядно принюхиваясь, уловил острый запах жареной баранины, доносившийся из офицерской столовой.
There was shish-kabob for lunch, huge, savory hunks of spitted meat sizzling like the devil over charcoal after marinating seventy-two hours in a secret mixture Milo had stolen from a crooked trader in the Levant, served with Iranian rice and asparagus tips Parmesan, followed by cherries jubilee for dessert and then steaming cups of fresh coffee with Benedictine and brandy. The meal was served in enormous helpings on damask tablecloths by the skilled Italian waiters Major-de Coverley had kidnaped from the mainland and given to Milo. Там готовили на завтрак шиш-кебаб. Огромные, дразнящие обоняние куски мяса жарились на вертелах, дьявольски аппетитно шипя над угольями, а перед этим их трое суток вымачивали в таинственном маринаде, секрет которого Милоу выкрал у одного жуликоватого ливанского торговца. Искусные официанты-итальянцы, которых майор де Каверли похитил с Большой земли, ставили на столики, застеленные дорогими полотняными скатертями, огромные порции всякой снеди. Шиш-кебаб подавали с рисом и пармезанской спаржей, на десерт следовал пирог с вишнями и в завершение - душистый свежезаваренный кофе с бенедиктином и брэнди.
Yossarian gorged himself in the mess hall until he thought he would explode and then sagged back in a contented stupor, his mouth filmy with a succulent residue. Йоссариан обжирался до тех пор, пока не почувствовал, что вот-вот лопнет. Тогда он отвалился от стола и долго сидел в блаженном отупении с жирными слипшимися губами.
None of the officers in the squadron had ever eaten so well as they ate regularly in Milo 's mess hall, and Yossarian wondered awhile if it wasn't perhaps all worth it. Никто из офицеров эскадрильи нигде в своей жизни так не наедался, как в столовой у Милоу, и Йоссариан подумал, что, возможно, они и не заслуживают такой жратвы.
But then he burped and remembered that they were trying to kill him, and he sprinted out of the mess hall wildly and ran looking for Doc Daneeka to have himself taken off combat duty and sent home. Но тут он рыгнул и вспомнил, что все только и ищут случая его укокошить. Он, как безумный, выскочил из столовой и помчался искать доктора Дейнику, чтобы тот дал ему освобождение от боевых вылетов и отправил домой.
He found Doc Daneeka in sunlight, sitting on a high stool outside his tent. Доктор сидел на высоком табурете около своей палатки и грелся на солнышке.
'Fifty missions,' Doc Daneeka told him, shaking his head. 'The colonel wants fifty missions.' - Пятьдесят вылетов, - сказал доктор, качая головой, - полковник требует пятьдесят боевых вылетов.
' But I've only got forty-four!' - А у меня только сорок четыре!
Doc Daneeka was unmoved. Доктор не шелохнулся.
He was a sad, birdlike man with the spatulate face and scrubbed, tapering features of a well-groomed rat. Это был унылый человечек с гладким, тщательно выбритым, узким, как клинышек, лицом. Весь он чем-то напоминал выхоленную крысу.
'Fifty missions,' he repeated, still shaking his head. - Пятьдесят боевых вылетов, - повторил он, качая головой.
' The colonel wants fifty missions.' - Полковник хочет пятьдесят вылетов.
Havermeyer Actually, no one was around when Yossarian returned from the hospital but Orr and the dead man in Yossarian's tent. 3. Хэвермейер Когда Йоссариан вернулся из госпиталя, в лагере фактически никого не было, кроме Орра и покойника в палатке Йоссариана.
The dead man in Yossarian's tent was a pest, and Yossarian didn't like him, even though he had never seen him. Покойник отравлял атмосферу и очень не нравился Йоссариану, хотя Йоссариан его и в глаза не видел.
Having him lying around all day annoyed Yossarian so much that he had gone to the orderly room several times to complain to Sergeant Towser, who refused to admit that the dead man even existed, which, of course, he no longer did. Йоссариана настолько раздражало, что покойник валяется тут целыми днями, что он несколько раз ходил в штаб эскадрильи жаловаться сержанту Таусеру. Сержант же никак не мог взять в толк, что покойник действительно существует, и, конечно, был прав.
It was still more frustrating to try to appeal directly to Major Major, the long and bony squadron commander, who looked a little bit like Henry Fonda in distress and went jumping out the window of his office each time Yossarian bullied his way past Sergeant Towser to speak to him about it. Еще более безнадежным делом было жаловаться непосредственно майору Майору, долговязому и костлявому командиру эскадрильи, чем-то смахивающему на Генри Фонда в минуты печали. Всякий раз, завидев, как Йоссариан, отпихнув сержанта Таусера, прорывается к нему в штаб, командир выпрыгивал из окна кабинета.
The dead man in Yossarian's tent was simply not easy to live with. Жить с покойником в одной палатке было не так-то просто.
He even disturbed Orr, who was not easy to live with, either, and who, on the day Yossarian came back, was tinkering with the faucet that fed gasoline into the stove he had started building while Yossarian was in the hospital. Он мешал даже Орру, жизнь с которым, кстати, тоже была не сахар. В тот день когда Йоссариан вернулся из госпиталя, Орр паял трубку, по которой топливо поступало в печку, установленную Орром, пока Йоссариан лежал в госпитале.
'What are you doing?' Yossarian asked guardedly when he entered the tent, although he saw at once. - Ты что это делаешь? - настороженно спросил Йоссариан, входя в палатку, хотя сразу же сам все понял.
' There's a leak here,' Orr said. - Малость протекает, - ответил Орр.
' I'm trying to fix it.' - Хочу заделать.
' Please stop it,' said Yossarian. - Будь добр, прекрати, - сказал Йоссариан.
' You're making me nervous.' - Это действует мне на нервы.
'When I was a kid,' Orr replied, 'I used to walk around all day with crab apples in my cheeks. One in each cheek.' - Когда я был мальчишкой, - ответил Орр, я, бывало, заложу за щеки лесные яблочки, по дичку за щеку, и хожу так целый день.
Yossarian put aside the musette bag from which he had begun removing his toilet articles and braced himself suspiciously. Йоссариан, начавший было вынимать из рюкзака туалетные принадлежности, отложил его в сторону, скрестил руки и с подозрением уставился на Орра.
A minute passed. Так прошла минута.
'Why?' he found himself forced to ask finally. Наконец Йоссариан не выдержал и спросил: - А зачем?
Orr tittered triumphantly. Орр торжествующе хихикнул:
'Because they're better than horse chestnuts,' he answered. - А потому что лесные яблоки лучше, чем лошадиные каштаны.
Orr was kneeling on the floor of the tent. He worked without pause, taking the faucet apart, spreading all the tiny pieces out carefully, counting and then studying each one interminably as though he had never seen anything remotely similar before, and then reassembling the whole apparatus, over and over and over and over again, with no loss of patience or interest, no sign of fatigue, no indication of ever concluding. Yossarian watched him tinkering and felt certain he would be compelled to murder him in cold blood if he did not stop. His eyes moved toward the hunting knife that had been slung over the mosquito-net bar by the dead man the day he arrived. The knife hung beside the dead man's empty leather gun holster, from which Havermeyer had stolen the gun. - Он продолжал работать, стоя на коленях.
'When I couldn't get crab apples,' Orr continued, 'I used horse chestnuts. - Ну а ежели дичков под рукой не окажется, тогда, бывало, берешь каштаны.
Horse chestnuts are about the same size as crab apples and actually have a better shape, although the shape doesn't matter a bit.' Каштаны - они размером почти с лесные яблоки и формой на них похожи, хотя форма большой роли не играет.
'Why did you walk around with crab apples in your cheeks?' Yossarian asked again. 'That's what I asked.' - Я тебя спрашиваю, зачем ты разгуливал с дичками за щекой? - снова спросил Йоссариан.
'Because they've got a better shape than horse chestnuts,' Orr answered. 'I just told you that.' - Потому что у них форма лучше, чем у каштанов,- ответил Орр, - я же тебе только что объяснил!
'Why,' swore Yossarian at him approvingly, 'you evil-eyed, mechanically-aptituded, disaffiliated son of a bitch, did you walk around with anything in your cheeks?' - Почему, - незлобиво набросился на него Йоссариан, - почему ты, бездомный сукин сын, зловредная тварь, помешанная на технике, шлялся, запихнув неизвестно что себе за щеку?
'I didn't,' Orr said, 'walk around with anything in my cheeks. - С чего это ты взял, что я запихивал неизвестно что?
I walked around with crab apples in my cheeks. Я ходил с дичками за щекой.
When I couldn't get crab apples I walked around with horse chestnuts. In my cheeks.' Orr giggled. Yossarian made up his mind to keep his mouth shut and did. Orr waited. Yossarian waited longer. А когда не мог раздобыть дичков, разгуливал с каштанами за щекой.
' One in each cheek,' Orr said. По одному за каждой щекой.
'Why?' Orr pounced. 'Why what?' Yossarian shook his head, smiling, and refused to say. 'It's a funny thing about this valve,' Orr mused aloud. 'What is?' Yossarian asked. 'Because I wanted-' Yossarian knew. 'Jesus Christ! Why did you want-' '-apple cheeks.' '-apple cheeks?' Yossarian demanded. 'I wanted apple cheeks,' Orr repeated. - Зачем? - Мне хотелось, чтобы щеки были, как яблоки. - Щеки, как яблоки? - изумился Йоссариан. - Да, мне хотелось, чтобы щеки у меня были, как яблоки. Я старался изо всех сил.
'Even when I was a kid I wanted apple cheeks someday, and I decided to work at it until I got them, and by God, I did work at it until I got them, and that's how I did it, with crab apples in my cheeks all day long.' Клянусь богом, я здорово работал и своего добился. А удалось мне это сделать потому, что я носил за каждой щекой весь день по лесному яблочку.
He giggled again. - Он опять хихикнул.
' One in each cheek.' - По дичку за щекой.
'Why did you want apple cheeks?' - Зачем тебе понадобились щеки, как яблоки?
'I didn't want apple cheeks,' Orr said. - Мне не нужны были щеки, как яблоки, - сказал Орр.
'I wanted big cheeks. - Я просто хотел, чтобы у меня были большие щеки.
I didn't care about the color so much, but I wanted them big. Меня не столько интересовал их цвет, сколько размер.
I worked at it just like one of those crazy guys you read about who go around squeezing rubber balls all day long just to strengthen their hands. Я работал над своими щеками в точности, как эти чокнутые ребята, о которых пишут, что они постоянно сжимают резиновые мячики, чтобы руки стали сильнее.
In fact, I was one of those crazy guys. Фактически я тоже был чокнутым.
I used to walk around all day with rubber balls in my hands, too.' Я тоже обычно ходил весь день с резиновыми мячиками в руках.
'Why?' - Зачем?
' Why what?' - Что зачем?
'Why did you walk around all day with rubber balls in your hands?' - Зачем ты ходил весь день с резиновыми мячиками в руках?
'Because rubber balls-' said Orr. '-are better than crab apples?' - Потому что резиновые мячики... - начал Орр. -Лучше, чем лесные яблоки?
Orr sniggered as he shook his head. Орр хмыкнул и покачал головой:
'I did it to protect my good reputation in case anyone ever caught me walking around with crab apples in my cheeks. - Я ходил с мячиками, чтобы сохранить свое доброе имя, в случае если бы меня увидели с лесными яблоками за щекой.
With rubber balls in my hands I could deny there were crab apples in my cheeks. А когда в руках мячик, можно сказать, что никаких дичков за щекой нет.
Every time someone asked me why I was walking around with crab apples in my cheeks, I'd just open my hands and show them it was rubber balls I was walking around with, not crab apples, and that they were in my hands, not my cheeks. И если меня кто-нибудь спрашивал, зачем я ношу за щекой лесные яблоки, я разжимал руки и показывал, что хожу с мячиками, а вовсе не с яблоками, и в руках, а не за щекой.
It was a good story. Интересно получалось.
But I never knew if it got across or not, since it's pretty tough to make people understand you when you're talking to them with two crab apples in your cheeks.' Но я так до сих пор и не знаю, удалось мне кого-нибудь провести или нет. Трудновато заставить людей понять тебя, когда ты разговариваешь, держа за щеками пару лесных яблок.
Yossarian found it pretty tough to understand him then, and he wondered once again if Orr wasn't talking to him with the tip of his tongue in one of his apple cheeks. Йоссариан подумал, что Орра и сейчас трудновато понять, - может быть, он, говоря с ним, подпирает кончиком языка одну из своих яблочных щек?
Yossarian decided not to utter another word. Йоссариан решил не издавать больше ни звука.
It would be futile. Все равно ничего не добьешься.
He knew Orr, and he knew there was not a chance in hell of finding out from him then why he had wanted big cheeks. Он знал Орра и понимал, что никакими силами ада не удастся выжать из него, зачем ему понадобились большие щеки.
It would do no more good to ask than it had done to ask him why that whore had kept beating him over the head with her shoe that morning in Rome in the cramped vestibule outside the open door of Nately's whore's kid sister's room. She was a tall, strapping girl with long hair and incandescent blue veins converging populously beneath her cocoa-colored skin where the flesh was most tender, and she kept cursing and shrieking and jumping high up into the air on her bare feet to keep right on hitting him on the top of his head with the spiked heel of her shoe. Проку будет не больше, чем спрашивать, почему та девка лупила его туфлей по голове. Дело было в Риме, утром, в переполненном холле публичного дома, напротив открытых дверей комнаты, где жила младшая сестренка шлюхи, с которой путался Нейтли.
They were both naked, and raising a rumpus that brought everyone in the apartment into the hall to watch, each couple in a bedroom doorway, all of them naked except the aproned and sweatered old woman, who clucked reprovingly, and the lecherous, dissipated old man, who cackled aloud hilariously through the whole episode with a kind of avid and superior glee. Они тогда подняли такой шум и гам, что все обитатели дома сбежались в холл посмотреть, в чем дело.
The girl shrieked and Orr giggled. Девка вопила, а Орр хихикал.
Each time she landed with the heel of her shoe, Orr giggled louder, infuriating her still further so that she flew up still higher into the air for another shot at his noodle, her wondrously full breasts soaring all over the place like billowing pennants in a strong wind and her buttocks and strong thighs shim-sham-shimmying this way and that way like some horrifying bonanza. Каждый раз, когда каблук опускался ему на макушку, Орр хихикал еще громче, отчего девка разъярялась еще пуще и еще выше подпрыгивала, чтобы покрепче ударить его по башке.
She shrieked and Orr giggled right up to the time she shrieked and knocked him cold with a good solid crack on the temple that made him stop giggling and sent him off to the hospital in a stretcher with a hole in his head that wasn't very deep and a very mild concussion that kept him out of combat only twelve days. Но вот она, взвизгнув, всадила ему каблук в висок с такой силой, что он перестал хихикать. Его доставили на носилках в госпиталь с дырой в голове, не столь уж, впрочем, глубокой, и с легким сотрясением мозга, так что он не воевал всего только двенадцать дней.
Nobody could find out what had happened, not even the cackling old man and clucking old woman, who were in a position to find out everything that happened in that vast and endless brothel with its multitudinous bedrooms on facing sides of the narrow hallways going off in opposite directions from the spacious sitting room with its shaded windows and single lamp. В тот раз никто не мог понять, что случилось.
Every time she met Orr after that, she'd hoist her skirts up over her tight white elastic panties and, jeering coarsely, bulge her firm, round belly out at him, cursing him contemptuously and then roaring with husky laughter as she saw him giggle fearfully and take refuge behind Yossarian. Когда после этого девка встречала Орра, она с презрением поносила его разными нехорошими словами, а когда он, боязливо хихикая, прятался за спину Йоссарнана, она закатывалась хриплым смехом.
Whatever he had done or tried to do or failed to do behind the closed door of Nately's whore's kid sister's room was still a secret. Что он там ей сделал, или пытался сделать, или, наоборот, не смог сделать за закрытыми дверями комнаты, по-прежнему оставалось тайной.
The girl wouldn't tell Nately's whore or any of the other whores or Nately or Yossarian. Девка не говорила об этом ни нейтлевой подружке, ни другим проституткам, ни самому Нейтли, ни Йоссариану.
Orr might tell, but Yossarian had decided not to utter another word. Орр мог бы пролить свет на это дело, но Йоссариан решил больше ни о чем не спрашивать.
'Do you want to know why I wanted big cheeks?' Orr asked. - Так ты хочешь знать, зачем мне были нужны большие щеки?
Yossarian kept his mouth shut. Йоссариан не разжимал рта.
'Do you remember,' Orr said, 'that time in Rome when that girl who can't stand you kept hitting me over the head with the heel of her shoe? - А ты помнишь, как тогда, в Риме, эта девка, которая тебя ненавидит, лупила меня туфлей по голове?
Do you want to know why she was hitting me?' Сказать тебе, за что она меня била?
It was still impossible to imagine what he could have done to make her angry enough to hammer him over the head for fifteen or twenty minutes, yet not angry enough to pick him up by the ankles and dash his brains out. Непостижимо, чем он мог разозлить ее до такой степени, что она молотила его по голове чуть ли не двадцать минут. Правда, ярости ее не хватило, чтобы взять его за лодыжки, приподнять и вышибить дух вон.
She was certainly tall enough, and Orr was certainly short enough. А ей это было под силу: девица была долговязой, а Орр коротышкой.
Orr had buck teeth and bulging eyes to go with his big cheeks and was even smaller than young Huple, who lived on the wrong side of the railroad tracks in the tent in the administration area in which Hungry Joe lay screaming in his sleep every night. Торчащие вперед зубы Орра и глаза навыкате как нельзя лучше соответствовали его толстым щекам, а ростом он уступал даже молодому Хьюплу, тому, что жил в палатке, поставленной в неположенном месте - в административной зоне, по ту сторону железнодорожного полотна. Хьюпл жил в одной палатке с Заморышем Джо, еженощно оравшим во сне.
The administration area in which Hungry Joe had pitched his tent by mistake lay in the center of the squadron between the ditch, with its rusted railroad tracks, and the tilted black bituminous road. Административная зона, где по ошибке поставил свою палатку Заморыш Джо, находилась в центре расположения эскадрильи, между выемкой, по дну которой тянулось ржавое железнодорожное полотно, и черным асфальтированным шоссе, сбегавшим с возвышенности.
The men could pick up girls along that road if they promised to take them where they wanted to go, buxom, young, homely, grinning girls with missing teeth whom they could drive off the road and lie down in the wild grass with, and Yossarian did whenever he could, which was not nearly as often as Hungry Joe, who could get a jeep but couldn't drive, begged him to try. На шоссе иногда можно было встретить девок -простых, улыбчивых, грудастых, правда, частенько с неважными зубами. Пообещаешь подвезти, куда им надо, а там съезжай с дороги в сторону и - прямо на травку. Йоссариан так и делал, когда представлялся случай, но это происходило не так часто, как того хотелось бы Заморышу Джо, постоянно умолявшему Йоссариана отправиться "на охоту". Джо ничего не стоило в любое время раздобыть джип, но водить машину он не умел.
The tents of the enlisted men in the squadron stood on the other side of the road alongside the open-air movie theater in which, for the daily amusement of the dying, ignorant armies clashed by night on a collapsible screen, and to which another U.S.O. troupe came that same afternoon. Палатки сержантско-рядового состава эскадрильи стояли по другую сторону дороги, рядом с летним кинотеатром, где по вечерам развлекалось мужественное, но невежественное воинство, для увеселения которого теперь прибыла еще одна труппа ОСКОВ.[3]
The U.S.O. troupes were sent by General P. P. Peckem, who had moved his headquarters up to Rome and had nothing better to do while he schemed against General Dreedle. Эта труппа была прислана генералом Пеккемом, который перевел свой штаб в Рим и не придумал ничего лучшего, чем строить оттуда козни против генерала Дридла.
General Peckem was a general with whom neatness definitely counted. С таким генералом, как Пеккем, требовалось аккуратное обхождение.
He was a spry, suave and very precise general who knew the circumference of the equator and always wrote 'enhanced' when he meant 'increased'. Это был эрудированный, воспитанный и педантичный генерал, который знал длину окружности экватора и писал "численно возросли" там, где другой написал бы "увеличились".
He was a prick, and no one knew this better than General Dreedle, who was incensed by General Peckem's recent directive requiring all tents in the Mediterranean theater of operations to be pitched along parallel lines with entrances facing back proudly toward the Washington Monument. Вообще-то, конечно, он был порядочной дубиной, и никто не знал этого лучше, чем генерал Дридл, взбешенный последним приказом генерала Пеккема. Согласно этому приказу, все палатки на Средиземноморском театре военных действий надлежало ставить параллельными рядами, с таким расчетом, чтобы вход каждой палатки гордо глядел в сторону памятника Вашингтону.
To General Dreedle, who ran a fighting outfit, it seemed a lot of crap. Генералу Дридлу, как командиру боевой части, это показалось бредом собачьим.
Furthermore, it was none of General Peckem's goddam business how the tents in General Dreedle's wing were pitched. Тем более, что вовсе не его, генерала Пеккема, дело - указывать, как ставить палатки в авиабригаде Дридла.
There then followed a hectic jurisdictional dispute between these overlords that was decided in General Dreedle's favor by ex-P.F.C. Wintergreen, mail clerk at Twenty-seventh Air Force Headquarters. Между двумя сюзеренами разыгрался бурный политический диспут, закончившийся в пользу генерала Дридла. Одержать победу ему помог экс-рядовой первого класса Уинтергрин, писарь из штаба двадцать седьмой воздушной армии.
Wintergreen determined the outcome by throwing all communications from General Peckem into the wastebasket. He found them too prolix. Уинтергрин решил исход дела тем, что стал бросать всю корреспонденцию от генерала Пеккема в корзину, так как счел ее слишком многословной.
General Dreedle's views, expressed in less pretentious literary style, pleased ex-P.F.C. Wintergreen and were sped along by him in zealous observance of regulations. Зато письма генерала Дридла, написанные куда менее напыщенным слогом, пришлись по душе Уинтер грину, и он передавал их на доклад в точном соответствии с уставом.
General Dreedle was victorious by default. Таким образом, генерал Дридл победил ввиду неявки противника.
To regain whatever status he had lost, General Peckem began sending out more U.S.O. troupes than he had ever sent out before and assigned to Colonel Cargill himself the responsibility of generating enough enthusiasm for them. Чтобы вновь утвердить свой утраченный престиж, генерал Пеккем начал посылать больше концертных бригад ОСКОВ, чем когда-либо прежде, и поручил полковнику Карджиллу под личную ответственность обеспечить энтузиазм зрителей.
But there was no enthusiasm in Yossarian's group. Но в полку Йоссариана энтузиазма не наблюдалось.
In Yossarian's group there was only a mounting number of enlisted men and officers who found their way solemnly to Sergeant Towser several times a day to ask if the orders sending them home had come in. Энтузиазм в полку Йоссариана наблюдался только в одном направлении: все больше и больше рядовых и офицеров по нескольку раз в день с торжественным видом шествовали к сержанту Таусеру, чтобы узнать, не поступил ли приказ об отправке их домой.
They were men who had finished their fifty missions. Эти люди сделали по пятьдесят вылетов.
There were more of them now than when Yossarian had gone into the hospital, and they were still waiting. They worried and bit their nails. Сейчас таких ходоков к Таусеру стало еще больше, чем раньше, когда Йоссариан уходил в госпиталь, и они по-прежнему ждали и надеялись, волновались и грызли ногти от нетерпения.
They were grotesque, like useless young men in a depression. Всем своим видом они напоминали лишних людей времен экономического кризиса.
They moved sideways, like crabs. They were waiting for the orders sending them home to safety to return from Twenty-seventh Air Force Headquarters in Italy, and while they waited they had nothing to do but worry and bite their nails and find their way solemnly to Sergeant Towser several times a day to ask if the order sending them home to safety had come. Они расползались по лагерю, как полчища крабов, и ждали приказа об отправке домой, в безопасные края, подальше от штаба двадцать седьмой воздушной армии в Италии, а пока им не оставалось ничего другого, как нервничать, грызть ногти и торжественно шествовать по нескольку раз в день к сержанту Таусеру, чтобы узнать, не пришел ли приказ об отправке их в тихие родные края.
They were in a race and knew it, because they knew from bitter experience that Colonel Cathcart might raise the number of missions again at any time. Все это походило на скачки с препятствиями, ибо летчики по горькому опыту знали, что полковник Кэткарт может в любое время еще раз увеличить норму вылетов.
They had nothing better to do than wait. И им не оставалось ничего другого, как ждать.
Only Hungry Joe had something better to do each time he finished his missions. Только Заморыш Джо, отлетав положенное, умел найти себе занятие.
He had screaming nightmares and won fist fights with Huple's cat. He took his camera to the front row of every U.S.O. show and tried to shoot pictures up the skirt of the yellow-headed singer with two big ones in a sequined dress that always seemed ready to burst. С фотоаппаратом в руках он усаживался в первом ряду на каждом представлении ОСКОВ и нацеливал объектив под юбку желтоволосой певице в усыпанном блестками платье.
The pictures never came out. Снимки у него никогда не получались.
Colonel Cargill, General Peckem's troubleshooter, was a forceful, ruddy man. Полковник Карджилл, напористый, розовощекий человек, был личным порученцем генерала Пеккема.
Before the war he had been an alert, hardhitting, aggressive marketing executive. До войны он работал агентом по сбыту и зарекомендовал себя как расторопный, беспощадный и агрессивный делец.
He was a very bad marketing executive. Он был очень скверным агентом.
Colonel Cargill was so awful a marketing executive that his services were much sought after by firms eager to establish losses for tax purposes. До того скверным, что за ним гонялись фирмы, желавшие потерпеть убытки, чтобы платить поменьше налогов.
Throughout the civilized world, from Battery Park to Fulton Street, he was known as a dependable man for a fast tax write-off. Во всем цивилизованном мире, от Баттери-парка до Фултон-стрит, он пользовался репутацией надежного человека, на которого можно положиться, если нужно быстро списать налоги.
His prices were high, for failure often did not come easily. He had to start at the top and work his way down, and with sympathetic friends in Washington, losing money was no simple matter. Он брал дорого, поскольку частенько не так-то легко было довести фирму до полного краха: ведь ему приходилось браться за дело, когда фирма процветала, и вести ее к разорению, а это иногда оказывалось не таким уж простым делом, особенно при наличии влиятельных доброжелателей в Вашингтоне.
It took months of hard work and careful misplanning. Требовались месяцы напряженной работы для тщательной разработки порочных в своей основе планов.
A person misplaced, disorganized, miscalculated, overlooked everything and opened every loophole, and just when he thought he had it made, the government gave him a lake or a forest or an oilfield and spoiled everything. Человек путал, дезорганизовывал, делал просчеты и просмотры всего и вся, распахивал все шлюзы для утечки денег, и в тот момент, когда он считал, что дело сделано, правительство подбрасывало фирме озеро, или лес, или нефтеносный район, и все шло насмарку.
Even with such handicaps, Colonel Cargill could be relied on to run the most prosperous enterprise into the ground. Но даже при таких помехах на Карджилла можно было положиться, если требовалось разорить дотла самое преуспевающее предприятие.
He was a self-made man who owed his lack of success to nobody. Этот человек достиг всего в жизни своими руками, он был кузнецом собственных несчастий и за отсутствие успехов мог благодарить только самого себя.
'Men,' Colonel Cargill began in Yossarian's squadron, measuring his pauses carefully. - Господа! - так начал полковник Карджилл свое выступление в эскадрильи Йоссариана. Он говорил, старательно, выдерживая паузы между словами.
' You're American officers. - Вы - американские офицеры.
The officers of no other army in the world can make that statement. Ни в одной другой армии мира офицеры не могут сказать о себе ничего подобного.
Think about it.' Поразмыслите над этим.
Sergeant Knight thought about it and then politely informed Colonel Cargill that he was addressing the enlisted men and that the officers were to be found waiting for him on the other side of the squadron. Сержант Найт поразмыслил и вежливо сообщил полковнику Карджиллу, что ведь он обращается-то к рядовому и сержантскому составу, а офицеры дожидаются его на другом конце лагеря.
Colonel Cargill thanked him crisply and glowed with self-satisfaction as he strode across the area. It made him proud to observe that twenty-nine months in the service had not blunted his genius for ineptitude. Полковник Карджилл горячо поблагодарил Найта и зашагал через весь лагерь, излучая самодовольство.
'Men,' he began his address to the officers, measuring his pauses carefully. - Господа! - начал он, обращаясь к офицерам и старательно выдерживая паузы между словами.
' You're American officers. - Вы - американские офицеры.
The officers of no other army in the world can make that statement. Ни в одной другой армии мира офицеры не могут сказать о себе ничего подобного.
Think about it.' Поразмыслите над этим.
He waited a moment to permit them to think about it. Он сделал маленькую паузу, чтобы дать им время поразмыслить.
' These people are your guests!' he shouted suddenly. - Эти люди - ваши гости! - вдруг закричал он.
'They've traveled over three thousand miles to entertain you. - Они проехали более трех тысяч миль для того, чтобы развлечь вас.
How are they going to feel if nobody wants to go out and watch them? Каково же им, если никто не желает идти на их концерт?
What's going to happen to their morale? Какое у них должно быть после этого настроение?
Now, men, it's no skin off my behind. Господа, я же не о своей шкуре пекусь.
But that girl that wants to play the accordion for you today is old enough to be a mother. Но ведь вот эта девушка, которая собирается сегодня играть для вас на аккордеоне, она же вам в матери годится.
How would you feel if your own mother traveled over three thousand miles to play the accordion for some troops that didn't want to watch her? А как бы вам понравилось, если бы ваша мама проехала больше трех тысяч миль, чтобы поиграть на аккордеоне каким-то военным, а те даже взглянуть на нее не пожелали?
How is that kid whose mother that accordion player is old enough to be going to feel when he grows up and learns about it? И что скажет ребенок, чья мама играет на аккордеоне, когда он вырастет и узнает, как обошлись с его мамой? А?
We all know the answer to that one. Мы все знаем, что он скажет.
Now, men, don't misunderstand me. Но, господа, я хочу, чтобы вы правильно меня поняли.
This is all voluntary, of course. Все это, разумеется, на добровольных началах.
I'd be the last colonel in the world to order you to go to that U.S.O. show and have a good time, but I want every one of you who isn't sick enough to be in a hospital to go to that U.S.O. show right now and have a good time, and that's an order!' Я был бы последним полковником на земле, если бы велел вам в обязательном порядке отправиться на концерт ОСКОВ и развлекаться. Но я хочу, чтобы каждый из вас, кто не настолько болен, чтобы валяться в госпитале, отправился сейчас же на концерт ОСКОВ и веселился от души, и это уже приказ.
Yossarian did feel almost sick enough to go back into the hospital, and he felt even sicker three combat missions later when Doc Daneeka still shook his melancholy head and refused to ground him. Что касается Йоссариана, то он действительно чувствовал себя неважно - хоть снова отправляйся в госпиталь. Но совсем плохо он почувствовал себя позднее, когда, сделав еще три боевых вылета, пришел к доктору Дейнике и тот опять меланхолично покачал головой и отказался освободить его от полетов.
'You think you've got troubles?' - Ты думаешь, неприятности только у тебя? -печально выговаривал ему доктор Дейника.
Doc Daneeka rebuked him grievingly. 'What about me? - А мне, думаешь, легко?
I lived on peanuts for eight years while I learned how to be a doctor. Я восемь лет перебивался с хлеба на воду, покуда выучился на доктора.
After the peanuts, I lived on chicken feed in my own office until I could build up a practice decent enough to even pay expenses. Потом, когда обзавелся собственным кабинетом, тоже частенько затягивал ремень потуже, пока наконец не появилась приличная клиентура и я смог сводить концы с концами.
Then, just as the shop was finally starting to show a profit, they drafted me. I don't know what you're complaining about.' И вот едва только кабинет начал приносить прибыль, меня призвали.
Doc Daneeka was Yossarian's friend and would do just about nothing in his power to help him. Доктор Дейника был приятелем Йоссариана, но не хотел ради него палец о палец ударить.
Yossarian listened very carefully as Doc Daneeka told him about Colonel Cathcart at Group, who wanted to be a general, about General Dreedle at Wing and General Dreedle's nurse, and about all the other generals at Twenty-seventh Air Force Headquarters, who insisted on only forty missions as a completed tour of duty. Йоссариан очень внимательно слушал, как Дейника рассказывал о полковнике Кэткарте из авиаполка, который метил в генералы, о генерале Дридле из авиабригады и о работавшей у него хорошенькой медсестре, а также обо всех других генералах из штаба двадцать седьмой воздушной армии, которые настаивали на том, чтобы выполнение боевого долга сводилось лишь к сорока вылетам.
'Why don't you just smile and make the best of it?' he advised Yossarian glumly. 'Be like Havermeyer.' - А ты бери пример с Хэвермейера, плюй на все и улыбайся, - посоветовал доктор Йоссариану.
Yossarian shuddered at the suggestion. От такого совета Йоссариана передернуло.
Havermeyer was a lead bombardier who never took evasive action going in to the target and thereby increased the danger of all the men who flew in the same formation with him. Хэвермейер был ведущим бомбардиром. При заходе на цель он никогда не делал противозенитных маневров, подвергая таким образом дополнительной опасности все экипажи, летевшие с ним в одном строю.
'Havermeyer, why the hell don't you ever take evasive action?' they would demand in a rage after the mission. - Хэвермейер, какого дьявола ты не делаешь противозенитного маневра? - яростно набрасывались на него летчики после возвращения с задания.
'Hey, you men leave Captain Havermeyer alone,' Colonel Cathcart would order. - Эй вы, оставьте капитана Хэвермейера в покое! -обычно говорил в таких случаях полковник Кэткарт.
'He's the best damned bombardier we've got.' Havermeyer grinned and nodded and tried to explain how he dumdummed the bullets with a hunting knife before he fired them at the field mice in his tent every night. - Он же, черт побери, наш лучший бомбардир.
Havermeyer was the best damned bombardier they had, but he flew straight and level all the way from the I.P. to the target, and even far beyond the target until he saw the falling bombs strike ground and explode in a darting spurt of abrupt orange that flashed beneath the swirling pall of smoke and pulverized debris geysering up wildly in huge, rolling waves of gray and black. Хэвермейер ухмылялся, кивал головой и объяснял, как он охотничьим ножом надрезает пулю, превращая ее в "дум-дум", перед тем как всадить в полевую мышь, а проделывал он это в своей палатке еженощно.
Havermeyer held mortal men rigid in six planes as steady and still as sitting ducks while he followed the bombs all the way down through the plexiglass nose with deep interest and gave the German gunners below all the time they needed to set their sights and take their aim and pull their triggers or lanyards or switches or whatever the hell they did pull when they wanted to kill people they didn't know. Хэвермейер действительно был потрясающим бомбардиром, но он шел по прямой и всегда на одной высоте от исходного пункта до цели, и так же шел дальше, пока не убеждался, что бомбы достигли земли и там взметнулось оранжевое пламя, вырос крутящийся столб дыма, а перемолотые в пыль обломки заклубились и покатились огромной черно-серой волной.
Havermeyer was a lead bombardier who never missed. В шести машинах, ведомых Хэвермейером, сидели объятые смертным страхом люди, неподвижные, как истуканы. Сам же бомбардир сквозь плексигласовый нос кабины с глубочайшим интересом прослеживал путь каждой бомбы, рискуя попасть под обстрел немецких зенитчиков, которые за это время могли навести орудия и дернуть спусковой крючок, или веревку, или выключатель, или дьявол их там знает, что они дергали, когда хотели убить совершенно незнакомых им людей.
Yossarian was a lead bombardier who had been demoted because he no longer gave a damn whether he missed or not. Ведущий бомбардир Хэвермейер никогда не промахивался.
He had decided to live forever or die in the attempt, and his only mission each time he went up was to come down alive. Йоссариан раньше тоже был ведущим бомбардиром, но его понизили в должности, потому что с некоторых пор ему стало плевать, попал он в цель или промазал.
The men had loved flying behind Yossarian, who used to come barreling in over the target from all directions and every height, climbing and diving and twisting and turning so steeply and sharply that it was all the pilots of the other five planes could do to stay in formation with him, leveling out only for the two or three seconds it took for the bombs to drop and then zooming off again with an aching howl of engines, and wrenching his flight through the air so violently as he wove his way through the filthy barrages of flak that the six planes were soon flung out all over the sky like prayers, each one a pushover for the German fighters, which was just fine with Yossarian, for there were no German fighters any more and he did not want any exploding planes near his when they exploded. Он решил или жить вечно, или умереть, а если умереть, то только во время попытки выжить. И единственное боевое задание, которое он давал себе каждый раз, - это вернуться на землю живым.
Only when all the Sturm und Drang had been left far behind would he tip his flak helmet back wearily on his sweating head and stop barking directions to McWatt at the controls, who had nothing better to wonder about at a time like that than where the bombs had fallen. Ребята любили летать с Йоссарианом, потому что он выходил на цель, делая "бочки" во все стороны, круто взмывая "свечой" и пикируя, резко крутясь и вертясь, заставляя пилотов пяти других машин делать то же самое, чтобы сохранить подобие строя. Самолеты выравнивались на какие-то две-три секунды, чтобы отбомбиться, и затем снова взмывали, надсадно воя моторами. Пробираясь сквозь огонь проклятых зениток, Йоссариан продолжал так отчаянно петлять, что шесть машин вскоре разлетались по всему небу, как земные молитвы. Каждый самолет при этом мог стать легкой добычей немецких истребителей, однако обычно к этому времени они уже не появлялись в воздухе. Стало быть, опасен был лишь зенитный огонь, а Йоссариан не любил, если рядом с ним взрывались самолеты.
'Bomb bay clear,' Sergeant Knight in the back would announce. Только когда все эти немцы оставались далеко позади, он устало сдвигал шлем на вспотевшую макушку и переставал рявкать в переговорное устройство команды Макуотту, сидевшему за штурвалом. Теперь Макуотт уже мог позволить себе полюбопытствовать, куда упали бомбы.
'Did we hit the bridge?' McWatt would ask. - Бомбы сброшены, - докладывал сзади сержант Найт.
'I couldn't see, sir, I kept getting bounced around back here pretty hard and I couldn't see. - Мост разбомбили? - спрашивал Макуотт.
Everything's covered with smoke now and I can't see.' - Откуда мне знать, сэр. Меня так здорово кидало, что я не разглядел.
'Hey, Aarfy, did the bombs hit the target?' А теперь все заволокло дымом и ничего не видно.
'What target?' Captain Aardvaark, Yossarian's plump, pipe-smoking navigator, would say from the confusion of maps he had created at Yossarian's side in the nose of the ship. - Эй, Аарфи, бомбы попали в цель? - В какую цель? - спрашивал толстенький, вечно попыхивавший трубочкой штурман капитан Аардваарк, роясь в куче разложенных сбоку от Йоссариана карт.
' I don't think we're at the target yet. Are we?' - Разве мы уже дошли до цели?
' Yossarian, did the bombs hit the target?' - Йоссариан, бомбы попали в цель?
'What bombs?' answered Yossarian, whose only concern had been the flak. - Какие бомбы? - спрашивал Йоссариан, единственной заботой которого было не угодить под огонь зениток.
'Oh, well,' McWatt would sing, 'what the hell.' Тогда Макуотт принимался напевать: - Как я рад, как я рад, мы попали к черту в ад!
Yossarian did not give a damn whether he hit the target or not, just as long as Havermeyer or one of the other lead bombardiers did and they never had to go back. Йоссариану было плевать с самой высокой колокольни, поразил он цель или нет. А вот Хэвермейеру и другим ведущим бомбардирам это было далеко не безразлично.
Every now and then someone grew angry enough at Havermeyer to throw a punch at him. Бывали случаи, когда кто-нибудь злился на Хэвермейера и лез на него с кулаками.
'I said you men leave Captain Havermeyer alone,' Colonel Cathcart warned them all angrily. - Я сказал вам, оставьте капитана Хэвермейера в покое, - сердито предупреждал полковник Кэткарт.
'I said he's the best damned bombardier we've got, didn't I?' - Разве я не говорил, что он, черт возьми, наш лучший бомбардир?
Havermeyer grinned at the colonel's intervention and shoved another piece of peanut brittle inside his face. Хэвермейер скалил зубы, когда полковник приходил ему на помощь, и засовывал за щеку очередную плитку прессованных земляных орешков.
Havermeyer had grown very proficient at shooting field mice at night with the gun he had stolen from the dead man in Yossarian's tent. Хэвермейер добился больших успехов, стреляя по ночам в полевых мышей из пистолета, украденного из кобуры покойника в палатке Йоссариана.
His bait was a bar of candy and he would presight in the darkness as he sat waiting for the nibble with a finger of his other hand inside a loop of the line he had run from the frame of his mosquito net to the chain of the unfrosted light bulb overhead. Хэвермейер использовал для приманки конфету и усаживался в темноте, поджидая грызуна. В одной руке он держал пистолет, а палец другой руки продевал в петельку веревки, протянутой от рамы москитной, сетки к выключателю лампы.
The line was taut as a banjo string, and the merest tug would snap it on and blind the shivering quarry in a blaze of light. Веревка была натянута, как струна банджо, и стоило ее чуть потянуть. как рама захлопывалась, а вспышка яркого света ослепляла дрожащую жертву.
Havermeyer would chortle exultantly as he watched the tiny mammal freeze and roll its terrified eyes about in frantic search of the intruder. Хавермейер с восторгом наблюдал, как крохотный зверек таращил перепуганные глазенки, отыскивая врага.
Havermeyer would wait until the eyes fell upon his own and then he laughed aloud and pulled the trigger at the same time, showering the rank, furry body all over the tent with a reverberating crash and dispatching its timid soul back to his or her Creator. Когда же мышиные глазки встречались с его взглядом, он с громким хохотом нажимал на спусковой крючок и посылал в мечущееся мохнатенькое тельце пулю за пулей, наполняя палатку раскатистым грохотаньем, пока наконец юркая мышиная душа не отправлялась на небеса к своему создателю.
Late one night, Havermeyer fired a shot at a mouse that brought Hungry Joe bolting out at him barefoot, ranting at the top of his screechy voice and emptying his own.45 into Havermeyer's tent as he came charging down one side of the ditch and up the other and vanished all at once inside one of the slit trenches that had appeared like magic beside every tent the morning after Milo Minderbinder had bombed the squadron. It was just before dawn during the Great Big Siege of Bologna, when tongueless dead men peopled the night hours like living ghosts and Hungry Joe was half out of his mind because he had finished his missions again and was not scheduled to fly. Однажды ночью, когда Хэвермейер выстрелил в мышь, Заморыш Джо выскочил из палатки босой, вопя что было мочи. Разрядив свой собственный пистолет сорок пятого калибра в палатку Хэвермейера, он ринулся вниз по откосу выемки, лихо вскарабкался на противоположную сторону и вдруг исчез, провалившись в одну из земляных щелей, которые, словно по мановению волшебной палочки, появились у каждой палатки на другое же утро после того, как Милоу Миндербиндер разбомбил расположение своей эскадрильи. (Это случилось незадолго до рассвета в дни великой осады Болоньи, когда в ночном воздухе реяли, как привидения, безгласные тени мертвецов.) Заморыш Джо находился в состоянии, близком к помешательству: он снова выполнил норму вылетов и был временно освобожден от полетов, а это выводило его из себя.
Hungry Joe was babbling incoherently when they fished him out from the dank bottom of the slit trench, babbling of snakes, rats and spiders. Когда Заморыша Джо выудили с сырого дна земляной щели, он бормотал что-то бессвязное о змеях, пауках и крысах.
The others flashed their searchlights down just to make sure. There was nothing inside but a few inches of stagnant rain water. Дно осветили карманными фонариками, но, кроме нескольких дюймов застоявшейся дождевой воды, там ничего не оказалось.
' You see?' cried Havermeyer. 'I told you. - Вот видите! - крикнул Хавермейер.
I told you he was crazy, didn't I?' - Я говорил вам, что он псих, ведь говорил же?
Doc Daneeka Hungry Joe was crazy, and no one knew it better than Yossarian, who did everything he could to help him. 4. Доктор Дейника Заморыш Джо бесспорно был ненормальным, и никто не знал этого лучше, чем Йоссариан, который изо всех сил старался как-нибудь помочь ему.
Hungry Joe just wouldn't listen to Yossarian. Но Заморыш Джо не желал и слушать Йоссариана.
Hungry Joe just wouldn't listen because he thought Yossarian was crazy. Он не желал слушать Йоссариана, ибо считал его самого психом.
'Why should he listen to you?' Doc Daneeka inquired of Yossarian without looking up. - А почему он, собственно говоря, обязан тебя слушать? - спрашивал Йоссариана доктор Дейника, не поднимая глаз.
'Because he's got troubles.' - Но у него же неприятности...
Doc Daneeka snorted scornfully. Доктор Дейника презрительно фыркнул.
'He thinks he's got troubles? - У него неприятности!
What about me?' Doc Daneeka continued slowly with a gloomy sneer. Что же обо мне сказать в таком случае? -продолжал Дейника, мрачно усмехаясь.
' Oh, I'm not complaining. - О, лично я никому не жалуюсь.
I know there's a war on. Я знаю, что идет война.
I know a lot of people are going to have to suffer for us to win it. Я знаю, что масса людей готова на жертвы во имя нашей победы.
But why must I be one of them? Но почему я должен быть одним из этих людей?
Why don't they draft some of these old doctors who keep shooting their kissers off in public about what big sacrifices the medical game stands ready to make? Почему не призовут в армию кого-нибудь из тех старых врачей, которые посылают публике воздушные поцелуйчики и болтают, будто медики готовы на жертвы?
I don't want to make sacrifices. А я не хочу приносить жертвы.
I want to make dough.' Я хочу приносить домой доллары.
Doc Daneeka was a very neat, clean man whose idea of a good time was to sulk. Доктор Дейника был аккуратненький, чистенький человек, для которого хорошо провести время -значило всласть побрюзжать.
He had a dark complexion and a small, wise, saturnine face with mournful pouches under both eyes. У него были темные волосы и умное мрачное личико со скорбными мешочками под глазами.
He brooded over his health continually and went almost daily to the medical tent to have his temperature taken by one of the two enlisted men there who ran things for him practically on their own, and ran it so efficiently that he was left with little else to do but sit in the sunlight with his stuffed nose and wonder what other people were so worried about. Постоянно озабоченный своим здоровьем, он чуть ли не каждый день ходил в медчасть, заставляя одного из двух санитаров мерить ему температуру. Эти два парня фактически делали за него всю работу, причем настолько успешно, что доктору оставалось только сидеть на солнышке, греть свой насморочный нос и размышлять, чем это так озабочены все люди вокруг.
Their names were Gus and Wes and they had succeeded in elevating medicine to an exact science. All men reporting on sick call with temperatures above 102 were rushed to the hospital. Рядовых из медчасти звали Гэс и Уэс. Они достигли большого успеха, подняв медицину до уровня точных наук: тех, кто приходил к ним с температурой выше тридцати восьми градусов, они немедленно отсылали в госпиталь.
All those except Yossarian reporting on sick call with temperatures below 102 had their gums and toes painted with gentian violet solution and were given a laxative to throw away into the bushes. Всем больным, за исключением Йоссариана, с температурой ниже тридцати восьми градусов они, чтобы отделаться, мазали десны и большие пальцы ног раствором марганцовки и давали таблетку слабительного, которую каждый уважающий себя больной тут же забрасывал в кусты.
All those reporting on a sick call with temperatures of exactly 102 were asked to return in an hour to have their temperatures taken again. Если градусник показывал тридцать восемь ровно, посетителя просили зайти через часок - снова измерить температуру.
Yossarian, with his temperature of 101, could go to the hospital whenever he wanted to because he was not afraid of them. Йоссариан с температурой тридцать семь и девять десятых мог отправляться в госпиталь, когда его душе угодно, - Гэс и Уэс ему были нипочем.
The system worked just fine for everybody, especially for Doc Daneeka, who found himself with all the time he needed to watch old Major-de Coverley pitching horseshoes in his private horseshoe-pitching pit, still wearing the transparent eye patch Doc Daneeka had fashioned for him from the strip of celluloid stolen from Major Major's orderly room window months before when Major-de Coverley had returned from Rome with an injured cornea after renting two apartments there for the officers and enlisted men to use on their rest leaves. Эта система всех устраивала, и особенно доктора Дейнику: у него, таким образом, оставалось достаточно времени, чтобы наблюдать, как старый майор де Каверли мечет подковы на своей личной спортплощадке. Во время этого занятия майор носил на глазу целлулоидный кружочек, который Дейника выкроил специально для него из куска целлулоида, воровским способом вырезанного из окна служебной палатки майора Майора.
The only time Doc Daneeka ever went to the medical tent was the time he began to feel he was a very sick man each day and stopped in just to have Gus and Wes look him over. Доктор Дейника отправлялся в медчасть к Гэсу и Уэсу, только когда чувствовал себя ужасно больным, а чувствовал он себя ужасно больным каждый день.
They could never find anything wrong with him. Гэс и Уэс осматривали его и ровным счетом ничего не обнаруживали.
His temperature was always 96.8, which was perfectly all right with them, as long as he didn't mind. Термометр неизменно показывал тридцать шесть и шесть, что, с их точки зрения, было совершенно нормальной температурой, если их шеф не возражал.
Doc Daneeka did mind. Но он возражал.
He was beginning to lose confidence in Gus and Wes and was thinking of having them both transferred back to the motor pool and replaced by someone who could find something wrong. Постепенно он начал терять доверие к Гэсу и Уэсу и подумывал о том, чтобы перевести их обратно в гараж и заменить людьми, более толковыми и способными найти у него в организме какой-нибудь непорядок.
Doc Daneeka was personally familiar with a number of things that were drastically wrong. Лично доктору Дейнике было известно множество вещей, которые нельзя было назвать иначе, как вопиющим непорядком.
In addition to his health, he worried about the Pacific Ocean and flight time. Помимо собственного здоровья, его очень беспокоили Тихий океан и полетное время.
Health was something no one ever could be sure of for a long enough time. Здоровье это такая штука, в которой никогда нельзя быть уверенным.
The Pacific Ocean was a body of water surrounded on all sides by elephantiasis and other dread diseases to which, if he ever displeased Colonel Cathcart by grounding Yossarian, he might suddenly find himself transferred. А Тихий океан... Дейника ужасно боялся, что если он освободит Йоссариана от полетов, то тем самым навлечет на себя гнев полковника Кэткарта и тот переведет его на Тихий океан.
And flight time was the time he had to spend in airplane flight each month in order to get his flight pay. Полетное же время - это время, которое он должен был налетать в месяц, чтобы получать надбавку к жалованью.
Doc Daneeka hated to fly. Дейника ненавидел полеты.
He felt imprisoned in an airplane. In an airplane there was absolutely no place in the world to go except to another part of the airplane. В самолете он чувствовал себя, как в клетке: в нем лишнего шагу не шагнешь.
Doc Daneeka had been told that people who enjoyed climbing into an airplane were really giving vent to a subconscious desire to climb back into the womb. Доктор слыхал, что люди, которые с удовольствием влезают в кабину самолета, подчиняются подсознательному желанию влезть обратно в утробу матери.
He had been told this by Yossarian, who made it possible for Dan Daneeka to collect his flight pay each month without ever climbing back into the womb. Это сказал ему Йоссариан, который устраивал так, что доктор получал свою надбавку за полетное время, не влезая обратно в утробу матери.
Yossarian would persuade McWatt to enter Doc Daneeka's name on his flight log for training missions or trips to Rome. Йоссариан каждый раз уговаривал Макуотта внести фамилию доктора в полетный лист перед тренировочным заданием или перед путешествием в Рим.
'You know how it is,' Doc Daneeka had wheedled, with a sly, conspiratorial wink. 'Why take chances when I don't have to?' - Вы же понимаете, - лебезил Дейника, заговорщицки подмигивая, - к чему мне понапрасну испытывать судьбу, если я не обязан этого делать?
' Sure,' Yossarian agreed. - Безусловно, - соглашался Йоссариан.
'What difference does it make to anyone if I'm in the plane or not?' - Какая разница - был я в самолете или я не был в самолете?
'No difference.' - Никакой разницы.
' Sure, that's what I mean,' Doc Daneeka said. - Именно это я и имею в виду, - говорил Дейника.
'A little grease is what makes this world go round. - Не подмажешь - не поедешь, на этом все в мире держится.
One hand washes the other. Рука руку моет.
Know what I mean? Понял, о чем я?
You scratch my back, I'll scratch yours.' Почеши мне спинку, и я почешу тебе...
Yossarian knew what he meant. Йоссариан понял.
'That's not what I meant,' Doc Daneeka said, as Yossarian began scratching his back. - Да нет, я имел в виду не это, - сказал Дейника, когда Йоссариан начал чесать ему спину.
' I'm talking about co-operation. - Я говорю о сотрудничестве.
Favors. Взаимная любезность.
You do a favor for me, I'll do one for you. Ты мне оказываешь любезность, я - тебе.
Get it?' Понял?
'Do one for me,' Yossarian requested. - Вот и окажи мне любезность, - попросил Йоссариан.
'Not a chance,' Doc Daneeka answered. - Исключено, - ответил Дейника.
There was something fearful and minute about Doc Daneeka as he sat despondently outside his tent in the sunlight as often as he could, dressed in khaki summer trousers and a short-sleeved summer shirt that was bleached almost to an antiseptic gray by the daily laundering to which he had it subjected. Что-то пугающее было в облике доктора, когда он сидел, погруженный в меланхолию, около своей палатки. А он при каждом удобном случае посиживал там на солнышке в летних брюках цвета хаки и в рубашке с короткими рукавами, которая от стирки - стирал же он ее в целях дезинфекции ежедневно - вылиняла и стала серой.
He was like a man who had grown frozen with horror once and had never come completely unthawed. Доктор был похож на человека, который однажды, похолодев от ужаса, превратился в ледышку, да так с тех пор и не оттаял полностью.
He sat all tucked up into himself, his slender shoulders huddled halfway around his head, his suntanned hands with their luminous silver fingernails massaging the backs of his bare, folded arms gently as though he were cold. Он сидел, уйдя в себя, втянув голову в худые плечи, и потирал загорелыми пальцами голые скрещенные руки, словно ему и впрямь было холодно.
Actually, he was a very warm, compassionate man who never stopped feeling sorry for himself. На самом деле тепла у доктора было хоть отбавляй, во всяком случае, сам к себе он относился с большой теплотой.
'Why me?' was his constant lament, and the question was a good one. - Ну почему именно я? - не уставал он жалостливо вопрошать, и, надо сказать, вопрос этот был интересный.
Yossarian knew it was a good one because Yossarian was a collector of good questions and had used them to disrupt the educational sessions Clevinger had once conducted two nights a week in Captain Black's intelligence tent with the corporal in eyeglasses who everybody knew was probably a subversive. Йоссариан считал этот вопрос интересным, потому что коллекционировал интересные вопросы, чтобы с их помощью срывать занятия, которые раньше два раза в неделю проводил Клевинджер в палатке капитана Блэка из разведотдела. Клевинджеру помогал очкастый капрал, которого все считали подрывным элементом.
Captain Black knew he was a subversive because he wore eyeglasses and used words like panacea and utopia, and because he disapproved of Adolf Hitler, who had done such a great job of combating un-American activities in Germany. Капитан Блэк ни минуты не сомневался, что капрал - подрывной элемент: не случайно он носил очки и употреблял такие словечки, как "панацея" и "утопия". К тому же капрал не любил Адольфа Гитлера, а ведь Гитлер проделал такую замечательную работу по борьбе с антиамериканской деятельностью в Германии!
Yossarian attended the educational sessions because he wanted to find out why so many people were working so hard to kill him. Йоссариан посещал занятия, надеясь хоть там докопаться до истины и установить, почему такое множество людей тратит столько сил, чтобы убить его.
A handful of other men were also interested, and the questions were many and good when Clevmger and the subversive corporal finished and made the mistake of asking if there were any. Помимо Йоссариана, к занятиям проявляли интерес еще несколько человек, и, когда Клевинджер и капрал имели неосторожность спросить, есть ли вопросы, вопросы так и посыпались - один интереснее другого.
'Who is Spain?' - Испания - это кто?
' Why is Hitler?' - Для чего Гитлер?
'When is right?' - А правильно - это когда?
'Where was that stooped and mealy-colored old man I used to call Poppa when the merry-go-round broke down?' - Где был тот сутулый старик с белой как мел физиономией, которого я, бывало, называл Папашка, когда рухнула карусель?
' How was trump at Munich?' - Какие козыри объявили в Мюнхене?
' Ho-ho beriberi.' and - Хо-хо, бери-бери!
'Balls!' all rang out in rapid succession, and then there was Yossarian with the question that had no answer: - Мошонка! Все это прозвучало одно за другим, и тогда Йоссариан задал свой вопрос, на который не может быть ответа:
'Where are the Snowdens of yesteryear?' - Где прошлогодний Сноуден?
The question upset them, because Snowden had been killed over Avignon when Dobbs went crazy in mid-air and seized the controls away from Huple. Этим вопросом он уложил их на обе лопатки. Ведь Сноуден был убит под Авиньоном, когда Доббс сошел с ума в воздухе и выхватил штурвал у Хьюпла...
The corporal played it dumb. Капрал притворился глухим.
' What?' he asked. - Что вы сказали? - спросил он.
' Where are the Snowdens of yesteryear?' - Где прошлогодний Сноуден?
' I'm afraid I don't understand.' - Боюсь, что я вас не понял.
'Où sont les Neigedens d'antan?' Yossarian said to make it easier for him. - Ой sont les Neiges d'antan? - сказал Йоссариан, чтобы капралу было легче понять его.
'Parlez en anglais, for Christ's sake,' said the corporal. - Parlez en anglais, ради бога. - сказал капрал.
' Je ne parle pas français.' - Je ne parle pas francais.[4]
'Neither do I,' answered Yossarian, who was ready to pursue him through all the words in the world to wring the knowledge from him if he could, but Clevinger intervened, pale, thin, and laboring for breath, a humid coating of tears already glistening in his undernourished eyes. - Я тоже, - ответил Йоссариан. Он был готов, если бы умел, прогнать капрала сквозь все языки мира, чтобы выжать из него толковый ответ, но тут вмешался Клевинджер, бледный, худой, хватающий ртом воздух, с влажными от закипающих слез глазами дистрофика.
Group Headquarters was alarmed, for there was no telling what people might find out once they felt free to ask whatever questions they wanted to. Штаб авиаполка забил тревогу: если людям разрешить задавать любые вопросы, которые им взбредут на ум, трудно сказать, до чего они могут докопаться.
Colonel Cathcart sent Colonel Korn to stop it, and Colonel Korn succeeded with a rule governing the asking of questions. Полковник Кэткарт поручил подполковнику Корну прекратить это безобразие. Подполковник Корн издал приказ, определяющий порядок задавания вопросов.
Colonel Korn's rule was a stroke of genius, Colonel Korn explained in his report to Colonel Cathcart. Как объяснил подполковник Корн в своем рапорте полковнику Кэткарту, этот приказ был отмечен печатью гениальности.
Under Colonel Korn's rule, the only people permitted to ask questions were those who never did. Согласно приказу подполковника Корна, задавать вопросы разрешалось только тем, кто их никогда не задает.
Soon the only people attending were those who never asked questions, and the sessions were discontinued altogether, since Clevinger, the corporal and Colonel Korn agreed that it was neither possible nor necessary to educate people who never questioned anything. Скоро на занятия стали ходить только те, кто никогда не задавал вопросов, и занятия прекратились, поскольку Клевинджер, капрал и подполковник Корн пришли к общему соглашению, что нет никакой возможности, равно как и необходимости, просвещать людей, которые ни о чем не спрашивают.
Colonel Cathcart and Lieutenant Colonel Korn lived and worked in the Group Headquarters building, as did all the members of the headquarters staff, with the exception of the chaplain. Полковник Кэткарт и подполковник Корн жили и работали в здании штаба авиаполка, как и все другие штабные офицеры, за исключением капеллана.
The Group Headquarters building was an enormous, windy, antiquated structure built of powdery red stone and banging plumbing. Штаб полка размещался в огромном, доступном всем сквознякам, старинном здании, примечательном своими стенами из рассыпчатого красного камня да засоренной канализацией.
Behind the building was the modern skeet-shooting range that had been constructed by Colonel Cathcart for the exclusive recreation of the officers at Group and at which every officer and enlisted man on combat status now, thanks to General Dreedle, had to spend a minimum of eight hours a month. За домом находился отлично оборудованный тир, построенный полковником Кэткартом исключительно в целях развлечения офицеров полка, однако по милости генерала Дридла каждый офицер и рядовой боевых подразделений обязан был проводить там не менее восьми часов в месяц.
Yossarian shot skeet, but never hit any. Йоссариан ходил в тир, но ни разу не попал в мишень.
Appleby shot skeet and never missed. Эпплби тоже ходил - и ни разу не промазал.
Yossarian was as bad at shooting skeet as he was at gambling. Йоссариан стрелял так же плохо, как играл в карты.
He could never win money gambling either. За всю жизнь ему не удалось выиграть в карты ни цента.
Even when he cheated he couldn't win, because the people he cheated against were always better at cheating too. Даже когда Он жульничал, он не мог выиграть, потому что люди, которых он пытался надуть, жульничали лучше его.
These were two disappointments to which he had resigned himself: he would never be a skeet shooter, and he would never make money. Йоссариану пришлось смириться: он понял, что ему не суждено стать ни чемпионом по стрельбе, ни богачом.
'It takes brains not to make money,' Colonel Cargill wrote in one of the homiletic memoranda he regularly prepared for circulation over General Peckem's signature. "Чтобы не иметь денег, нужна голова на плечах", -писал полковник Карджилл в одном из своих поучительных меморандумов, которые он регулярно готовил для распространения в войсках за подписью генерала Пеккема.
'Any fool can make money these days and most of them do. "В наше время всякий дурак может делать деньги и большинство дураков этим и занимается.
But what about people with talent and brains? Но так ли поступают люди, наделенные умом и талантом?
Name, for example, one poet who makes money.' Назовите мне хотя бы одного поэта, который гонялся бы за деньгами!"
'T. S. Eliot,' ex-P.F.C. Wintergreen said in his mail-sorting cubicle at Twenty-seventh Air Force Headquarters, and slammed down the telephone without identifying himself. - Т.С. Эллиот, - подал голос экс-рядовой первого класса Уинтергрин из своей почтовой каморки в штабе двадцать седьмой воздушной армии и бросил телефонную трубку, не назвав себя.
Colonel Cargill, in Rome, was perplexed. Полковник Карджилл в Риме был потрясен.
'Who was it?' asked General Peckem. - Кто это был? - спросил генерал Пеккем.
' I don't know,' Colonel Cargill replied. - Не знаю, - ответил полковник Карджилл.
' What did he want?' - Что ему было нужно?
'I don't know.' - Не знаю.
'Well, what did he say?' '"T. S. Eliot",' Colonel Cargill informed him. - Но что он сказал? - "Т.С. Эллиот", - доложил полковник Карджилл.
'What's that?' '"T. S. Eliot",' Colonel Cargill repeated. - Что это значит? - "Т.С. Эллиот", - повторил полковник Карджилл.
'Just - Просто
"T S "' "Т.С...."?
'Yes, sir. - Да, сэр.
That's all he said. Это все, что он сказал.
Just Просто
"T. S. Eliot."' "Т.С. Эллиот".
'I wonder what it means,' General Peckem reflected. - Интересно, что это значит? - задумчиво произнес генерал Пеккем.
Colonel Cargill wondered, too. Полковнику Карджиллу это было тоже интересно.
'T. S. Eliot,' General Peckem mused. - Хм, "Т.С. Эллиот"... - удивлялся генерал Пеккем.
'T. S. Eliot,' Colonel Cargill echoed with the same funereal puzzlement. - "Т.С. Эллиот", - как эхо, отзывался полковник Карджилл, погружаясь в мрачные раздумья.
General Peckem roused himself after a moment with an unctuous and benignant smile. His expression was shrewd and sophisticated. His eyes gleamed maliciously. Через секунду генерал Пеккем вскочил с просветленным ликом. На губах его играла пронзительная усмешка, в глазах мерцали алые огоньки.
'Have someone get me General Dreedle,' he requested Colonel Cargill. - Пусть кто-нибудь соединит меня с генералом Дридлом, - приказал он полковнику Карджиллу.
'Don't let him know who's calling.' - Но не говорите, кто спрашивает.
Colonel Cargill handed him the phone. Полковник Карджилл передал ему трубку.
'T. S. Eliot,' General Peckem said, and hung up. - Т.С. Эллиот, - сказал генерал Пеккем в трубку и положил ее.
'Who was it?' asked Colonel Moodus. General Dreedle, in Corsica, did not reply. - Кто это? - спросил на Корсике полковник Модэс.
Colonel Moodus was General Dreedle's son-in-law, and General Dreedle, at the insistence of his wife and against his own better judgment, had taken him into the military business. Полковник Модэс был зятем генерала Дридла. Уступая настояниям жены, генерал Дридл приобщил зятя к военному бизнесу.
General Dreedle gazed at Colonel Moodus with level hatred. Генерал Дридл взирал на полковника Модэса с неизменной ненавистью.
He detested the very sight of his son-in-law, who was his aide and therefore in constant attendance upon him. Один лишь вид зятя, который постоянно находился при нем в качестве помощника, вызывал у генерала отвращение.
He had opposed his daughter's marriage to Colonel Moodus because he disliked attending weddings. Он возражал против брака дочери с полковником Модэсом, потому что терпеть не мог свадебных церемоний.
Wearing a menacing and preoccupied scowl, General Dreedle moved to the full-length mirror in his office and stared at his stocky reflection. С угрожающим видом генерал Дридл приблизился к большому, высотой в человеческий рост, зеркалу и, насупившись, уставился на свое грузное отражение.
He had a grizzled, broad-browed head with iron-gray tufts over his eyes and a blunt and belligerent jaw. Он видел широколобую голову с сильной проседью, кустистые седеющие брови и тупую, воинственно выдвинутую вперед нижнюю челюсть.
He brooded in ponderous speculation over the cryptic message he had just received. Генерал напряженно размышлял над только что полученным загадочным сообщением.
Slowly his face softened with an idea, and he curled his lips with wicked pleasure. Наконец его осенило, лицо генерала оживилось, губы скривились в садистской улыбке.
'Get Peckem,' he told Colonel Moodus. - Соедините-ка меня с Пеккемом, - сказал он полковнику Модэсу.
'Don't let the bastard know who's calling.' - Только не говорите, кто спрашивает.
'Who was it?' asked Colonel Cargill, back in Rome. - ...Кто это был? - спросил в Риме полковник Карджилл.
'That same person,' General Peckem replied with a definite trace of alarm. - Тот же самый человек, - ответил явно встревоженный генерал Пеккем.
'Now he's after me.' - Теперь ему понадобился я.
' What did he want?' - Что ему нужно?
'I don't know.' - Не знаю.
'What did he say?' - А что он сказал?
' The same thing.' '"T. S. Eliot"?' - То же самое. - "Т.С. Эллиот"?
'Yes, - Да
"T. S. Eliot." That's all he said.' "Т.С. Эллиот" - и все.
General Peckem had a hopeful thought. 'Perhaps it's a new code or something, like the colors of the day. - Генералу Пеккему пришла в голову обнадеживающая идея: - Может быть, это какой-то новый шифр или пароль дня?
Why don't you have someone check with Communications and see if it's a new code or something or the colors of the day?' Поручите-ка кому-нибудь проверить в отделе связи, не введен ли новый шифр или что-нибудь вроде пароля дня.
Communications answered that T. S. Eliot was not a new code or the colors of the day. Служба связи ответила, что "Т.С. Эллиот" не является ни новым шифром, ни паролем.
Colonel Cargill had the next idea. Полковник Карджилл высказал еще одно предположение:
'Maybe I ought to phone Twenty-seventh Air Force Headquarters and see if they know anything about it. - Не позвонить ли мне в штаб двадцать седьмой воздушной армии? Может быть, они что-нибудь знают?
They have a clerk up there named Wintergreen I'm pretty close to. У них там служит некий Уинтергрин, я с ним довольно близко знаком.
He's the one who tipped me off that our prose was too prolix.' Это он подсказал мне однажды, что наши тексты слишком многословны.
Ex-P.F.C. Wintergreen told Cargill that there was no record at Twenty-seventh Air Force Headquarters of a T. S. Eliot. Экс-рядовой первого класса Уинтергрин сообщил полковнику Карджиллу, что штаб двадцать седьмой воздушной армии не располагает сведениями о Т.С. Эллиоте.
'How's our prose these days?' Colonel Cargill decided to inquire while he had ex-P.F.C. Wintergreen on the phone. - Ну а как наши тексты сегодня? - решил заодно поинтересоваться полковник Карджилл.
'It's much better now, isn't it?' - Намного короче, чем прежде, верно?
' It's still too prolix,' ex-P.F.C. Wintergreen replied. - Воды еще хватает, - ответил Уинтергрин.

'It wouldn't surprise me if General Dreedle were behind the whole thing,' General Peckem confessed at last. 'Remember what he did to that skeet-shooting range?' General Dreedle had thrown open Colonel Cathcart's private skeet-shooting range to every officer and enlisted man in the group on combat duty. General Dreedle wanted his men to spend as much time out on the skeet-shooting range as the facilities and their flight schedule would allow. Shooting skeet eight hours a month was excellent training for them. It trained them to shoot skeet. Dunbar loved

shooting skeet because he hated every minute of it and the time passed so slowly. He had figured out that a single hour on the skeet-shooting range with people like Havermeyer and Appleby could be worth as much as eleven-times-seventeen years. 'I think you're crazy,' was the way Clevinger had responded to Dunbar 's discovery. 'Who wants to know?' Dunbar answered. 'I mean it,' Clevinger insisted. 'Who cares?' Dunbar answered. 'I really do. I'll even go so far as to concede that life seems longer I-' '-is longer I-' '-is longer-Is longer? All right, is

longer if it's filled with periods of boredom and discomfort, b-' 'Guess how fast?' Dunbar said suddenly. 'Huh?' 'They go,' Dunbar explained. 'Years.' 'Years.' 'Years,' said Dunbar.

'Years, years, years.' 'Clevinger, why don't you let Dunbar alone?' Yossarian broke in. 'Don't you realize the toll this is taking?' 'It's all right,' said Dunbar magnanimously. 'I have some decades to spare. Do you know how long a year takes when it's going away?' 'And you shut up also,' Yossarian told Orr, who had begun to snigger. 'I was just thinking about that girl,' Orr said. 'That girl in Sicily. That girl in Sicily with the bald head.' 'You'd better shut up also,' Yossarian warned him. 'It's your fault,' Dunbar said to Yossarian. 'Why don't you let him snigger if he wants to? It's better than having him talking.' 'All right. Go ahead and snigger if

you want to.' 'Do you know how long a year takes when it's going away?' Dunbar repeated to Clevinger. 'This long.' He snapped his fingers. 'A second ago you were stepping into college with your lungs full of fresh air. Today you're an old man.' 'Old?' asked Clevinger with surprise. 'What are you talking about?' 'Old.' 'I'm not old.' 'You're inches away from death every time you go on a mission. How much older can you be at your age? A half minute before that you were stepping into high school, and an unhooked brassiere was as close as you ever hoped to get to Paradise. Only a fifth of a second before that you were a small kid with a ten-week summer vacation that lasted a hundred thousand years and still ended too soon. Zip! They go rocketing by so fast. How the hell else are you ever going to slow time down?' Dunbar was almost angry when he finished. 'Well, maybe it is true,' - Нисколько не буду удивлен, если узнаю, что за всей этой историей стоит генерал Дридл, -признался наконец генерал Пеккем.

Clevinger conceded unwillingly in a subdued tone. 'Maybe a long life does have to be filled with many unpleasant conditions if it's to seem long. But in that event, who wants one?' 'I do,' Dunbar told him. 'Why?' Clevinger asked. 'What else is there?'  
Chief White Halfoat Doc Daneeka lived in a splotched gray tent with Chief White Halfoat, whom he feared and despised. 5. Вождь Белый Овес Доктор Дейника делил пятнистую от грязи палатку с Вождем Белый Овес, которого презирал и боялся.
'I can just picture his liver,' Doc Daneeka grumbled. - Он у меня сидит в печенках, - ворчал Дейника.
'Picture my liver,' Yossarian advised him. - Ты бы лучше поинтересовался моей печенкой, -советовал Йоссариан.
'There's nothing wrong with your liver.' - Твоя печенка в порядке.
'That shows how much you don't know,' Yossarian bluffed, and told Doc Daneeka about the troublesome pain in his liver that had troubled Nurse Duckett and Nurse Cramer and all the doctors in the hospital because it wouldn't become jaundice and wouldn't go away. - Вот сразу и видно, как мало ты смыслишь, -пытался взять его на пушку Йоссариан. Он поведал доктору о болях в области печени, которые так встревожили сестру Даккит, сестру Крэмер и всех врачей в госпитале, поскольку желтухи не было, а боли тем не менее не проходили.
Doc Daneeka wasn't interested. Доктор Дейника не проявил интереса к этому сообщению.
'You think you've got troubles?' he wanted to know. - И это ты называешь неприятностями? - сказал он.
'What about me? You should've been in my office the day those newlyweds walked in.' 'What newlyweds?' 'Those newlyweds that walked into my office one day. Didn't I ever tell you about them? She was lovely.' - А что же в таком случае сказать обо мне?
So was Doc Daneeka's office. У доктора Дейники был когда-то свой медицинский кабинет.
He had decorated his waiting room with goldfish and one of the finest suites of cheap furniture. Приемную украшали золотые рыбки и гарнитур мебели, столь же очаровательный, сколь и дешевый.
Whatever he could he bought on credit, even the goldfish. Все, что было можно, включая и золотых рыбок, Дейника приобрел в кредит.
For the rest, he obtained money from greedy relatives in exchange for shares of the profits. На покупку всего остального, что в кредит не продавалось, доктор раздобыл денег у родственников-скопидомов, которые раскошелились в обмен направо участвовать в будущих прибылях.
His office was in Staten Island in a two-family firetrap just four blocks away from the ferry stop and only one block south of a supermarket, three beauty parlors, and two corrupt druggists. Его кабинет помещался на Стэйтен Айленде в двухквартирной лачуге всего лишь в четырех кварталах от паромного причала. А рынок, три женские парикмахерские и две аптеки с жуликоватыми аптекарями находились и того ближе - в соседнем квартале.
It was a corner location, but nothing helped. К тому же кабинет был в угловом доме - казалось бы, чего лучше? Но все это не помогало.
Population turnover was small, and people clung through habit to the same physicians they had been doing business with for years. Население района все время оставалось постоянным, и люди привыкли за долгие годы иметь дело с одними и теми же врачами.
Bills piled up rapidly, and he was soon faced with the loss of his most precious medical instruments: his adding machine was repossessed, and then his typewriter. Стопка счетов быстро росла, и скоро Дейника был вынужден расстаться с самыми нужными медицинскими инструментами - сначала с арифмометром, а затем и с пишущей машинкой.
The goldfish died. Золотые рыбки подохли.
Fortunately, just when things were blackest, the war broke out. К счастью, когда дело приняло совсем мрачный оборот, разразилась война.
'It was a godsend,' Doc Daneeka confessed solemnly. - Это был дар божий! - торжественно признался Дейника.
'Most of the other doctors were soon in the service, and things picked up overnight. The corner location really started paying off, and I soon found myself handling more patients than I could handle competently. - Большинство других врачей вскоре оказалось на военной службе, и буквально на следующее утро мои дела пошли на лад, То, что кабинет находился на углу, наконец-то оправдало себя. Вскоре я обнаружил, что на прием приходит пациентов даже больше, чем я могу принять.
I upped my kickback fee with those two drugstores. Я договорился с обоими аптекарями и с их помощью стал получать с пациентов гонорар больше прежнего.
The beauty parlors were good for two, three abortions a week. Соседство с женскими парикмахерскими давало мне два-три аборта в неделю.
Things couldn't have been better, and then look what happened. О лучшем нельзя было и мечтать! Но дальше произошло непоправимое.
They had to send a guy from the draft board around to look me over. Из призывной комиссии присылают парня, чтобы он меня освидетельствовал.
I was Four-F. Я был запасником четвертой категории.
I had examined myself pretty thoroughly and discovered that I was unfit for military service. Я весьма тщательно сам себя обследовал и пришел к выводу о своей полной непригодности для военной службы.
You'd think my word would be enough, wouldn't you, since I was a doctor in good standing with my county medical society and with my local Better Business Bureau. Думаешь, моего слова им было достаточно? Ничего подобного! Не помогло и то, что я врач, и то, что я поддерживал добрые отношения с медицинским обществом округа и с местным "Бюро содействия бизнесу".
But no, it wasn't, and they sent this guy around just to make sure I really did have one leg amputated at the hip and was helplessly bedridden with incurable rheumatoid arthritis. Они прислали этого малого, чтобы удостовериться, действительно ли у меня ампутирована нога до бедра и правда ли, что я навечно прикован к постели неизлечимым ревматическим артритом.
Yossarian, we live in an age of distrust and deteriorating spiritual values. Ах, Йоссариан, мы живем в век всеобщего недоверия и полной девальвации духовных ценностей!
It's a terrible thing,' Doc Daneeka protested in a voice quavering with strong emotion. Это ужасно! - патетически воскликнул Дейника. Голос его дрожал от глубокого и неподдельного волнения.
'It's a terrible thing when even the word of a licensed physician is suspected by the country he loves.' - Как это ужасно, когда любимое отечество относится с подозрением к честному слову врача, практикующего по государственной лицензии!
Doc Daneeka had been drafted and shipped to Pianosa as a flight surgeon, even though he was terrified of flying. Доктора Дейнику призвали, доставили пароходом на Пьяносу и назначили хирургом авиачасти, хотя он панически боялся летать.

'I don't have to go looking for trouble in an airplane,' he noted, blinking his beady, brown, offended eyes myopically. 'It comes looking for me. Like that virgin I'm telling you about that couldn't have a baby.' 'What virgin?' Yossarian asked. 'I thought you were telling me about some newlyweds.' 'That's the virgin I'm telling you about. They were just a couple of young kids, and they'd been married, oh, a little over a year when they came walking into my office without an appointment. You should have seen her. She was so sweet and young and pretty. She even blushed when I asked about her periods. I don't think I'll ever stop loving that girl. She was built like a dream and wore a chain around her neck with a medal of Saint Anthony hanging down inside the most beautiful bosom I never saw. "It must be a terrible temptation for Saint Anthony," I joked-just to put her at ease, you know. "Saint Anthony?" her husband said. "Who's Saint Anthony?" "Ask your wife," I told him. "She can tell you who Saint Anthony is." "Who is Saint Anthony?" he asked her. "Who?" she wanted to know. "Saint Anthony," he told her. "Saint Anthony?" she said. "Who's Saint Anthony?" When I got a good look at her inside my examination room I found she was still a virgin. I spoke to her husband alone while she was pulling her girdle back on and hooking it onto her stockings. "Every night," he boasted. A real wise guy, you know. "I never miss a night," he boasted. He meant it, too. "I even been puttin' it to her mornings before the breakfasts she makes me before we go to work," he boasted. There was only one explanation. When I had them both together again I gave them a demonstration of intercourse with the rubber models I've got in my office. I've got these rubber models in my office with all the reproductive organs of both sexes that I keep locked up in separate cabinets to avoid a scandal. I mean I used to have them. I don't have anything any more, not even a practice. The only thing I have now is this low temperature that I'm really starting to worry about. Those two kids I've got working for me in the medical tent aren't worth a damn as diagnosticians. All they know how to do is complain. They think they've got troubles? What about me? They should have been in my office that day with those two newlyweds looking at me as though I were telling them something nobody'd ever heard of before. You never saw anybody so interested. "You mean like this?" he asked me, and worked the models for himself awhile. You know, I can see where a certain type of person might get a big kick out of doing just that. "That's it," I told him. "Now, you go home and try it my way for a few months and see what happens. Okay?" "Okay," they said, and paid me in cash without any argument. "Have a good time," I told them, and they thanked me and walked out together. He had his arm around her - Не я жду неприятностей в самолете, неприятности сами меня там ждут, - говорил он, обиженно моргая карими глазами-бусинками.

waist as though he couldn't wait to get her home and put it to her again. A few days later he came back all by himself and told my nurse he had to see me right away. As soon as we were alone, he punched me in the nose.' 'He did what?' 'He called me a wise guy and punched me in the nose. "What are you, a wise guy?" he said, and knocked me flat on my ass. Pow! Just like that. I'm not kidding.' 'I know you're not kidding,' Yossarian said. 'But why did he do it?' 'How should I know why he did it?' Doc Daneeka retorted with annoyance. 'Maybe it had something to do with Saint Anthony?' Doc Daneeka looked at Yossarian blankly. 'Saint Anthony?' he asked with astonishment. 'Who's Saint Anthony?'  
'How should I know?' answered Chief White Halfoat, staggering inside the tent just then with a bottle of whiskey cradled in his arm and sitting himself down pugnaciously between the two of them. Как раз в этот момент в палатку ворвался, нежно баюкая на груди бутылку виски Вождь Белый Овес. С вызывающим видом он уселся между Йоссарианом и доктором Дейникой.
Doc Daneeka rose without a word and moved his chair outside the tent, his back bowed by the compact kit of injustices that was his perpetual burden. Дейника встал и, не говоря ни слова, вынес свой стул из палатки.
He could not bear the company of his roommate. Он не переваривал своего соседа по палатке.
Chief White Halfoat thought he was crazy. Вождь Белый Овес считал Дейнику сумасшедшим.
'I don't know what's the matter with that guy,' he observed reproachfully. - Не знаю, что творится с этим малым, - заметил он с укоризной.
' He's got no brains, that's what's the matter with him. - Безмозглый он, вот в чем штука.
If he had any brains he'd grab a shovel and start digging. Будь у него хоть капля мозгов, он схватил бы лопату и начал копать.
Right here in the tent, he'd start digging, right under my cot. Прямо тут, в палатке, начал бы копать, прямо под моей койкой.
He'd strike oil in no time. И в одну секунду нашел бы нефть.
Don't he know how that enlisted man struck oil with a shovel back in the States? Неужели он не слыхал, как тот военный в Штатах одним ударом лопаты добрался до нефти?
Didn't he ever hear what happened to that kid-what was the name of that rotten rat bastard pimp of a snotnose back in Colorado?' Что он, не знает, что ли, что случилось с тем парнем, как его звали? Будь он распроклят, этот прыщавый крысеныш из Колорадо!
'Wintergreen.' - Уинтергрин.
'Wintergreen.' - Ага, Уинтергрин.
'He's afraid,' Yossarian explained. - Он боится, - пояснил Йоссариан.
'Oh, no. Not Wintergreen.' Chief White Halfoat shook his head with undisguised admiration. Вождь Белый Овес покачал головой:
'That stinking little punk wise-guy son of a bitch ain't afraid of nobody.' - Тот вонючий сукин сын никого не боится.
'Doc Daneeka's afraid. - А доктор Дейника боится.
That's what's the matter with him.' Вот в чем его беда.
' What's he afraid of?' - Чего же он боится?
'He's afraid of you,' Yossarian said. - Он за тебя боится, - сказал Йоссариан.
'He's afraid you're going to die of pneumonia.' - Он боится, что ты можешь помереть от воспаления легких.
' He'd better be afraid,' Chief White Halfoat said. - Пусть боится, - сказал Вождь Белый Овес.
A deep, low laugh rumbled through his massive chest. Его мощная грудь затряслась от раскатов басовитого смеха.
' I will, too, the first chance I get. - И умру, как только случай, подвернется.
You just wait and see.' Вот увидишь.
Chief White Halfoat was a handsome, swarthy Indian from Oklahoma with a heavy, hard-boned face and tousled black hair, a half-blooded Cree from Enid who, for occult reasons of his own, had made up his mind to die of pneumonia. Вождь Белый Овес, красивый смуглый индеец из Оклахомы, с массивным скуластым лицом и черными взъерошенными волосами, по каким-то, одному ему известным, мистическим причинам решил умереть от воспаления легких.
He was a glowering, vengeful, disillusioned Indian who hated foreigners with names like Cathcart, Korn, Black and Havermeyer and wished they'd all go back to where their lousy ancestors had come from. Это был вспыльчивый, мстительный, озлобленный индеец, который ненавидел иностранцев с такими фамилиями, как Кэткарт, Корн, Блэк и Хэвермейер, и желал одного - чтобы они убрались туда, откуда явились их паршивые предки.
'You wouldn't believe it, Yossarian,' he ruminated, raising his voice deliberately to bait Doc Daneeka, 'but this used to be a pretty good country to live in before they loused it up with their goddam piety.' - Ты не поверишь, Йоссариан, - задумчиво сказал он, нарочно повышая голос, чтобы позлить Дейнику, - до чего же хорошо жилось в нашей Стране, пока они не испохабили ее своим чертовым благочестием?
Chief White Halfoat was out to revenge himself upon the white man. Вождь Белый Овес желал отомстить белому человеку.
He could barely read or write and had been assigned to Captain Black as assistant intelligence officer. Он едва умел читать и писать, но служил у капитана Блэка в качестве помощника офицера по разведке.
'How could I learn to read or write?' - А где мне было выучиться читать и писать? -вопрошал Вождь Белый Овес, снова повышая голос, чтобы услышал Дейника.
Chief White Halfoat demanded with simulated belligerence, raising his voice again so that Doc Daneeka would hear. - В каком бы месте мы ни ставили палатки, они тут же принимались бурить нефтяную скважину.
'Every place we pitched our tent, they sank an oil well. И где ни бурят - находят нефть.
Every time they sank a well, they hit oil. And every time they hit oil, they made us pack up our tent and go someplace else. И как только найдут нефть, заставляют нас свертывать палатки и перебираться на новое место.
We were human divining rods. Мы были для них живыми магическими палочками.[5]
Our whole family had a natural affinity for petroleum deposits, and soon every oil company in the world had technicians chasing us around. Наша семья отличалась каким-то врожденным влечением к нефтяным месторождениям, и скоро нас преследовали по пятам изыскатели, подосланные всеми нефтяными компаниями мира.
We were always on the move. Мы кочевали без конца.
It was one hell of a way to bring a child up, I can tell you. В этих условиях воспитать ребенка - дьявольски трудная задача, вы уж мне поверьте.
I don't think I ever spent more than a week in one place.' Помнится, больше недели мы на одном месте не жили.
His earliest memory was of a geologist. Да, его детские воспоминания были радужны, как лужа нефти.
'Every time another White Halfoat was born,' he continued, 'the stock market turned bullish. - Всякий раз, когда рождался новый Белый Овес, -продолжал он, - биржевые акции шли на повышение.
Soon whole drilling crews were following us around with all their equipment just to get the jump on each other. Вскоре целые бригады бурильщиков со всем оборудованием преследовали нас повсюду, наступая друг другу на пятки.
Companies began to merge just so they could cut down on the number of people they had to assign to us. Компании начали объединяться, чтобы сократить число изыскателей, приставленных к нашему семейству.
But the crowd in back of us kept growing. Но толпа наших преследователей все росла.
We never got a good night's sleep. When we stopped, they stopped. Мы останавливались, и они останавливались.
When we moved, they moved, chuckwagons, bulldozers, derricks, generators. Мы трогались в путь, и они трогались, со всеми своими полевыми кухнями, бульдозерами, подъемными кранами и движками.
We were a walking business boom, and we began to receive invitations from some of the best hotels just for the amount of business we would drag into town with us. Куда бы мы ни шли, с вокруг нас бушевал деловой бум. Лучшие отели присылали нам приглашения посетить их города, потому что за нами тащились орды бизнесменов.
Some of those invitations were mighty generous, but we couldn't accept any because we were Indians and all the best hotels that were inviting us wouldn't accept Indians as guests. Некоторые из этих приглашений были довольно заманчивы, но мы не могли имя воспользоваться: ведь мы индейцы, а все лучшие отеля. которые приглашали нас, не пускают на постой индейцев.
Racial prejudice is a terrible thing, Yossarian. Расовые предрассудки - жуткая вещь, Йоссариан.
It really is. It's a terrible thing to treat a decent, loyal Indian like a nigger, kike, wop or spic.' Я тебе правду говорю.
Chief White Halfoat nodded slowly with conviction. Вождь Белый Овес убежденно закивал головой:
'Then, Yossarian, it finally happened-the beginning of the end. - И вот, Йоссариан, наконец это случилось -начало конца.
They began to follow us around from in front. Они зашли нам в лоб.
They would try to guess where we were going to stop next and would begin drilling before we even got there, so we couldn't stop. Они пытались догадаться, где мы сделаем следующую стоянку, чтобы начать бурить еще до того, как мы придем на это место. Теперь мы не могли даже нигде остановиться.
As soon as we'd begin to unroll our blankets, they would kick us off. Бывало, только начнем разворачивать одеяла, -нас тут же сгоняют.
They had confidence in us. Они в нас верили.
They wouldn't even wait to strike oil before they kicked us off. We were so tired we almost didn't care the day our time ran out. Еще не согнав нас с места, они уже принимались бурить.
One morning we found ourselves completely surrounded by oilmen waiting for us to come their way so they could kick us off. И вот однажды утром мы обнаружили, что нефтепромышленники окружили нас со всех сторон.
Everywhere you looked there was an oilman on a ridge, waiting there like Indians getting ready to attack. Куда ни кинь - на вершинах всех холмов стоят нефтепромышленники, похожие на индейцев, изготовившихся к атаке.
It was the end. Все кончено.
We couldn't stay where we were because we had just been kicked off. And there was no place left for us to g°- На старом месте мы не могли оставаться, потому что оттуда нас гнали, а вперед идти было некуда.
Only the Army saved me. Меня спасла только армия.
Luckily, the war broke out just in the nick of time, and a draft board picked me right up out of the middle and put me down safely in Lowery Field, Colorado. К счастью, в это время началась война. Призывная комиссия выхватила меня прямо из сжимающегося кольца нефтепромышленников и доставила живым и невредимым в лагерь Лоури-Филд в штате Колорадо.
I was the only survivor.' Только я один и спасся.
Yossarian knew he was lying, but did not interrupt as Chief White Halfoat went on to claim that he had never heard from his parents again. Йоссариан знал, что Вождь Белый Овес врет, но не стал его прерывать. С тех пор, утверждал Белый Овес, он не имел никаких вестей от своих родителей.
That didn't bother him too much, though, for he had only their word for it that they were his parents, and since they had lied to him about so many other things, they could just as well have been lying to him about that too. Впрочем, это обстоятельство не очень-то беспокоило его, потому что он им только на слово верил, что он их сын.
He was much better acquainted with the fate of a tribe of first cousins who had wandered away north in a diversionary movement and pushed inadvertently into Canada. Значительно лучше Белый Овес был знаком с судьбой их двоюродного клана. Эти родственнички обманным путем прорвались на север и нечаянно проскочили в Канаду.
When they tried to return, they were stopped at the border by American immigration authorities who would not let them back into the country. А когда они попытались вернуться, их остановили на границе американские иммиграционные власти и не впустили обратно в Штаты.
They could not come back in because they were red. Они не смогли вернуться, потому что были красные.
It was a horrible joke, but Doc Daneeka didn't laugh until Yossarian came to him one mission later and pleaded again, without any real expectation of success, to be grounded. Это было ужасно остроумно, но Дейника все равно не рассмеялся. Смешно ему стало, когда, вернувшись со следующего задания, Йоссариан обратился к нему снова, без особой надежды на успех, с просьбой освободить его от полетов.
Doc Daneeka snickered once and was soon immersed in problems of his own, which included Chief White Halfoat, who had been challenging him all that morning to Indian wrestle, and Yossarian, who decided right then and there to go crazy. Дейника разок хихикнул и тут же погрузился в собственные думы. Размышлял он о Вожде Белый Овес, который вызвал его в то утро на соревнование по индейской борьбе, и о Йоссариане, который, по-видимому, окончательно и бесповоротно решил сойти с ума.
'You're wasting your time,' Doc Daneeka was forced to tell him. - Понапрасну тратишь время, - вынужден был сказать ему Дейника.
'Can't you ground someone who's crazy?' - Ну неужели ты не можешь освободить от полетов летчика, который не в своем уме?
' Oh, sure. - Разумеется, могу.
I have to. Даже обязан.
There's a rule saying I have to ground anyone who's crazy.' Существует правило, согласно которому я обязан отстранять от полетов любого психически ненормального человека.
' Then why don't you ground me? - Ну а тогда почему же ты меня не отстраняешь.
I'm crazy. Я псих.
Ask Clevinger.' Спроси у Клевинджера.
' Clevinger? - Клевинджер?
Where is Clevinger? А где он?
You find Clevinger and I'll ask him.' Найди мне Клевинджера, и я у него спрошу.
' Then ask any of the others. - Можешь спросить любого.
They'll tell you how crazy I am.' Все скажут, что я псих.
' They're crazy.' - Они сами сумасшедшие.
'Then why don't you ground them?' - А почему ты и их тогда не отстраняешь от полетов?
'Why don't they ask me to ground them?' - А почему они не просят меня, чтобы я их отстранил?
'Because they're crazy, that's why.' - Потому что они сумасшедшие, вот почему.
'Of course they're crazy,' Doc Daneeka replied. 'I just told you they're crazy, didn't I? - Конечно, они сумасшедшие, - ответил Дейника -Разве я сам только что не сказал, что они сумасшедшие?
And you can't let crazy people decide whether you're crazy or not, can you?' Ho ведь сумасшедшие не могут решать, сумасшедший ты или нет.
Yossarian looked at him soberly and tried another approach. Йоссариан грустно посмотрел на него и начал заход с другой стороны:
' Is Orr crazy?' - Ну а Орр - псих?
'He sure is,' Doc Daneeka said. - Этот уж наверняка.
' Can you ground him?' - А его ты можешь отстранить от полетов?
' I sure can. - Могу, конечно.
But first he has to ask me to. Но сначала он должен сам меня об этом попросить.
That's part of the rule.' Так гласит правило.
' Then why doesn't he ask you to?' - Так почему же он не просит?
'Because he's crazy,' Doc Daneeka said. - Потому, что он сумасшедший, - ответил Дейника.
'He has to be crazy to keep flying combat missions after all the close calls he's had. - Как же он может не быть сумасшедшим, если, столько раз побывав на волосок от смерти, все равно продолжает летать на задания?
Sure, I can ground Orr. Конечно, я могу отстранить его.
But first he has to ask me to.' Но сначала он сам должен попросить меня об этом.
'That's all he has to do to be grounded?' - И это все, что ему надо сделать, чтобы освободиться от полетов? - спросил Йоссариан.
' That's all. - Все.
Let him ask me.' Пусть он меня попросит.
'And then you can ground him?' Yossarian asked. - И тогда ты отстранишь его от полетов? - спросил Йоссариан.
'No. - Нет.
Then I can't ground him.' Не отстраню.
'You mean there's a catch?' - Но ведь тогда получается, что тут какая-то ловушка?
' Sure there's a catch,' Doc Daneeka replied. - Конечно, ловушка, - ответил Дейника.
'Catch-22. - И называется она "уловка двадцать два". "Уловка двадцать два" гласит:
Anyone who wants to get out of combat duty isn't really crazy.' "Всякий, кто пытается уклониться от выполнения боевого долга, не является подлинно сумасшедшим".
There was only one catch and that was Catch-22, which specified that a concern for one's own safety in the face of dangers that were real and immediate was the process of a rational mind. Да, это была настоящая ловушка. "Уловка двадцать два" разъясняла, что забота о себе самом перед лицом прямой и непосредственной опасности является проявлением здравого смысла.
Orr was crazy and could be grounded. Орр был сумасшедшим, и его можно было освободить от полетов.
All he had to do was ask; and as soon as he did, he would no longer be crazy and would have to fly more missions. Единственное, что он должен был для этого сделать, - попросить. Но как только он попросит, его тут же перестанут считать сумасшедшим и заставят снова летать на задания.
Orr would be crazy to fly more missions and sane if he didn't, but if he was sane he had to fly them. Орр сумасшедший, раз он продолжает летать. Он был бы нормальным, если бы захотел перестать летать; но если он нормален, он обязан летать.
If he flew them he was crazy and didn't have to; but if he didn't want to he was sane and had to. Если он летает, значит, он сумасшедший и, следовательно, летать не должен; но если он не хочет летать, - значит, он здоров и летать обязан.
Yossarian was moved very deeply by the absolute simplicity of this clause of Catch-22 and let out a respectful whistle. Кристальная ясность этого положения произвела на Йоссариана такое глубокое впечатление, что он многозначительно присвистнул.
'That's some catch, that Catch-22,' he observed. - Хитрая штука эта "уловка двадцать два", -заметил он.
' It's the best there is,' Doc Daneeka agreed. - Еще бы! - согласился Дейника.
Yossarian saw it clearly in all its spinning reasonableness. Йоссариан ясно видел глубочайшую мудрость, таившуюся во всех хитросплетениях этой ловушки.
There was an elliptical precision about its perfect pairs of parts that was graceful and shocking, like good modern art, and at times Yossarian wasn't quite sure that he saw it at all, just the way he was never quite sure about good modern art or about the flies Orr saw in Appleby's eyes. "Уловка двадцать два" поражала воображение, как хорошая модернистская картина. Временами Йоссариан не был даже вполне уверен, осознал ли он смысл уловки во всей ее полноте и глубине, так же, как он не всегда был уверен в действительных достоинствах модернистских картин, и так же, как он не всегда был уверен относительно мушек, которых Орр якобы видел в глазах Эпплби.
He had Orr's word to take for the flies in Appleby's eyes. Йоссариану оставалось лишь верить Орру на слово.
'Oh, they're there, all right,' Orr had assured him about the flies in Appleby's eyes after Yossarian's fist fight with Appleby in the officers' club, 'although he probably doesn't even know it. - Есть, есть они у него, это точно, - уверял Орр, после того как Йоссариан подрался с Эпплби в офицерском клубе, - хотя Эпплби, вероятно, даже сам об этом не знает.
That's why he can't see things as they really are.' Из-за этих мушек в глазах он не может видеть вещи такими, как они есть на самом деле.
'How come he doesn't know it?' inquired Yossarian. - Как же он сам о них не знает? - допытывался Йоссариан.
'Because he's got flies in his eyes,' Orr explained with exaggerated patience. - Потому что у него в глазах мушки, -подчеркнуто терпеливо объяснял Орр.
'How can he see he's got flies in his eyes if he's got flies in his eyes?' - Как же он может видеть, что в глазах у него мушки, если у него мушки в глазах?
It made as much sense as anything else, and Yossarian was willing to give Orr the benefit of the doubt because Orr was from the wilderness outside New York City and knew so much more about wildlife than Yossarian did, and because Orr, unlike Yossarian's mother, father, sister, brother, aunt, uncle, in-law, teacher, spiritual leader, legislator, neighbor and newspaper, had never lied to him about anything crucial before. Смысла в этом было столько же, сколько во всем остальном, что говорил Орр, но Йоссариан был готов согласиться с утверждением Орра, не требуя доказательств, потому что Орр, в отличие от Йоссариановой матери, отца, сестры, брата, тетки, дяди, свояка, учителя, духовника, конгрессмена, соседа и газеты, никогда не врал ему в серьезных вопросах.
Yossarian had mulled his newfound knowledge about Appleby over in private for a day or two and then decided, as a good deed, to pass the word along to Appleby himself. День или два Йоссариан обдумывал про себя сообщенную ему Орром новость, а затем решил, что правильнее всего будет переговорить на эту тему с самим Эпплби.
'Appleby, you've got flies in your eyes,' he whispered helpfully as they passed by each other in the doorway of the parachute tent on the day of the weekly milk run to Parma. - Эпплби, у тебя в глазах мушки, - шепнул он самым благожелательным тоном, когда они встретились у входа в парашютный склад в тот день, когда "слетали за молоком" в Парму.[6]
'What?' Appleby responded sharply, thrown into confusion by the fact that Yossarian had spoken to him at all. - Что? - резко переспросил Эпплби, смущенный тем, что Йоссариан вообще заговорил с ним.
'You've got flies in your eyes,' Yossarian repeated. - У тебя в глазах мушки, - повторил Йоссариан.
' That's probably why you can't see them.' - Наверное, потому ты их и не видишь.
Appleby retreated from Yossarian with a look of loathing bewilderment and sulked in silence until he was in the jeep with Havermeyer riding down the long, straight road to the briefing room, where Major Danby, the fidgeting group operations officer, was waiting to conduct the preliminary briefing with all the lead pilots, bombardiers and navigators. Эпплби отшатнулся от Йоссариана, как от зачумленного. Он надулся и молчал, пока не сел в джип рядом с Хэвермейером. По длинной и прямой дороге они ехали в инструкторскую, где офицер по оперативным вопросам майор Дэнби, нервный и суетливый человек, должен был проинструктировать перед полетом всех командиров, бомбардиров и штурманов ведущих самолетов.
Appleby spoke in a soft voice so that he would not be heard by the driver or by Captain Black, who was stretched out with his eyes closed in the front seat of the jeep. Эпплби говорил, понизив голос так, чтобы его не слышали водитель и капитан Блэк, откинувшийся с закрытыми глазами на переднем сиденье джипа.
'Havermeyer,' he asked hesitantly. 'Have I got flies in my eyes?' - Скажи, Хэвермейер, - спросил Эпплби довольно уверенно, - у меня нет... есть мухи в глазах?
Havermeyer blinked quizzically. Хавермейер насмешливо сощурился.
' Sties?' he asked. - Нет ли у тебя муки в глазах? - спросил он.
'No, flies,' he was told. - Мухи! Есть ли у меня мухи?..
Havermeyer blinked again. Хэвермейер снова сощурился:
'Flies?' - Мухи?
' In my eyes.' - Ну да, у меня в глазах?!
' You must be crazy,' Havermeyer said. - Ты в своем уме? - спросил Хэвермейер.
'No, I'm not crazy. - Я-то в своем.
Yossarian's crazy. Это Йоссариан - сумасшедший.
Just tell me if I've got flies in my eyes or not. Ты мне только скажи, есть у меня в глазах какие-то мушки или нет.
Go ahead. I can take it.' Ну давай, я не обижусь.
Havermeyer popped another piece of peanut brittle into his mouth and peered very closely into Appleby's eyes. Хэвермейер бросил в рот плитку прессованных земляных орешков и пристально всмотрелся в глаза Эпплби.
' I don't see any,' he announced. - Ничего не вижу, - объявил он.
Appleby heaved an immense sigh of relief. Эпплби вздохнул с облегчением.
Havermeyer had tiny bits of peanut brittle adhering to his lips, chin and cheeks. К губам, подбородку щекам Хэвермейера прилипли ореховые крошки.
'You've got peanut brittle crumbs on your face,' Appleby remarked to him. - У тебя на лице крошки от орехов, - заметил ему Эпплби.
'I'd rather have peanut brittle crumbs on my face than flies in my eyes,' Havermeyer retorted. - Лучше крошки на лице, чем мушки в глазах, -отпарировал Хэвермейер.
The officers of the other five planes in each flight arrived in trucks for the general briefing that took place thirty minutes later. Летчики-офицеры остальных пяти самолетов каждого звена прибывали на грузовиках, и полчаса спустя начинался разбор задания.
The three enlisted men in each crew were not briefed at all, but were carried directly out on the airfield to the separate planes in which they were scheduled to fly that day, where they waited around with the ground crew until the officers with whom they had been scheduled to fly swung off the rattling tailgates of the trucks delivering them and it was time to climb aboard and start up. Члены экипажей из рядового и сержантского составов на разборе не присутствовали. Их доставляли прямо на летное поле, к машинам, на которых они должны были в этот день лететь, а пока они дожидались своих офицеров в обществе наземного обслуживающего экипажа Потом подкатывал грузовик, и офицеры, распахнув лязгающие дверцы заднего борта, спрыгивали на землю. Это значило, что пора садиться в самолеты и заводить моторы.
Engines rolled over disgruntedly on lollipop-shaped hardstands, resisting first, then idling smoothly awhile, and then the planes lumbered around and nosed forward lamely over the pebbled ground like sightless, stupid, crippled things until they taxied into the line at the foot of the landing strip and took off swiftly, one behind the other, in a zooming, rising roar, banking slowly into formation over mottled treetops, and circling the field at even speed until all the flights of six had been formed and then setting course over cerulean water on the first leg of the journey to the target in northern Italy or France. Моторы работали сначала неохотно, с перебоями, затем глаже, но с ленцой, а потом машины тяжело и неуклюже трогались с места и ползли по покрытой галькой земле, как слепые, глупые, уродливые твари, пока не выстраивались гуськом у начала взлетной полосы. Потом машины быстро взлетали одна за другой, со звенящим нарастающим ревом разворачивались над рябью лесных верхушек и кружили над аэродромом с одинаковой скоростью, затем строились в звенья -по шесть машин в каждом - и ложились на заданный курс. Так начинался первый этап полета к цели, расположенной где-то в северной Италии или во Франции.
The planes gained altitude steadily and were above nine thousand feet by the time they crossed into enemy territory. Машины постепенно набирали высоту и в момент пересечения линии фронта находились на высоте девять тысяч футов.
One of the surprising things always was the sense of calm and utter silence, broken only by the test rounds fired from the machine guns, by an occasional toneless, terse remark over the intercom, and, at last, by the sobering pronouncement of the bombardier in each plane that they were at the I.P. and about to turn toward the target. Удивительно, что при этом всегда было ощущение спокойствия. Стояла полнейшая тишина, нарушаемая лишь время от времени пробными пулеметными очередями и бесстрастными короткими замечаниями по переговорному устройству. Наконец раздавалось отрезвляюще четкое сообщение бомбардира, что самолеты находятся в исходной точке и сейчас начнется заход на цель.
There was always sunshine, always a tiny sticking in the throat from the rarefied air. И всегда в этот момент сияло солнце, и всегда чуть першило в горле от разреженного воздуха.
The B-25s they flew in were stable, dependable, dull-green ships with twin rudders and engines and wide wings. Б-25, на которых они летали, были устойчивые, надежные, окрашенные в скучный зеленый цвет двухмоторные машины с широко разнесенными крыльями.
Their single fault, from where Yossarian sat as a bombardier, was the tight crawlway separating the bombardier's compartment in the plexiglass nose from the nearest escape hatch. Их единственный недостаток, с точки зрения Йоссариана, сидевшего на месте бомбардира, заключался в слишком узком лазе, соединяющем кабину в плексигласовой носовой части самолета с ближайшим аварийным люком.
The crawlway was a narrow, square, cold tunnel hollowed out beneath the flight controls, and a large man like Yossarian could squeeze through only with difficulty. Лаз представлял собой узкий, квадратный, холодный туннель, проходивший под самыми штурвалами. Такой рослый парень, как Йоссариан, едва протискивался через лаз.
A chubby, moon-faced navigator with little reptilian eyes and a pipe like Aarfy's had trouble, too, and Yossarian used to chase him back from the nose as they turned toward the target, now minutes away. Штурман Аарфи, упитанный круглолицый человек с маленькими, как у ящерицы, глазками, с неизменной трубкой в зубах, тоже пролезал с трудом. Когда до цели оставались считанные минуты, Йоссариан обычно выгонял его из носовой кабины, где они сидели вдвоем.
There was a time of tension then, a time of waiting with nothing to hear and nothing to see and nothing to do but wait as the antiaircraft guns below took aim and made ready to knock them all sprawling into infinite sleep if they could. После этого наступало напряженное время, время ожидания, когда нечего слушать, не на что смотреть и ничего не остается делать, кроме как ждать, пока зенитные батареи не засекут их и не откроют огонь с недвусмысленным намерением отправить их на тот свет.
The crawlway was Yossarian's lifeline to outside from a plane about to fall, but Yossarian swore at it with seething antagonism, reviled it as an obstacle put there by providence as part of the plot that would destroy him. Лаз был для Йоссариана дорогой жизни, в случае если бы самолет начал падать, но Йоссариан крыл этот лаз на все корки. Кипя от злобы, он проклинал его как подножку, которую ему подставила судьба - соучастница заговора - с целью угробить его, Йоссариана.
There was room for an additional escape hatch right there in the nose of a B-25, but there was no escape hatch. Ведь здесь же, прямо здесь, в носу каждого Б-25, имелось место для дополнительного аварийного люка, но люка почему-то не сделали.
Instead there was the crawlway, and since the mess on the mission over Avignon he had learned to detest every mammoth inch of it, for it slung him seconds and seconds away from his parachute, which was too bulky to be taken up front with him, and seconds and seconds more after that away from the escape hatch on the floor between the rear of the elevated flight deck and the feet of the faceless top turret gunner mounted high above. Вместо люка был лаз, а со времени той свистопляски, что разыгралась при налете на Авиньон, он научился ненавидеть каждый дюйм лаза, потому что каждый дюйм отделял Йоссариана на долгие-долгие секунды от парашюта, слишком громоздкого, чтобы держать его при себе. А ведь нужны были еще секунды и секунды, чтобы надеть парашют и добраться до аварийного люка в полу между приподнятой кабиной и ногами невидимого стрелка, сидящего в верхней полусфере.
Yossarian longed to be where Aarfy could be once Yossarian had chased him back from the nose; Yossarian longed to sit on the floor in a huddled ball right on top of the escape hatch inside a sheltering igloo of extra flak suits that he would have been happy to carry along with him, his parachute already hooked to his harness where it belonged, one fist clenching the red-handled rip cord, one fist gripping the emergency hatch release that would spill him earthward into the air at the first dreadful squeal of destruction. Йоссариан страстно желал сам находиться там, куда он выгонял Аарфи. Он хотел бы сидеть прямо на крышке люка, зарывшись в кучу запасных летных бронекостюмов, один из которых он с удовольствием держал бы всегда при себе, с уже пристегнутым парашютом, сжимая одной рукой красную скобу вытяжного троса, а другой - вцепившись в рычаг люка, через который он мог бы вывалиться в воздух, туда, к земле, едва заслышав жуткий скрежет разваливающейся машины.
That was where he wanted to be if he had to be there at all, instead of hung out there in front like some goddam cantilevered goldfish in some goddam cantilevered goldfish bowl while the goddam foul black tiers of flak were bursting and booming and billowing all around and above and below him in a climbing, cracking, staggered, banging, phantasmagorical, cosmological wickedness that jarred and tossed and shivered, clattered and pierced, and threatened to annihilate them all in one splinter of a second in one vast flash of fire. Вот где он хотел бы находиться, если уж вообще нужно было находиться в самолете, а вместо этого он болтался здесь, в носовой кабине, как какая-то богом проклятая золотая рыбка в каком-то проклятом аквариуме, в то время как проклятые грязно-черные ярусы зенитных разрывов клубились и громоздились, вздымаясь вокруг него снизу и сверху, и вся эта с треском прущая вверх, грохочущая, швыряющая, фантасмагорическая, космическая мерзость трясла их, подбрасывала, молотила, стучала в обшивку, пронизывала и угрожала уничтожить в мгновение ока в одной гигантской вспышке огня.
Aarfy had been no use to Yossarian as a navigator or as anything else, and Yossarian drove him back from the nose vehemently each time so that they would not clutter up each other's way if they had to scramble suddenly for safety. Аарфи не был нужен Йоссариану ни как штурман, ни в любом другом качестве, поэтому Йоссариан каждый раз гнал его в шею, чтобы тот не мешал ему в носовой части, если вдруг придется прокладывать себе путь к спасению.
Once Yossarian had driven him back from the nose, Aarfy was free to cower on the floor where Yossarian longed to cower, but he stood bolt upright instead with his stumpy arms resting comfortably on the backs of the pilot's and co-pilot's seats, pipe in hand, making affable small talk to McWatt and whoever happened to be co-pilot and pointing out amusing trivia in the sky to the two men, who were too busy to be interested. McWatt was too busy responding at the controls to Yossarian's strident instructions as Yossarian slipped the plane in on the bomb run and then whipped them all away violently around the ravenous pillars of exploding shells with curt, shrill, obscene commands to McWatt that were much like the anguished, entreating nightmare yelpings of Hungry Joe in the dark. Тем самым Йоссариан предоставлял Аарфи прекрасную возможность дрожать от страха на том месте, где так страстно желал дрожать он сам. Аарфи же вместо этого предпочитал торчать рядом с первым и вторым пилотами, удобно положив свои толстенькие руки на спинки их кресел, и, не выпуская из пальцев трубочки, дружески болтать с Макуоттом и вторым пилотом о всяких пустяках. Правда, оба летчика были слишком заняты для того, чтобы разглядывать в небе какую-нибудь занятную ерунду, на которую пытался обратить их внимание Аарфи. Макуотт был поглощен выполнением отрывистых команд Йоссариана, требовавшего то вывести корабль на боевой курс, то энергично отворачивать от грозных огненных столбов. Его резкие, визгливые выкрики очень напоминали полные мольбы и муки кошмарные вопли Заморыша Джо, голосившего по ночам.
Aarfy would puff reflectively on his pipe throughout the whole chaotic clash, gazing with unruffled curiosity at the war through McWatt's window as though it were a remote disturbance that could not affect him. Во время этого громыхающего хаоса Аарфи по привычке посасывал трубку, глядя с безмятежным любопытством сквозь стекло кабины на войну, как будто это была какая-то далекая неприятность, его лично не касавшаяся.
Aarfy was a dedicated fraternity man who loved cheerleading and class reunions and did not have brains enough to be afraid. Аарфи свято хранил верность своей молодежной организации, любил повеселиться на сборищах бывших одноклассников, одним словом, был не настолько умен, чтобы испытывать чувство страха.
Yossarian did have brains enough and was, and the only thing that stopped him from abandoning his post under fire and scurrying back through the crawlway like a yellow-bellied rat was his unwillingness to entrust the evasive action out of the target area to anybody else. Йоссариан же был достаточно умен, чтобы испытывать страх, и единственное, что мешало ему бросить свой пост, скользнув в лаз, как желтопузая крыса, - это его нежелание доверить кому-нибудь руководство противозенитным маневром при выходе из района цели.
There was nobody else in the world he would honor with so great a responsibility. There was nobody else he knew who was as big a coward. В целом мире не было никого, кому он мог бы оказать столь высокую честь и перепоручить такое ответственное дело, ибо он не знал в мире другого такого же величайшего труса.
Yossarian was the best man in the group at evasive action, but had no idea why. Йоссариан был непревзойденным мастером в авиаполку по части противозенитного маневра.
There was no established procedure for evasive action. Никаких установленных правил выполнения противозенитного маневра не существовало.
All you needed was fear, and Yossarian had plenty of that, more fear than Orr or Hungry Joe, more fear than Dunbar, who had resigned himself submissively to the idea that he must die someday. Страх - это все, что было нужно для успеха, а у Йоссариана страха всегда было хоть отбавляй. В нем гнездилось больше страха, чем в Орре или Заморыше Джо и даже в Данбэре, который покорно смирился с мыслью, что все равно когда-нибудь придется подохнуть.
Yossarian had not resigned himself to that idea, and he bolted for his life wildly on each mission the instant his bombs were away, hollering, Йоссариан же не поддавался этой мысли и в каждом полете отчаянно спасал собственную шкуру. Едва бомбы успевали оторваться от машины, как он орал Макуотту:
'Hard, hard, hard, hard, you bastard, hard!' at McWatt and hating McWatt viciously all the time as though McWatt were to blame for their being up there at all to be rubbed out by strangers, and everybody else in the plane kept off the intercom, except for the pitiful time of the mess on the mission to Avignon when Dobbs went crazy in mid-air and began weeping pathetically for help. "Жми, жми, жми, жми, сволочь ты эдакая, жми!", дико ненавидя при этом Макуотта, как будто именно он, Макуотт, был повинен в том, что они оказались в таком месте, где их могут начисто изничтожить. И тогда все в самолете отключались от переговорного устройства. Было лишь одно прискорбное исключение - во время свистопляски над Авиньоном, когда Доббс рехнулся и начал душераздирающим голосом взывать:
'Help him, help him,' Dobbs sobbed. - Помогите ему! Помогите! Помогите!
' Help him, help him.' Помогите ему!
'Help who? - Кому помочь?
Help who?' called back Yossarian, once he had plugged his headset back into the intercom system, after it had been jerked out when Dobbs wrested the controls away from Huple and hurled them all down suddenly into the deafening, paralyzing, horrifying dive which had plastered Yossarian helplessly to the ceiling of the plane by the top of his head and from which Huple had rescued them just in time by seizing the controls back from Dobbs and leveling the ship out almost as suddenly right back in the middle of the buffeting layer of cacophonous flak from which they had escaped successfully only a moment before. Помочь кому? - кричал в ответ Йоссариан. Он только что снова включил свой шлемофон в переговорное устройство, после того как связь была временно нарушена по вине Доббса: Доббс выхватил штурвал у Хьюпла и вдруг ни с того ни с сего швырнул их в оглушающее, оцепеняющее, жуткое пике, отчего Йоссариан беспомощно прилип макушкой к потолку кабины. Хьюпл едва успел вывести их из пике, вырвав штурвал у Доббса, и тут же вернул корабль обратно, прямо в какофонию зенитного огня, в самую гущу вздымающихся пластов дыма, откуда они так благополучно выбрались минутой раньше.
Oh, God! Oh, God, oh, God, Yossarian had been pleading wordlessly as he dangled from the ceiling of the nose of the ship by the top of his head, unable to move. "О боже, боже, боже", - беззвучно твердил Йоссариан, свисая с потолка кабины. Он не мог пошевельнуть пальцем.
'The bombardier, the bombardier,' Dobbs answered in a cry when Yossarian spoke. - Бомбардиру! Бомбардиру! - кричал Доббс Йоссариану.
'He doesn't answer, he doesn't answer. - Он не отвечает! Он не отвечает!
Help the bombardier, help the bombardier.' Помогите бомбардиру! Бомбардиру помогите!
'I'm the bombardier,' Yossarian cried back at him. - Я - бомбардир! - орал в переговорное устройство Йоссариан.
' I'm the bombardier. - Я бомбардир.
I'm all right. ^ мной все в порядке.
I'm all right.' Все порядке.
'Then help him, help him,' Dobbs begged. - Тогда помогите ему, помогите ему! - умолял Доббс.
' Help him, help him.' Помогите ему, помогите ему!
And Snowden lay dying in back. А в хвосте умирал Сноуден.
Hungry Joe Hungry Joe did have fifty missions, but they were no help. 6. Заморыш Джо У Заморыша Джо на счету было пятьдесят боевых вылетов.
He had his bags packed and was waiting again to go home. Он уже собрал вещички и теперь сидел на чемоданax, дожидаясь, когда его отпустят домой.
At night he had eerie, ear-splitting nightmares that kept everyone in the squadron awake but Huple, the fifteen-year-old pilot who had lied about his age to get into the Army and lived with his pet cat in the same tent with Hungry Joe. По ночам его преследовали кошмары, и он издавал жуткие, душераздирающие вопли, которые будили всю эскадрилью, кроме Хьюпла, пятнадцатилетнего второго пилота. Хьюпл скрыл свой возраст, чтобы попасть в армию, и жил вместе со своим любимым котенком в одной палатке с Заморышем Джо.
Huple was a light sleeper, but claimed he never heard Hungry Joe scream. Хьюпл спал чутко, но утверждал, что не слышит воплей Джо.
Hungry Joe was sick. Заморыш Джо был человек больной.
'So what?' Doc Daneeka snarled resentfully. - Ну и что из этого? - обиженно ворчал доктор Дейника.
'I had it made, I tell you. Fifty grand a year I was knocking down, and almost all of it tax-free, since I made my customers pay me in cash. - Я зашибал пятьдесят тысяч долларов в год и почти не платил налога, потому что брал с пациентов наличными.
I had the strongest trade association in the world backing me up. Меня поддерживала сильнейшая в мире торговая ассоциация.
And look what happened. И посмотрите, что вышло.
Just when I was all set to really start stashing it away, they had to manufacture fascism and start a war horrible enough to affect even me. Как только я все наладил, чтобы развернуться по-настоящему, кому-то понадобилось устроить фашизм и начать войну, да еще такую ужасную, что она коснулась даже меня.
I gotta laugh when I hear someone like Hungry Joe screaming his brains out every night. Меня смех разбирает, когда я слышу, как какой-то Заморыш Джо исходит криком каждую ночь.
I really gotta laugh. Меня просто смех разбирает.
He's sick? Он, видите ли, болен!
How does he think I feel?' А каково, интересно, мне?
Hungry Joe was too firmly embedded in calamities of his own to care how Doc Daneeka felt. Заморыш Джо был слишком занят собственными горестями, чтобы еще интересоваться самочувствием доктора Дейники.
There were the noises, for instance. Взять хотя бы шум.
Small ones enraged him and he hollered himself hoarse at Aarfy for the wet, sucking sounds he made puffing on his pipe, at Orr for tinkering, at McWatt for the explosive snap he gave each card he turned over when he dealt at blackjack or poker, at Dobbs for letting his teeth chatter as he went blundering clumsily about bumping into things. Самый легкий шум приводил Джо в ярость, и он орал до хрипоты: на Аарфи - за то, что тот причмокивает, когда сосет свою трубку; на Орра -когда тот паял; на Макуотта - за то, что тот щелкает картами, когда играет в очко или покер; на Доббса за то, что у него лязгают зубы, когда, спотыкаясь, он налетает на все, что лежит или стоит на его пути.
Hungry Joe was a throbbing, ragged mass of motile irritability. Заморыш Джо был просто комком обнаженных нервов.
The steady ticking of a watch in a quiet room crashed like torture against his unshielded brain. Часы, монотонно тикавшие в тишине палатки, точно молотком, били его по темени.
'Listen, kid,' he explained harshly to Huple very late one evening, 'if you want to live in this tent, you've got to do like I do. Однажды поздним вечером он раздраженно заявил Хьюплу: - Вот что, малыш, если хочешь жить со мной в одной палатке, тебе придется подчиняться моим правилам.
You've got to roll your wrist watch up in a pair of wool socks every night and keep it on the bottom of your foot locker on the other side of the room.' Изволь каждый вечер заворачивать свои часы в шерстяные носки и класть их на дно ящика для обуви, который стоит вон у той стенки.
Huple thrust his jaw out defiantly to let Hungry Joe know he couldn't be pushed around and then did exactly as he had been told. Хьюпл воинственно выдвинул нижнюю челюсть, давая понять, что уступать не намерен, после чего стал делать то, что от него требовал Джо.
Hungry Joe was a jumpy, emaciated wretch with a fleshless face of dingy skin and bone and twitching veins squirming subcutaneously in the blackened hollows behind his eyes like severed sections of snake. Заморыш Джо был издерганным несчастным существом с костлявой, тощей, землистого цвета физиономией.
It was a desolate, cratered face, sooty with care like an abandoned mining town. На этом будто закопченном лице с глубоко запавшими глазами и щеками было написано отчаяние, и это лицо чем-то напоминало заброшенный шахтерский поселок.
Hungry Joe ate voraciously, gnawed incessantly at the tips of his fingers, stammered, choked, itched, sweated, salivated, and sprang from spot to spot fanatically with an intricate black camera with which he was always trying to take pictures of naked girls. Заморыш Джо жадно ел, грыз ногти, заикался, задыхался, чесался, потел, брызгал слюной и метался с места на место, как безумный, со своим фотоаппаратом, постоянно пытаясь снимать обнаженных девиц.
They never came out. Снимки никогда не получались.
He was always forgetting to put film in the camera or turn on lights or remove the cover from the lens opening. Он забывал или вставить пленку в аппарат, или снять крышку с объектива, или ему не хватало света.
It wasn't easy persuading naked girls to pose, but Hungry Joe had the knack. Убедить девушек позировать голышом не так-то просто, но Заморыш Джо знал один хитрый прием.
'Me big man,' he would shout. 'Me big photographer from Life magazine. - Моя большой люди, - кричал он, - моя большой фотограф из журнала "Лайф"!
Big picture on heap big cover. Si, si, si! Большой снимок на большой обложка!
Hollywood star. Звезда Голливуд!
Multi dinero. Много-много деньги.
Multi divorces. Много-много разводов.
Multi ficky-fick all day long.' Много-много шуры-муры целый день.
Few women anywhere could resist such wily cajolery, and prostitutes would spring to their feet eagerly and hurl themselves into whatever fantastic poses he requested for them. Редкая женщина могла устоять перед таким коварным обольстителем. Проститутки с готовностью шли ему навстречу.
Women killed Hungry Joe. Женщины доконали Заморыша Джо.
His response to them as sexual beings was one of frenzied worship and idolatry. Его отношение к ним можно было назвать идолопоклонством.
They were lovely, satisfying, maddening manifestations of the miraculous, instruments of pleasure too powerful to be measured, too keen to be endured, and too exquisite to be intended for employment by base, unworthy man. В его глазах они были прелестным, умопомрачительным, волшебным инструментом наслаждения - слишком сильного, чтобы его измерить, слишком острого, чтобы вынести, и слишком возвышенного, чтобы о нем мог даже помыслить низкий, недостойный мужчина.
He could interpret their naked presence in his hands only as a cosmic oversight destined to be rectified speedily, and he was driven always to make what carnal use of them he could in the fleeting moment or two he felt he had before Someone caught wise and whisked them away. He could never decide whether to furgle them or photograph them, for he had found it impossible to do both simultaneously. In fact, he was finding it almost impossible to do either, so scrambled were his powers of performance by the compulsive need for haste that invariably possessed him. Когда перед ним оказывались обнаженные девицы, он никак не мог решить: то ли заключать их в объятия, то ли фотографировать. В результате он не делал ни того, ни другого.
The pictures never came out, and Hungry Joe never got in. Во всяком случае, снимки никогда не получались.
The odd thing was that in civilian life Hungry Joe really had been a photographer for Life magazine. Однако самым удивительным было то, что в мирное время Заморыш Джо действительно работал фоторепортером в "Лайфе".
He was a hero now, the biggest hero the Air Force had, Yossarian felt, for he had flown more combat tours of duty than any other hero the Air Force had. Сейчас он был героем, самым большим, по мнению Йоссариана, героем в рядах военно-воздушных сил, потому что на его счету было больше боевых вылетов, чем у любого другого героя.
He had flown six combat tours of duty. Он выполнил шесть норм боевых вылетов.
Hungry Joe had finished flying his first combat tour of duty when twenty-five missions were all that were necessary for him to pack his bags, write happy letters home and begin hounding Sergeant Towser humorously for the arrival of the orders rotating him back to the States. Заморыш Джо выполнил первую норму, когда требовалось всего двадцать пять вылетов, чтобы начать собирать вещички, писать домой жизнерадостные письма и добродушно допекать сержанта Таусера вопросом, не пришел ли приказ об отправке домой, в Штаты.
While he waited, he spent each day shuffling rhythmically around the entrance of the operations tent, making boisterous wisecracks to everybody who came by and jocosely calling Sergeant Towser a lousy son of a bitch every time Sergeant Towser popped out of the orderly room. В ожидании этого радостного известия он проводил каждый день, околачиваясь возле палатки оперативного отдела, громко отпускал шуточки по адресу каждого проходившего мимо и, улыбаясь, величал паршивым сукиным сыном сержанта Таусера, когда тот выскакивал из дверей штаба.
Hungry Joe had finished flying his first twenty-five missions during the week of the Salerno beachhead, when Yossarian was laid up in the hospital with a burst of clap he had caught on a low-level mission over a Wac in bushes on a supply flight to Marrakech. Заморыш Джо налетал свои первые двадцать пять заданий в ту неделю, когда шли бои за плацдарм для высадки в Салерно и когда Йоссариана уложили в госпиталь с триппером, который он подцепил в кустах во время бреющего полета над одной дамой из женского вспомогательного корпуса в Маракеше, куда его посылали за боеприпасами.
Yossarian did his best to catch up with Hungry Joe and almost did, flying six missions in six days, but his twenty-third mission was to Arezzo, where Colonel Nevers was killed, and that was as close as he had ever been able to come to going home. Йоссариан изо всех сил старался догнать Заморыша Джо, и это ему почти удалось - он сделал шесть боевых вылетов за шесть дней, но в день его двадцать третьего вылета в район Ареццо, когда Йоссариану оставалась самая малость до отправки домой, убили полковника Неверса.
The next day Colonel Cathcart was there, brimming with tough pride in his new outfit and celebrating his assumption of command by raising the number of missions required from twenty-five to thirty. А на следующий день появился полковник Кэткарт, в новеньком мундире, сияющий и самодовольный, и отметил свое вступление в должность тем, что увеличил количество обязательных боевых вылетов с двадцати пяти до тридцати.
Hungry Joe unpacked his bags and rewrote the happy letters home. Заморыш Джо распаковал свои чемоданы и написал домой новое письмо, но уже не такое жизнерадостное, как предыдущее.
He stopped hounding Sergeant Towser humorously. Он перестал добродушно допекать сержанта Таусера.
He began hating Sergeant Towser, focusing all blame upon him venomously, even though he knew Sergeant Towser had nothing to do with the arrival of Colonel Cathcart or the delay in the processing of shipping orders that might have rescued him seven days earlier and five times since. Он начал его ненавидеть лютой ненавистью, хотя и знал, что сержант ни в чем не виноват: ни в том, что прибыл полковник Кэткарт; ни в том, что задержали приказ об отправке Джо домой. А ведь поступи этот приказ на неделю раньше - и все было бы о'кей.
Hungry Joe could no longer stand the strain of waiting for shipping orders and crumbled promptly into ruin every time he finished another tour of duty. Заморыш Джо не мог больше выдержать напряженного ожидания и, едва закончив очередной цикл боевых заданий, впадал а состояние полного душевного расстройства.
Each time he was taken off combat status, he gave a big party for the little circle of friends he had. Всякий раз, когда его снимали с боевых вылетов, он устраивал выпивку для узкого круга друзей.
He broke out the bottles of bourbon he had managed to buy on his four-day weekly circuits with the courier plane and laughed, sang, shuffled and shouted in a festival of inebriated ecstasy until he could no longer keep awake and receded peacefully into slumber. Четыре дня в неделю он летал на связном самолете по тыловым базам и попутно закупал виски "Бурбон". За сим следовали щедрые возлияния. Заморыш хохотал, пел, метался и орал в пьяном экстазе, пока хватало сил, и наконец мирно погружался в дремоту.
As soon as Yossarian, Nately and Dunbar put him to bed he began screaming in his sleep. Йоссариан, Нейтли и Данбэр укладывали его в постель, и тут он начинал визжать во сне.
In the morning he stepped from his tent looking haggard, fearful and guilt-ridden, an eaten shell of a human building rocking perilously on the brink of collapse. Утром Заморыш Джо выходил из палатки измученный, перепуганный, истерзанный чувством собственной вины, - не человек, а изъеденная оболочка человека.
The nightmares appeared to Hungry Joe with celestial punctuality every single night he spent in the squadron throughout the whole harrowing ordeal when he was not flying combat missions and was waiting once again for the orders sending him home that never came. Кошмары посещали Заморыша Джо с потрясающей регулярностью каждую ночь после того, как он, выполнив норму боевых вылетов, перестал летать на задания. Он все ждал приказа об отправке домой, а приказ так и не приходил, и это было для него слишком мучительным испытанием.
Impressionable men in the squadron like Dobbs and Captain Flume were so deeply disturbed by Hungry Joe's shrieking nightmares that they would begin to have shrieking nightmares of their own, and the piercing obscenities they flung into the air every night from their separate places in the squadron rang against each other in the darkness romantically like the mating calls of songbirds with filthy minds. Впечатлительных людей в эскадрилье, таких, как Доббс и капитан Флюм, жуткие вопли Заморыша Джо настолько выводили из себя, что они тоже начинали вопить в своих палатках.
Colonel Korn acted decisively to arrest what seemed to him to be the beginning of an unwholesome trend in Major Major's squadron. Подполковник Корн принял решительные меры по пресечению нездоровых тенденций в эскадрилье майора Майора.
The solution he provided was to have Hungry Joe fly the courier ship once a week, removing him from the squadron for four nights, and the remedy, like all Colonel Korn's remedies, was successful. Он приказал, чтобы Заморыш Джо четыре раза в неделю летал на связном самолете, что освобождало эскадрилью от его присутствия на четыре ночи, и эта мера, как и все меры подполковника Корна, оказалась целительной.
Every time Colonel Cathcart increased the number of missions and returned Hungry Joe to combat duty, the nightmares stopped and Hungry Joe settled down into a normal state of terror with a smile of relief. Стоило полковнику Кэткарту увеличить число боевых полетов и возвратить Заморыша Джо в строй, кошмары прекращались и Заморыш Джо с улыбкой облегчения возвращался в состояние нормального повседневного страха.
Yossarian read Hungry Joe's shrunken face like a headline. Йоссариан читал лицо Заморыша Джо так же ясно, как аршинный заголовок в газете.
It was good when Hungry Joe looked bad and terrible when Hungry Joe looked good. Если Заморыш Джо выглядел хорошо, это было плохо, а если он выглядел плохо, это было хорошо.
Hungry Joe's inverted set of responses was a curious phenomenon to everyone but Hungry Joe, who denied the whole thing stubbornly. Ненормальная реакция Заморыша Джо озадачивала всех, кроме самого Джо, который упрямо отрицал все.
'Who dreams?' he answered, when Yossarian asked him what he dreamed about. - Кому снилось? - недоумевал он, когда Йоссариан спрашивал, что ему снилось.
'Joe, why don't you go see Doc Daneeka?' Yossarian advised. - Джо, ты бы наведался к доктору Дейнике, -советовал Йоссариан.
'Why should I go see Doc Daneeka? - Зачем мне к нему наведываться?
I'm not sick.' Я не больной.
'What about your nightmares?' - Тебя кошмары не мучат?
'I don't have nightmares,' Hungry Joe lied. 'Maybe he can do something about them.' 'There's nothing wrong with nightmares,' Hungry Joe answered. - Нет у меня никаких кошмаров, - врал Заморыш Дж°.
'Everybody has nightmares.' - Всем снятся кошмары.
Yossarian thought he had him. Йоссариану показалось, что он понял его.
'Every night?' he asked. - Каждую ночь? - спросил он.
'Why not every night?' Hungry Joe demanded. - А почему бы и не каждую? - отрезал Заморыш Джо.
And suddenly it all made sense. Внезапно во всем этом появился смысл.
Why not every night, indeed? В самом деле, почему бы и не каждую ночь?
It made sense to cry out in pain every night. Изливать каждую ночь в крике свою душевную боль - право же, это не лишено смысла.
It made more sense than Appleby, who was a stickler for regulations and had ordered Kraft to order Yossarian to take his Atabrine tablets on the flight overseas after Yossarian and Appleby had stopped talking to each other. Во всяком случае, в этом больше смысла, чем в поведении Эпплби, который в тупой приверженности уставам заставил Крафта приказать Йоссариану, чтобы тот перед полетом за океан принял таблетки атабрина. Это случилось после того, как Йоссариан и Эпплби перестали разговаривать друг с другом.
Hungry Joe made more sense than Kraft, too, who was dead, dumped unceremoniously into doom over Ferrara by an exploding engine after Yossarian took his flight of six planes in over the target a second time. И по сравнению с Крафтом Заморыш Джо тоже оказался умнее: Крафт канул в небытие под Феррарой; он погиб при взрыве одного из двигателей, после того как Йоссариан вторично повел на цель свое звено из шести машин.
The group had missed the bridge at Ferrara again for the seventh straight day with the bombsight that could put bombs into a pickle barrel at forty thousand feet, and one whole week had already passed since Colonel Cathcart had volunteered to have his men destroy the bridge in twenty-four hours. Семь дней кряду авиаполк мазал по мосту у Феррары, несмотря на то, что прицелы на самолетах гарантировали попадание в бочку из-под огурцов с высоты сорока тысяч футов. А ведь сам полковник Кэткарт, которого никто не тянул за язык, дал слово, что его люди в ближайшие двадцать четыре часа разбомбят мост.
Kraft was a skinny, harmless kid from Pennsylvania who wanted only to be liked, and was destined to be disappointed in even so humble and degrading an ambition. Instead of being liked, he was dead, a bleeding cinder on the barbarous pile whom nobody had heard in those last precious moments while the plane with one wing plummeted. Крафт был тощий, безобидный малый из Пенсильвании, но его убили, и кровоточащей головешкой, запрятанной в чудовищную кучу металла, он упал на землю вместе с машиной, потерявшей крыло.
He had lived innocuously for a little while and then had gone down in flame over Ferrara on the seventh day, while God was resting, when McWatt turned and Yossarian guided him in over the target on a second bomb run because Aarfy was confused and Yossarian had been unable to drop his bombs the first time. Он упал в районе Феррары на седьмой день недели, когда господь бог отдыхает. А Макуотт тем временем развернул машину, и Йоссариан вторично повел ее на цель, потому что Аарфи ошибся в расчетах и Йоссариан не смог сбросить бомбы с первого захода.
'I guess we do have to go back again, don't we?' McWatt had said somberly over the intercom. - Я полагаю, нам надо еще разок зайти, а? -спросил Макуотт по переговорному устройству.
' I guess we do,' said Yossarian. - По-моему, тоже.
'Do we?' said McWatt. - Ты уверен? - спросил Макуотт.
' Yeah.' - Ага.
'Oh, well,' sang McWatt, 'what the hell.' - Как я рад, как я рад, мы попали к черту в ад! -пропел Макуотт.
And back they had gone while the planes in the other flights circled safely off in the distance and every crashing cannon in the Hermann Goering Division below was busy crashing shells this time only at them. И они полетели обратно, в то время как машины других звеньев разворачивались вдалеке в полной безопасности, так что теперь каждое изрыгающее смерть орудие дивизии Германа Геринга осыпало снарядами только их самолеты.
Colonel Cathcart had courage and never hesitated to volunteer his men for any target available. Полковник Кэткарт был человек мужественный и без малейших колебаний сам вызывался посылать своих людей на бомбардировку любых целей.
No target was too dangerous for his group to attack, just as no shot was too difficult for Appleby to handle on the ping-pong table. Ни один объект не был слишком опасен для его полка, так же, как Эпплби был под силу любой удар в настольном теннисе.
Appleby was a good pilot and a superhuman ping-pong player with flies in his eyes who never lost a point. Эпплби был хороший летчик, а в настольный теннис играл, как бог. Мушки в глазах не мешали ему выигрывать очко за очком.
Twenty-one serves were all it ever took for Appleby to disgrace another opponent. Двадцать одна подача - все, что ему было нужно, чтобы повергнуть противника в прах.
His prowess on the ping-pong table was legendary, and Appleby won every game he started until the night Orr got tipsy on gin and juice and smashed open Appleby's forehead with his paddle after Appleby had smashed back each of Orr's first five serves. Его успехи в настольном теннисе стали легендой. Он выигрывал все встречи подряд, пока однажды вечером Орр, нахлебавшись джину с лимонным соком, не трахнул Эпплби по лбу ракеткой за то, что тот выиграл пять очков с первых пяти подач Орра.
Orr leaped on top of the table after hurling his paddle and came sailing off the other end in a running broad jump with both feet planted squarely in Appleby's face. Орр швырнул ракетку в Эпплби, а затем вскочил на стол и мощным прыжком сиганул с другого конца стола, угодив обеими подошвами прямо в физиономию Эпплби.
Pandemonium broke loose. И началась заваруха!
It took almost a full minute for Appleby to disentangle himself from Orr's flailing arms and legs and grope his way to his feet, with Orr held off the ground before him by the shirt front in one hand and his other arm drawn back in a fist to smite him dead, and at that moment Yossarian stepped forward and took Orr away from him. Эпплби потребовалась добрая минута, чтобы сбросить с себя Орра, который молотил его руками и ногами. Когда Эпплби удалось встать на ноги, Орр ухватил его одной рукой за рубашку, а другой размахнулся, намереваясь вышибить из него дух, но в этот момент вмешался Йоссариан и оттащил Орра.
It was a night of surprises for Appleby, who was as large as Yossarian and as strong and who swung at Yossarian as hard as he could with a punch that flooded Chief White Halfoat with such joyous excitement that he turned and busted Colonel Moodus in the nose with a punch that filled General Dreedle with such mellow gratification that he had Colonel Cathcart throw the chaplain out of the officers' club and ordered Chief White Halfoat moved into Doc Daneeka's tent, where he could be under a doctor's care twenty-four hours a day and be kept in good enough physical condition to bust Colonel Moodus in the nose again whenever General Dreedle wanted him to. Не уступая Йоссариану ни ростом, ни бицепсами, Эпплби двинул его со страшной силой, отчего Вождь Белый Овес почувствовал необычайный прилив радостного возбуждения и, обернувшись, хватил полковника Модэса по rocy. Этим он доставил тестю полковника, генералу Дриддлу такое душевное удовлетворение, что генерал приказал Вождю Белый Овес отправиться в палатку к доктору Дейнике и оставаться там под постоянным наблюдением врача для поддержания отличной спортивной формы, чтобы Вождь мог двинуть по носу полковника Модэса в любую минуту, когда это потребуется генералу Дридлу.
Sometimes General Dreedle made special trips down from Wing Headquarters with Colonel Moodus and his nurse just to have Chief White Halfoat bust his son-in-law in the nose. Иногда генерал Дридл специально приезжал из штаба авиабригады с полковником Модэсом и своей медсестрой полюбоваться, как Вождь Белый Овес дает по носу его зятю.
Chief White Halfoat would much rather have remained in the trailer he shared with Captain Flume, the silent, haunted squadron public-relations officer who spent most of each evening developing the pictures he took during the day to be sent out with his publicity releases. Вождь Белый Овес с большим удовольствием жил бы не у доктора Дейники, а в трейлере, который он делил раньше с капитаном Флюмом, молчаливым, усталым офицером службы общественной информации. По вечерам капитан Флюм чаще всего проявлял пленки и печатал фотографии, сделанные днем, чтобы разослать их потом вместе с информационными бюллетенями.
Captain Flume spent as much of each evening as he could working in his darkroom and then lay down on his cot with his fingers crossed and a rabbit's foot around his neck and tried with all his might to stay awake. Капитан Флюм засиживался допоздна в своей фотолаборатории, а затем укладывался на койку и изо всех сил старался не заснуть. На шею он вешал счастливый талисман - кроличьи лапки - и скрещивал указательный и средний пальцы.
He lived in mortal fear of Chief White Halfoat. Oн смертельно боялся Вождя Белый Овес.
Captain Flume was obsessed with the idea that Chief White Halfoat would tiptoe up to his cot one night when he was sound asleep and slit his throat open for him from ear to ear. Капитана Флюма преследовала мысль, что однажды ночью, когда он будет спать крепким сном Вождь Белый Овес подкрадется на цыпочках и перережет ему горло от уха до уха.
Captain Flume had obtained this idea from Chief White Halfoat himself, who did tiptoe up to his cot one night as he was dozing off, to hiss portentously that one night when he, Captain Flume, was sound asleep he, Chief White Halfoat, was going to slit his throat open for him from ear to ear. Эту идею подал капитану Флюму сам Вождь Белый Овес: однажды, когда Флюм засыпал, тот действительно подкрался на цыпочках и зловеще прошипел, что в одну прекрасную ночь, когда Флюм будет крепко спать, он перережет ему горло от уха до уха.
Captain Flume turned to ice, his eyes, flung open wide, staring directly up into Chief White Halfoat's, glinting drunkenly only inches away. Капитан Флюм похолодел - на него в упор были нацелены пьяные зрачки Вождя Белый Овес. Зрачки мерцали.
'Why?' Captain Flume managed to croak finally. - Но за что? - только и смог прохрипеть Флюм.
'Why not?' was Chief White Halfoat's answer. - А просто так, ни за что, - ответил Вождь Белый Овес.
Each night after that, Captain Flume forced himself to keep awake as long as possible. Каждую ночь после этого капитан Флюм заставлял себя бодрствовать как можно дольше.
He was aided immeasurably by Hungry Joe's nightmares. Этому способствовали кошмары, мучившие Заморыша Джо.
Listening so intently to Hungry Joe's maniacal howling night after night, Captain Flume grew to hate him and began wishing that Chief White Halfoat would tiptoe up to his cot one night and slit his throat open for him from ear to ear. Напряженно прислушиваясь к еженощным завываниям Заморыша Джо, капитан Флюм возненавидел его и стал мечтать о том, чтобы Вождь Белый Овес подкрался однажды ночью на цыпочках к койке Джо и перерезал тому горло от уха до уха.
Actually, Captain Flume slept like a log most nights and merely dreamed he was awake. На самом же деле капитан Флюм большинство ночей дрыхнул без задних ног, и ему только снилось, что он бодрствует.
So convincing were these dreams of lying awake that he woke from them each morning in complete exhaustion and fell right back to sleep. Эти сны о том, что он будто бы не спит, были настолько убедительны, что он просыпался каждое утро в полном изнеможении и тут же засыпал снова.
Chief White Halfoat had grown almost fond of Captain Flume since his amazing metamorphosis. Вождь Белый Овес начал проникаться любовью к капитану Флюму за его удивительные превращения.
Captain Flume had entered his bed that night a buoyant extrovert and left it the next morning a brooding introvert, and Chief White Halfoat proudly regarded the new Captain Flume as his own creation. Вечером капитан Флюм укладывался в постель жизнерадостным гуманистом, а утром просыпался мрачным мизантропом, и Вождь Белый Овес гордился этим новым капитаном Флюмом как творением рук своих.
He had never intended to slit Captain Flume's throat open for him from ear to ear. Он вовсе и не помышлял о том, чтобы перерезать капитану Флюму горло от уха до уха.
Threatening to do so was merely his idea of a joke, like dying of pneumonia, busting Colonel Moodus in the nose or challenging Doc Daneeka to Indian wrestle. Когда он грозился сделать это, или умереть от воспаления легких, или вызвать доктора Деннику на индейскую борьбу, или стукнуть полковника Модэса по носу, он просто шутил на свой манер.
All Chief White Halfoat wanted to do when he staggered in drunk each night was go right to sleep, and Hungry Joe often made that impossible. Единственное, чего желал Вождь Белый Овес, когда изрядно поднабирался вечером, - поскорее лечь спать, но из-за Заморыша Джо это частенько оказывалось невозможным.
Hungry Joe's nightmares gave Chief White Halfoat the heebie-jeebies, and he often wished that someone would tiptoe into Hungry Joe's tent, lift Huple's cat off his face and slit his throat open for him from ear to ear, so that everybody in the squadron but Captain Flume could get a good night's sleep. Кошмары Заморыша Джо доводили Вождя Белый Овес до белого каления. Нередко ему хотелось, чтобы кто-нибудь пробрался на цыпочках в палатку Заморыша Джо и перерезал тому горло от уха до уха. Тогда бы вся эскадрилья, за исключением капитана Флюма, могла спокойно спать по ночам.
Even though Chief White Halfoat kept busting Colonel Moodus in the nose for General Dreedle's benefit, he was still outside the pale. Хотя Вождь Белый Овес продолжал на радость генералу Дридлу регулярно бить по носу полковника Модэса, он все-таки не мог попасть в число любимчиков начальства.
Also outside the pale was Major Major, the squadron commander, who had found that out the same time he found out that he was squadron commander from Colonel Cathcart, who came blasting into the squadron in his hopped-up jeep the day after Major Duluth was killed over Perugia. И командир эскадрильи майор Майор тоже не мог попасть в их число. Майор понял это, когда узнал, что назначен командиром эскадрильи. Эту новость объявил полковник Кэткарт, примчавшись в своем прыгающем козлом джипе на следующий день после того, как над Перуджей был убит майор Дулут.
Colonel Cathcart slammed to a screeching stop inches short of the railroad ditch separating the nose of his jeep from the lopsided basketball court on the other side, from which Major Major was eventually driven by the kicks and shoves and stones and punches of the men who had almost become his friends. Полковник Кэткарт со скрежетом затормозил свой джип в нескольких дюймах от края железнодорожной выемки. По другую сторону выемки находилась покатая баскетбольная площадка, где майор Майор бегал с мячом в компании офицеров и рядовых, с которыми почти успел подружиться.
'You're the new squadron commander,' Colonel Cathcart had bellowed across the ditch at him. - Вы назначены новым командиром эскадрильи! -объявил ему тогда полковник Кэткарт.
'But don't think it means anything, because it doesn't. - Только не воображайте, что это что-то значит. Это ничего не значит.
All it means is that you're the new squadron commander.' Это значит лишь то, что Вы - новый командир эскадрильи.
And Colonel Cathcart had roared away as abruptly as he'd come, whipping the jeep around with a vicious spinning of wheels that sent a spray of fine grit blowing into Major Major's face. Круто развернув машину и отбросив бешено крутящимися колесами струю мелкого гравия в лицо майору Майору, полковник Кэткарт укатил так же внезапно, как приехал.
Major Major was immobilized by the news. От услышанной новости майор Майор окаменел.
He stood speechless, lanky and gawking, with a scuffed basketball in his long hands as the seeds of rancor sown so swiftly by Colonel Cathcart took root in the soldiers around him who had been playing basketball with him and who had let him come as close to making friends with them as anyone had ever let him come before. The whites of his moony eyes grew large and misty as his mouth struggled yearningly and lost against the familiar, impregnable loneliness drifting in around him again like suffocating fog. Like all the other officers at Group Headquarters except Major Danby, Colonel Cathcart was infused with the democratic spirit: he believed that all men were created equal, and he therefore spurned all men outside Group Headquarters with equal fervor. Он стоял разинув рот, безмолвный, неуклюжий, с потертым баскетбольным мячом в худых руках. А между тем семена зла, за один миг посеянные полковником Кэткартом, уже пустили корни в душах солдат, только что дружески игравших в баскетбол с майором Майором... Подобно всем прочим офицерам штаба авиаполка, за исключением майора Дэнби, полковник Кэткарт был преисполнен демократического духа: он верил, что все люди рождены равными, и потому с равным усердием помыкал всеми подчиненными.
Nevertheless, he believed in his men. Тем не менее он верил в своих людей.
As he told them frequently in the briefing room, he believed they were at least ten missions better than any other outfit and felt that any who did not share this confidence he had placed in them could get the hell out. По его словам, они по крайней мере на десять боевых заданий были лучше, чем летчики любой другой части, а те, кто считал иначе, могли убираться ко всем чертям.
The only way they could get the hell out, though, as Yossarian learned when he flew to visit ex-P.F.C. Wintergreen, was by flying the extra ten missions. Однако, как узнал Йоссариан при первой встрече с экс-рядовым первого класса Уинтер грином, единственный способ убраться ко всем чертям заключался в том, чтобы налетать дополнительно десять боевых заданий.
'I still don't get it,' Yossarian protested. 'Is Doc Daneeka right or isn't he?' - Я все-таки не понимаю, - горячился Йоссариан, -прав доктор Дейника или нет?
'How many did he say?' - А сколько, он сказал, нужно заданий?
' Forty.' - Сорок.
'Daneeka was telling the truth,' ex-P.F.C. Wintergreen admitted. - Дейника говорит правду, - подтвердил Уинтергрин.
'Forty missions is all you have to fly as far as Twenty-seventh Air Force Headquarters is concerned.' - Сорок заданий - это все, что требуется налетать, во всяком случае у нас, в двадцать седьмой воздушной армии.
Yossarian was jubilant. Йоссариан просиял.
' Then I can go home, right? - Значит, я могу отправляться домой, а?
I've got forty-eight.' У меня сорок восемь.
'No, you can't go home,' ex-P.F.C. Wintergreen corrected him. - Нет, ты не можешь отправляться домой, -возразил Уинтергрин.
'Are you crazy or something?' 'Why not?' - Ты что, психопат или что-нибудь в этом роде? -Ну, а если психопат?
'Catch-22.' 'Catch-22?' Yossarian was stunned. - Сразу видно: плохо ты знаешь "уловку двадцать два".
'What the hell has Catch-22 got to do with it?' 'Catch-22,' Doc Daneeka answered patiently, when Hungry Joe had flown Yossarian back to Pianosa, 'says you've always got to do what your commanding officer tells you to.' 'But Twenty-seventh Air Force says I can go home with forty missions.' 'But they don't say you have to go home. And regulations do say you have to obey every order. That's the catch. Even if the colonel were disobeying a Twenty-seventh Air Force order by making you fly more missions, you'd still have to fly them, or you'd be guilty of disobeying an order of his. And then Twenty-seventh Air Force Headquarters would really jump on you.' Yossarian slumped with disappointment. Когда Заморыш Джо доставил Йоссариана обратно на Пьяносу, тот снова обратился за разъяснением к доктору Дейнтое.
'Then I really have to fly the fifty missions, don't I?' he grieved. - Выходит, я действительно обязан налетать пятьдесят боевых заданий, так, что ли?
' The fifty-five,' Doc Daneeka corrected him. - Пятьдесят пять, - уточнил доктор.
'What fifty-five?' - Какие еще пятьдесят пять?
'The fifty-five missions the colonel now wants all of you to fly.' - Теперь полковник хочет, чтобы все выполнили по пятьдесят пять заданий.
Hungry Joe heaved a huge sigh of relief when he heard Doc Daneeka and broke into a grin. Заморыш Джо громко, с облегчением вздохнул и расплылся в улыбке.
Yossarian grabbed Hungry Joe by the neck and made him fly them both right back to ex-P.F.C. Wintergreen. Йоссариан схватил Заморыша Джо за глотку и заставил его лететь обратно к Уинтергрину.
'What would they do to me,' he asked in confidential tones, 'if I refused to fly them?' - А что мне сделают, - спросил Йоссариан доверительным тоном, - если я откажусь налетать эти дополнительные задания?
'We'd probably shoot you,' ex-P.F.C. Wintergreen replied. - Вероятнее всего, мы вас расстреляем, - ответил экс-рядовой первого класса Уинтергрин.
' We?' Yossarian cried in surprise. - Мы? - воскликнул изумленный Йоссариан.
'What do you mean, we? - В каком это смысле "мы"?
Since when are you on their side?' С каких это пор ты на их стороне?
'If you're going to be shot, whose side do you expect me to be on?' ex-P.F.C. Wintergreen retorted. - Если ты хочешь быть расстрелянным, то на чьей стороне, по-твоему, должен быть я? - сказал Уинтергрин.
Yossarian winced. Йоссариан растерянно захлопал глазами. Полковник Кэткарт снова обвел его вокруг пальца.
Colonel Cathcart had raised him again. McWatt Ordinarily, Yossarian's pilot was McWatt, who, shaving in loud red, clean pajamas outside his tent each morning, was one of the odd, ironic, incomprehensible things surrounding Yossarian. McWatt was the craziest combat man of them all probably, because he was perfectly sane and still did not mind the war. 7. Макуотт Обычно пилотом Йоссариана был Макуотт. Йоссариан считал его самым ненормальным летчиком во всей эскадрилье, потому что Макуотт был полностью в своем уме и тем не менее охотно участвовал в военных действиях.
He was a short-legged, wide-shouldered, smiling young soul who whistled bouncy show tunes continuously and turned over cards with sharp snaps when he dealt at blackjack or poker until Hungry Joe disintegrated into quaking despair finally beneath their cumulative impact and began ranting at him to stop snapping the cards. Этот коротконогий, широкоплечий, улыбчивый парень постоянно насвистывал веселые эстрадные мотивчики. Играя в покер, или в очко, он громко щелкал картами по столу и этим доводил Заморыша Джо до истерики.
'You son of a bitch, you only do it because it hurts me,' Hungry Joe would yell furiously, as Yossarian held him back soothingly with one hand. - Сукин ты сын! Ведь ты щелкаешь нарочно, только потому, что меня это бесит! - свирепо орал Заморыш Джо. Тогда Йоссариан клал ему руку на плечо и заставлял угомониться.
'That's the only reason he does it, because he likes to hear me scream-you goddam son of a bitch!' McWatt crinkled his fine, freckled nose apologetically and vowed not to snap the cards any more, but always forgot. McWatt wore fleecy bedroom slippers with his red pajamas and slept between freshly pressed colored bedsheets like the one Milo had retrieved half of for him from the grinning thief with the sweet tooth in exchange for none of the pitted dates Milo had borrowed from Yossarian. McWatt was deeply impressed with Milo, who, to the amusement of Corporal Snark, his mess sergeant, was already buying eggs for seven cents apiece and selling them for five cents. - Он мне назло это делает, чтобы завести меня. Проклятый сукин сын! Макуотт виновато морщил прямой веснушчатый нос и клялся, что больше никогда не будет щелкать картами, но постоянно забывал и снова щелкал. Макуотт носил ворсистые шлепанцы, ярко-красную пижаму и спал на свежевыглаженных цветных простынях. Половину одной такой простыни ему как-то раз вернул Милоу. Милоу обнаружил ее у хихикающего воришки и уговорил его отдать добычу обмен на финики, взятые в долг у Йоссариана. Похититель оказался сластеной и на сделку согласился. Впрочем, фиников он так и не получил. Милоу произвел на Макуотта глубокое впечатление. Он поражал всех, особенно своего помощника по офицерской столовой капрала Снарка, тем, что закупал яйца по семь центов за штуку, а продавал их по пять центов.
But McWatt was never as impressed with Milo as Milo had been with the letter Yossarian had obtained for his liver from Doc Daneeka. Однако впечатление, которое произвел на Макуотта Милоу, не шло ни в какое сравнение с тем впечатлением, которое произвела на Милоу записка доктора Дейники, касавшаяся Йоссариана.
'What's this?' Milo had cried out in alarm, when he came upon the enormous corrugated carton filled with packages of dried fruit and cans of fruit juices and desserts that two of the Italian laborers Major-de Coverley had kidnaped for his kitchen were about to carry off to Yossarian's tent. - Это еще что такое?! - встревоженно закричал Милоу, когда увидел, как два итальянца, работавшие на кухне, намереваются отнести в палатку Йоссариана большую картонную коробку с пакетами сухофруктов и банками фруктового сока.
'This is Captain Yossarian, sir,' said Corporal Snark with a superior smirk. - Это для капитана Йоссариана, сэр, - с высокомерной ухмылкой сказал капрал Снарк.
Corporal Snark was an intellectual snob who felt he was twenty years ahead of his time and did not enjoy cooking down to the masses. Капрал был интеллигентом и снобом.
'He has a letter from Doc Daneeka entitling him to all the fruit and fruit juices he wants.' - У него есть письменное разрешение от доктора Дейники, дающее ему право получать с кухни любые фрукты и фруктовые соки, какие он только захочет.
'What's this?' cried out Yossarian, as Milo went white and began to sway. - Это еще что такое?! - закричал возмущенный Йоссариан так, что Милоу побелел.
'This is Lieutenant Milo Minderbinder, sir,' said Corporal Snark with a derisive wink. - Это - лейтенант Милоу Миндербиндер, сэр, -сказал капрал Снарк, насмешливо щурясь.
' One of our new pilots. - Один из наших новых пилотов.
He became mess officer while you were in the hospital this last time.' Пока вы находились в госпитале, его назначили начальником офицерской столовой.
'What's this?' cried out McWatt, late in the afternoon, as Milo handed him half his bedsheet. - Это еще что такое?! - точно так же закричал Макуотт много позже, когда Милоу вручил ему половину его простыни.
'It's half of the bedsheet that was stolen from your tent this morning,' Milo explained with nervous self-satisfaction, his rusty mustache twitching rapidly. - Это половина простыни, которую украли сегодня утром из вашей палатки, - объяснил Милоу, слегка волнуясь. При этом его усики цвета ржавчины быстро-быстро задергались.
'I'll bet you didn't even know it was stolen.' - Г отов биться об заклад, что вы даже не заметили пропажи.
'Why should anyone want to steal half a bedsheet?' Yossarian asked. - Кому могла понадобиться половина простыни? -спросил Йоссариан.
Milo grew flustered. Милоу разволновался не на шутку.
' You don't understand,' he protested. - Вы не понимаете! - запротестовал он.
And Yossarian also did not understand why Milo needed so desperately to invest in the letter from Doc Daneeka, which came right to the point. Йоссариан не понимал еще и другого: зачем Милоу придирается к записке доктора Дейники, в которой все сказано с предельной ясностью:
'Give Yossarian all the dried fruit and fruit juices he wants,' Doc Daneeka had written. "Отпускайте Йоссариану любые сухофрукты и фруктовые соки, какие он пожелает.
'He says he has a liver condition.' Он говорит, что у него больная печень".
'A letter like this,' Milo mumbled despondently, 'could ruin any mess officer in the world.' Milo had come to Yossarian's tent just to read the letter again, following his carton of lost provisions across the squadron like a mourner. - Такая записочка. - грустно пробормотал Милоу,- может пустить по миру любого начальника офицерской столовой. Милоу был похож на безутешную вдову, когда шел через все расположение эскадрильи, сопровождая в последний путь картонную коробку с потерянными для него продуктами. Милоу пришел в палатку Йоссариана специально для того, чтобы еще раз прочесть записку доктора Дейники.
'I have to give you as much as you ask for. - Я обязан вам выдавать столько, сколько вы попросите.
Why, the letter doesn't even say you have to eat all of it yourself.' Но почему в записке не говорится, что вы обязаны все это съесть сами?
'And it's a good thing it doesn't,' Yossarian told him, 'because I never eat any of it. - И очень хорошо, что не говорится, - сказал Йоссариан, - потому что я вообще это все в рот не беру.
I have a liver condition.' У меня же печень не в порядке.
'Oh, yes, I forgot,' said Milo, in a voice lowered deferentially. - Ах да, я и забыл, - сочувственно сказал Милоу.
' Is it bad?' - Это, наверное, плохо?
'Just bad enough,' Yossarian answered cheerfully. - Довольно-таки плохо, - весело ответил Йоссариан.
' I see,' said Milo. - Понимаю, - сказал Милоу.
'What does that mean?' - Но что значит "довольно-таки плохо"?
' It means that it couldn't be better...' - Это значит, что лучше - вряд ли будет...
'I don't think I understand.' '...without being worse. - Простите, я, кажется, не совсем вас понимаю. -...а хуже стать может.
Now do you see?' Теперь вам ясно?
' Yes, now I see. - Теперь ясно.
But I still don't think I understand.' Но я все же не совсем понимаю.
'Well, don't let it trouble you. - Пусть вас это не беспокоит.
Let it trouble me. Пусть уж это будет моей заботой.
You see, I don't really have a liver condition. У меня, видите ли, собственно говоря, нет никакого заболевания печени.
I've just got the symptoms. У меня только симптомы этого заболевания.
I have a Garnett-Fleischaker syndrome.' Так называемый синдром Гернета-Флейшакера, вот что у меня.
' I see,' said Milo. - Ясно, - сказал Милоу.
' And what is a Garnett-Fleischaker syndrome?' - А что это такое "синдром Гернета-Флейшакера"?
'A liver condition.' - Заболевание печени.
'I see,' said Milo, and began massaging his black eyebrows together wearily with an expression of interior pain, as though waiting for some stinging discomfort he was experiencing to go away. - Ясно, - сказал Милоу и сдвинул свои черные брови с выражением внутренней боли.
'In that case,' he continued finally, 'I suppose you do have to be very careful about what you eat, don't you?. - В таком случае, - промолвил он, помолчав, - я полагаю, что вам следует быть весьма осторожным в выборе пищи для себя.
' Very careful indeed,' Yossarian told him. - Это верно, - сказал Йоссариан.
'A good Garnett-Fleischaker syndrome isn't easy to come by, and I don't want to ruin mine. - Настоящий синдром Г ернета-Флейшакера вылечить не так-то просто, и я не собираюсь губить свой синдром.
That's why I never eat any fruit.' Вот почему я никогда не ем никаких фруктов.
'Now I do see,' said Milo. 'Fruit is bad for your liver?' - Ага, теперь мне ясно, - сказал Милоу, - фрукты вредны для вашей печени.
'No, fruit is good for my liver. - Нет, фрукты как раз полезны для моей печени.
That's why I never eat any.' Потому-то я их никогда и не ем.
'Then what do you do with it?' demanded Milo, plodding along doggedly through his mounting confusion to fling out the question burning on his lips. 'Do you sell it?' - В таком случае что же вы с ними делаете? -поинтересовался Милоу и, отчаянным усилием преодолев смущение, выпалил вопрос, вертевшийся у него на кончике языка: - Вы их продаете?
' I give it away.' - Я их отдаю.
'To who?' cried Milo, in a voice cracking with dismay. - Кому? - испуганно вскрикнул Милоу.
'To anyone who wants it,' Yossarian shouted back. - Любому, кто захочет! - гаркнул в ответ Йоссариан.
Milo let out a long, melancholy wail and staggered back, beads of perspiration popping out suddenly all over his ashen face. Милоу испустил протяжный скорбный вопль и отпрянул от Йоссариана. Лицо его посерело и покрылось испариной.
He tugged on his unfortunate mustache absently, his whole body trembling. Дрожа всем телом, он рассеянно подергал усы.
'I give a great deal of it to Dunbar,' Yossarian went on. ' Dunbar?' Milo echoed numbly. - Большую часть я отдаю Данбэру, - продолжал Йоссариан. - Данбэру? - с трудом ворочая языком, переспросил Милоу.
'Yes. - Ага.
Dunbar can eat all the fruit he wants and it won't do him a damned bit of good. Данбэр может есть любые фрукты в любом количестве, и от этого ему нисколько не становится лучше.
I just leave the carton right out there in the open for anyone who wants any to come and help himself. Я оставляю коробку прямо здесь, открытой. Всякий, кто хочет, может подойти и взять.
Aarfy comes here to get prunes because he says he never gets enough prunes in the mess hall. Аарфи захаживает сюда за черносливом, потому что, как он говорит, в столовой чернослива не допросишься.
You might look into that when you've got some time because it's no fun having Aarfy hanging around here. Когда у вас будет время, поинтересуйтесь этим вопросом, потому что мне не доставляет удовольствия видеть, как Аарфи околачивается у моей палатки.
Whenever the supply runs low I just have Corporal Snark fill me up again. Ну а когда запас кончается, я прошу капрала Снарка снова пополнить коробку.
Nately always takes a whole load of fruit along with him whenever he goes to Rome. Нейтли, когда отправляется в Рим, тоже прихватывает с собой фруктов.
He's in love with a whore there who hates me and isn't at all interested in him. Он там влюблен в одну шлюху, которая нисколько не интересуется им.
She's got a kid sister who never leaves them alone in bed together, and they live in an apartment with an old man and woman and a bunch of other girls with nice fat thighs who are always kidding around also. Nately brings them a whole cartonful every time he goes.' У этой красотки целая орава подружек, они постоянно крутятся вокруг Нейтли, и он им всегда привозит фрукты.
' Does he sell it to them?' - Он продает им фрукты?
'No, he gives it to them.' - Нет, так дает.
Milo frowned. Милоу нахмурился.
'Well, I suppose that's very generous of him,' he remarked with no enthusiasm. - М-да, я полагаю, что это весьма великодушно с его стороны, - заметил он без особого воодушевления.
'Yes, very generous,' Yossarian agreed. - Да, весьма, - согласился Йоссариан.
'And I'm sure it's perfectly legal,' said Milo, 'since the food is yours once you get it from me. - И главное, я убежден, что это - абсолютно законная операция, - сказал Милоу. - Ведь после того как вы получили эти продукты от меня, они принадлежат вам.
I suppose that with conditions as hard as they are, these people are very glad to get it.' Если учесть, что положение с продовольствием тяжелое, я полагаю, эти люди весьма рады таким подаркам.
' Yes, very glad,' Yossarian assured him. - Ужасно рады, - заверил его Йоссариан.
'The two girls sell it all on the black market and use the money to buy flashy costume jewelry and cheap perfume.' - Две девки сразу подхватывают ящик, относят его на черный рынок и распродают все дочиста, а потом на вырученные деньги покупают всякие бусы, брошки, побрякушки и дешевые духи.
Milo perked up. Милоу заметно оживился.
' Costume jewelry!' he exclaimed. - Бусы и брошки!
' I didn't know that. Этого я не знал!
How much are they paying for cheap perfume?' 'The old man uses his share to buy raw whiskey and dirty pictures. He's a lecher.' 'A lecher?' 'You'd be surprised.' 'Is there much of a market in Rome for dirty pictures?' Milo asked. 'You'd be surprised. Take Aarfy, for instance. Knowing him, you'd never suspect, would you?' 'That he's a lecher?' 'No, that he's a navigator. You know Captain Aardvaark, don't you? He's that nice guy who came up to you your first day in the squadron and said, "Aardvaark's my name, and navigation is my game." He wore a pipe in his face and probably asked you what college you went to. Do you know him?' Milo was paying no attention. А сколько там стоит всякая такая галантерея?..
'Let me be your partner,' he blurted out imploringly. Возьмите меня в партнеры! - выпалил он. В глазах его была мольба.
Yossarian turned him down, even though he had no doubt that the truckloads of fruit would be theirs to dispose of any way they saw fit once Yossarian had requisitioned them from the mess hall with Doc Daneeka's letter. Йоссариан отверг это предложение, хотя ни секунды не сомневался, что, с помощью записки доктора Дейники получая в офицерской столовой целые грузовики фруктов, они с Милоу смогли бы распорядиться ими наилучшим образом.
Milo was crestfallen, but from that moment on he trusted Yossarian with every secret but one, reasoning shrewdly that anyone who would not steal from the country he loved would not steal from anybody. Милоу был чрезвычайно огорчен отказом Йоссариана, но с тех пор поверял Йоссариану все свои секреты, проницательно полагая, что человек, не способный обкрадывать любимое отечество, не способен обокрасть и отдельного гражданина.
Milo trusted Yossarian with every secret but the location of the holes in the hills in which he began burying his money once he returned from Smyrna with his planeload of figs and learned from Yossarian that a C.I.D. man had come to the hospital. Милоу поведал Йоссариану все свои секреты, кроме одного - местонахождения тайников, которые он вырыл в холме и куда начал прятать денежки, после того как однажды, вернувшись из Смирны с самолетом, полным инжира, узнал от Йоссариана, что в госпиталь приходил сотрудник контрразведки.
To Milo, who had been gullible enough to volunteer for it, the position of mess officer was a sacred trust. Для Милоу, который по простоте душевной добровольно взял на себя обязанности начальника офицерской столовой, его новая должность была священной.
'I didn't even realize we weren't serving enough prunes,' he had admitted that first day. - Я даже не подозревал, что мы подаем офицерам мало чернослива, - признался он в первый же день.
'I suppose it's because I'm still so new. - Я думаю, это оттого, что мне еще не хватает опыта.
I'll raise the question with my first chef.' Я поговорю об этом с моим шеф-поваром.
Yossarian eyed him sharply. Йоссариан бросил на него злой взгляд.
'What first chef?' he demanded. - С каким еще шеф-поваром? - сурово спросил он.
' You don't have a first chef.' - Нет у вас никакого шеф-повара.
'Corporal Snark,' Milo explained, looking away a little guiltily. 'He's the only chef I have, so he really is my first chef, although I hope to move him over to the administrative side. - Капрал Снарк, - объяснил Милоу, - он у меня единственный повар, так что я могу его считать своим шеф-поваром, хотя и собираюсь перебросить его на чисто административную работу.
Corporal Snark tends to be a little too creative, I feel. Капрал Снарк, видите ли, натура, пожалуй, слишком творческая.
He thinks being a mess sergeant is some sort of art form and is always complaining about having to prostitute his talents. Он полагает, что работа в столовой - это своего рода искусство, и постоянно жалуется, что вынужден проституировать свой талант.
Nobody is asking him to do any such thing! Никто не требует от него таких жертв!
Incidentally, do you happen to know why he was busted to private and is only a corporal now?' Кстати, вы, случайно, не знаете, почему его запихнули в рядовые и он всего-навсего капрал?
'Yes,' said Yossarian. - Знаю, - сказал Йоссариан.
'He poisoned the squadron.' - Он отравил всю нашу эскадрилью.
Milo went pale again. Милоу снова побледнел:
' He did what?' - Что он сделал?
'He mashed hundreds of cakes of GI soap into the sweet potatoes just to show that people have the taste of Philistines and don't know the difference between good and bad. - Он намешал в картофельное пюре несколько сот кусков солдатского мыла, желая доказать, что военные - это каннибалы, не способные отличить изысканное блюдо от явной дряни.
Every man in the squadron was sick. Весь состав эскадрильи маялся животами.
Missions were canceled.' Боевые операции были отменены.
'Well!' Milo exclaimed, with thin-upped disapproval. - Ну и ну! - поджал губы Милоу.
'He certainly found out how wrong he was, didn't he?' - Надеюсь, он осознал, что поступил дурно?
' On the contrary,' Yossarian corrected. - Наоборот.
'He found out how right he was. Он убедился, что был прав.
We packed it away by the plateful and clamored for more. Мы уплетали это пюре целыми тарелками и требовали добавки.
We all knew we were sick, but we had no idea we'd been poisoned.' Мы все чувствовали, что заболели, но мы и понятия не имели, что отравлены.
Milo sniffed in consternation twice, like a shaggy brown hare. Милоу фыркнул от возмущения.
'In that case, I certainly do want to get him over to the administrative side. - В таком случае я обязательно переведу этого человека на административную работу.
I don't want anything like that happening while I'm in charge. Я не желаю, чтобы подобные вещи происходили в то время, как я заведую офицерской столовой.
You see,' he confided earnestly, 'what I hope to do is give the men in this squadron the best meals in the whole world. Видите ли, - признался он серьезно, - я намерен обеспечить личный состав этой эскадрильи самым лучшим питанием в мире.
That's really something to shoot at, isn't it? Это действительно достойная цель, ведь верно?
If a mess officer aims at anything less, it seems to me, he has no right being mess officer. Если начальник столовой ставит перед собой иную, более скромную цель, то, мне кажется, он не имеет права вообще занимать свою должность.
Don't you agree?' Не правда ли?
Yossarian turned slowly to gaze at Milo with probing distrust. Йоссариан медленно повернулся к Милоу и уставился на него недоверчивым, испытующим взглядом.
He saw a simple, sincere face that was incapable of subtlety or guile, an honest, frank face with disunited large eyes, rusty hair, black eyebrows and an unfortunate reddish-brown mustache. Он увидел простое, дышащее искренностью лицо человека, не способного на хитрость и коварство, честное открытое лицо с большими глазами, косящими в разные стороны, рыжеватую шевелюру, черные брови и рыже-каштановые усы.
Milo had a long, thin nose with sniffing, damp nostrils heading sharply off to the right, always pointing away from where the rest of him was looking. У Милоу был длинный тонкий нос с принюхивающимися влажными ноздрями, причем казалось, что нос его всегда повернут не в ту сторону, куда смотрит его хозяин.
It was the face of a man of hardened integrity who could no more consciously violate the moral principles on which his virtue rested than he could transform himself into a despicable toad. Это было лицо человека с цельной душой, для которого сознательно изменить своим моральным принципам - гранитному фундаменту всех добродетелей - так же невозможно, как превратиться в гнусную жабу.
One of these moral principles was that it was never a sin to charge as much as the traffic would bear. Один из этих моральных принципов заключался в том, что в торговой сделке не грешно запрашивать максимальную цену.
He was capable of mighty paroxysms of righteous indignation, and he was indignant as could be when he learned that a C.I.D. man was in the area looking for him. Он был способен на бурные вспышки благородного негодования, и такая вспышка произошла, когда он узнал, что приходил контрразведчик и разыскивал его.
'He's not looking for you,' Yossarian said, trying to placate him. 'He's looking for someone up in the hospital who's been signing Washington Irving's name to the letters he's been censoring.' - Он не вас разыскивал, - сказал Йоссариан, пытаясь успокоить Милоу, - он искал в госпитале какого-то человека, который, просматривая письма, подписывал их именем "Вашингтон Ирвинг".
'I never signed Washington Irving's name to any letters,' Milo declared. - Я никогда не подписываю своих писем именем "Вашингтон Ирвинг", - торжественно объявил Милоу.
' Of course not.' - Разумеется, не подписываете.
'But that's just a trick to get me to confess I've been making money in the black market.' Milo hauled violently at a disheveled hunk of his off-colored mustache. - Это трюк! Они хотят заставить меня признаться, что я зарабатываю на черном рынке! - дико взвыл Милоу, топорща свои выцветшие усы.
' I don't like guys like that. - Не люблю я этих типов.
Always snooping around people like us. Вечно они суют свой нос в дела таких честных людей, как мы с вами.
Why doesn't the government get after ex-P.F.C. Wintergreen, if it wants to do some good? Почему государство не займется экс-рядовым первого класса Уинтер грином, если оно действительно хочет навести порядок?
He's got no respect for rules and regulations and keeps cutting prices on me.' Этот человек нарушает правила и уставы и постоянно сбивает мне цены.
Milo 's mustache was unfortunate because the separated halves never matched. Усам Милоу не везло - никак не удавалось ровно подстричь обе их половинки.
They were like Milo 's disunited eyes, which never looked at the same thing at the same time. Усы напоминали неспаренные глаза Милоу, которые не могли одновременно смотреть на один и тот же предмет.
Milo could see more things than most people, but he could see none of them too distinctly. Милоу видел больше, чем видело большинство людей, но не слишком отчетливо.
In contrast to his reaction to news of the C.I.D. man, he learned with calm courage from Yossarian that Colonel Cathcart had raised the number of missions to fifty-five. Если на известие о визите контрразведчика Милоу реагировал весьма бурно, то сообщение Йоссариана о том, что полковник Кэткарт увеличил норму боевых вылетов до пятидесяти пяти, он воспринял исключительно спокойно, и мужественно.
'We're at war,' he said. - Что ж, мы на войне, - сказал он.
'And there's no use complaining about the number of missions we have to fly. - И нечего жаловаться на количество боевых заданий.
If the colonel says we have to fly fifty-five missions, we have to fly them.' Если полковник говорит, что мы обязаны налетать пятьдесят пять боевых заданий, значит, мы обязаны это сделать.
'Well, I don't have to fly them,' Yossarian vowed. - Ну а я не обязан, - твердо заявил Йоссариан.
' I'll go see Major Major.' - Пойду поговорю с майором Майором.
'How can you? - Как это вам удастся?
Major Major never sees anybody.' Майор Майор никого не принимает.
' Then I'll go back into the hospital.' - Ну тогда я снова лягу в госпиталь.
'You just came out of the hospital ten days ago,' Milo reminded him reprovingly. - Вы только вышли из госпиталя, каких-нибудь десять дней назад, - с упреком напомнил ему Милоу.
'You can't keep running into the hospital every time something happens you don't like. - Нельзя же убегать в госпиталь всякий раз, когда вам что-то не нравится.
No, the best thing to do is fly the missions. It's our duty.' Нет-нет, наш долг - выполнять боевые задания. И это самое лучшее, что мы можем сделать.
Milo had rigid scruples that would not even allow him to borrow a package of pitted dates from the mess hall that day of McWatt's stolen bedsheet, for the food at the mess hall was all still the property of the government. В тот день, когда у Макуотта украли простыню, Милоу, человек с неподкупной совестью, не позволил себе взять даже взаимообразно коробку с финиками из офицерской столовой: ведь продовольственные запасы столовой это собственность правительства Соединенных Штатов.
'But I can borrow it from you,' he explained to Yossarian, 'since all this fruit is yours once you get it from me with Doctor Daneeka's letter. - Но я могу взять в долг коробку с финиками у вас, пояснил он Йоссариану, - поскольку все эти фрукты принадлежат вам, раз вы получаете их от меня по записке доктора Денники.
You can do whatever you want to with it, even sell it at a high profit instead of giving it away free. Вы можете делать с ними все, что угодно, даже продать их с большой выгодой, вместо того чтобы раздавать их задаром.
Wouldn't you want to do that together?' Может быть, будем действовать сообща?
'No.' - Нет, не будем.
Milo gave up. Милоу не решился настаивать.
'Then lend me one package of pitted dates,' he requested. - Тогда одолжите мне коробку фиников, -попросил он.
' I'll give it back to you. - Я верну.
I swear I will, and there'll be a little something extra for you.' Клянусь: верну, и даже с небольшими процентами.
Milo proved good as his word and handed Yossarian a quarter of McWatt's yellow bedsheet when he returned with the unopened package of dates and with the grinning thief with the sweet tooth who had stolen the bedsheet from McWatt's tent. Милоу сдержал слово и, вернувшись с нераспечатанной коробкой фиников и хихикающим воришкой, который стянул простыню из палатки Макуотта, вручил Йоссариану четверть желтой простыни Макуотта.
The piece of bedsheet now belonged to Yossarian. Теперь этот кусок простыни переходил в собственность Йоссариана.
He had earned it while napping, although he did not understand how. Он заработал его не ударив палец о палец, хотя и не понимал, каким образом это получилось.
Neither did McWatt. Макуотт тоже ровным счетом ничего не понял.
'What's this?' cried McWatt, staring in mystification at the ripped half of his bedsheet. - Это еще что такое?! - закричал Макуотт, озадаченно уставясь на половину простыни.
'It's half of the bedsheet that was stolen from your tent this morning,' Milo explained. - Это половина простыни, которую украли сегодня утром из вашей палатки, - объяснил Милоу.
'I'll bet you didn't even know it was stolen.' - Г отов биться об заклад, что вы даже не заметили пропажи.
'Why should anyone want to steal half a bedsheet?' Yossarian asked. - Кому могла понадобиться половина простыни? -спросил Йоссариан.
Milo grew flustered. 'You don't understand,' he protested. - Вы не понимаете! - взволнованно запротестовал Милоу.
'He stole the whole bedsheet, and I got it back with the package of pitted dates you invested. - Он украл целую простыню, а я возвращаю ее обратно с коробкой фиников, которые были вашим вкладом в торговую операцию.
That's why the quarter of the bedsheet is yours. Вот почему четверть простыни ваша.
You made a very handsome return on your investment, particularly since you've gotten back every pitted date you gave me.' Вы получили очень недурственную прибыль на вложенный капитал, особенно если принять во внимание, что вам возвращены все ваши финики до одного.
Milo next addressed himself to McWatt. Затем Милоу обратился к Макуотту:
'Half the bedsheet is yours because it was all yours to begin with, and I really don't understand what you're complaining about, since you wouldn't have any part of it if Captain Yossarian and I hadn't intervened in your behalf.' - Вы получаете половину, потому что именно вы были владельцем целой простыни. И право же, вам не на что жаловаться: не вмешайся мы с капитаном Йоссарианом, вы вообще ничего не получили бы.
'Who's complaining?' McWatt exclaimed. 'I'm just trying to figure out what I can do with half a bedsheet.' - Никто и не жалуется, - воскликнул Макуотт, - я просто стараюсь сообразить, что мне делать с половиной простыни.
'There are lots of things you can do with half a bedsheet,' Milo assured him. - О, с половиной простыни вы можете делать что хотите! - заверил его Милоу.
'The remaining quarter of the bedsheet I've set aside for myself as a reward for my enterprise, work and initiative. - Четвертушку простыни я оставил для себя как премию за мою инициативу, предприимчивость и проделанную работу.
It's not for myself, you understand, but for the syndicate. Как вы понимаете, не для себя лично, а для синдиката.
That's something you might do with half the bedsheet. Это же вы можете сделать со своей половинкой простыни.
You can leave it in the syndicate and watch it grow.' Передайте ее синдикату и увидите, как ваш вклад будет обрастать процентами.
' What syndicate?' - О каком синдикате вы говорите?
'The syndicate I'd like to form someday so that I can give you men the good food you deserve.' - О синдикате, который я мечтаю основать в один прекрасный день, чтобы обеспечить вас, господа, высококачественным питанием, которого вы заслуживаете.
'You want to form a syndicate?' - Вы собираетесь основать синдикат?
' Yes, I do. - Да
No, a mart. Точнее говоря, торговый центр.
Do you know what a mart is?' Вы знаете, что такое торговый центр?
' It's a place where you buy things, isn't it?' - Место, где покупают вещи, так, кажется?
' And sell things,' corrected Milo. - И продают, - поправил Милоу.
' And sell things.' - Да, и продают.
'All my life I've wanted a mart. - Ну так вот, всю свою жизнь я мечтал о торговом центре.
You can do lots of things if you've got a mart. Если у вас есть торговый центр, вы можете провернуть массу всяких операций.
But you've got to have a mart.' Но для этого вы должны иметь торговый центр.
' You want a mart?' - Вам нужен торговый центр?
' And every man will have a share.' - Каждый будет иметь в нем свою долю.
Yossarian was still puzzled, for it was a business matter, and there was much about business matters that always puzzled him. Йоссариан все еще ничего не понимал, поскольку это была деловая операция, а в деловых операциях его всегда многое озадачивало.
'Let me try to explain it again,' Milo offered with growing weariness and exasperation, jerking his thumb toward the thief with the sweet tooth, still grinning beside him. 'I knew he wanted the dates more than the bedsheet. - Разрешите, я вам еще раз объясню, - предложил Милоу, явно утомленный этим разговором. Он ткнул пальцем в сторону воришки, который продолжал хихикать, стоя с ним рядом: - Я знал, что финики ему нужнее, чем простыня.
Since he doesn't understand a word of English, I made it a point to conduct the whole transaction in English.' Так как он не понимает ни слова по-английски, я счел необходимым провести всю торговую сделку на английском.
'Why didn't you just hit him over the head and take the bedsheet away from him?' Yossarian asked. - А почему вы просто не дали ему по башке и не отобрали простыню? - спросил Йоссариан.
Pressing his lips together with dignity, Milo shook his head. С достоинством поджав губы, Милоу отрицательно покачал головой.
'That would have been most unjust,' he scolded firmly. - Это было бы в высшей степени несправедливо, -твердо заявил он.
' Force is wrong, and two wrongs never make a right. - Действовать силой - дурно.
It was much better my way. Я поступил куда разумней.
When I held the dates out to him and reached for the bedsheet, he probably thought I was offering to trade.' Когда я предложил ему финики и попросил за них простыню, он, вероятно, решил, что я предлагаю ему торговую сделку.
'What were you doing?' - А на самом деле?
'Actually, I was offering to trade, but since he doesn't understand English, I can always deny it.' - И на самом деле я предлагал ему торговый обмен, но, поскольку он не смыслит в английском, я всегда могу отказаться от своих слов.
'Suppose he gets angry and wants the dates?' - Ну а если он, допустим, разозлится и потребует обещанные финики?
'Why, we'll just hit him over the head and take them away from him,' Milo answered without hesitation. - Ну тогда уж мы, конечно, дадим ему но башке -ответил Милоу без колебаний.
He looked from Yossarian to McWatt and back again. Он перевел взгляд с Йоссариана на Макуотта и обратно.
'I really can't see what everyone is complaining about. - Честное слово, я не могу понять, чем вы все недовольны?
We're all much better off than before. Мы все что-то выиграли.
Everybody is happy but this thief, and there's no sense worrying about him, since he doesn't even speak our language and deserves whatever he gets. Каждый из нас счастлив, кроме этого вора, а о нем нечего беспокоиться, потому что он даже не говорит по-нашему и получил по заслугам.
Don't you understand?' Неужели вы все еще не понимаете?
But Yossarian still didn't understand either how Milo could buy eggs in Malta for seven cents apiece and sell them at a profit in Pianosa for five cents. Йоссариан не понимал. Он не понимал еще и другого - как это Милоу может покупать яйца на Мальте по семь центов за штуку и с выгодой продавать их на Пьяносе по пять центов?
Lieutenant Scheisskopf Not even Clevinger understood how Milo could do that, and Clevinger knew everything. 8. Лейтенант Шейскопф Даже Клевинджер не понимал, как это Милоу проделывает такие вещи, а Клевинджер знал все.
Clevinger knew everything about the war except why Yossarian had to die while Corporal Snark was allowed to live, or why Corporal Snark had to die while Yossarian was allowed to live. О войне Клевинджер тоже знал все, кроме одного - почему Йоссариан должен погибнуть, а капралу Снарку суждено остаться в живых или, наоборот, почему капралу Снарку нужно умереть, а Йоссариану суждено остаться в живых.
It was a vile and muddy war, and Yossarian could have lived without it-lived forever, perhaps. Йоссариан мог бы вполне прожить без войны. Возможно даже, что без войны он жил бы вечно.
Only a fraction of his countrymen would give up their lives to win it, and it was not his ambition to be among them. To die or not to die, that was the question, and Clevinger grew limp trying to answer it. А сейчас кому-то из его соотечественников предстояло погибнуть во имя победы, но Йоссариан был не настолько честолюбив, чтобы стремиться попасть в их число.
History did not demand Yossarian's premature demise, justice could be satisfied without it, progress did not hinge upon it, victory did not depend on it. История вовсе не требовала преждевременной кончины Йоссариана - дело справедливости восторжествовало бы так или иначе. Судьбы прогресса и победоносный исход войны тоже не зависели от жизни или смерти Йоссариана.
That men would die was a matter of necessity; which men would die, though, was a matter of circumstance, and Yossarian was willing to be the victim of anything but circumstance. Конечно, кто-то неизбежно должен был погибнуть, но кто именно - зависело от обстоятельств, а Йоссариан меньше всего хотел стать жертвой обстоятельств.
But that was war. Но как бы там ни было, а война шла.
Just about all he could find in its favor was that it paid well and liberated children from the pernicious influence of their parents. И пожалуй, все, что Йоссариан мог сказать в ее пользу, это - во-первых, что ему хорошо платили, а во-вторых, что война освобождала детей от пагубного влияния родителей.
Clevinger knew so much because Clevinger was a genius with a pounding heart and blanching face. Клевинджер знал уйму вещей, потому что был гением, гением с трепещущим сердцем и вдохновенно-бледным ликом.
He was a gangling, gawky, feverish, famish-eyed brain. Он был долговязый, нескладный, нервный, с пытливым беспокойным умом.
As a Harvard undergraduate he had won prizes in scholarship for just about everything, and the only reason he had not won prizes in scholarship for everything else was that he was too busy signing petitions, circulating petitions and challenging petitions, joining discussion groups and resigning from discussion groups, attending youth congresses, picketing other youth congresses and organizing student committees in defense of dismissed faculty members. Он не успел закончить Гарвардский университет, где получал призы и повышенную стипендию почти за все, за что было можно, а за все остальное он не получал наград только потому, что уделял слишком много времени сбору подписей под разными петициями, распространению этих петиций, участию в разных оппозиционных группах, разрывам с этими группами, посещению одних конгрессов молодежи, пикетированию других конгрессов молодежи и организации студенческих комитетов в защиту уволенных преподавателей.
Everyone agreed that Clevinger was certain to go far in the academic world. Все были убеждены, что Клевинджер наверняка пойдет далеко по стезе науки.
In short, Clevinger was one of those people with lots of intelligence and no brains, and everyone knew it except those who soon found it out. Короче говоря, Клевинджер принадлежал к категории людей весьма интеллигентных, но безмозглых, и это почти все замечали с первого взгляда, а кто не видел сразу, понимал чуть позже.
In short, he was a dope. Говоря еще короче, Клевинджер был болваном.
He often looked to Yossarian like one of those people hanging around modern museums with both eyes together on one side of a face. It was an illusion, of course, generated by Clevinger's predilection for staring fixedly at one side of a question and never seeing the other side at all. Он часто смотрел на Йоссариана, как один из тех любителей современного искусства, которые слоняются по музейным залам, пялят глаза на картины и видят в линиях и пятнах только то, что им хочется видеть, - таких людей интересует не сам предмет, а свое иллюзорное представление о нем. Таков был и Клевинджер с его неискоренимой склонностью въедаться в любой вопрос с какой-то одной стороны, не обращая никакого внимания на другие стороны.
Politically, he was a humanitarian who did know right from left and was trapped uncomfortably between the two. В области политики это был гуманист, который знал как правые, так и левые политические теории, но безнадежно запутался и в тех, и в тех.
He was constantly defending his Communist friends to his right-wing enemies and his right-wing friends to his Communist enemies, and he was thoroughly detested by both groups, who never defended him to anyone because they thought he was a dope. Он постоянно защищал своих друзей-коммунистов от их врагов из лагеря правых, а своих друзей из лагеря правых - от их врагов-коммунистов, и его терпеть не могли и те, и другие, и они-то уж никогда не защищали его самого ни от каких нападок, потому что считали его болваном.
He was a very serious, very earnest and very conscientious dope. Он и действительно был очень серьезным, обстоятельным и совестливым болваном.
It was impossible to go to a movie with him without getting involved afterwards in a discussion on empathy, Aristotle, universals, messages and the obligations of the cinema as an art form in a materialistic society. Нельзя было сходить с ним в кино без того, чтобы он не втянул вас потом в дискуссию об абстрактном мышлении, Аристотеле, вселенной, духовных контактах и долге кинематографии как формы искусства по отношению к обществу.
Girls he took to the theater had to wait until the first intermission to find out from him whether or not they were seeing a good or a bad play, and then found out at once. Девушки, которых он приглашал в театр, должны были дожидаться первого антракта, чтобы узнать от него, хорошую или плохую пьесу они смотрят, и тогда уже им все становилось ясно.
He was a militant idealist who crusaded against racial bigotry by growing faint in its presence. Это был воинствующий идеалист, объявивший крестовый поход против расового фанатизма, но стоило ему столкнуться с расистами лицом к лицу - и он чуть не падал в обморок.
He knew everything about literature except how to enjoy it. О литературе он знал все, за исключением того, как получать от нее удовольствие.
Yossarian tried to help him. Йоссариан старался помочь ему.
'Don't be a dope,' he had counseled Clevinger when they were both at cadet school in Santa Ana, California. - Не будь таким болваном... - советовал он Клевинджеру, когда оба они учились в военном училище в Санта-Ана, в штате Калифорния.
'I'm going to tell him,' Clevinger insisted, as the two of them sat high in the reviewing stands looking down on the auxiliary paradeground at Lieutenant Scheisskopf raging back and forth like a beardless Lear. - А я ему обязательно скажу... - настаивал Клевинджер. Они сидели на дощатой трибуне, глядя вниз на запасной плац, по которому взад-вперед носился разъяренный лейтенант Шейскопф, похожий на короля Лира, только без бороды.
'Why me?' Lieutenant Scheisskopf wailed. - Почему никто мне не скажет? - орал лейтенант Шейскопф.
'Keep still, idiot,' Yossarian advised Clevinger avuncularly. - Помалкивай, идиот, - отечески посоветовал Йоссариан Клевинджеру.
'You don't know what you're talking about,' Clevinger objected. - Ты сам не понимаешь, что ты говоришь, -возразил Клевинджер.
'I know enough to keep still, idiot.' - Я понимаю, что надо помалкивать, идиот.
Lieutenant Scheisskopf tore his hair and gnashed his teeth. Лейтенант Шейскопф рвал на себе волосы и скрежетал зубами.
His rubbery cheeks shook with gusts of anguish. Его резиновые щеки содрогались от возмущения.
His problem was a squadron of aviation cadets with low morale who marched atrociously in the parade competition that took place every Sunday afternoon. Лейтенанта мучило, что кадеты вверенной ему учебной эскадрильи отличались крайне низким боевым духом и маршировали самым гнусным образом на парадах, которые устраивались каждое воскресенье после обеда.
Their morale was low because they did not want to march in parades every Sunday afternoon and because Lieutenant Scheisskopf had appointed cadet officers from their ranks instead of permitting them to elect their own. Боевой дух кадетов был низок оттого, что они не желали маршировать на парадах каждое воскресенье после обеда, и еще оттого, что лейтенант Шейскопф сам назначал командиров из числа кадетов, вместо того чтобы позволить им самим выбирать, кого им хочется.
'I want someone to tell me,' Lieutenant Scheisskopf beseeched them all prayerfully. - Я хочу, чтобы кто-нибудь мне сказал, -умоляющим тоном обращался к кадетам лейтенант Шейскопф.
'If any of it is my fault, I want to be told.' - Если в чем-то моя вина, скажите мне.
'He wants someone to tell him,' Clevinger said. - Вот видишь, он сам хочет, чтобы кто-нибудь ему сказал, - заметил Клевинджер.
'He wants everyone to keep still, idiot,' Yossarian answered. - Он хочет, чтобы все помалкивали, идиот, -ответил Йоссариан.
'Didn't you hear him?' Clevinger argued. - Разве ты не слышал? - горячился Клевинджер.
' I heard him,' Yossarian replied. - Слышал, - отвечал Йоссариан.
'I heard him say very loudly and very distinctly that he wants every one of us to keep our mouths shut if we know what's good for us.' - Я слышал, как он очень громко и внятно сказал, чтобы мы все заткнулись подобру-поздорову.
'I won't punish you,' Lieutenant Scheisskopf swore. - Я не буду вас наказывать, - клялся лейтенант Шейскопф.
'He says he won't punish me,' said Clevinger. - Вот увидишь, он меня не накажет, - сказал Клевинджер.
' He'll castrate you,' said Yossarian. - Он тебя кастрирует, - заверил его Йоссариан.
'I swear I won't punish you,' said Lieutenant Scheisskopf. - Я клянусь, что не накажу вас! - продолжал лейтенант Шейскопф.
'I'll be grateful to the man who tells me the truth.' - Я буду чрезвычайно благодарен человеку, который скажет мне правду.
'He'll hate you,' said Yossarian. - Он будет тебя ненавидеть, - сказал Йоссариан.
' To his dying day he'll hate you.' - До гробовой доски будет тебя ненавидеть.
Lieutenant Scheisskopf was an R.O.T.C. graduate who was rather glad that war had broken out, since it gave him an opportunity to wear an officer's uniform every day and say 'Men' in a clipped, military voice to the bunches of kids who fell into his clutches every eight weeks on their way to the butcher's block. Лейтенант Шейскопф был выпускником училища по подготовке офицеров резерва. Он чрезвычайно обрадовался началу войны, поскольку война давала ему возможность щеголять в офицерской форме и отрывисто, по-военному обращаться со словом "Бойцы!" к ораве молодых парней, которые на два месяца попадали ему в когти.
He was an ambitious and humorless Lieutenant Scheisskopf, who confronted his responsibilities soberly and smiled only when some rival officer at the Santa Ana Army Air Force Base came down with a lingering disease. Честолюбивый, начисто лишенный чувства юмора, лейтенант Шейскопф относился к своим обязанностям с исключительной серьезностью и улыбался, только если какой-нибудь из соперничавших с ним офицеров учебной базы ВВС в Санта-Ана тяжело заболевал.
He had poor eyesight and chronic sinus trouble, which made war especially exciting for him, since he was in no danger of going overseas. У него было плохое зрение и к тому же хронический гайморит, что делало для него войну особенно привлекательной, поскольку ему не угрожала опасность отправиться на заокеанский театр военных действий.
The best thing about him was his wife and the best thing about his wife was a girl friend named Dori Duz who did whenever she could and had a Wac uniform that Lieutenant Scheisskopfs wife put on every weekend and took off every weekend for every cadet in her husband's squadron who wanted to creep into her. Самое лучшее, что было у лейтенанта Шейскопфа, - это его жена; самое лучшее, что было у жены, - это ее подружка, по имени Дори Дуз, которая грешила при всяком удобном и даже неудобном случае. Она одалживала супруге лейтенанта Шейскопфа на субботу и воскресенье форму женского вспомогательного корпуса, которую та снимала по желанию любого кадета из эскадрильи мужа.
Dori Duz was a lively little tart of copper-green and gold who loved doing it best in toolsheds, phone booths, field houses and bus kiosks. Дори Дуз, шустренькая потаскушка с зелеными глазами и копной золотистых волос, предавалась своему любимому занятию в ангарах, телефонных будках, на сторожевых вышках и в автофургонах.
There was little she hadn't tried and less she wouldn't. She was shameless, slim, nineteen and aggressive. Она была бесстыжая, стройная, напористая. Она испробовала все, что могла, и жаждала испробовать все оставшееся.
She destroyed egos by the score and made men hate themselves in the morning for the way she found them, used them and tossed them aside. Она растлевала кадетов дюжинами.
Yossarian loved her. She was a marvelous piece of ass who found him only fair. He loved the feel of springy muscle beneath her skin everywhere he touched her the only time she'd let him. Йоссариан любил ее. Она же считала Йоссариана красивым - и только.
Yossarian loved Dori Duz so much that he couldn't help flinging himself down passionately on top of Lieutenant Scheisskopfs wife every week to revenge himself upon Lieutenant Scheisskopf for the way Lieutenant Scheisskopf was revenging himself upon Clevinger. Йоссариан сильно любил Лори Дуз, но не мог удержаться, чтобы раз в неделю не броситься со всей страстью в объятия жены лейтенанта Шейскопфа. Это была его месть лейтенанту Шейскопфу за то, что тот преследовал Клевинджера.
Lieutenant Scheisskopfs wife was revenging herself upon Lieutenant Scheisskopf for some unforgettable crime of his she couldn't recall. Жена лейтенанта Шейскопфа, со своей стороны, мстительно преследовала лейтенанта Шейскопфа за какой-то его проступок, которого она не могла забыть, но и не могла припомнить.
She was a plump, pink, sluggish girl who read good books and kept urging Yossarian not to be so bourgeois without the r. Это была полненькая, розовенькая, томная молодая дама, которая читала умные книги и постоянно убеждала Йоссариана не произносить звук "р" на мещанский лад.
She was never without a good book close by, not even when she was lying in bed with nothing on her but Yossarian and Dori Duz's dog tags. Они никогда не ложилась в постель без книги.
She bored Yossarian, but he was in love with her, too. Она наскучила Йоссариану, но он любил ее.
She was a crazy mathematics major from the Wharton School of Business who could not count to twenty-eight each month without getting into trouble. Хотя она была чертовски сильна в математике, каковую постигла в Вартонской школе деловых операций, тем ее менее каждый месяц, считая до двадцати восьми, она сбивалась со счета и впадала в панику.
'Darling, we're going to have a baby again,' she would say to Yossarian every month. - Миленький, а мы, кажется, опять ждем ребеночка, что ни месяц говорила она Йоссариану.
'You're out of your goddam head,' he would reply. - Выкинь из головы этот собачий бред! - отвечал он.
' I mean it, baby,' she insisted. - Нет, правда, родненький, - настаивала она.
' So do I.' - Я тоже говорю правду.
'Darling, we're going to have a baby again,' she would say to her husband. - Миленький, а мы, кажется, опять ждем ребеночка, - говорила она мужу.
'I haven't the time,' Lieutenant Scheisskopf would grumble petulantly. - У меня нет времени, - раздраженно огрызался лейтенант Шейскопф.
'Don't you know there's a parade going on?' - Неужели ты не знаешь, что у меня парад на носу?
Lieutenant Scheisskopf cared very deeply about winning parades and about bringing Clevinger up on charges before the Action Board for conspiring to advocate the overthrow of the cadet officers Lieutenant Scheisskopf had appointed. Лейтенанта Шейскопфа больше всего на свете занимало, как выйти на первое место по строевой подготовке и как подвести Клевинджера под дисциплинарную комиссию, обвинив его в заговоре против офицеров, назначенных Шейскопфом из кадетов.
Clevinger was a troublemaker and a wise guy. Lieutenant Scheisskopf knew that Clevinger might cause even more trouble if he wasn't watched. Yesterday it was the cadet officers; tomorrow it might be the world. Clevinger had a mind, and Lieutenant Scheisskopf had noticed that people with minds tended to get pretty smart at times. Such men were dangerous, and even the new cadet officers whom Clevinger had helped into office were eager to give damning testimony against him. Клевинджер был баламутом и к тому же умничал; он был человеком мыслящим, а лейтенант Шейскопф давно заметил, что люди мыслящие -как правило, продувные бестии. Такие люди опасны.
The case against Clevinger was open and shut. Дело против Клевинджера то начинали, то прекращали.
The only thing missing was something to charge him with. Не хватало сущего пустяка - хоть какого-нибудь состава преступления.
It could not be anything to do with parades, for Clevinger took the parades almost as seriously as Lieutenant Scheisskopf himself. Обвинить Клевинджера даже в малейшем пренебрежения к парадам было невозможно, поскольку Клевинджер относился к парадам почти столь же ревностно, как сам лейтенант Шейскопф.
The men fell out for the parades early each Sunday afternoon and groped their way into ranks of twelve outside the barracks. Каждое утро по воскресеньям кадеты спозаранок выходили из казармы и, толкаясь, строились в шеренги по двенадцать человек.
Groaning with hangovers, they limped in step to their station on the main paradeground, where they stood motionless in the heat for an hour or two with the men from the sixty or seventy other cadet squadrons until enough of them had collapsed to call it a day. Кряхти и охая, они плелись к своему месту на главном плацу, где под нестерпимо знойным солнцем неподвижно выстаивали час или два рядом с шестьюдесятью-семьюдесятью другими учебными эскадрильями. Когда достаточное число кадетов падало в обморок, командование училища считало, что дело сделано и день не прошел даром.
On the edge of the field stood a row of ambulances and teams of trained stretcher bearers with walkie-talkies. На краю плаца стояли рядами санитарные машины и солдаты с носилками и переносными радиостанциями.
On the roofs of the ambulances were spotters with binoculars. На крышах санитарных машин торчали наблюдатели с биноклями.
A tally clerk kept score. Долговязый писарь вел счет.
Supervising this entire phase of the operation was a medical officer with a flair for accounting who okayed pulses and checked the figures of the tally clerk. Общее наблюдение за этой фазой операции осуществлял офицер медицинской службы -большой дока по части таких подсчетов. К нему поступали донесения о частоте пульса у потерявших сознание, и он проверял цифры, сообщаемые ему долговязым писарем.
As soon as enough unconscious men had been collected in the ambulances, the medical officer signaled the bandmaster to strike up the band and end the parade. Как только санитарные машины до потолка заполнялись потерявшими сознание кадетами, офицер медицинской службы давал сигнал военному оркестру об окончании парада.
One behind the other, the squadrons marched up the field, executed a cumbersome turn around the reviewing stand and marched down the field and back to their barracks. Дирижер взмахивал палочкой, гремел оркестр, эскадрильи одна за другой маршировали по полю, производили неуклюжий поворот и шагали через весь плац назад к казармам.
Each of the parading squadrons was graded as it marched past the reviewing stand, where a bloated colonel with a big fat mustache sat with the other officers. Когда эскадрильи проходили мимо трибуны, где среди прочих офицеров стоял тучный полковник с большими пышными усами, каждая эскадрилья получала оценку за строевую подготовку.
The best squadron in each wing won a yellow pennant on a pole that was utterly worthless. Лучшая эскадрилья в каждом полку награждалась желтым вымпелом на древке. Этот вымпел не представлял ровно никакой ценности.
The best squadron on the base won a red pennant on a longer pole that was worth even less, since the pole was heavier and was that much more of a nuisance to lug around all week until some other squadron won it the following Sunday. Лучшая эскадрилья базы получала красный вымпел на древке подлиннее; проку от него было еще меньше, поскольку длинное древко тяжелее короткого и таскать такой вымпел еще труднее, а таскать надо было всю неделю, пока в следующее воскресенье приз не переходил к какой-нибудь другой эскадрилье.
To Yossarian, the idea of pennants as prizes was absurd. Йоссариану идея награждения вымпелами представлялась абсурдной.
No money went with them, no class privileges. За этим не следовало ни денег, ни чинов.
Like Olympic medals and tennis trophies, all they signified was that the owner had done something of no benefit to anyone more capably than everyone else. Подобно олимпийским медалям и теннисным кубкам, эти вымпелы означали лишь то, что их обладатель совершил абсолютно бесполезный для человечества поступок с большим блеском и мастерством, чем его соперники.
The parades themselves seemed equally absurd. В равной степени абсурдными представлялись и сами парады.
Yossarian hated a parade. Йоссариан ненавидел парады.
Parades were so martial. Очень уж воинственно они выглядели.
He hated hearing them, hated seeing them, hated being tied up in traffic by them. Он ненавидел звук парадов, зрелище парадов, ненавидел топать в гуще толпы.
He hated being made to take part in them. It was bad enough being an aviation cadet without having to act like a soldier in the blistering heat every Sunday afternoon. Он злился на то, что его заставляют участвовать в парадах и каждое воскресенье маяться на изнурительной жаре.
It was bad enough being an aviation cadet because it was obvious now that the war would not be over before he had finished his training. Теперь ему приходилось хуже, чем в ту пору, когда он был простым солдатом: теперь уже было ясно, что война не кончится раньше, чем учеба.
That was the only reason he had volunteered for cadet training in the first place. А ведь надежда на это была единственной причиной, по которой он сразу, добровольно подался не куда-нибудь, а в кадеты.
As a soldier who had qualified for aviation cadet training, he had weeks and weeks of waiting for assignment to a class, weeks and weeks more to become a bombardier-navigator, weeks and weeks more of operational training after that to prepare him for overseas duty. В качестве солдата, направленного на учебу в авиационное училище, он должен был долгие-долгие недели дожидаться, пока его определят в какой-нибудь класс, долгие-долгие недели учиться на штурмана-бомбардира и еще больше времени посвятить практическим занятиям в воздухе, чтобы подготовиться к службе за океаном.
It seemed inconceivable then that the war could last that long, for God was on his side, he had been told, and God, he had also been told, could do whatever He wanted to. Казалось совершенно непостижимым, что война может продлиться так долго, ибо бог, как опять же постоянно вдалбливали Йоссариану, мог исполнить все, что захочет.
But the war was not nearly over, and his training was almost complete. Но войне не было видно конца, а учеба уже заканчивалась.
Lieutenant Scheisskopf longed desperately to win parades and sat up half the night working on it while his wife waited amorously for him in bed thumbing through Krafft-Ebing to her favorite passages. Лейтенанту Шейскопфу отчаянно хотелось завоевать первое место на параде, и, обдумывая, как это сделать, он просиживал за столом чуть не до рассвета, в то время как его жена, охваченная любовным трепетом, дожидалась его в постели, перелистывая заветные страницы Крафта-Эббинга.[7]
He read books on marching. Муж в это время читал книги по строевой подготовке.
He manipulated boxes of chocolate soldiers until they melted in his hands and then maneuvered in ranks of twelve a set of plastic cowboys he had bought from a mail-order house under an assumed name and kept locked away from everyone's eyes during the day. Он закупал коробками шоколадных солдатиков и переставлял их на столе, пока они не начинали таять в руках, и тогда он принимался за пластмассовых ковбоев, выстраивая их по двенадцати в ряд. Этих ковбоев он выписал по почте на вымышленную фамилию и днем держал под замком, подальше от чужих глаз.
Leonardo's exercises in anatomy proved indispensable. Альбом с анатомическими рисунками Леонардо да Винчи стал его настольной книгой.
One evening he felt the need for a live model and directed his wife to march around the room. Однажды вечером он почувствовал, что ему необходима живая модель, и приказал жене промаршировать по комнате.
'Naked?' she asked hopefully. - Голой?! - с надеждой в голосе спросила она.
Lieutenant Scheisskopf smacked his hands over his eyes in exasperation. Лейтенант Шейскопф в отчаянии схватился за голову.
It was the despair of Lieutenant Scheisskopfs life to be chained to a woman who was incapable of looking beyond her own dirty, sexual desires to the titanic struggles for the unattainable in which noble man could become heroically engaged. Он проклинал судьбу за то, что она связала его с этой женщиной, не способной подняться выше похоти и понять душу благородного мужчины, который геройски ведет поистине титаническую борьбу во имя недосягаемого идеала.
'Why don't you ever whip me?' she pouted one night. - Почему ты меня никогда не постегаешь кнутом, милый? - обиженно надув губки, однажды ночью спросила жена.
'Because I haven't the time,' he snapped at her impatiently. - Потому что у меня нет на это времени, -нетерпеливо огрызнулся он.
' I haven't the time. - Нет времени, ясно?
Don't you know there's a parade going on?' Неужели ты не знаешь, что у меня парад на носу?
And he really did not have the time. Ему действительно не хватало времени.
There it was Sunday already, with only seven days left in the week to get ready for the next parade. He had no idea where the hours went. Было уже воскресенье, и до следующего парада оставалось всего семь дней, а время летело с немыслимой быстротой.
Finishing last in three successive parades had given Lieutenant Scheisskopf an unsavory reputation, and he considered every means of improvement, even nailing the twelve men in each rank to a long two-by-four beam of seasoned oak to keep them in line. Три парада подряд эскадрилья лейтенанта Шейскопфа занимала последнее место. Репутация лейтенанта Шейскопфа стала весьма незавидной, и он ломал себе голову, пытаясь найти хоть какой-нибудь выход из положения. Он обдумывал даже такой вариант: прибить по двенадцать кадетов в ряд гвоздями к длинному дубовому брусу и тем самым заставить их точно держать равнение.
The plan was not feasible, for making a ninety-degree turn would have been impossible without nickel-alloy swivels inserted in the small of every man's back, and Lieutenant Scheisskopf was not sanguine at all about obtaining that many nickel-alloy swivels from Quartermaster or enlisting the cooperation of the surgeons at the hospital. План этот был неосуществим, поскольку произвести безупречный поворот на девяносто градусов было невозможно без никелированных шарниров, вставленных в поясницу каждому солдату, а лейтенант Шейскопф отнюдь не был уверен, что ему удалось раздобыть у квартирмейстера такое количество никелированных шарниров и тем более уговорить госпитальных хирургов врезать их куда следует.
The week after Lieutenant Scheisskopf followed Clevinger's recommendation and let the men elect their own cadet officers, the squadron won the yellow pennant. Через неделю после того, как лейтенант Шейскопф последовал совету Клевинджера и позволил кадетам самим избрать офицеров,[8] эскадрилья завоевала желтый вымпел.
Lieutenant Scheisskopf was so elated by his unexpected achievement that he gave his wife a sharp crack over the head with the pole when she tried to drag him into bed to celebrate by showing their contempt for the sexual mores of the lower middle classes in Western civilization. Лейтенанта Шейскопфа так вдохновила эта неожиданная удача, что древком вымпела он трахнул жену по лбу в тот момент, когда она пыталась затащить его в постель, чтобы отпраздновать успех эскадрильи.
The next week the squadron won the red flag, and Lieutenant Scheisskopf was beside himself with rapture. В следующее воскресенье эскадрилья завоевала красный флажок, и лейтенант Шейскопф почувствовал себя на седьмом небе.
And the week after that his squadron made history by winning the red pennant two weeks in a row! А еще через неделю эскадрилья добилась исторического успеха, завоевав вымпел два раза подряд!
Now Lieutenant Scheisskopf had confidence enough in his powers to spring his big surprise. Теперь лейтенант настолько уверовал в свои силы, что решил преподнести командованию совсем уж неслыханный сюрприз.
Lieutenant Scheisskopf had discovered in his extensive research that the hands of marchers, instead of swinging freely, as was then the popular fashion, ought never to be moved more than three inches from the center of the thigh, which meant, in effect, that they were scarcely to be swung at all. Он где-то вычитал во время своих упорных изысканий, что марширующие, вместо того чтобы широко размахивать руками, могут поднимать их не более чем на три дюйма, считая от середины ляжки, - тогда руки будут казаться со стороны почти неподвижными.
Lieutenant Scheisskopfs preparations were elaborate and clandestine. Лейтенант Шейскопф готовился к своему триумфу тщательно и скрытно.
All the cadets in his squadron were sworn to secrecy and rehearsed in the dead of night on the auxiliary parade-ground. Все кадеты его эскадрильи поклялись хранить тайну. Репетиции происходили на запасном плацу под покровом ночи.
They marched in darkness that was pitch and bumped into each other blindly, but they did not panic, and they were learning to march without swinging their hands. Кадеты маршировали в кромешной тьме и сослепу налетали друг на друга, но даже не чертыхались. Они учились маршировать, не размахивая руками.
Lieutenant Scheisskopfs first thought had been to have a friend of his in the sheet metal shop sink pegs of nickel alloy into each man's thighbones and link them to the wrists by strands of copper wire with exactly three inches of play, but there wasn't time-there was never enough time-and good copper wire was hard to come by in wartime. У лейтенанта Шейскопфа сначала была мыслишка попросить приятеля из слесарной мастерской ввинтить каждому кадету в ляжку по никелированному болту и связать болт с запястьем медной цепочкой трехдюймовой длины, но, во-первых, на это уже не хватило бы времени - его, впрочем, никогда не хватало, - а во-вторых, во время войны довольно трудно раздобыть хорошую медную цепочку.
He remembered also that the men, so hampered, would be unable to fall properly during the impressive fainting ceremony preceding the marching and that an inability to faint properly might affect the unit's rating as a whole. Кроме того, он сообразил, что цепочки могут помешать кадетам, как положено, падать в обморок во время внушительной обморочной церемонии, предшествующей маршировке, а за неспособность должным образом падать в обморок могли еще, пожалуй, снизить оценку всей эскадрилье.
And all week long he chortled with repressed delight at the officers' club. Всю неделю лейтенант Шейскопф, заходя в офицерский клуб, посмеивался в кулак, пряча свою радость.
Speculation grew rampant among his closest friends. Среди его ближайших друзей поползли слухи.
'I wonder what that Shithead is up to,' Lieutenant Engle said. - Интересно, что задумал наш Дерьмоголовый? -спросил лейтенант Энгл.[9]
Lieutenant Scheisskopf responded with a knowing smile to the queries of his colleagues. На расспросы коллег лейтенант Шейскопф отвечал с многозначительной улыбкой:
'You'll find out Sunday,' he promised. 'You'll find out.' - В воскресенье увидите, все увидите
Lieutenant Scheisskopf unveiled his epochal surprise that Sunday with all the aplomb of an experienced impresario. И вот настало воскресенье, и лейтенант Шейскопф с апломбом опытного импрессарио преподнес всем свой эпохальный сюрприз.
He said nothing while the other squadrons ambled past the reviewing stand crookedly in their customary manner. Он помалкивал, покуда остальные эскадрильи проходили мимо трибуны обычными кривыми колоннами.
He gave no sign even when the first ranks of his own squadron hove into sight with their swingless marching and the first stricken gasps of alarm were hissing from his startled fellow officers. Он и бровью не повел, когда появились первые ряды его эскадрильи. При виде кадетов, не размахивающих руками, офицеры - приятели Шейскопфа - так и ахнули.
He held back even then until the bloated colonel with the big fat mustache whirled upon him savagely with a purpling face, and then he offered the explanation that made him immortal. Лейтенант Шейскопф держался в тени до тех пор, пока тучный полковник с большими пышными усами не повернул к нему свирепое, налитое кровью лицо, - тогда лейтенант Шейскопф дал объяснение, которое обессмертило его имя.
' Look, Colonel,' he announced. - Смотрите, полковник! - возвестил он.
'No hands.' - Они не машут руками.
And to an audience stilled with awe, he distributed certified photostatic copies of the obscure regulation on which he had built his unforgettable triumph. И он тут же предъявил замершей в благоговейном молчании аудитории фотокопию какого-то всеми забытого устава, на основании которого он подготовил свой незабываемый триумф.
This was Lieutenant Scheisskopfs finest hour. Это был счастливейший миг в жизни лейтенанта Шейскопфа.
He won the parade, of course, hands down, obtaining permanent possession of the red pennant and ending the Sunday parades altogether, since good red pennants were as hard to come by in wartime as good copper wire. Парад принес ему победу. Победу, завоеванную опущенными руками. Красный вымпел перешел в его вечное владение. После этого воскресенья парады вообще прекратились, поскольку уже нечего было присуждать победителю, ибо достать в военное время новый хороший красный вымпел так же тяжело, как хорошую медную цепочку.
Lieutenant Scheisskopf was made First Lieutenant Scheisskopf on the spot and began his rapid rise through the ranks. Лейтенант Шейскопф тут же был произведен в старшие лейтенанты, и с этого момента началось его быстрое восхождение по лестнице чинов и званий.
There were few who did not hail him as a true military genius for his important discovery. Подавляющее число офицеров сошлось на том, что важное открытие, сделанное лейтенантом Шейскопфом, ставит его ряды истинных военных гениев.
'That Lieutenant Scheisskopf,' Lieutenant Travels remarked. Вот так лейтенант Шейскопф! - заметил как-то лейтенант Трэйверс.
'He's a military genius.' 'Yes, he really is,' Lieutenant Engle agreed. 'It's a pity the schmuck won't whip his wife.' 'I don't see what that has to do with it,' Lieutenant Travers answered coolly. 'Lieutenant Bemis whips Mrs. Bemis beautifully every time they have sexual intercourse, and he isn't worth a farthing at parades.' 'I'm talking about flagellation,' Lieutenant Engle retorted. - Он у нас военный гений.
'Who gives a damn about parades?' - Кому нужны эти парады! - возразил лейтенант Энгл.
Actually, no one but Lieutenant Scheisskopf really gave a damn about the parades, least of all the bloated colonel with the big fat mustache, who was chairman of the Action Board and began bellowing at Clevinger the moment Clevinger stepped gingerly into the room to plead innocent to the charges Lieutenant Scheisskopf had lodged against him. И в самом деле, кроме лейтенанта Шейскопфа, парады были никому не нужны. Меньше всего нужны они были тучному полковнику с большими пышными усами - председателю дисциплинарной комиссии. Полковник начал орать на Клевинджера, едва тот, робко войдя в комнату, заявил, что не считает себя виновным в злодеяниях, которые приписывает ему лейтенант Шейскопф.
The colonel beat his fist down upon the table and hurt his hand and became so further enraged with Clevinger that he beat his fist down upon the table even harder and hurt his hand some more. Полковник ударил кулаком по столу, основательно ушиб руку, еще пуще разьярился на Клевинджера, еще сильнее ударил по столу еще сильнее ушиб руку.
Lieutenant Scheisskopf glared at Clevinger with tight lips, mortified by the poor impression Clevinger was making. Лейтенант Шейскопф глядел на Клевинджера, поджав губы. Он был огорчен, что его кадет производит такое жалкое впечатление.
'In sixty days you'll be fighting Billy Petrolle,' the colonel with the big fat mustache roared. - Через шестьдесят дней вам предстоит с оружием в руках сражаться с макаронниками! - ревел полковник с большими пышными усами.
' And you think it's a big fat joke.' - Вы думаете, это вам шуточки?
'I don't think it's a joke, sir,' Clevinger replied. - Я не считаю это шуточками, сэр, - ответил Клевинджер.
' Don't interrupt.' - Не перебивайте!
'Yes, sir.' - Слушаюсь, сэр.
'And say "sir" when you do,' ordered Major Metcalf. - И говорите "сэр", когда не перебиваете, -приказал майор Меткаф.
'Yes, sir.' - Слушаюсь, сэр.
'Weren't you just ordered not to interrupt?' Major Metcalf inquired coldly. - Вы не слыхали, что вам было приказано? Не перебивать! - сухо заметил майор Меткаф.
'But I didn't interrupt, sir,' Clevinger protested. - Но я не перебиваю, сэр, - запротестовал Клевинджер.
'No. - Верно.
And you didn't say "sir," either. Но вы и "сэр" не говорите.
Add that to the charges against him,' Major Metcalf directed the corporal who could take shorthand. Добавьте это к выдвинутым против него обвинениям, - приказал майор Меткаф капралу, который знал стенографию.
'Failure to say "sir" to superior officers when not interrupting them.' - Не говорит "сэр" вышестоящим офицерам, когда не перебивает их.
'Metcalf,' said the colonel, 'you're a goddam fool. - Меткаф, - сказал полковник, - вы круглый дурак.
Do you know that?' Вам это известно?
Major Metcalf swallowed with difficulty. 'Yes, Sir.' - Да, сэр, - поперхнувшись, сказал майор Меткаф.
'Then keep your goddam mouth shut. - Тогда держите ваш проклятый язык за зубами.
You don't make sense.' Вы несете околесицу.
There were three members of the Action Board, the bloated colonel with the big fat mustache, Lieutenant Scheisskopf and Major Metcalf, who was trying to develop a steely gaze. Дисциплинарная комиссия состояла из трех человек: тучного полковника с большими пышными усами, лейтенанта Шейскопфа и майора Меткафа, который изо всех сил старался смотреть на подсудимого холодным, стальным взглядом.
As a member of the Action Board, Lieutenant Scheisskopf was one of the judges who would weigh the merits of the case against Clevinger as presented by the prosecutor. Лейтенант Шейскопф был одним из судей, которым предстояло рассмотреть существо выдвинутого против Клевинджера обвинения.
Lieutenant Scheisskopf was also the prosecutor. Обвинителем был лейтенант Шейскопф.
Clevinger had an officer defending him. Подсудимый Клевинджер имел и защитника.
The officer defending him was Lieutenant Scheisskopf It was all very confusing to Clevinger, who began vibrating in terror as the colonel surged to his feet like a gigantic belch and threatened to rip his stinking, cowardly body apart limb from limb. Защитником выступал лейтенант Шейскопф. [10] Все это смущало Клевинджера, и он затрепетал от ужаса, когда полковник взвился, точно гигантский смерч, и пригрозил вытряхнуть из Клевинджера его вонючую трусливую душонку, а также переломать ему руки и ноги.
One day he had stumbled while marching to class; the next day he was formally charged with 'breaking ranks while in formation, felonious assault, indiscriminate behavior, mopery, high treason, provoking, being a smart guy, listening to classical music and so on'. Однажды, идя в класс, Клевинджер споткнулся, и на следующий день ему были официально предъявлены следующие обвинения: "Самовольный выход из строя, нападение с преступными целями, безобразное поведение, отсутствие бодрости и боевого духа, измена родине, провокация, жульничество, увлечение классической музыкой и т. д."
In short, they threw the book at him, and there he was, standing in dread before the bloated colonel, who roared once more that in sixty days he would be fighting Billy Petrolle and demanded to know how the hell he would like being washed out and shipped to the Solomon Islands to bury bodies. Короче говоря, они хотели применить к нему весь свод военных законов целиком и полностью. И вот он стоял ни жив ни мертв перед полковником, который опять орал, что через шестьдесят дней Клевинджеру предстоит воевать с макаронниками и ему, полковнику, хотелось бы знать, понравится ли распроклятому Клевинджеру, если его вычистят из училища и загонят на Соломоновы острова в похоронную команду закапывать трупы.
Clevinger replied with courtesy that he would not like it; he was a dope who would rather be a corpse than bury one. Клевинджер любезно ответил, что ему это не понравится. Этот болван предпочитал скорее сам стать трупом, чем закапывать чужие трупы.
The colonel sat down and settled back, calm and cagey suddenly, and ingratiatingly polite. Тогда полковник сел и вдруг сразу стал спокойным и приторно вежливым.
'What did you mean,' he inquired slowly, 'when you said we couldn't punish you?' - Что вы имели в виду, - начал он неторопливо, -когда утверждали, что мы не сможем вас наказать?
'When, sir?' - Когда, сэр?
'I'm asking the questions. You're answering them.' - Вопросы задаю я, а вы извольте отвечать.
'Yes, sir. - Слушаюсь, сэр.
I-' Я...
'Did you think we brought you here to ask questions and for me to answer them?' - Может быть, вы полагаете, что вас вызвали для того, чтобы вы спрашивали, а я отвечал?
'No, sir. - Нет, сэр.
I-' Я...
'What did we bring you here for?' - Для чего мы вас вызвали?
' To answer questions.' - Чтобы я отвечал на вопросы.
' You're goddam right,' roared the colonel. - Верно, черт возьми! - опять заревел полковник.
'Now suppose you start answering some before I break your goddam head. - Надеюсь, теперь-то ты нам ответишь, не дожидаясь, пока я проломлю твою окаянную башку!
Just what the hell did you mean, you bastard, when you said we couldn't punish you?' Так что же, дьявол тебя задери, ты имел в виду, сволочь ты этакая, когда говорил, что мы не сможем тебя наказать?
'I don't think I ever made that statement, sir.' - Я не могу припомнить, сэр, чтобы я говорил такое.
'Will you speak up, please? I couldn't hear you.' - Извольте говорить погромче, я вас не слышу, -Опять стал вежливым полковник.
' Yes, sir. I-' - Слушаюсь, сэр, я...
'Will you speak up, please? - Извольте говорить громче.
He couldn't hear you.' Он вас не слышит.
' Yes, sir. I-' - Слушаюсь, сэр, я...
' Metcalf.' - Слушайте, Меткаф!
' Sir?' - Да, сэр?
'Didn't I tell you to keep your stupid mouth shut?' - Я вам, кажется, сказал, чтобы вы заткнули свою дурацкую глотку, - повысил голос полковник.
'Yes, sir.' - Слушаюсь, сэр.
'Then keep your stupid mouth shut when I tell you to keep your stupid mouth shut. - Так вот вы и заткните свою дурацкую глотку, раз я вам велел заткнуть вашу дурацкую глотку.
Do you understand? Понятно?
Will you speak up, please? Говорите громче, пожалуйста.
I couldn't hear you.' Я вас не слышу.
' Yes, sir. I-' - Слушаюсь, сэр, я...
'Metcalf, is that your foot I'm stepping on?' - Меткаф, это на вашу ногу я наступил?
'No, sir. It must be Lieutenant Scheisskopfs foot.' - Нет, сэр, это, должно быть, нога лейтенанта Шейскопфа.
' It isn't my foot,' said Lieutenant Scheisskopf. - Это не моя нога, - сказал лейтенант Шейскопф.
'Then maybe it is my foot after all,' said Major Metcalf. - Тогда, может быть, и правда, это моя нога, -сказал майор Меткаф.
'Move it.' - Отодвиньте ее.
'Yes, sir. - Слушаюсь, сэр.
You'll have to move your foot first, colonel. Только сначала вы, полковник, уберите свою ногу.
It's on top of mine.' Вы же наступили ею на мою.
'Are you telling me to move my foot?' - Уж не приказываете ли вы мне убрать мою ногу, майор Меткаф?
'No, sir. - Нет, сэр.
Oh, no, sir.' О, никоим образом, сэр.
'Then move your foot and keep your stupid mouth shut. - Тогда уберите ногу и заткните свою дурацкую глотку.
Will you speak up, please? - Он обернулся к Клевинджеру. - Будьте любезны, говорите громче.
I still couldn't hear you.' Я по-прежнему вас плохо слышу.
'Yes, sir. - Слушаюсь, сэр.
I said that I didn't say that you couldn't punish me.' Я сказал, что не говорил, что вы не сможете меня наказать.
' Just what the hell are you talking about?' - Что вы такое болтаете, черт вас побери?
' I'm answering your question, sir.' - Я отвечаю на ваш вопрос, сэр.
'What question?' ' - Какой вопрос?
"Just what the hell did you mean, you bastard, when you said we couldn't punish you?" ' said the corporal who could take shorthand, reading from his steno pad. - "Так что же, дьявол тебя задери, ты имел в виду, сволочь ты этакая, когда говорил, что мы не сможем тебя наказать?" - громко прочитал капрал свою стенографическую запись.
' All right,' said the colonel. - Верно, - сказал полковник.
'Just what the hell did you mean?' - Так что же, черт возьми, вы действительно имели в виду?
'I didn't say you couldn't punish me, sir.' - Я не говорил, что вы не сможете меня наказать, сэр.
' When?' asked the colonel. - Когда? - спросил полковник.
'When what, sir?' - Что "когда", сэр?
'Now you're asking me questions again.' - Опять вы задаете мне вопросы!
' I'm sorry, sir. - Простите, сэр.
I'm afraid I don't understand your question.' Боюсь, что я не понимаю вашего вопроса.
'When didn't you say we couldn't punish you? - Ладно, тогда иначе. Когда вы не говорили, что мы не сможем наказать вас?
Don't you understand my question?' Поняли вы мой вопрос или нет?
'No, sir. I don't understand.' - Нет, сэр, я не понимаю.
' You've just told us that. - Это вы уже только что говорили.
Now suppose you answer my question.' Теперь хотелось бы услышать ответ на мой вопрос.
'But how can I answer it?' - Но как я могу ответить?
' That's another question you're asking me.' - Вы опять задаете мне вопросы.
' I'm sorry, sir. But I don't know how to answer it. - Извините, сэр, но я не знаю, что ответить.
I never said you couldn't punish me.' Я никогда не говорил, что вы не сможете наказать меня.
'Now you're telling us when you did say it. - Речь идет не о том, когда вы это говорили.
I'm asking you to tell us when you didn't say it.' Я прошу сказать нам, когда вы этого не говорили.
Clevinger took a deep breath. Клевинджер тяжело вздохнул:
'I always didn't say you couldn't punish me, sir.' - Всегда. Всегда не говорил, что вы не сможете меня наказать, сэр.
'That's much better, Mr. Clevinger, even though it is a barefaced lie. - Это уже звучит лучше, мистер Клевинджер, хотя это и явная ложь.
Last night in the latrine. Didn't you whisper that we couldn't punish you to that other dirty son of a bitch we don't like? Прошлой ночью, в сортире, разве вы не заявили шепотом другому подлому сукину сыну, который тоже нам не нравится, что мы не сможем вас наказать?
What's his name?' Кстати, как его фамилия?
' Yossarian, sir,' Lieutenant Scheisskopf said. - Йоссариан, сэр, - сказал лейтенант Шейскопф.
' Yes, Yossarian. That's right. - Вот-вот, верно, Йоссариан.
Yossarian. Йоссариан?
Yossarian? Is that his name? Это что - его фамилия?
Yossarian? What the hell kind of a name is Yossarian?' Черт побери! Что это еще за фамилия?
Lieutenant Scheisskopf had the facts at his fingertips. У лейтенанта Шейскопфа объяснение было наготове.
'It's Yossarian's name, sir,' he explained. - Йоссариан - это фамилия Йоссариана, сэр, -объяснил он.
' Yes, I suppose it is. - Хорошо, допустим, что так.
Didn't you whisper to Yossarian that we couldn't punish you?' Так вы не шептали Йоссариану, что мы не сможем вас наказать?
' Oh, no, sir. - О нет, сэр.
I whispered to him that you couldn't find me guilty-' Я сказал ему шепотом, что вы не сочтете меня виновным.
'I may be stupid,' interrupted the colonel, 'but the distinction escapes me. - Может быть, я слишком глуп, - прервал полковник, - но я не улавливаю разницы.
I guess I am pretty stupid, because the distinction escapes me.' Да, я, наверное, здорово глуп, если не улавливаю разницы.
'W-' - Ммм...
'You're a windy son of a bitch, aren't you? - Вы - несчастный сукин сын! Вы согласны с этим?
Nobody asked you for clarification and you're giving me clarification. Не лезьте со своими объяснениями, когда вас не просят!
I was making a statement, not asking for clarification. Если я что-то утверждаю, я ни от кого не требую разъяснений.
You are a windy son of a bitch, aren't you?' Так вот, вы - несчастный сукин сын, не так ли?
'No, Sir.' - Нет, сэр!
'No, sir? - "Нет сэр"?
Are you calling me a goddam liar?' Значит, вы считаете меня жалким лгуном?
' Oh, no, sir.' - О нет, сэр...
' Then you're a windy son of a bitch, aren't you?' - Тогда вы - несчастный сукин сын, правильно?
'No, sir.' - Нет, сэр. - Вы что, драться со мной собираетесь?- Нет, сэр.
' Are you a windy son of a bitch?' - Вы признаете себя несчастным сукиным сыном?
'No, sir.' - Нет, сэр.
'Goddammit, you are trying to pick a fight with me. - Будь ты проклят, тебе явно не терпится подраться со мной!
For two stinking cents I'd jump over this big fat table and rip your stinking, cowardly body apart limb from limb.' Да я сейчас перепрыгну через этот стол и вытряхну из тебя твою трусливую, вонючую душонку, которой цена два вонючих цента в базарный день, да еще переломаю тебе руки и ноги!
'Do it! Do it!' cried Major Metcalf - Переломайте, переломайте! - закричал майор Меткаф.
'Metcalf, you stinking son of a bitch. - Меткаф, вы - вонючий сукин сын!
Didn't I tell you to keep your stinking, cowardly, stupid mouth shut?' Я же вам приказал заткнуть свою вонючую, трусливую, дурацкую глотку.
'Yes, sir. - Слушаюсь, сэр.
I'm sorry, sir.' Извините, сэр.
' Then suppose you do it.' - Вы лучше не извиняйтесь, а заткнитесь.
' I was only trying to learn, sir. - Я попробую, сэр.
The only way a person can learn is by trying.' Не попробуешь - не научишься. Это единственный способ научиться, сэр.
'Who says so?' - Что это такое? Откуда вы взяли?
'Everybody says so, sir. - Все так говорят, сэр.
Even Lieutenant Scheisskopf says so.' Даже лейтенант Шейскопф говорил.
'Do you say so?' - Вы говорили?
' Yes, sir,' said Lieutenant Scheisskopf. - Да, сэр. - сказал лейтенант Шейскопф.
'But everybody says so.' - Так все говорят.
'Well, Metcalf, suppose you try keeping that stupid mouth of yours shut, and maybe that's the way you'll learn how. - Ну хорошо, Меткаф. Может быть, вы все-таки попробуете заткнуть вашу дурацкую глотку и тем самым научитесь ее не разевать?
Now, where were we? Итак, на чем мы остановились?
Read me back the last line.' ' Прочтите мне последнюю строчку стенограммы.
"Read me back the last line," ' read back the corporal who could take shorthand. - "Прочтите мне последнюю строчку стенограммы" - прочел капрал, который знал стенографию.
'Not my last line, stupid!' the colonel shouted. - Да не мою последнюю строчку, идиот! -загремел. полковник.
' Somebody else's.' ' - А чью-нибудь еще!
"Read me back the last line," ' read back the corporal. - "Прочтите мне последнюю строчку стенограммы", - прочитал капрал.
'That's my last line again!' shrieked the colonel, turning purple with anger. - Да это тоже моя последняя строчка! - завизжал полковник, становясь пунцовым от гнева.
' Oh, no, sir,' corrected the corporal. - О нет, сэр, - запротестовал капрал.
'That's my last line. I read it to you just a moment ago. - Это уже моя последняя строчка, раз я прочитал ее вам секунду назад.
Don't you remember, sir? It was only a moment ago.' Неужели вы не помните, сэр, всего лишь секунду назад...
' Oh, my God! - Ах боже ты мой!
Read me back his last line, stupid. Прочтите мне его последнюю строчку, идиот!
Say, what the hell's your name, anyway?' Как ваша фамилия, черт побери?
' Popinjay, sir.' - Попинджей, сэр.
' Well, you're next, Popinjay. - Отлично, вы - следующий на очереди.
As soon as his trial ends, your trial begins. Как только кончим его судить, возьмемся за вас.
Get it?' Ясно?
'Yes, sir. - Да, сэр.
What will I be charged with?' В чем меня будут обвинять?
'What the hell difference does that make? - Какая разница!
Did you hear what he asked me? Вы слышите, господа? И он еще спрашивает!
You're going to learn, Popinjay-the minute we finish with Clevinger you're going to learn. Cadet Clevinger, what did-You are Cadet Clevinger, aren't you, and not Popinjay?' 'Yes, sir.' 'Good. What did-' 'I'm Popinjay, sir.' Скоро узнаете, Попинджей. Как только мы покончим с Клевинджером, в ту же секунду вы и узнаете.
'Popinjay, is your father a millionaire, or a member of the Senate?' Ваш отец - миллионер или сенатор?
'No, sir.' - Нет, сэр.
'Then you're up shit creek, Popinjay, without a paddle. - Тогда считайте, Попинджей, что вы сидите по горло в дерьме, и притом без лопаты.
He's not a general or a high-ranking member of the Administration, is he?' А может быть, ваш папенька - генерал или член правительства?
'No, sir.' - Нет, сэр.
' That's good. - Прекрасно.
What does your father do?' Чем же занимается ваш папенька?
' He's dead, sir.' - Он умер, сэр.
' That's very good. - Превосходно.
You really are up the creek, Popinjay. В таком случае вы на самом деле вляпались по уши, Попинджей.
Is Popinjay really your name? Ваша фамилия действительно Попинджей?
Just what the hell kind of a name is Popinjay anyway? Вообще, что это еще за фамилия такая -Попинджей?
I don't like it.' Что-то она мне не нравится.
'It's Popinjay's name, sir,' Lieutenant Scheisskopf explained. - Попинджей - это фамилия Попинджея, сэр, -объяснил лейтенант Шейскопф.
'Well, I don't like it, Popinjay, and I just can't wait to rip your stinking, cowardly body apart limb from limb. - В общем, мне все это не нравится, Попинджей, и мне не терпится вытряхнуть из вас вашу вонючую, трусливую душонку и переломать вам руки и ноги.
Cadet Clevinger, will you please repeat what the hell it was you did or didn't whisper to Yossarian late last night in the latrine?' Кадет Клевинджер, повторите, пожалуйста, черт вас побери, что вы там шептали или не шептали Йоссариану вчера вечером в сортире?
'Yes, sir. - Слушаюсь, сэр.
I said that you couldn't find me guilty-' Я сказал, что вы не сочтете меня виновным...
'We'll take it from there. - Вот отсюда и начнем.
Precisely what did you mean, Cadet Clevinger, when you said we couldn't find you guilty?' Что конкретно вы имели в виду, кадет Клевинджер, когда говорили, что мы не сочтем вас виновным?
'I didn't say you couldn't find me guilty, sir.' - Я не говорил, что вы не сочтете меня виновным, сэр.
'When?' - Когда?
'When what, sir?' - Что "когда", сэр?
'Goddammit, are you going to start pumping me again?' - Проклятье! Вы опять решили меня изводить?
'No, sir. - Нет, сэр.
I'm sorry, sir.' Прошу извинения, сэр.
' Then answer the question. - В таком случае отвечайте на вопрос.
When didn't you say we couldn't find you guilty?' Когда вы не говорили, что мы не сочтем вас виновным?
' Late last night in the latrine, sir.' - Вчера поздно вечером, в сортире, сэр.
'Is that the only time you didn't say it?' - Это единственный раз, когда вы этого не говорили?
'No, sir. I always didn't say you couldn't find me guilty, sir. - Нет, сэр, я всегда не говорил, что вы не сочтете меня виновным, сэр.
What I did say to Yossarian was-' Йоссариану я сказал, что...
'Nobody asked you what you did say to Yossarian. - Никто вас не спрашивает, что вы сказали Йоссариану!
We asked you what you didn't say to him. Мы вас спрашиваем, что вы ему не сказали.
We're not at all interested in what you did say to Yossarian. Нас вовсе не интересует, что вы ему сказали.
Is that clear?' Ясно вам?
'Yes, sir.' - Да, сэр.
' Then we'll go on. - Тогда продолжаем.
What did you say to Yossarian?' Так что вы сказали Йоссариану?
'I said to him, sir, that you couldn't find me guilty of the offense with which I am charged and still be faithful to the cause of...' - Я сказал ему, сэр, что вы не сочтете меня виновным в нарушениях, которые мне приписывают, и восторжествует...
' Of what? - Что восторжествует?
You're mumbling.' Не бормочите себе под нос!
' Stop mumbling.' - Прекратите бормотать!
'Yes, sir.' - Слушаюсь, сэр.
'And mumble "sir" when you do.' - А уж если вы бормочете, так не забудьте пробормотать слово "сэр".
' Metcalf, you bastard!' - Меткаф, опять вы, мерзавец...
'Yes, sir,' mumbled Clevinger. 'Of justice, sir. - ...восторжествует справедливость, сэр, -пробормотал Клевинджер.
That you couldn't find-' - Я сказал, что вы не сочтете меня виновным и вост...
'Justice?' The colonel was astounded. - Справедливость? - удивленно спросил полковник.
' What is justice?' - Что такое справедливость?
' Justice, sir-' - Справедливость, сэр, - это...
'That's not what justice is,' the colonel jeered, and began pounding the table again with his big fat hand. - Истинная справедливость - это прежде всего несправедливость, - усмехнулся полковник и стукнул жирным кулаком по столу.
'That's what Karl Marx is. I'll tell you what justice is. - Я тебе сейчас растолкую, что такое справедливость.
Justice is a knee in the gut from the floor on the chin at night sneaky with a knife brought up down on the magazine of a battleship sandbagged underhanded in the dark without a word of warning. Garroting. Справедливость - это удар коленом в живот. Это -когда пыряют снизу ножом в горло, под подбородок, исподтишка. Справедливость - это когда в темноте без предупреждения бьют по голове мешком с песком или прыгают на горло и душат. Вот что такое справедливость!
That's what justice is when we've all got to be tough enough and rough enough to fight Billy Petrolle. Если мы хотим стать сильными и крепкими, чтобы победить макаронников!
From the hip. Стрелять с бедра!
Get it?' Понял?
'No, sir.' - Нет, сэр.
' Don't sir me!' - Ты мне не сэркай.
'Yes, sir.' - Слушаюсь, сэр.
'And say "sir" when you don't,' ordered Major Metcalf. - И когда вы не сэркаете, вы обязаны прибавлять "сэр", - отчеканил майор Меткаф.
Clevinger was guilty, of course, or he would not have been accused, and since the only way to prove it was to find him guilty, it was their patriotic duty to do so. Клевинджер, конечно, был виновен: иначе как же можно было бы его в чем-то обвинять! И поскольку единственный способ доказать его виновность заключался в том, чтобы признать его виновным, так и было сделано.
He was sentenced to walk fifty-seven punishment tours. Клевинджера приговорили к пятидесяти семи штрафным маршировкам.
Popinjay was locked up to be taught a lesson, and Major Metcalf was shipped to the Solomon Islands to bury bodies. Попинджея посадили под замок - чтобы впредь было неповадно... А майора Меткафа отправили на Соломоновы острова закапывать трупы.
A punishment tour for Clevinger was fifty minutes of a weekend hour spent pacing back and forth before the provost marshal's building with a ton of an unloaded rifle on his shoulder. По субботам Клевинджер был обязан пятьдесят минут шагать взад и вперед перед домом начальника военной полиции с незаряженной винтовкой, оттягивающей плечо.
It was all very confusing to Clevinger. Все это совершенно сбило с толку Клевинджера.
There were many strange things taking place, but the strangest of all, to Clevinger, was the hatred, the brutal, uncloaked, inexorable hatred of the members of the Action Board, glazing their unforgiving expressions with a hard, vindictive surface, glowing in their narrowed eyes malignantly like inextinguishable coals. На свете происходило много странных вещей, но самым странным для Клевинджера была ненависть - звериная, неприкрытая, не знающая пощады ненависть членов дисциплинарной комиссии; она, как тлеющий уголь, светилась в их злобных прищуренных глазах.
Clevinger was stunned to discover it. Клевинджер был потрясен, обнаружив это.
They would have lynched him if they could. Будь их воля, они бы его линчевали.
They were three grown men and he was a boy, and they hated him and wished him dead. Три взрослых человека ненавидели его, совсем еще мальчишку, и желали ему смерти.
They had hated him before he came, hated him while he was there, hated him after he left, carried their hatred for him away malignantly like some pampered treasure after they separated from each other and went to their solitude. Они ненавидели его еще до того, как он вошел, ненавидели, когда он стоял перед ними, ненавидели его, когда он ушел, и, даже разойдясь по домам, унесли в душе свою ненависть к нему, лелея ее как сокровище.
Yossarian had done his best to warn him the night before. Йоссариан всячески предостерегал его еще накануне вечером.
'You haven't got a chance, kid,' he told him glumly. - У тебя нет никаких шансов, малыш, - хмуро говорил он Клевинджеру.
' They hate Jews.' - Они ненавидят евреев.
'But I'm not Jewish,' answered Clevinger. - Но я-то не еврей, - отвечал Клевинджер.
'It will make no difference,' Yossarian promised, and Yossarian was right. 'They're after everybody.' Clevinger recoiled from their hatred as though from a blinding light. - Это не имеет значения. Они всех ненавидят. Вот увидишь, - сулил Йоссариан, и он был прав.
These three men who hated him spoke his language and wore his uniform, but he saw their loveless faces set immutably into cramped, mean lines of hostility and understood instantly that nowhere in the world, not in all the fascist tanks or planes or submarines, not in the bunkers behind the machine guns or mortars or behind the blowing flame throwers, not even among all the expert gunners of the crack Hermann Goering Antiaircraft Division or among the grisly connivers in all the beer halls in Munich and everywhere else, were there men who hated him more. Трое ненавидевших Клевинджера людей говорили на его родном языке и носили форму его родины, но их лица дышали такой непреклонной враждебностью к нему, что он вдруг понял: нигде в мире - ни в фашистских танках, ни в самолетах, ни в подводных лодках, ни в блиндажах среди нацистских пулеметчиков, артиллеристов или огнеметчиков, даже среди самых опытных зенитчиков противовоздушной дивизии Германа Г еринга и самых мерзких подонков из мюнхенских пивных, - и вообще нигде нет на земле таких людей, которые ненавидели бы его сильнее, чем эти трое.
Major Major Major Major Major Major Major Major had had a difficult time from the start. 9. Майор Майор Майор Майору Майору Майору пришлось туго с самого начала.
Like Minniver Cheevy, he had been born too late-exactly thirty-six hours too late for the physical well-being of his mother, a gentle, ailing woman who, after a full day and a half’s agony in the rigors of childbirth, was depleted of all resolve to pursue further the argument over the new child's name. Подобно Миниверу Чиви, он родился слишком поздно, а точнее, на тридцать шесть часов позднее, чем следовало. Полтора суток маялась при родах его мать, хрупкая, болезненная женщина, и в результате обессилела настолько, что не смогла переубедить мужа, когда они заспорили, как назвать ребенка.
In the hospital corridor, her husband moved ahead with the unsmiling determination of someone who knew what he was about. Major Major's father was a towering, gaunt man in heavy shoes and a black woolen suit. Ее супруг, мужчина хмурый, ростом с каланчу, носивший грубые башмаки и черный шерстяной костюм, вышел в больничный коридор с мрачной решимостью человека, готового биться за свое до конца.
He filled out the birth certificate without faltering, betraying no emotion at all as he handed the completed form to the floor nurse. Он без раздумий заполнил свидетельство о рождении и с бесстрастным лицом вручил документ дежурной медсестре.
The nurse took it from him without comment and padded out of sight. Сестра не промолвила ни слова, взяла бумажку и ушла.
He watched her go, wondering what she had on underneath. Он посмотрел ей вслед, пытаясь догадаться, что у нее надето под халатом.
Back in the ward, he found his wife lying vanquished beneath the blankets like a desiccated old vegetable, wrinkled, dry and white, her enfeebled tissues absolutely still. Вернувшись в палату, он подошел к жене. Она лежала под одеялом разбитая, сморщенная, бледная, высохшая, как прошлогодний капустный лист, и от изнеможения не могла пошевельнуть и пальцем.
Her bed was at the very end of the ward, near a cracked window thickened with grime. Кровать ее стояла в дальнем углу палаты, у давно не мытого окошка с разбитыми, грязными стеклами.
Rain splashed from a moiling sky and the day was dreary and cold. Сильный дождь неутомимо полосовал землю, день был унылый и промозглый.
In other parts of the hospital chalky people with aged, blue lips were dying on time. Самое время умирать, что и делали в других палатах белые как мел люди с посиневшими губами.
The man stood erect beside the bed and gazed down at the woman a long time. Мужчина стоял у кровати, потупив взгляд.
'I have named the boy Caleb,' he announced to her finally in a soft voice. - Я назвал мальчика Калеб, - объявил он наконец тихим голосом.
' In accordance with your wishes.' - Как ты хотела.
The woman made no answer, and slowly the man smiled. Женщина не ответила. И мужчина медленно улыбнулся.
He had planned it all perfectly, for his wife was asleep and would never know that he had lied to her as she lay on her sickbed in the poor ward of the county hospital. Он здорово все это подстроил: жена спала. Покуда она лежит в бедной сельской больнице, она не узнает, что он ей солгал.
From this meager beginning had sprung the ineffectual squadron commander who was now spending the better part of each working day in Pianosa forging Washington Irving's name to official documents. Вот такое-то жалкое начало и привело в конце концов к появлению на Пьяносе никудышнего командира эскадрильи, который тратил теперь большую часть рабочего дня на подделывание подписей Вашингтона Ирвинга под официальными документами.
Major Major forged diligently with his left hand to elude identification, insulated against intrusion by his own undesired authority and camouflaged in his false mustache and dark glasses as an additional safeguard against detection by anyone chancing to peer in through the dowdy celluloid window from which some thief had carved out a slice. Чтобы не быть пойманным, майор Майор Майор работал левой рукой. Начальственная должность, которую он занял не по своей воле, защищала его от вторжения в палатку посторонних лиц. К тому же он изменил свою внешность, нацепив фальшивые усы и темные очки, - дополнительная страховка на случай, если бы кто-нибудь надумал подглядывать сквозь уродливое оконце, из которого какой-то вор вырезал кусок целлулоида.
In between these two low points of his birth and his success lay thirty-one dismal years of loneliness and frustration. Между этими двумя моментами - рождением и первой удачей в карьере - лежало тридцать с лишним безрадостных лет одиночества и разочарований.
Major Major had been born too late and too mediocre. Майор Майор родился слишком поздно и слишком посредственным.
Some men are born mediocre, some men achieve mediocrity, and some men have mediocrity thrust upon them. Некоторые люди страдают врожденной посредственностью, другие становятся посредственными, а третьих упорно считают посредственностями.
With Major Major it had been all three. С Майором Майором случилось и то, и другое, и третье.
Even among men lacking all distinction he inevitably stood out as a man lacking more distinction than all the rest, and people who met him were always impressed by how unimpressive he was. Среди самых бесцветных он был самым бесцветным, и на людей, которые с ним встречались, производило впечатление то, что этот человек совершенно не способен произвести никакого впечатления.
Major Major had three strikes on him from the beginning-his mother, his father and Henry Fonda, to whom he bore a sickly resemblance almost from the moment of his birth. С самого рождения над Майором Майором тяготели три проклятия: его мать, его отец и Генри Фонда, на которого он был до жути похож с пеленок.
Long before he even suspected who Henry Fonda was, he found himself the subject of unflattering comparisons everywhere he went. Еще когда Майор Майор даже не подозревал, что на свете существует некий Генри Фонда, он обнаружил, что, куда бы ни пошел, его всюду с кем-то сравнивают, и притом нелестным для него образом.
Total strangers saw fit to deprecate him, with the result that he was stricken early with a guilty fear of people and an obsequious impulse to apologize to society for the fact that he was not Henry Fonda. Совершенно незнакомые люди выражали ему свою досаду, что он не тот, за кого они его приняли, и в результате он с ранних лет испытывал перед людьми чувство страха, вины и смиренное желание покаяться перед обществом в том, что он не Генри Фонда.
It was not an easy task for him to go through life looking something like Henry Fonda, but he never once thought of quitting, having inherited his perseverance from his father, a lanky man with a good sense of humor. Нелегкая это была для него задача - пройти через жизнь, неся бремя сходства с Генри Фонда. И все-таки он никогда не помышлял о капитуляции, унаследовав упорство своего отца, наделенного высоким ростом, длинными ручищами и тонким чувством юмора.
Major Major's father was a sober God-fearing man whose idea of a good joke was to lie about his age. Отец Майора Майора любил иной раз неправильно назвать свой возраст, полагая, что тем самым отмочил отличную шутку.
He was a long-limbed farmer, a God-fearing, freedom-loving, law-abiding rugged individualist who held that federal aid to anyone but farmers was creeping socialism. Этот долговязый, богобоязненный, свободолюбивый, законопослушный фермер был убежденным индивидуалистом и считал, что любая помощь федерального правительства кому-нибудь, кроме фермеров, означает сползание к социализму.
He advocated thrift and hard work and disapproved of loose women who turned him down. Он горячо ратовал за бережливость, труд в поте лица своего и осуждал распущенных женщин, отвергавших его ухаживания.
His specialty was alfalfa, and he made a good thing out of not growing any. Он занимался люцерной и неплохо зарабатывал на том, что не выращивал ее.
The government paid him well for every bushel of alfalfa he did not grow. Правительство хорошо платило ему за каждый невыращенный бушель.
The more alfalfa he did not grow, the more money the government gave him, and he spent every penny he didn't earn on new land to increase the amount of alfalfa he did not produce. Чем больше люцерны он не производил, тем больше денег платило ему правительство.
Major Major's father worked without rest at not growing alfalfa. Отец Майора Майора в поте лица своего трудился над тем, чтобы не выращивать люцерну.
On long winter evenings he remained indoors and did not mend harness, and he sprang out of bed at the crack of noon every day just to make certain that the chores would not be done. Длинными зимними вечерами он сидел дома, а не корпел в сарае, как некоторые, над починкой сбруи. В полдень он вскакивал с постели, желая убедиться своими глазами, что по хозяйству ничего не делается.
He invested in land wisely and soon was not growing more alfalfa than any other man in the county. Он расчетливо вкладывал денежки в земледелие и вскоре не выращивал люцерны больше, чем любой из окрестных фермеров.
Neighbors sought him out for advice on all subjects, for he had made much money and was therefore wise. Соседи советовались с ним по всем вопросам, потому что он сколотил приличный капиталец и тем самым подтвердил делом свою мудрость.
'As ye sow, so shall ye reap,' he counseled one and all, and everyone said, "Что посеешь, то и пожнешь", - поучал он всех и каждого, и каждый ему отвечал:
' Amen.' "Воистину так".
Major Major's father was an outspoken champion of economy in government, provided it did not interfere with the sacred duty of government to pay farmers as much as they could get for all the alfalfa they produced that no one else wanted or for not producing any alfalfa at all. Отец Майора Майора был ярым сторонником строжайшей экономии долларовых ресурсов правительства, при условии, что эта экономия не помешает правительству выполнять его священные задачи - выплачивать фермерам как можно больше долларов за то, что они не выращивают люцерну, не пользующуюся спросом, или за то, что они - вообще не выращивают люцерны как таковой.
He was a proud and independent man who was opposed to unemployment insurance and never hesitated to whine, whimper, wheedle, and extort for as much as he could get from whomever he could. Этот гордый, независимый человек резко возражал против выплаты пособий по безработице и со спокойной душой, скуля и хныча, выклянчивал или урывал сколько можно и у кого только можно.
He was a devout man whose pulpit was everywhere. Это был благочестивый, набожный человек, ухитрявшийся проповедовать с любой кочки.
'The Lord gave us good farmers two strong hands so that we could take as much as we could grab with both of them,' he preached with ardor on the courthouse steps or in front of the A&P as he waited for the bad-tempered gum-chewing young cashier he was after to step outside and give him a nasty look. - Господь дал нам, добрым фермерам, пару сильных рук, дабы мы брали ими обеими столько, сколько можем ухватить, - с жаром вещал он, стоя на ступеньках суда или у дверей магазина, где дожидался, пока неулыбчивая молоденькая кассирша, ласк которой он домогался, выйдет с жевательной резинкой за щекой и подарит ему злобный взгляд.
'If the Lord didn't want us to take as much as we could get,' he preached, 'He wouldn't have given us two good hands to take it with.' - Если бы господь не желал, чтобы мы брали столько, сколько можем ухватить, то зачем бы тогда господь дал нам по паре сильных рук? -вопрошал он.
And the others murmured, И все бормотали:
' Amen.' - Воистину так.
Major Major's father had a Calvinist's faith in predestination and could perceive distinctly how everyone's misfortunes but his own were expressions of God's will. Отец Майора Майора, как истый кальвинист, верил в предопределение свыше и отчетливо сознавал, что все несчастья, кроме его собственных, происходят с людьми по воле божьей.
He smoked cigarettes and drank whiskey, and he thrived on good wit and stimulating intellectual conversation, particularly his own when he was lying about his age or telling that good one about God and his wife's difficulties in delivering Major Major. Он курил, пил, любил хороший юмор и умный душевный разговор - главным образом свой юмор и свой разговор, например, когда он врал про свой возраст или рассказывал великолепную шутку о господе нашем и о том, как тяжело достался матери Майор Майор.
The good one about God and his wife's difficulties had to do with the fact that it had taken God only six days to produce the whole world, whereas his wife had spent a full day and a half in labor just to produce Major Major. Эта великолепная шутка заключалась в том, что богу понадобилось шесть дней для сотворения мира, тогда как бедной женщине пришлось потрудиться полтора суток, что бы произвести на свет одного только Майора Майора.
A lesser man might have wavered that day in the hospital corridor, a weaker man might have compromised on such excellent substitutes as Drum Major, Minor Major, Sergeant Major, or C. Человек послабее духом капитулировал бы в тот день в больничном коридоре, пошел бы на компромисс и согласился бы на какой-нибудь звонкий эрзац вроде Сержант Майор, Генерал Майор или там Мотор Майор, но не таковский был человек отец Майора Майора.
Sharp Major, but Major Major's father had waited fourteen years for just such an opportunity, and he was not a person to waste it. Не для того ждал он четырнадцать лет удобного случая, чтобы вдруг упустить его.
Major Major's father had a good joke about opportunity. ' Opportunity only knocks once in this world,' he would say. Major Major's father repeated this good joke at every opportunity. Отец Майора Майора знал отличную шутку про удобный случай. "Удобный случай два раза в дверь не постучится", - говаривал он при каждом удобном случае.
Being born with a sickly resemblance to Henry Fonda was the first of along series of practical jokes of which destiny was to make Major Major the unhappy victim throughout his joyless life. Жуткое сходство с Генри Фонда было первой проделкой судьбы над несчастным Майором Майором.
Being born Major Major Major was the second. Второй проделкой судьбы было наречение младенца с фамилией Майор именем Майор.
The fact that he had been born Major Major Major was a secret known only to his father. Это была тайна, известная лишь его отцу.
Not until Major Major was enrolling in kindergarten was the discovery of his real name made, and then the effects were disastrous. Тайна раскрылась, когда ребенка привели записывать в детский сад. Эффект был катастрофическим.
The news killed his mother, who just lost her will to live and wasted away and died, which was just fine with his father, who had decided to marry the bad-tempered girl at the A&P if he had to and who had not been optimistic about his chances of getting his wife off the land without paying her some money or flogging her. Новость убила мать. Узнав, как зовут ее дитя, она утратила интерес к жизни, зачахла и скончалась. Отец решил, что с ее стороны это весьма мило, поскольку он частенько с грустью подумывал, что в его распоряжении есть только два способа избавиться от супруги: или уплатить ей отступного, или выгнать без цента в кармане. Теперь он решил, что женится на сварливой кассирше из магазина, если уж дело того потребует.
On Major Major himself the consequences were only slightly less severe. Для самого Майора Майора последствия оказались лишь немного менее кошмарными, чем для его матери.
It was a harsh and stunning realization that was forced upon him at so tender an age, the realization that he was not, as he had always been led to believe, Caleb Major, but instead was some total stranger named Major Major Major about whom he knew absolutely nothing and about whom nobody else had ever heard before. Ужасно узнать в нежном возрасте, что ты вовсе не Калеб Майор, как тебя всегда уверяли, а какой-то незнакомец по имени Майор Майор, о котором ты ровным счетом ничегошеньки не знаешь, а другие и вовсе слыхом не слыхали.
What playmates he had withdrew from him and never returned, disposed, as they were, to distrust all strangers, especially one who had already deceived them by pretending to be someone they had known for years. Все товарищи бросили его насовсем, поскольку были приучены с младенчества держаться подальше от незнакомцев. А кроме того, разве могли они доверять мальчику, который уже раз обманул их, выдавая себя несколько лет подряд за их старого знакомого?
Nobody would have anything to do with him. Никто не хотел иметь с ним дело.
He began to drop things and to trip. У него все стало падать из рук, он начал спотыкаться на ровном месте.
He had a shy and hopeful manner in each new contact, and he was always disappointed. С робкой надеждой пытался он завести новые знакомства, но дело всегда кончалось крахом.
Because he needed a friend so desperately, he never found one. Он отчаянно нуждался в приятелях, но не мог завести ни одного.
He grew awkwardly into a tall, strange, dreamy boy with fragile eyes and a very delicate mouth whose tentative, groping smile collapsed instantly into hurt disorder at every fresh rebuff. Он рос неуклюжим, высоким, странным, мечтательным мальчиком с неуверенным взглядом и заискивающей улыбкой на губах, которая при каждой новой неудаче тут же превращалась в кривую, горькую гримасу.
He was polite to his elders, who disliked him. Он был вежлив со старшими, которые его не любили.
Whatever his elders told him to do, he did. Он исполнял все, что говорили ему взрослые.
They told him to look before he leaped, and he always looked before he leaped. Ему говорили: "Семь раз отмерь, один раз отрежь" - он семь раз мерил, потом резал.
They told him never to put off until the next day what he could do the day before, and he never did. He was told to honor his father and his mother, and he honored his father and his mother. Ему говорили: "Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня" - и он не откладывал.
He was told that he should not kill, and he did not kill, until he got into the Army. Ему говорили: "Не убий" - и он не убивал, покуда не попал в армию.
Then he was told to kill, and he killed. Там ему велели убивать, и он убивал.
He turned the other cheek on every occasion and always did unto others exactly as he would have had others do unto him. При первом подходящем случае он подставлял другую щеку и всегда поступал с ближним в точности так, как ему хотелось бы, чтобы ближний поступил с ним.
When he gave to charity, his left hand never knew what his right hand was doing. Когда он подавал милостыню, его левая рука не знала, что творит правая.
He never once took the name of the Lord his God in vain, committed adultery or coveted his neighbor's ass. In fact, he loved his neighbor and never even bore false witness against him. Никогда он всуе не поминал имя божье, не занимался прелюбодеянием, любил соседа своего и никогда не лжесвидетельствовал против него.
Major Major's elders disliked him because he was such a flagrant nonconformist. Родители Майора Майора недолюбливали свое чадо за такую, слишком уж пламенную принципиальность.
Since he had nothing better to do well in, he did well in school. За неимением более подходящего места он творил добро в школе.
At the state university he took his studies so seriously that he was suspected by the homosexuals of being a Communist and suspected by the Communists of being a homosexual. He majored in English history, which was a mistake. В университете штата он учился со всей серьезностью и специализировался по английской истории, что было ошибкой.
'English history!' roared the silver-maned senior Senator from his state indignantly. - Английская, видите ли, история! - негодующе орал сенатор от их штата, тряся гривой седых волос.
'What's the matter with American history? - А почему не американская?
American history is as good as any history in the world!' Американская история нисколько не хуже, чем любая другая история в мире!
Major Major switched immediately to American literature, but not before the F.B.I. had opened a file on him. Майор Майор немедленно переключился на изучение американской литературы, но ФБР уже успело завести на чего досье.
There were six people and a Scotch terrier inhabiting the remote farmhouse Major Major called home, and five of them and the Scotch terrier turned out to be agents for the F.B.I. На далекой ферме, которую Майор Майор называл своим родным домом, проживали шесть человек и шотландский терьер. Пятеро из этих шести, а с ними и терьер, как выяснилось, сотрудничали с ФБР.
Soon they had enough derogatory information on Major Major to do whatever they wanted to with him. Скоро они собрали столько компрометирующего материала на Майора Майора, что могли сделать с ним все, что угодно.
The only thing they could find to do with him, however, was take him into the Army as a private and make him a major four days later so that Congressmen with nothing else on their minds could go trotting back and forth through the streets of Washington, D.C., chanting, Однако единственное, что они смогли сделать, -отправить его рядовым в армию. Четырьмя днями позднее он был произведен в майоры, и конгрессмены в Вашингтоне, забросив все прочие дела, бегали взад-вперед по столичным тротуарам, хватаясь за голову и приговаривая:
' Who promoted Major Major? "Кто произвел в майоры этого Майора Майора?
Who promoted Major Major?' Нет, вы только скажите, кто его произвел?"
Actually, Major Major had been promoted by an I.B.M. machine with a sense of humor almost as keen as his father's. А произвела Майора Майора в майоры электронная счетно-решающая машина, обладающая почти таким же тонким чувством юмора, как и папаша Майора Майора.
When war broke out, he was still docile and compliant. Когда разразилась война, Майор Майор все еще был послушным и покладистым юношей.
They told him to enlist, and he enlisted. Ему велели пойти в армию, и он пошел.
They told him to apply for aviation cadet training, and he applied for aviation cadet training, and the very next night found himself standing barefoot in icy mud at three o'clock in the morning before a tough and belligerent sergeant from the Southwest who told them he could beat hell out of any man in his outfit and was ready to prove it. Ему велели подать заявление в авиационное училище, и он подал заявление и уже на следующие сутки в три часа ночи стоял босой в холодной грязи перед дюжим свирепым сержантом с юго-запада, который объявил, что сможет вышибить дух из любого и готов доказать это хоть сию же секунду.
The recruits in his squadron had all been shaken roughly awake only minutes before by the sergeant's corporals and told to assemble in front of the administration tent. За несколько минут до этого капралы грубо растолкали спящих новобранцев и приказали собраться перед палаткой административного отдела.
It was still raining on Major Major. Майор Майор выбежал под дождь и занял место в строю.
They fell into ranks in the civilian clothes they had brought into the Army with them three days before. На нем, как и на других новобранцах, был гражданский костюм, в котором он явился на призывной пункт 2 дня назад.
Those who had lingered to put shoes and socks on were sent back to their cold, wet, dark tents to remove them, and they were all barefoot in the mud as the sergeant ran his stony eyes over their faces and told them he could beat hell out of any man in his outfit. Тем, кто замешкался, завязывая шнурки на ботинках, приказали идти обратно в холодные, сырые, темные палатки и разуться. И вот теперь они стояли босые в грязи, а сержант с каменным лицом заверял их, что может вышибить дух из каждого в своем подразделении.
No one was inclined to dispute him. Никто не испытывал желания оспаривать это утверждение.
Major Major's unexpected promotion to major the next day plunged the belligerent sergeant into a bottomless gloom, for he was no longer able to boast that he could beat hell out of any man in his outfit. Неожиданное производство Майора Майора в майоры уже на следующий день после его прибытия в часть повергло воинственного сержанта в бездонную пучину тоски, поскольку с этой минуты он лишался оснований хвалиться, что может вышибить дух из любого в своем подразделении.
He brooded for hours in his tent like Saul, receiving no visitors, while his elite guard of corporals stood discouraged watch outside. Не желая никого видеть, он удалился в свою палатку и, подобно библейскому Саулу, предался горестным размышлениям. Приунывшие капралы - его отборная гвардия - несли наружную охрану.
At three o'clock in the morning he found his solution, and Major Major and the other recruits were again shaken roughly awake and ordered to assemble barefoot in the drizzly glare at the administration tent, where the sergeant was already waiting, his fists clenched on his hips cockily, so eager to speak that he could hardly wait for them to arrive. В три часа утра сержанта осенило. Майора Майора и других новобранцев снова грубо растолкали и приказали собраться босиком у палатки административного отдела, где в дождливой предрассветной мгле их уже дожидался, лихо подбоченясь, сержант. Его прямо-таки распирало от желания поскорее высказаться, и он с трудом заставил себя дождаться, пока все соберутся.
'Me and Major Major,' he boasted, in the same tough, clipped tones of the night before, 'can beat hell out of any man in my outfit.' - Мы с майором Майором, - хвастливо заявил он таким же, что и накануне, резким, угрожающим тоном, - можем вышибить дух из любого в моем подразделении.
The officers on the base took action on the Major Major problem later that same day. С наступлением дня над проблемой майора Майора принялись размышлять офицеры.
How could they cope with a major like Major Major? Как им следовало относиться к такому майору, как майор Майор?
To demean him personally would be to demean all other officers of equal or lesser rank. Обращаться с ним, как с низшим чином, - значило бы унизить всех остальных майоров, а также офицеров ниже рангом.
To treat him with courtesy, on the other hand, was unthinkable. С другой стороны, относиться к нему вежливо было тоже немыслимо.
Fortunately, Major Major had applied for aviation cadet training. К счастью, вспомнили, что майор Майор подал заявление в авиационное училище.
Orders transferring him away were sent to the mimeograph room late in the afternoon, and at three o'clock in the morning Major Major was again shaken roughly awake, bidden Godspeed by the sergeant and placed aboard a plane heading west. К вечеру был отстукан приказ о его переводе в училище, и в три часа утра сержант, грубо растолкав майора Майора, усадил его в самолет, направлявшийся на запад.
Lieutenant Scheisskopf turned white as a sheet when Major Major reported to him in California with bare feet and mudcaked toes. Лейтенант Шейскопф побелел как полотно, когда майор Майор, босой, с заскорузлой глиной на пальцах ног, отрапортовал ему о своем прибытии в Калифорнию.
Major Major had taken it for granted that he was being shaken roughly awake again to stand barefoot in the mud and had left his shoes and socks in the tent. Майор Майор считал само собой разумеющимся, что, раз его грубо растолкали в три часа утра, значит, он обязан стоять перед кем-то босиком в грязи, оставив носки и туфли в палатке.
The civilian clothing in which he reported for duty to Lieutenant Scheisskopf was rumpled and dirty. Его гражданский костюм, в котором он предстал перед лейтенантом, был как жеваный и весь заляпан грязью.
Lieutenant Scheisskopf, who had not yet made his reputation as a parader, shuddered violently at the picture Major Major would make marching barefoot in his squadron that coming Sunday. Лейтенант Шейскопф, в ту пору еще не завоевавший репутации гения строевой подготовки, задрожал крупной дрожью, представив на секунду майора Майора, марширующего босиком на воскресном параде.
'Go to the hospital quickly,' he mumbled, when he had recovered sufficiently to speak, 'and tell them you're sick. Stay there until your allowance for uniforms catches up with you and you have some money to buy some clothes. And some shoes. - Быстро отправляйтесь в госпиталь, -пробормотал лейтенант, когда к нему частично вернулся дар речи. - Скажите, что вы больны, и оставайтесь там, покуда на вас не поступят экипировочные. Вам надо купить кое-что из обмундирования и какую-нибудь обувь.
Buy some shoes.' Обязательно купите себе обувь.
'Yes, sir.' - Слушаюсь, сэр!
'I don't think you have to call me "sir," sir,' Lieutenant Scheisskopf pointed out. - По-моему, вы, сэр, не обязаны называть меня "сэр", - заметил лейтенант Шейскопф.
' You outrank me.' - Вы старше меня по званию.
'Yes, sir. - Так точно, сэр!
I may outrank you, sir, but you're still my commanding officer.' Может, я и старше вас по званию, но все же вы -мой командир.
'Yes, sir, that's right,' Lieutenant Scheisskopf agreed. - Так точно, сэр! Это верно, - согласился лейтенант Шейскопф.
'You may outrank me, sir, but I'm still your commanding officer. - Может, вы и старше меня по званию, но все же я- ваш командир.
So you better do what I tell you, sir, or you'll get into trouble. Так что вы лучше поступайте, сэр, как я вам скажу, иначе наживете неприятности.
Go to the hospital and tell them you're sick, sir. Идите, сэр, в госпиталь и скажите, что вы больны.
Stay there until your uniform allowance catches up with you and you have some money to buy some uniforms.' И оставайтесь там, покуда на вас не поступят экипировочные, и тогда купите себе что-нибудь из обмундирования.
'Yes, sir.' - Слушаюсь, сэр.
' And some shoes, sir. - И обувь какую-нибудь, сэр.
Buy some shoes the first chance you get, sir.' При первой же возможности купите себе что-нибудь на ноги, сэр.
'Yes, sir. - Слушаюсь, сэр.
I will, sir.' Куплю, сэр.
' Thank you, sir.' - Благодарю вас, сэр.
Life in cadet school for Major Major was no different than life had been for him all along. Для майора Майора жизнь в военном училище мало чем отличалась от всей его предыдущей жизни.
Whoever he was with always wanted him to be with someone else. Каждый, кто имел с ним дело, торопился уступить эту честь другому.
His instructors gave him preferred treatment at every stage in order to push him along quickly and be rid of him. Преподаватели занимались с ним особенно интенсивно, чтобы поскорее продвинуть его дальше и таким образом от него отделаться.
In almost no time he had his pilot's wings and found himself overseas, where things began suddenly to improve. Потребовались буквально считанные дни, чтобы он получил пилотские нашивки и оказался за океаном. И здесь неожиданно судьба ему улыбнулась.
All his life, Major Major had longed for but one thing, to be absorbed, and in Pianosa, for a while, he finally was. Всю жизнь он жаждал одного - раствориться в людях, не быть отверженным, и вот наконец на острове Пьяноса его желание исполнилось.
Rank meant little to the men on combat duty, and relations between officers and enlisted men were relaxed and informal. Чины и ранги мало значат на войне, где люди каждый день рискуют сложить голову, и поэтому отношения между офицерами и сержантско-рядовым составом были свободными и неофициальными.
Men whose names he didn't even know said Люди, которых он даже не знал по фамилии, кричали ему:
'Hi' and invited him to go swimming or play basketball. "Эй!" - и приглашали пойти купаться или поиграть в баскетбол.
His ripest hours were spent in the day-long basketball games no one gave a damn about winning. Score was never kept, and the number of players might vary from one to thirty-five. Долгие и упоительные часы проводил он на баскетбольной площадке. Никто там не гнался за победой, счета никогда не вели, а количество игроков на площадке колебалось от одного до тридцати пяти.
Major Major had never played basketball or any other game before, but his great, bobbing height and rapturous enthusiasm helped make up for his innate clumsiness and lack of experience. Прежде майор Майор никогда не играл ни в баскетбол, ни в другие игры, но его высоченный рост и пылкий энтузиазм возмещали врожденную неуклюжесть и отсутствие тренировок.
Major Major found true happiness there on the lopsided basketball court with the officers and enlisted men who were almost his friends. На площадке он почти сдружился со своими партнерами - офицерами и рядовыми - и чувствовал себя подлинно счастливым человеком.
If there were no winners, there were no losers, and Major Major enjoyed every gamboling moment right up till the day Colonel Cathcart roared up in his jeep after Major Duluth was killed and made it impossible for him ever to enjoy playing basketball there again. Здесь не было победителей, но не было и проигравших, и майор Майор весело скакал по площадке, упиваясь каждым пасом и броском, покуда не погиб майор Дулут и не примчался на своем джипе полковник Кэткарт, который лишил майора Майора его единственной радости в жизни.
'You're the new squadron commander,' Colonel Cathcart had shouted rudely across the railroad ditch to him. - Вы назначены новым командиром эскадрильи! -рявкнул полковник Кэткарт с той стороны железнодорожной выемки.
'But don't think it means anything, because it doesn't. - Только не воображайте, что это что-то значит. Это ничего не значит.
All it means is that you're the new squadron commander.' Это значит лишь то, что вы - новый командир эскадрильи.
Colonel Cathcart had nursed an implacable grudge against Major Major for a long time. Долгое время полковник Кэткарт копил в душе злобу на майора Майора.
A superfluous major on his rolls meant an untidy table of organization and gave ammunition to the men at Twenty-seventh Air Force Headquarters who Colonel Cathcart was positive were his enemies and rivals. Лишний майор в списке личного состава вверенной ему части означал нарушение штатного расписания и давал тем самым козырь в руки джентльменам из штаба двадцать седьмой воздушной армии, которые, по твердому убеждению полковника Кэткарта, были все сплошь его врагами и завистниками.
Colonel Cathcart had been praying for just some stroke of good luck like Major Duluth's death. He had been plagued by one extra major; he now had an opening for one major. Полковник Кэткарт молил бога о помощи, и помощь пришла в виде смерти майора Дулута - в результате открылась вакантная должность для одного майора.
He appointed Major Major squadron commander and roared away in his jeep as abruptly as he had come. Полковник назначил майора Майора командиром эскадрильи и укатил на своем джипе так же внезапно, как и приехал.
For Major Major, it meant the end of the game. Для майора Майора это означало, что игре в баскетбол пришел конец.
His face flushed with discomfort, and he was rooted to the spot in disbelief as the rain clouds gathered above him again. Он стоял как вкопанный, с растерянным лицом, отказываясь верить, что тучи снова собрались над его головой.
When he turned to his teammates, he encountered a reef of curious, reflective faces all gazing at him woodenly with morose and inscrutable animosity. Вернувшись к партнерам по игре, он натолкнулся на стену угрюмого молчания. Одни смотрели на него деревянным взглядом, другие - с любопытством, третьи - с непонятной враждебностью.
He shivered with shame. Он сгорал от стыда.
When the game resumed, it was not good any longer. When he dribbled, no one tried to stop him; when he called for a pass, whoever had the ball passed it; and when he missed a basket, no one raced him for the rebound. Игра возобновилась, но без прежнего энтузиазма, Майор Майор овладевал мячом - никто не пытался отобрать его. Он просил паса - любой игрок, свой или противника, тут же давал ему мяч. Если он мазал и мяч, минуя корзину, отскакивал от щита в поле, никто из партнеров даже не пытался помешать ему поймать мяч и повторить бросок.
The only voice was his own. На площадке раздавался только один голос -майора Майора.
The next day was the same, and the day after that he did not come back. На следующий день повторилось то же самое, а еще через день майор Майор не вышел на площадку.
Almost on cue, everyone in the squadron stopped talking to him and started staring at him. Постепенно все в эскадрилье, один за другим, перестали с ним разговаривать, зато каждый пялил на него глаза.
He walked through life self-consciously with downcast eyes and burning cheeks, the object of contempt, envy, suspicion, resentment and malicious innuendo everywhere he went. Он замкнулся в себе, ходил с опущенными глазами и пылающими щеками. Он вызывал всеобщее презрение, зависть, подозрение, раздражение. Вокруг него роились зловещие слухи.
People who had hardly noticed his resemblance to Henry Fonda before now never ceased discussing it, and there were even those who hinted sinisterly that Major Major had been elevated to squadron commander because he resembled Henry Fonda. Люди, которые прежде не замечали сходства между ним и Г енри Фонда, сейчас только об этом и твердили, а некоторые ядовито намекали, что именно по причине сходства с Г енри Фонда майора Майора и сделали командиром эскадрильи.
Captain Black, who had aspired to the position himself, maintained that Major Major really was Henry Fonda but was too chickenshit to admit it. Капитан Блэк, который сам зарился на эту должность, утверждал, что майор Майор и есть в действительности Генри Фонда, но только боится в этом признаться, потому что он - трусливое дерьмо.
Major Major floundered bewilderedly from one embarrassing catastrophe to another. Майор Майор растерянно барахтался в потоке неприятностей, а они следовали одна за другой, приводя его в полное замешательство.
Without consulting him, Sergeant Towser had his belongings moved into the roomy trailer Major Duluth had occupied alone, and when Major Major came rushing breathlessly into the orderly room to report the theft of his things, the young corporal there scared him half out of his wits by leaping to his feet and shouting Не говоря ему ни слова, сержант Таусер перенес все его пожитки в просторный трейлер, который прежде занимал майор Дулут, а когда майор Майор, с трудом переводя дух, влетел на командный пункт доложить о том, что у него украли все вещи, дежуривший там молодой капрал перепугал его до полусмерти, вскочив на ноги и заорав:
'Attention!' the moment he appeared. - Смир-р-р-но!
Major Major snapped to attention with all the rest in the orderly room, wondering what important personage had entered behind him. Вместе со всеми, кто был в дежурке майор Майор вытянулся и замер по стойке "смирно", мучительно пытаясь догадаться, что за шишка вошла следом за ним.
Minutes passed in rigid silence, and the whole lot of them might have stood there at attention till doomsday if Major Danby had not dropped by from Group to congratulate Major Major twenty minutes later and put them all at ease. В напряженной тишине текли минуты, и, вероятно, все так и простояли бы по стойке смирно до самого судного дня, если бы полчаса спустя в комнату дежурного не вошел майор Дэнби, прибывший из штаба авиаполка. Он поздравил майора Майора с назначением и подал команду "вольно".
Major Major fared even more lamentably at the mess hall, where Milo, his face fluttery with smiles, was waiting to usher him proudly to a small table he had set up in front and decorated with an embroidered tablecloth and a nosegay of posies in a pink cut-glass vase. Еще более плачевно обернулись дела майора Майора в офицерской столовой, где Милоу, трепеща от восторга, уже поджидал его, чтобы церемонно проводить к отдельному столику, который он заранее установил на видном месте, покрыл вышитой скатертью и украсил пышным букетом цветов в хрустальной розовой вазе.
Major Major hung back with horror, but he was not bold enough to resist with all the others watching. Майор Майор в ужасе отпрянул от столика, но не нашел в себе смелости вырваться у всех на глазах из рук Милоу.
Even Havermeyer had lifted his head from his plate to gape at him with his heavy, pendulous jaw. Чтобы поглазеть на командира, даже Хэвермейер поднял голову над тарелкой, а его тяжелая нижняя челюсть отвисла от изумления.
Major Major submitted meekly to Milo 's tugging and cowered in disgrace at his private table throughout the whole meal. Майор Майор безвольно подчинился тащившему его Милоу, сел за свой персональный столик и до конца обеда сидел, съежившись от стыда.
The food was ashes in his mouth, but he swallowed every mouthful rather than risk offending any of the men connected with its preparation. Пища казалась ему безвкусной, как трава, но он старательно жевал и глотал, опасаясь обидеть людей, причастных к ее изготовлению.
Alone with Milo later, Major Major felt protest stir for the first time and said he would prefer to continue eating with the other officers. Позднее, оставшись наедине с Милоу, майор Майор почувствовал, как впервые в его груди шевельнулось чувство протеста, и он сказал, что предпочел бы по-прежнему обедать вместе со всеми офицерами.
Milo told him it wouldn't work. - Не выйдет, сэр, - сказал Милоу.
'I don't see what there is to work,' Major Major argued. - Не понимаю, что здесь может выйти или не выйти? - попытался спорить майор Майор.
'Nothing ever happened before.' - Раньше же ничего не случалось.
' You were never the squadron commander before.' - Раньше вы не были командиром эскадрильи.
'Major Duluth was the squadron commander and he always ate at the same table with the rest of the men.' - Но ведь майор Дулут был командиром эскадрильи, а ел за одним столом со всеми.
' It was different with Major Duluth, Sir.' - Майор Дулут - это другое дело, сэр.
' In what way was it different with Major Duluth?' - В каком смысле другое?
'I wish you wouldn't ask me that, sir,' said Milo. - Мне не хотелось бы отвечать на этот вопрос, сэр,- сказал Милоу.
'Is it because I look like Henry Fonda?' Major Major mustered the courage to demand. - Уж не потому ли, что я похож на Генри Фонда? -призвав на помощь все свое мужество, резко спросил майор Майор.
'Some people say you are Henry Fonda,' Milo answered. - Некоторые говорят, что вы и есть Генри Фонда, -ответил Милоу.
'Well, I'm not Henry Fonda,' Major Major exclaimed, in a voice quavering with exasperation. - Ну так вот что, - закричал Майор срывающимся от волнения голосом, - никакой я вам не Генри Фонда!
' And I don't look the least bit like him. И нисколечко я на него не похож.
And even if I do look like Henry Fonda, what difference does that make?' А хоть бы даже я и смахивал на этого Генри Фонда, какая разница?
' It doesn't make any difference. - Никакой разницы.
That's what I'm trying to tell you, sir. Вот это я и пытаюсь сказать вам, сэр.
It's just not the same with you as it was with Major Duluth.' Между вами и Г енри Фонда - никакой разницы, а вот между вами и майором Дулутом - разница огромная.
And it just wasn't the same, for when Major Major, at the next meal, stepped from the food counter to sit with the others at the regular tables, he was frozen in his tracks by the impenetrable wall of antagonism thrown up by their faces and stood petrified with his tray quivering in his hands until Milo glided forward wordlessly to rescue him, by leading him tamely to his private table. Существенную разницу между собой и майором Дулутом майор Майор почувствовал уже за ужином. Когда он вышел из-за отведенного для него столика и хотел сесть вместе со всеми за общий стол, его пригвоздили к месту устремленные на него леденящие душу взгляды. Он точно ударился лбом о глухую стену неприязни и остолбенел. Поднос с тарелками дрожал в его руках. Не говоря ни слова, Милоу бросился к майору Майору на выручку и повел его, как ручного медведя, к персональному столику.
Major Major gave up after that and always ate at his table alone with his back to the others. После этого майор Майор перестал сопротивляться и отныне всегда сидел в одиночестве за своим столиком, повернувшись спиной к остальным.
He was certain they resented him because he seemed too good to eat with them now that he was squadron commander. Он был уверен, что они относятся к нему плохо оттого, что считают его гордецом, который, едва заделавшись командиром эскадрильи, брезгует есть в их обществе.
There was never any conversation in the mess tent when Major Major was present. В присутствии майора Майора все разговоры в столовой смолкали.
He was conscious that other officers tried to avoid eating at the same time, and everyone was greatly relieved when he stopped coming there altogether and began taking his meals in his trailer. Офицеры старались не бывать в столовой одновременно со своим командиром. Проведав об этом, майор Майор вообще бросил ходить в столовую и распорядился, чтобы еду ему доставляли в трейлер. Эскадрилья вздохнула с облегчением.
Major Major began forging Washington Irving's name to official documents the day after the first C.I.D. man showed up to interrogate him about somebody at the hospital who had been doing it and gave him the idea. Майор Майор начал ставить под официальными документами подпись "Вашингтон Ирвинг" на следующий день после визита контрразведчика, пытавшегося выяснить, кто из лежавших в госпитале летчиков эскадрильи подписывается "Вашингтон Ирвинг". Контрразведчик и подал майору Майору эту идею.
He had been bored and dissatisfied in his new position. Новая работа была скучна и не приносила никакого удовлетворения.
He had been made squadron commander but had no idea what he was supposed to do as squadron commander, unless all he was supposed to do was forge Washington Irving's name to official documents and listen to the isolated clinks and thumps of Major-de Coverley's horseshoes falling to the ground outside the window of his small office in the rear of the orderly-room tent. Его сделали командиром эскадрильи, но он понятия не имел, что входит в обязанности командира, и потому, сидя в крохотном кабинетике, отгороженном в дальнем конце штабной палатки, занимался только двумя делами: ставил подпись Вашингтона Ирвинга под официальными документами и прислушивался к долетавшему издалека лязганью и глухому стуку подков, которые метал майор де Каверли.
He was hounded incessantly by an impression of vital duties left unfulfilled and waited in vain for his responsibilities to overtake him. Майора Майора мучило сознание, что он не выполняет каких-то наиважнейших своих обязанностей, и он опасался, что рано или поздно за это придется держать ответ, но опасения были напрасными.
He seldom went out unless it was absolutely necessary, for he could not get used to being stared at. Occasionally, the monotony was broken by some officer or enlisted man Sergeant Towser referred to him on some matter that Major Major was unable to cope with and referred right back to Sergeant Towser for sensible disposition. Он редко выходил из кабинета, разве что в случае крайней нужды, потому что никак не мог привыкнуть к тому, что все пялят на него глаза, время от времени монотонное течение рабочего дня нарушал какой-нибудь офицер или рядовой, присланный сержантом Таусером с делом, в котором майор Майор ровным счетом ничего не смыслил. Майор Майор прямехонько возвращал просителя к сержанту Таусеру, а тот уж давал разумные указания.
Whatever he was supposed to get done as squadron commander apparently was getting done without any assistance from him. Очевидно, обязанности командира эскадрильи отлично исполнял кто-то другой, не нуждавшийся в помощи майора Майора.
He grew moody and depressed. Майор впал в задумчивость и уныние.
At times he thought seriously of going with all his sorrows to see the chaplain, but the chaplain seemed so overburdened with miseries of his own that Major Major shrank from adding to his troubles. Временами он серьезно подумывал, не поведать ли обо всех своих горестях капеллану, но капеллан оказался настолько подавленным своими собственными печалями, что майор Майор решил не возлагать на слабые плечи капеллана лишнее бремя.
Besides, he was not quite sure if chaplains were for squadron commanders. Кроме того, он не был уверен, входит ли в обязанности капеллана утешать командира эскадрильи.
He had never been quite sure about Major-de Coverley, either, who, when he was not away renting apartments or kidnaping foreign laborers, had nothing more pressing to do than pitch horseshoes. Обращаться за утешением к майору де Каверли он тоже не считал возможным. Майор де Каверли, возвратись из очередной командировки в Рим, где арендовал квартиры для летчиков или похищал официантов для офицерской столовой, целиком отдавался игре в подковы.
Major Major often paid strict attention to the horseshoes falling softly against the earth or riding down around the small steel pegs in the ground. Майор Майор часами смотрел через оконце палатки на забавы майора де Каверли. Подковы то мягко падали на траву, то звякали, цепляясь за стальные колышки, вбитые в землю.
He peeked out at Major-de Coverley for hours and marveled that someone so august had nothing more important to do. Майора Майора поражало, что такая величественная персона, как майор де Каверли, не находит себе занятия важнее, чем швырять подковы.
He was often tempted to join Major-de Coverley, but pitching horseshoes all day long seemed almost as dull as signing 'Major Major Major' to official documents, and Major- de Coverley's countenance was so forbidding that Major Major was in awe of approaching him. Частенько майор Майор испытывал соблазн присоединиться к майору де Каверли, но, поразмыслив, приходил к выводу, что кидать с утра до вечера подковы, пожалуй, так же тошно, как подписываться "Майор Майор Майор" под официальными документами. Да и физиономия у этого майора де Каверли была такая недобрая, что майор Майор просто боялся к нему приблизиться.
Major Major wondered about his relationship to Major-de Coverley and about Major-de Coverley's relationship to him. Майор Майор пытался разобраться, кто из них кому подчиняется.
He knew that Major-de Coverley was his executive officer, but he did not know what that meant, and he could not decide whether in Major-de Coverley he was blessed with a lenient superior or cursed with a delinquent subordinate. Он знал, что майор де Каверли числился начальником его штаба, но что это такое - он понятия не имел и потому никак не мог сообразить, то ли судьба наградила его снисходительным, всепрощающим начальником, то ли господь наказал его преступно-халатным, ленивым подчиненным.
He did not want to ask Sergeant Towser, of whom he was secretly afraid, and there was no one else he could ask, least of all Major-de Coverley. Можно было спросить у сержанта Таусера, но в глубине души майор Майор побаивался сержанта Таусера, а больше обращаться было не к кому - не спрашивать же у самого майора де Каверли.
Few people ever dared approach Major-de Coverley about anything and the only officer foolish enough to pitch one of his horseshoes was stricken the very next day with the worst case of Pianosan crud that Gus or Wes or even Doc Daneeka had ever seen or even heard about. Мало кто отваживался подступаться к майору де Каверли по какому бы то ни было поводу, а один офицер, у которого хватило глупости подойти и метнуть подкову, на следующий день был наказан такой тяжелой и редкой разновидностью прострела, о которой ни Гас, ни Уэс, ни даже сам доктор Дейника слыхом не слыхали.
Everyone was positive the disease had been inflicted upon the poor officer in retribution by Major-de Coverley, although no one was sure how. Все были уверены, что хворобу на бедного офицера накликал майор де Каверли в отместку за вчерашнюю подкову, но как ему удалось это сделать - никто не знал.
Most of the official documents that came to Major Major's desk did not concern him at all. Большинство официальных документов, поступавших к майору Майору, не имели к нему абсолютно никакого касательства.
The vast majority consisted of allusions to prior communications which Major Major had never seen or heard of. Эти бумаги содержали главным образом ссылки на какие-то предшествующие им другие бумаги, которых майор Майор и в глаза не видел.
There was never any need to look them up, for the instructions were invariably to disregard. Поднимать же и изучать старую переписку тоже не было никакого резона, поскольку инструкция предписывала игнорировать предыдущие указания и действовать только на основании самого последнего приказа.
In the space of a single productive minute, therefore, he might endorse twenty separate documents each advising him to pay absolutely no attention to any of the others. Когда майор Майор бывал в ударе, он мог за одну минуту расписаться на двадцати различных циркулярах, каждый из которых требовал не обращать никакого внимания на все предшествующие.
From General Peckem's office on the mainland came prolix bulletins each day headed by such cheery homilies as С Большой земли, из штаба генерала Пеккема, каждый день поступали многословные бюллетени под бодрыми, вдохновляющими и мобилизующими заголовками, как, например:
'Procrastination is the Thief of Time' and 'Cleanliness is Next to Godliness.' "Боритесь с волокитой - расхитительницей времени!" или "Боритесь за чистоту - бог чистоту любит!"
General Peckem's communications about cleanliness and procrastination made Major Major feel like a filthy procrastinator, and he always got those out of the way as quickly as he could. Призывы генерала Пеккема блюсти чистоту и бороться с волокитой вдохновляли майора Майора: он без всякой волокиты расписывался на этих призывах и очищал от них стол как можно быстрее.
The only official documents that interested him were those occasional ones pertaining to the unfortunate second lieutenant who had been killed on the mission over Orvieto less than two hours after he arrived on Pianosa and whose partly unpacked belongings were still in Yossarian's tent. Внимание майора Майора задерживалось лишь на документах, касающихся несчастного лейтенанта, который погиб во время налета на Орвьетто менее чем через два часа после своего прибытия в часть. Вещи его, не полностью распакованные, до сих пор валялись в палатке Йоссариана.
Since the unfortunate lieutenant had reported to the operations tent instead of to the orderly room, Sergeant Towser had decided that it would be safest to report him as never having reported to the squadron at all, and the occasional documents relating to him dealt with the fact that he seemed to have vanished into thin air, which, in one way, was exactly what did happen to him. Поскольку несчастный лейтенант доложил о своем прибытии не дежурному по части, а в оперативном отделении, сержант Таусер решил, что спокойней будет на все запросы о нем отвечать, что вышеозначенный лейтенант в эскадрилью вообще не прибывал. Из скудной переписки по этому поводу возникало впечатление, будто лейтенант бесследно растворился в прозрачной синеве, что, кстати, некоторым образом соответствовало действительности.
In the long run, Major Major was grateful for the official documents that came to his desk, for sitting in his office signing them all day long was a lot better than sitting in his office all day long not signing them. В конечном счете майор Майор был даже доволен, что ему приносят на подпись разные официальные бумаги: сидеть с утра до вечера за письменным столом и подмахивать бумаги куда приятнее, чем сидеть с утра до вечера за письменным столом и не подмахивать бумаг.
They gave him something to do. Как-никак, а все-таки работа...
Inevitably, every document he signed came back with a fresh page added for a new signature by him after intervals of from two to ten days. Но не позднее чем в десятидневный срок с фатальной неизбежностью все подписанные им документы приходили обратно с подколотой чистой страничкой для новой подписи.
They were always much thicker than formerly, for in between the sheet bearing his last endorsement and the sheet added for his new endorsement were the sheets bearing the most recent endorsements of all the other officers in scattered locations who were also occupied in signing their names to that same official document. Документы возвращались заметно пополневшими, потому что между листком, ранее завизированным майором Майором, и чистым листком, предназначенным для его новой визы, помещалась пачечка листков с наисвежайшими подписями офицеров всех частей, разбросанных вокруг Пьяносы: подобно майору Майору, они, не покладая рук, визировали одни и те же бумажонки.
Major Major grew despondent as he watched simple communications swell prodigiously into huge manuscripts. Наблюдая за тем, как самые простые циркуляры чудовищно разбухают и превращаются в объемистые и увесистые манускрипты, майор Майор впал в меланхолию.
No matter how many times he signed one, it always came back for still another signature, and he began to despair of ever being free of any of them. Сколько бы раз майор Майор ни подписывал документ, он все равно исправно возвращался на его стол за очередной подписью. Майор Майор уже совсем было отчаялся избавиться от этого наваждения.
One day-it was the day after the C.I.D. man's first visit-Major Major signed Washington Irving's name to one of the documents instead of his own, just to see how it would feel. Однажды, точнее на следующий день после первого визита контрразведчика майор Майор вместо своей фамилии написал под одним из циркуляров "Вашингтон Ирвинг" - просто, чтобы посмотреть, как это будет выглядеть.
He liked it. Выглядело симпатично.
He liked it so much that for the rest of that afternoon he did the same with all the official documents. До того симпатично, что остаток рабочего дня майор Майор украшал подписью "Вашингтон Ирвинг" все официальные документы подряд.
It was an act of impulsive frivolity and rebellion for which he knew afterward he would be punished severely. Это была вспышка озорства, стихийный бунт, и, выходя вечером из-за стола, он понял, что сурового возмездия ему не миновать.
The next morning he entered his office in trepidation and waited to see what would happen. Nothing happened. На следующее утро он с трепетом вошел в канцелярию и стал дожидаться развития событий, но ничего не случилось.
He had sinned, and it was good, for none of the documents to which he had signed Washington Irving's name ever came back! Грех есть зло, но на этот раз грех обернулся добром, потому что ни один из документов с подписью "Вашингтон Ирвинг" обратно не вернулся.
Here, at last, was progress, and Major Major threw himself into his new career with uninhibited gusto. Наконец-то произошла радостная перемена, и майор Майор окунулся в свою новую работу с неизведанным прежде наслаждением.
Signing Washington Irving's name to official documents was not much of a career, perhaps, but it was less monotonous than signing Конечно, писать под документами "Вашингтон Ирвинг" - тоже не бог весть какая интересная работа, но все же это менее нудное занятие, чем писать весь день только
' Major Major Major.' "Майор Майор Майор".
When Washington Irving did grow monotonous, he could reverse the order and sign Irving Washington until that grew monotonous. Когда ему приедался "Вашингтон Ирвинг", он менял порядок слов и выводил "Ирвинг Вашингтон", пока и это не приедалось.
And he was getting something done, for none of the documents signed with either of these names ever came back to the squadron. Теперь он считал, что работает все-таки не совсем впустую: документы, подписанные на новый манер, больше в эскадрилье не появлялись.
What did come back, eventually, was a second C.I.D. man, masquerading as a pilot. Зато в эскадрилье появилось кое-что другое. Это был второй контрразведчик, выдававший себя за летчика.
The men knew he was a C.I.D. man because he confided to them he was and urged each of them not to reveal his true identity to any of the other men to whom he had already confided that he was a C.I.D. man. Многие знали, что он из контрразведки: он сам по секрету признавался в этом каждому встречному, строго предупреждая не раскрывать другим его подлинного лица. Но всем этим другим он сам по секрету сообщал, что он из контрразведки.
'You're the only one in the squadron who knows I'm a C.I.D. man,' he confided to Major Major, 'and it's absolutely essential that it remain a secret so that my efficiency won't be impaired. - Я из контрразведки, - признался он майору Майору. - Кроме вас, никто в эскадрилье об этом знать не должен. Абсолютно никто. Во избежание провала операции.
Do you understand?' Вы меня поняли?
' Sergeant Towser knows.' - Но ведь сержант Таусер знает...
' Yes, I know. - Да, он знает.
I had to tell him in order to get in to see you. Мне пришлось ему сказать, чтобы пройти к вам.
But I know he won't tell a soul under any circumstances.' Но я уверен, что он ни при каких обстоятельствах не проболтается ни одной живой душе.
' He told me,' said Major Major. - А мне он сказал.
'He told me there was a C.I.D. man outside to see me.' Он сказал: "К вам там пришел какой-то из контрразведки".
' That bastard. - Вот мерзавец?
I'll have to throw a security check on him. Надо будет проверить, что это за фрукт?
I wouldn't leave any top-secret documents lying around here if I were you. На вашем месте я бы не держал тут на виду совершенно секретных документов.
At least not until I make my report.' Во всяком случае, пока я не закончу расследования.
'I don't get any top-secret documents,' said Major Major. - У меня вообще нет никаких совершенно секретных документов, - сказал майор Майор.
' That's the kind I mean. - Вот и прекрасно.
Lock them in your cabinet where Sergeant Towser can't get his hands on them.' Запирайте их у себя в сейфе, чтобы до них не мог добраться сержант Таусер.
'Sergeant Towser has the only key to the cabinet.' - Единственный ключ от сейфа у сержанта Таусера.
'I'm afraid we're wasting time,' said the second C.I.D. man rather stiffly. - Боюсь, что мы попусту тратим время, - довольно сухо заметил контрразведчик.
He was a brisk, pudgy, high-strung person whose movements were swift and certain. Это был нервный, подвижный коротышка, с энергичной и самоуверенной жестикуляцией.
He took a number of photostats out of a large red expansion envelope he had been hiding conspicuously beneath a leather flight jacket painted garishly with pictures of airplanes flying through orange bursts of flak and with orderly rows of little bombs signifying fifty-five combat missions flown. Он носил пилотскую кожаную куртку, разрисованную на груди. На куртке был изображен самолет, летящий сквозь оранжевые разрывы снарядов, а под ним ряд бомбочек. Рисунок обозначал, что владелец куртки выполнил пятьдесят пять боевых заданий. С заговорщическим видом контрразведчик вытащил из-под полы большую красную папку и извлек из нее несколько фотокопий.
'Have you ever seen any of these?' - Это вам знакомо?
Major Major looked with a blank expression at copies of personal correspondence from the hospital on which the censoring officer had written Майор Майор с равнодушной миной взглянул на фотокопии писем, посланных из госпиталя. На одних письмах рукой военного цензора было написано
' Washington Irving' or "Вашингтон Ирвинг", на других -
' Irving Washington.' "Ирвинг Вашингтон".
'No.' - Нет, никогда не видел.
'How about these?' - А вот эти?
Major Major gazed next at copies of official documents addressed to him to which he had been signing the same signatures. Майор Майор взглянул на копии адресованных ему циркуляров и узнал свое рукоделие.
'No.' - Нет, не видел.
'Is the man who signed these names in your squadron?' - В вашей эскадрилье есть человек с такой фамилией?
' Which one? - Который из двух?
There are two names here.' Здесь две фамилии.
' Either one. - Или тот, или другой.
We figure that Washington Irving and Irving Washington are one man and that he's using two names just to throw us off the track. Впрочем, мы полагаем, что Вашингтон Ирвинг и Ирвинг Вашингтон - одно лицо, но оно пользуется двумя фамилиями, чтобы сбить нас с толку.
That's done very often you know.' Так часто делают.
'I don't think there's a man with either of those names in my squadron.' - В моей эскадрилье как будто нет ни того, ни другого.
A look of disappointment crossed the second C.I.D. man's face. Контрразведчик помрачнел.
'He's a lot cleverer than we thought,' he observed. - А он, оказывается, гораздо умнее, чем мы предполагали, - заметил контрразведчик.
'He's using a third name and posing as someone else. - Значит, у него есть третья фамилия, под которой он и скрывается.
And I think... yes, I think I know what that third name is.' И думается мне... М-да, думается мне, эту третью фамилию я знаю.
With excitement and inspiration, he held another photostat out for Major Major to study. 'How about this?' - Вдохновенный и взволнованный, с просветленным лицом, он достал еще одну фотокопию и положил ее перед майором Майором: - А что вы об этом скажете?
Major Major bent forward slightly and saw a copy of the piece of V mail from which Yossarian had blacked out everything but the name Mary and on which he had written, Майор Майор слегка подался вперед и увидел перед собой фотокопию странички письма, на которой Йоссариан вымарал все, кроме имени "Мэри", но зато приписал:
'I yearn for you tragically. R. O. Shipman, Chaplain, U.S. Army.' "Тоскую по тебе ужасно! А.Т. Тэппман, капеллан армии Соединенных Штатов".
Major Major shook his head. Майор Майор отрицательно покачал головой:
' I've never seen it before.' - Никогда не видел.
'Do you know who R. O. Shipman is?' - А вы знаете, кто такой А.Т. Тэппман?
'He's the group chaplain.' - Наш полковой капеллан.
' That locks it up,' said the second C.I.D. man. - Так. Круг замкнулся! - сказал контрразведчик.
'Washington Irving is the group chaplain.' - Вашингтон Ирвинг - это полковой капеллан.
Major Major felt a twinge of alarm. 'R. O. Майор Майор слегка забеспокоился. - А.Т.
Shipman is the group chaplain,' he corrected. Тэппман - полковой капеллан, - поправил он.
' Are you sure?' - Вы уверены?
'Yes.' - Уверен.
'Why should the group chaplain write this on a letter?' - Но зачем полковой капеллан делает такие приписки к чужим письмам?
'Perhaps somebody else wrote it and forged his name.' - Возможно, это сделал кто-то другой...
'Why should somebody want to forge the group chaplain's name?' - Для чего же кому-то другому понадобилось подделывать подпись полкового капеллана?
' To escape detection.' - Чтобы не разоблачили.
'You may be right,' the second C.I.D. man decided after an instant's hesitation, and smacked his lips crisply. - Может, вы и правы, - поразмыслив секунду, заявил контрразведчик и звонко цокнул языком.
'Maybe we're confronted with a gang, with two men working together who just happen to have opposite names. - Не исключено, что тут действуют два агента, причем по странной случайности у одного такое же имя, как у другого фамилия, и наоборот.
Yes, I'm sure that's it. Да, да, теперь я не сомневаюсь, что это так.
One of them here in the squadron, one of them up at the hospital and one of them with the chaplain. Один из этой парочки находится в эскадрилье, другой - в госпитале, а третий - с капелланом.
That makes three men, doesn't it? Минутку, сколько же это получается? Ага, целых три!
Are you absolutely sure you never saw any of these official documents before?' Но вы абсолютно уверены, что никогда прежде не видели этих документов?
'I would have signed them if I had.' - Если бы я их видел, я бы на них расписался.
'With whose name?' asked the second C.I.D. man cunningly. - А как? - хитро прищурившись, спросил контрразведчик.
'Yours or Washington Irving's?' - Как бы вы расписались? Собственной фамилией или "Вашингтон Ирвинг"?
' With my own name,' Major Major told him. - Конечно, собственной, - ответил майор Майор.
'I don't even know Washington Irving's name.' - Я и фамилии такой не знаю - "Вашингтон Ирвинг".
The second C.I.D. man broke into a smile. Контрразведчик расплылся в улыбке:
' Major, I'm glad you're in the clear. - Я рад, майор, что вы со мной начистоту.
It means we'll be able to work together, and I'm going to need every man I can get. Чувствую, мы с вами сработаемся, а я очень заинтересован в людях, желающих мне помочь.
Somewhere in the European theater of operations is a man who's getting his hands on communications addressed to you. Где-то на европейском театре военных действий притаился субъект, запускающий лапы в вашу служебную переписку.
Have you any idea who it can be?' Как по-вашему, кто это может быть?
'No.' - Понятия не имею.
'Well, I have a pretty good idea,' said the second C.I.D. man, and leaned forward to whisper confidentially. 'That bastard Towser. - Тогда слушайте меня. Блестящая догадка пришла мне на ум, - сказал контрразведчик, наклонившись к уху майора Майора, и доверительно зашептал: - Это - мерзавец Таусер.
Why else would he go around shooting his mouth off about me? А зачем бы иначе он стал горлопанить на всю эскадрилью, кто я такой?
Now, you keep your eyes open and let me know the minute you hear anyone even talking about Washington Irving. Держите ухо востро, и как только кто-нибудь при вас заведет разговор о Вашингтоне Ирвинге, тут же дайте мне знать.
I'll throw a security check on the chaplain and everyone else around here.' А я проверю всю подноготную капеллана и других.
The moment he was gone, the first C.I.D. man jumped into Major Major's office through the window and wanted to know who the second C.I.D. man was. Major Major barely recognized him. Едва лишь второй контрразведчик вышел, как через окошко в кабинет прыгнул первый контрразведчик и незамедлительно пожелал узнать, кто это тут был только что.
' He was a C.I.D. man,' Major Major told him. - Один из контрразведки, - ответил майор Майор.
'Like hell he was,' said the first C.I.D. man. - Черта с два - сказал первый контрразведчик.
'I'm the C.I.D. man around here.' - В данном районе единственный контрразведчик- это я.
Major Major barely recognized him because he was wearing a faded maroon corduroy bathrobe with open seams under both arms, linty flannel pajamas, and worn house slippers with one flapping sole. Майор Майор с трудом узнал его. На первом контрразведчике болтался просторный, выцветший вельветовый купальный халат, расползшийся под мышками по швам. Из-под халата виднелись потертые пижамные штаны. На ногах были изношенные шлепанцы, один из которых откровенно просил каши.
This was regulation hospital dress, Major Major recalled. Майор Майор припомнил, что видел этого человека в госпитале.
The man had added about twenty pounds and seemed bursting with good health. Контрразведчик носил тогда такой же наряд, но с тех пор поправился фунтов на двадцать и, казалось, вот-вот лопнет от избытка здоровья.
'I'm really a very sick man,' he whined. - Я тяжело болен, - заговорил гость простуженным голосом.
'I caught cold in the hospital from a fighter pilot and came down with a very serious case of pneumonia.' - В госпитале я заразился от одного летчика гриппом, потом грипп перешел в серьезнейшее воспаление легких, и тем не менее я счел своим долгом приехать к вам сюда.
' I'm very sorry,' Major Major said. - Весьма сочувствую, - сказал майор Майор.
'A lot of good that does me,' the C.I.D. man sniveled. 'I don't want your sympathy. I just want you to know what I'm going through. I came down to warn you that Washington Irving seems to have shifted his base of operations from the hospital to your squadron. - Премного благодарен, но я в вашем сочувствии не нуждаюсь, - огрызнулся контрразведчик, - я просто хочу предупредить вас, что Вашингтон Ирвинг, кажется, сменил свое местопребывание и перебрался из госпиталя в вашу эскадрилью.
You haven't heard anyone around here talking about Washington Irving, have you?' Вы не слыхали тут никаких разговорчиков насчет Вашингтона Ирвинга?
'As a matter of fact, I have,' Major Major answered. - Вообще-то слыхал, - ответил майор Майор.
'That man who was just in here. He was talking about Washington Irving.' - Человек, который только что вышел отсюда, как раз говорил о Вашингтоне Ирвинге.
'Was he really?' the first C.I.D. man cried with delight. - Это правда? - воскликнул первый контрразведчик, вне себя от восторга.
'This might be just what we needed to crack the case wide open! - Кажется, теперь-то мы расколем этот орешек.
You keep him under surveillance twenty-four hours a day while I rush back to the hospital and write my superiors for further instructions.' Держите его на мушке, а я помчусь обратно в госпиталь и запрошу у руководства дальнейших указаний.
The C.I.D. man jumped out of Major Major's office through the window and was gone. Контрразведчик выпрыгнул в окошко и скрылся из виду.
A minute later, the flap separating Major Major's office from the orderly room flew open and the second C.I.D. man was back, puffing frantically in haste. Минуту спустя брезентовый полог, отделявший кабинет майора Майора от канцелярии, взметнулся и снова вбежал второй контрразведчик.
Gasping for breath, he shouted, С трудом переводя дыхание, он закричал:
'I just saw a man in red pajamas jumping out of your window and go running up the road! - Я видел, как только что человек в красной пижаме выпрыгнул из вашего окошка и побежал по дороге.
Didn't you see him?' Вы его видели?
'He was here talking to me,' Major Major answered. - Конечно. Я с ним разговаривал, - ответил майор Майор.
'I thought that looked mighty suspicious, a man jumping out the window in red pajamas.' - Мне показалось весьма подозрительным, что человек в красной пижаме выпрыгивает из окошка.
The man paced about the small office in vigorous circles. Контрразведчик энергичными шажками мерял кабинет.
'At first I thought it was you, hightailing it for Mexico. - Сначала я подумал, что это вы решили драпануть в Мексику.
But now I see it wasn't you. Но теперь я вижу, что это были не вы.
He didn't say anything about Washington Irving, did he?' Скажите, он ничего не говорил о Вашингтоне Ирвинге?
' As a matter of fact,' said Major Major, 'he did.' - Вообще-то говорил, - сказал майор Майор.
'He did?' cried the second C.I.D. man. - Говорил?! - воскликнул второй контрразведчик.
' That's fine! - Прекрасно!
This might be just the break we needed to crack the case wide open. Ну, кажется, теперь-то мы расколем этот орешек.
Do you know where we can find him?' А вы не знаете, где можно найти этого субъекта?
' At the hospital. - В госпитале.
He's really a very sick man.' Он тяжело болен.
' That's great!' exclaimed the second C.I.D. man. - Эврика!
'I'll go right up there after him. Сейчас я прямехонько в госпиталь - и настигну голубчика.
It would be best if I went incognito. Но, пожалуй, лучше появиться в госпитале инкогнито.
I'll go explain the situation at the medical tent and have them send me there as a patient.' 'They won't send me to the hospital as a patient unless I'm sick,' he reported back to Major Major. 'Actually, I am pretty sick. I've been meaning to turn myself in for a checkup, and this will be a good opportunity. I'll go back to the medical tent and tell them I'm sick, and I'll get sent to the hospital that way.' Зайду-ка я в вашу санчасть, объясню им ситуацию, и пусть они меня направят в госпиталь как больного.
'Look what they did to me,' he reported back to Major Major with purple gums. Он ушел и вскоре вернулся с темно-фиолетовыми деснами. - Посмотрите, что они со мной сделали, - сказал он чуть не плача.
His distress was inconsolable. Горе его казалось безутешным.
He carried his shoes and socks in his hands, and his toes had been painted with gentian-violet solution, too. В руках он нес носки и туфли. Пальцы ног, так же как и десны, были вымазаны раствором марганцовки.
'Who ever heard of a C.I.D. man with purple gums?' he moaned. - Вам доводилось когда-нибудь видеть контрразведчика с фиолетовыми деснами? -простонал он.
He walked away from the orderly room with his head down and tumbled into a slit trench and broke his nose. Печально свесив голову, он вышел из штабной палатки и кувырком полетел в земляную щель, сломав себе при этом нос.
His temperature was still normal, but Gus and Wes made an exception of him and sent him to the hospital in an ambulance. И хотя температура у него от этого не поднялась, Гэс и Уэс, в порядке исключения, уложили его в санитарную машину и отправили в госпиталь.
Major Major had lied, and it was good. Итак, майор Майор солгал, но ложь пошла ему во спасение.
He was not really surprised that it was good, for he had observed that people who did lie were, on the whole, more resourceful and ambitious and successful than people who did not lie. Had he told the truth to the second C.I.D. man, he would have found himself in trouble. Instead he had lied and he was free to continue his work. Это его не удивило, потому что он давно заметил, что лгуны, как правило, люди сметливые и добиваются в жизни большего, чем честняги.
He became more circumspect in his work as a result of the visit from the second C.I.D. man. После визита второго контрразведчика он стал действовать осмотрительнее.
He did all his signing with his left hand and only while wearing the dark glasses and false mustache he had used unsuccessfully to help him begin playing basketball again. Он расписывался только левой рукой и при этом всегда нацеплял черные очки и фальшивые усы, которые ему нисколько не помогли, когда он отважился снова появиться на баскетбольной площадке.
As an additional precaution, he made a happy switch from Washington Irving to John Milton. John Milton was supple and concise. В качестве дополнительной предосторожности он заменил "Вашингтона Ирвинга" "Джоном Милтоном". Так оказалось короче и удобней.
Like Washington Irving, he could be reversed with good effect whenever he grew monotonous. Когда надоедало, он с успехом менял имя и фамилию местами, как делал это прежде с "Вашингтоном Ирвингом".
Furthermore, he enabled Major Major to double his output, for John Milton was so much shorter than either his own name or Washington Irving's and took so much less time to write. John Milton proved fruitful in still one more respect. He was versatile, and Major Major soon found himself incorporating the signature in fragments of imaginary dialogues. Thus, typical endorsements on the official documents might read, 'John Milton is a sadist' or 'Have you seen Milton, John?' One signature of which he was especially proud read, 'Is anybody in the John, Milton?' John Milton threw open whole new vistas filled with charming, inexhaustible possibilities that promised to ward off monotony forever. Major Major went back to Washington Irving when John Milton grew monotonous. Кроме того, майор Майор мог удвоить темпы производства, потому что "Джон Милтон" было куда короче, чем его собственная подпись или "Вашингтон Ирвинг", а следовательно, и времени теперь требовалось меньше. А когда и "Джон Милтон" надоедал, майор Майор снова брался за "Вашингтона Ирвинга".
Major Major had bought the dark glasses and false mustache in Rome in a final, futile attempt to save himself from the swampy degradation into which he was steadily sinking. Темные очки и фальшивые усы майор Майор купил в Риме. То была последняя, но тщетная попытка вырваться из трясины моральной деградации, в которую он медленно, но верно погружался.
First there had been the awful humiliation of the Great Loyalty Oath Crusade, when not one of the thirty or forty people circulating competitive loyalty oaths would even allow him to sign. Сначала он испытал ужасные унижения, когда тридцать или сорок сборщиков подписей под "присягой о лояльности" даже не сочли нужным предложить ему подписаться.
Then, just when that was blowing over, there was the matter of Clevinger's plane disappearing so mysteriously in thin air with every member of the crew, and blame for the strange mishap centering balefully on him because he had never signed any of the loyalty oaths. Затем, когда история с присягой, казалось, отшумела, загадочно исчез, будто растаял, самолет Клевинджера вместе со всем экипажем, и вину за это несчастье возложили на майора Майора, придравшись к тому, что он не подписал ни одной "присяги о лояльности".[11]
The dark glasses had large magenta rims. Темные очки были в красной толстой оправе.
The false black mustache was a flamboyant organ-grinder's, and he wore them both to the basketball game one day when he felt he could endure his loneliness no longer. Фальшивые черные усы очень пошли бы шарманщику. Однажды, когда майор Майор почувствовал, что не в силах больше переносить, одиночество, он напялил очки и усы и отправился поиграть в баскетбол.
He affected an air of jaunty familiarity as he sauntered to the court and prayed silently that he would not be recognized. С видом беспечным и непринужденным он заявился на площадку, молясь про себя, чтобы его не узнали.
The others pretended not to recognize him, and he began to have fun. Все сделали вид, будто не узнали его, и майор с наслаждением вступил в игру.
Just as he finished congratulating himself on his innocent ruse he was bumped hard by one of his opponents and knocked to his knees. Но едва он успел поздравить себя с успехом, который принес ему невинный маскарад, как один из противников резким толчком сбил майора с ног.
Soon he was bumped hard again, and it dawned on him that they did recognize him and that they were using his disguise as a license to elbow, trip and maul him. Вскоре его сбили еще раз, и тут он сообразил, что они очень даже узнали своего командира, а маскарад дает им право без помех дубасить его, толкать локтями и ставить подножки.
They did not want him at all. Он понял, что они ненавидят его в любом обличий.
And just as he did realize this, the players on his team fused instinctively with the players on the other team into a single, howling, bloodthirsty mob that descended upon him from all sides with foul curses and swinging fists. Игроки его команды и противоположной стороны без колебаний и размышлений слились в одну рычащую толпу. Они навалились на него со всех сторон, размахивая кулаками и оглашая воздух грязными ругательствами.
They knocked him to the ground, kicked him while he was on the ground, attacked him again after he had struggled blindly to his feet. Они сбили его с ног на землю и пинали ногами. Он насилу поднялся, и тогда они снова на него налетели.
He covered his face with his hands and could not see. They swarmed all over each other in their frenzied compulsion to bludgeon him, kick him, gouge him, trample him. Он закрыл лицо ладонями, а они, облепив его со всех сторон, в дьявольском исступлении мордовали его, били, колотили и дубасили.
He was pummeled spinning to the edge of the ditch and sent slithering down on his head and shoulders. Наконец, его трахнули с такой силой, что он кубарем скатился на дно железнодорожной выемки.
At the bottom he found his footing, clambered up the other wall and staggered away beneath the hail of hoots and stones with which they pelted him until he lurched into shelter around a corner of the orderly room tent. Там он встал на ноги, вскарабкался по противоположной стороне выемки и пошел, пошатываясь, сопровождаемый улюлюканьем и градом камней, пока не скрылся за углом штабной палатки.
His paramount concern throughout the entire assault was to keep his dark glasses and false mustache in place so that he might continue pretending he was somebody else and be spared the dreaded necessity of having to confront them with his authority. Во время потасовки он мечтал лишь об одном -только бы они не сорвали с него темные очки и фальшивые усы. Маскируясь ими, он мог продолжать делать вид, будто он - это не он, а лишись он усов и очков, ему пришлось бы предстать перед всеми в роли побитого, посрамленного и опозоренного начальника.
Back in his office, he wept; and when he finished weeping he washed the blood from his mouth and nose, scrubbed the dirt from the abrasions on his cheek and forehead, and summoned Sergeant Towser. В кабинете он разрыдался, потом, успокоившись, смыл кровь с губ и носа, стер грязь с синяков и царапин на щеках и на лбу и вызвал сержанта Таусера.
'From now on,' he said, 'I don't want anyone to come in to see me while I'm here. - Отныне, - сказал он, - я не желаю никого видеть у себя в кабинете.
Is that clear?' Ясно?
' Yes, sir,' said Sergeant Towser. - Да, сэр, - сказал сержант Таусер.
' Does that include me?' - На меня ваш приказ распространяется?
'Yes.' - Да-
' I see. - Понятно.
Will that be all?' У вас все, сэр?
'Yes.' - Да-
'What shall I say to the people who do come to see you while you're here?' - А что мне говорить тем, кто придет к вам, когда вы будете у себя, в кабинете?
' Tell them I'm in and ask them to wait.' - Говори им, что я здесь, и проси подождать.
'Yes, sir. - Слушаюсь, сэр.
For how long?' А сколько им надо будет ждать?
' Until I've left.' - Покуда я не уйду из кабинета.
' And then what shall I do with them?' - И что же мне с ними делать, сэр?
' I don't care.' - Меня это не касается.
'May I send them in to see you after you've left?' - Могу я впустить их, сэр, к вам в кабинет, когда вы уйдете?
'Yes.' - Можешь.
'But you won't be here then, will you?' - Но ведь вас-то в кабинете уже не будет?
'No.' - Не будет.
'Yes, sir. - Понятно, сэр.
Will that be all?' У вас все, сэр?
'Yes.' - Да-
'Yes, sir.' - Слушаюсь, сэр.
'From now on,' Major Major said to the middle-aged enlisted man who took care of his trailer, 'I don't want you to come here while I'm here to ask me if there's anything you can do for me. - Отныне, - сказал майор Майор пожилому ординарцу, который убирал его трейлер, - я не желаю, чтобы вы заходили ко мне и спрашивали, что мне нужно.
Is that clear?' Ясно?
' Yes, sir,' said the orderly. - Так точно, сэр, - ответил ординарец.
'When should I come here to find out if there's anything you want me to do for you?' - А когда же я могу зайти к вам и спросить, что вам нужно?
' When I'm not here.' - Когда меня нет, тогда и заходите.
'Yes, sir. - Слушаюсь, сэр.
And what should I do?' А что я вообще должен делать?
'Whatever I tell you to.' - То, что я прикажу.
'But you won't be here to tell me. - А как же вы мне прикажете, если мне нельзя заходить, пока вы здесь?
Will you?' Или все-таки можно иногда?..
'No.' - Нельзя.
' Then what should I do?' - В таком случае, что же мне вообще-то делать?
' Whatever has to be done.' - Что положено.
'Yes, sir.' - Слушаюсь, сэр.
' That will be all,' said Major Major. - У меня все, - сказал майор Майор.
' Yes, sir,' said the orderly. - Слушаюсь, сэр, - сказал ординарец.
'Will that be all?' - У вас все, сэр?
'No,' said Major Major. 'Don't come in to clean, either. - Нет, - сказал майор Майор. - Не все.
Don't come in for anything unless you're sure I'm not here.' Не смейте заходить в трейлер, если не уверены, что я ушел.
'Yes, sir. - Слушаюсь, сэр.
But how can I always be sure?' Но как же я могу удостовериться?
'If you're not sure, just assume that I am here and go away until you are sure. - Если не уверены, вообразите, что я в трейлере, и убирайтесь прочь, пока у вас не появится твердая уверенность, что я ушел.
Is that clear?' Ясно?
'Yes, sir.' - Да, сэр.
'I'm sorry to have to talk to you in this way, but I have to. - Мне жаль, что я вынужден говорить с вами в таком тоне, но ничего не поделаешь.
Goodbye.' До свидания.
' Goodbye, sir.' - До свидания, сэр.
' And thank you. For everything.' - И спасибо, за все спасибо.
'Yes, sir.' - Слушаюсь, сэр...
'From now on,' Major Major said to Milo Minderbinder, 'I'm not going to come to the mess hall any more. - Отныне. - сказал майор Майор Милоу Миндербиндеру, - я не намерен ходить в столовую.
I'll have all my meals brought to me in my trailer.' Еду доставляйте мне в трейлер.
' I think that's a good idea, sir,' Milo answered. - Прекрасная идея, сэр! - ответил Милоу.
'Now I'll be able to serve you special dishes that the others will never know about. - Наконец-то я смогу готовить для вас специальное блюдо, и ни одна собака об этом знать не будет.
I'm sure you'll enjoy them. Пальчики оближете, вот увидите, сэр.
Colonel Cathcart always does.' Полковник Кэткарт говорит, что это - сущее объедение.
' I don't want any special dishes. - Мне не нужны специальные блюда.
I want exactly what you serve all the other officers. Что другим, то и мне. В точности.
Just have whoever brings it knock once on my door and leave the tray on the step. Тот, кто будет носить еду, пусть ставит поднос на ступеньку и стукнет один раз в дверь трейлера.
Is that clear?' Ясно?
' Yes, sir,' said Milo. - Так точно, сэр, - сказал Милоу.
' That's very clear. - Очень даже ясно.
I've got some live Maine lobsters hidden away that I can serve you tonight with an excellent Roquefort salad and two frozen éclairs that were smuggled out of Paris only yesterday together with an important member of the French underground. Я припрятал пяток живых омаров и сегодня же вечером могу подать их вам с чудесным салатом рокфор и двумя свежайшими пирожными эклер. Все это лишь вчера вывезли контрабандой из Парижа вместе с одним крупным французским подпольщиком.
Will that do for a start?' Ну как, подойдет такое меню для начала?
'No.' - Нет.
'Yes, sir. - Слушаюсь, сэр.
I understand.' Я вас понял.
For dinner that night Milo served him broiled Maine lobster with excellent Roquefort salad and two frozen éclairs. В тот же вечер Милоу прислал ему вареного омара с великолепным салатом рокфор и два эклера.
Major Major was annoyed. Майор Майор заколебался.
If he sent it back, though, it would only go to waste or to somebody else, and Major Major had a weakness for broiled lobster. Если он отошлет ужин обратно, все выбросят на помойку или скормят кому-нибудь другому, а майор Майор питал слабость к вареным омарам.
He ate with a guilty conscience. Он съел ужин, чувствуя себя глубоко виноватым.
The next day for lunch there was terrapin Maryland with a whole quart of Dom Pérignon 1937, and Major Major gulped it down without a thought. На следующий день ему подали на второй завтрак черепаховый суп и кварту перно урожая 1937 года. И то и другое майор Майор проглотил без долгих размышлений.
After Milo, there remained only the men in the orderly room, and Major Major avoided them by entering and leaving every time through the dingy celluloid window of his office. Оставалось еще придумать способ, как проникать в кабинет, не попадаясь на глаза писарям, сидевшим в той же палатке за пологом. И способ был найден: Майор Майор научился влезать и вылезать через запыленное окошко кабинета.
The window unbuttoned and was low and large and easy to jump through from either side. Окошко были достаточно велико, расположено низко, легко отстегивались и - прыгай себе туда и обратно.
He managed the distance between the orderly room and his trailer by darting around the corner of the tent when the coast was clear, leaping down into the railroad ditch and dashing along with head bowed until he attained the sanctuary of the forest. Когда майору Майору нужно были добраться от штаба до трейлера, он проворно заворачивал за угол палатки, высматривал, свободен ли путь, прыгал в железнодорожную выемку и несся вперед, не поднимая головы, пока не оказывался под спасительным покровом леса.
Abreast of his trailer, he left the ditch and wove his way speedily toward home through the dense underbrush, in which the only person he ever encountered was Captain Flume, who, drawn and ghostly, frightened him half to death one twilight by materializing without warning out of a patch of dewberry bushes to complain that Chief White Halfoat had threatened to slit his throat open from ear to ear. В том месте, где железнодорожная выемка ближе всего подходила к трейлеру, майор вылезал и стремглав бросался к своему дому через густой подлесок. Единственной живой душой, которая ему однажды повстречалась в подлеске, был капитан Флюм. С искаженным лицом, страшный, как привидение, капитан Флюм напугал его до полусмерти, когда в сумерках вылез без предупреждения из ежевичных зарослей и пожаловался майору Майору, что Вождь Белый Овес грозится перерезать ему, капитану Флюму, горло от уха до уха.
'If you ever frighten me like that again,' Major Major told him, 'I'll slit your throat open from ear to ear.' - Если вы еще раз когда-нибудь меня так напугаете, - сказал ему майор Майор, - я сам перережу вам горло от уха до уха.
Captain Flume gasped and dissolved right back into the patch of dewberry bushes, and Major Major never set eyes on him again. Капитан Флюм ахнул и снова растворился в кустах ежевики. Больше он на глаза майору Майору не попадался
When Major Major looked back on what he had accomplished, he was pleased. Подытожив свои достижения, майор остался доволен.
In the midst of a few foreign acres teeming with more than two hundred people, he had succeeded in becoming a recluse. На чужой территории, в окружении сонмища врагов (под его командованием находилось более двухсот человек), майор ухитрился вести жизнь отшельника.
With a little ingenuity and vision, he had made it all but impossible for anyone in the squadron to talk to him, which was just fine with everyone, he noticed, since no one wanted to talk to him anyway. Проявив минимальную изобретательность, он лишил весь личный состав эскадрильи возможности побеседовать с командиром, что, как он заметил, всех весьма обрадовало, потому что никто из его подчиненных не горел желанием беседовать со своим командиром.
No one, it turned out, but that madman Yossarian, who brought him down with a flying tackle one day as he was scooting along the bottom of the ditch to his trailer for lunch. Исключение составлял, правда, этот психопат Йоссариан, который однажды с помощью натянутого каната сбил с ног майора Майора, мчавшегося во весь опор по дну железнодорожной выемки завтракать в свой трейлер.
The last person in the squadron Major Major wanted to be brought down with a flying tackle by was Yossarian. Меньше всего майору Майору хотелось, чтобы кто-нибудь сбивал его с ног, и в особенности Йоссариан.
There was something inherently disreputable about Yossarian, always carrying on so disgracefully about that dead man in his tent who wasn't even there and then taking off all his clothes after the Avignon mission and going around without them right up to the day General Dreedle stepped up to pin a medal on him for his heroism over Ferrara and found him standing in formation stark naked. Этот тип отличался какой-то врожденной гнусностью: то он нес бестактную ахинею насчет покойника в своей палатке, хотя никакого покойника там не было, то бегал голышом по лагерю. Вернувшись в часть после налета на Авиньон, Йоссариан сбросил с себя всю одежду, и, когда генерал Дридл вызвал его, чтобы приколоть ему орден за героизм, проявленный при налете на Феррару, Йоссариан вышел из строя в чем мать родила.
No one in the world had the power to remove the dead man's disorganized effects from Yossarian's tent. Никто в мире не имел права убрать из палатки Йоссариана наполовину распакованные пожитки погибшего лейтенанта, хотя изъять их было необходимо.
Major Major had forfeited the authority when he permitted Sergeant Towser to report the lieutenant who had been killed over Orvieto less than two hours after he arrived in the squadron as never having arrived in the squadron at all. Майор Майор поставил на карту свою репутацию, разрешив лейтенанту Таусеру ответить вышестоящим инстанциям, что лейтенант, погибший над Орвьетто менее чем через два часа после прибытия в эскадрилью, будто бы вовсе не прибывал в эскадрилью.
The only one with any right to remove his belongings from Yossarian's tent, it seemed to Major Major, was Yossarian himself, and Yossarian, it seemed to Major Major, had no right. Единственным человеком, который мог бы убрать имущество лейтенанта из палатки, был, по мнению майора Майора, сам Йоссариан, но Йоссариан, по мнению майора Майора, не имел на это права.
Major Major groaned after Yossarian brought him down with a flying tackle, and tried to wiggle to his feet. Майор Майор застонал, когда Йоссариан с помощью каната сбил его с ног.
Yossarian wouldn't let him. Он попытался подняться, но Йоссариан и не думал его отпускать
'Captain Yossarian,' Yossarian said, 'requests permission to speak to the major at once about a matter of life or death.' - Капитан Йоссариан, - сказал Йоссариан, - просит разрешения немедленно обратиться к майору по вопросу жизни и смерти.
'Let me up, please,' Major Major bid him in cranky discomfort. - Отпустите меня, пожалуйста. Я хочу встать, -слабым голосом взмолился майор Майор.
'I can't return your salute while I'm lying on my arm.' - Не могу же я лежа ответить на ваше приветствие.
Yossarian released him. They stood up slowly. Когда Йоссариан освободил его, майор с трудом поднялся с земли.
Yossarian saluted again and repeated his request. Йоссариан еще раз отдал честь и повторил свою просьбу.
' Let's go to my office,' Major Major said. - Пройдемте ко мне в кабинет, - сказал майор.
' I don't think this is the best place to talk.' - Здесь не самое удобное место для разговора.
' Yes, sir,' answered Yossarian. - Слушаюсь, сэр.
They smacked the gravel from their clothing and walked in constrained silence to the entrance of the orderly room. Они стряхнули с себя пыль и в тягостном молчании шли до самого входа в штабную палатку.
'Give me a minute or two to put some mercurochrome on these cuts. Then have Sergeant Towser send you in.' - Обождите, пожалуйста, минутку, я смажу царапины йодом, а затем сержант Таусер пригласит вас.
'Yes, sir.' - Слушаюсь, сэр.
Major Major strode with dignity to the rear of the orderly room without glancing at any of the clerks and typists working at the desks and filing cabinets. He let the flap leading to his office fall closed behind him. Майор Майор с достоинством прошествовал через канцелярию, не поднимая глаз на писарей, склонившихся над своими скоросшивателями, картотечными ящиками и пишущими машинками.
As soon as he was alone in his office, he raced across the room to the window and jumped outside to dash away. Едва зайдя за полог, отделявший кабинет от канцелярии, майор Майор метнулся к окошку и выпрыгнул вон.
He found Yossarian blocking his path. Yossarian was waiting at attention and saluted again. Под окошком по стойке "смирно" стоял Йоссариан.
'Captain Yossarian requests permission to speak to the major at once about a matter of life or death,' he repeated determinedly. Отдав честь, он отчеканил: - Капитан Йоссариан просит разрешения немедленно обратиться к майору Майору по вопросу жизни и смерти.
'Permission denied,' Major Major snapped. - Не разрешаю, - отрезал майор Майор.
' That won't do it.' - Так дело не пойдет.
Major Major gave in. Майор Майор капитулировал.
' All right,' he conceded wearily. - Ладно, - согласился он устало.
' I'll talk to you. - Давайте поговорим.
Please jump inside my office.' Прыгайте в мой кабинет.
' After you.' - Нет, раньше вы.
They jumped inside the office. Они впрыгнули в кабинет.
Major Major sat down, and Yossarian moved around in front of his desk and told him that he did not want to fly any more combat missions. Майор Майор сел, а Йоссариан принялся расхаживать перед письменным столом и втолковывать, что он не желает больше летать на боевые задания.
What could he do? Major Major asked himself. "Ну что я могу сделать?" - размышлял майор Майор.
All he could do was what he had been instructed to do by Colonel Korn and hope for the best. Он мог действовать только согласно инструкции подполковника Корна и уповать на лучшее.
'Why not?' he asked. - Почему вы не желаете летать?
' I'm afraid.' - Боюсь.
'That's nothing to be ashamed of,' Major Major counseled him kindly. - Что ж, стыдиться тут нечего, - ласково объяснил майор Майор.
'We're all afraid.' - Мы все боимся.
' I'm not ashamed,' Yossarian said. - А я и не стыжусь, - сказал Йоссариан.
' I'm just afraid.' - Я боюсь, а не стыжусь.
'You wouldn't be normal if you were never afraid. - Если бы вы никогда и ничего не боялись, вы были бы ненормальным.
Even the bravest men experience fear. Даже очень храбрые люди испытывают страх.
One of the biggest jobs we all face in combat is to overcome our fear.' Пожалуй, самое трудное в бою - преодолеть страх.
' Oh, come on, Major. - Ну вот, поехали, поехали, майор.
Can't we do without that horseshit?' Неужели нельзя обойтись без этой дерьмовой демагогии?
Major Major lowered his gaze sheepishly and fiddled with his fingers. Майор Майор застенчиво опустил глаза и стал катать между большим и указательным пальцами воображаемую песчинку.
'What do you want me to tell you?' - Ну а что бы вы хотели от меня услышать?
'That I've flown enough missions and can go home.' - Что я выполнил норму боевых вылетов и могу отправляться домой.
'How many have you flown?' - Сколько вы налетали?
'Fifty-one.' - Пятьдесят одно задание.
'You've only got four more to fly.' - Вам осталось всего лишь четыре вылета.
' He'll raise them. - Как бы не так! Он повысит норму.
Every time I get close he raises them.' Каждый раз, как только я выполняю норму, он ее повышает.
'Perhaps he won't this time.' - Возможно, в этот раз полковник этого не сделает.
' He never sends anyone home, anyway. - Он еще ни одного человека не отпустил домой.
He just keeps them around waiting for rotation orders until he doesn't have enough men left for the crews, and then raises the number of missions and throws them all back on combat status. Он только разрешает налетавшим норму поболтаться на земле без дела в ожидании приказа об отправке домой, а потом, когда ему не хватает людей для комплектования экипажей, он опять повышает норму вылетов и снова бросает всех на боевые операции.
He's been doing that ever since he got here.' С тех пор как он сюда прибыл, он только так и действует.
'You mustn't blame Colonel Cathcart for any delay with the orders,' Major Major advised. - Вам не следует бранить полковника Кэткарта за задержку с приказами, - сказал майор Майор.
'It's Twenty-seventh Air Force's responsibility to process the orders promptly once they get them from us.' - Приказы, поступающие от нас, утверждает штаб двадцать седьмой воздушной армии, он и несет ответственность за быстрое прохождение приказов по инстанциям.
'He could still ask for replacements and send us home when the orders did come back. - Он мог бы запросить замену, а нас отослать домой.
Anyway, I've been told that Twenty-seventh Air Force wants only forty missions and that it's only his own idea to get us to fly fifty-five.' Но как бы там ни было, а мне говорили, что в штабе двадцать седьмой воздушной армии настаивают лишь на сорока вылетах, а пятьдесят пять вылетов - это собственное изобретение полковника.
'I wouldn't know anything about that,' Major Major answered. 'Colonel Cathcart is our commanding officer and we must obey him. - Об этом мне ничего не известно, - ответил майор Майор, - Полковник Кэткарт - наш командир, и мы обязаны ему подчиняться.
Why don't you fly the four more missions and see what happens?' Почему бы вам не налетать еще четыре задания и не посмотреть, что из этого получится?
' I don't want to.' - Не хочу.
What could you do? Major Major asked himself again. "Что же делать? - снова мысленно спросил себя майор Майор.
What could you do with a man who looked you squarely in the eye and said he would rather die than be killed in combat, a man who was at least as mature and intelligent as you were and who you had to pretend was not? - Ну что делать с человеком, который смотрит вам прямо в глаза и заявляет, что скорее готов умереть, чем быть убитым в бою, с человеком, столь же зрелым и умственно развитым, как вы сами, хотя вы должны делать вид, что вы мудрей и лучше, чем он?
What could you say to him? Ну что мне ему сказать?"
'Suppose we let you pick your missions and fly milk runs,' Major Major said. - Что, если сделать так: вы выполните норму боевых вылетов, а затем мы будем посылать вас "за молоком"?
'That way you can fly the four missions and not run any risks.' Таким образом, только четыре боевых задания - и вы больше не подвергаетесь никакому риску.
' I don't want to fly milk runs. - Не нужны мне ваши полеты "за молоком"!
I don't want to be in the war any more.' Я не желаю больше ни минуты оставаться на войне!
'Would you like to see our country lose?' Major Major asked. - Неужели вы хотите видеть свою родину побежденной? - спросил майор Майор.
'We won't lose. - Нас не победят.
We've got more men, more money and more material. У нас больше народу, больше денег и сырья.
There are ten million men in uniform who could replace me. Some people are getting killed and a lot more are making money and having fun. Десять миллионов военнослужащих могут стать на мое место, а то одних убивают, а другие в это время делают деньги и живут припеваючи.
Let somebody else get killed.' Пусть других убивают.
'But suppose everybody on our side felt that way.' - Но представьте себе, что получится, если каждый американец станет рассуждать подобным образом.
'Then I'd certainly be a damned fool to feel any other way. - Только круглый дурак рассуждает иначе.
Wouldn't I?' Разве я не прав?
What could you possibly say to him? Major Major wondered forlornly. One thing he could not say was that there was nothing he could do. "Ну что ты ему на это скажешь? - горестно размышлял майор Майор.
To say there was nothing he could do would suggest he would do something if he could and imply the existence of an error of injustice in Colonel Korn's policy. Colonel Korn had been most explicit about that. - Сказать, что я ничего не могу поделать, означает, что вообще-то я сделал бы кое-что, будь это в моих силах, но не делаю только из-за ошибочной и несправедливой политики подполковника Корна.
He must never say there was nothing he could do. Нет, нет, я категорически не имею права сказать ему, что ничего не могу поделать", - решил майор Майор и сказал:
' I'm sorry,' he said. 'But there's nothing I can do.' - Очень сожалею, но я ничего не могу поделать.
Wintergreen Clevinger was dead. That was the basic flaw in his philosophy. 10. Уинтергрин Клевинджер погиб.
Eighteen planes had let down through a beaming white cloud off the coast of Elba one afternoon on the way back from the weekly milk run to Parma; seventeen came out. Восемнадцать самолетов нырнули в ослепительно белое облако неподалеку от Эльбы, возвращаясь после еженедельного полета "за молоком" в Парму. Вышли из облака семнадцать.
No trace was ever found of the other, not in the air or on the smooth surface of the jade waters below. От пропавшего самолета не осталось и следа - ни в воздухе, ни на гладкой нефтяной поверхности воды.
There was no debris. Обломков тоже не было.
Helicopters circled the white cloud till sunset. До захода солнца вокруг злополучного облака кружили самолеты.
During the night the cloud blew away, and in the morning there was no more Clevinger. Ночью облако растаяло, и, когда настало утро, Клевинджера уже не существовало.
The disappearance was astounding, as astounding, certainly, as the Grand Conspiracy of Lowery Field, when all sixty-four men in a single barrack vanished one payday and were never heard of again. Это исчезновение было поразительным, хотя, безусловно, оно поражало меньше, чем великий заговор на учебной базе Лоури-Филд: там как-то в день выплаты жалованья из одной казармы исчезли все шестьдесят четыре человека, и никто о них больше не слышал.
Until Clevinger was snatched from existence so adroitly, Yossarian had assumed that the men had simply decided unanimously to go AWOL the same day. До того как Клевинджер непостижимым образом ушел из жизни, Йоссариан по простоте души полагал, что эти шестьдесят четыре взяли и ушли в самоволку.
In fact, he had been so encouraged by what appeared to be a mass desertion from sacred responsibility that he had gone running outside in elation to carry the exciting news to ex-P.F.C. Wintergreen. Больше того, он даже обрадовался этому факту массового дезертирства и коллективного отказа от священного воинского долга и, ликуя, помчался к экс-рядовому первого класса Уинтергрину, дабы поделиться с ним сногсшибательной новостью.
'What's so exciting about it?' ex-P.F.C. - А что тут, собственно говоря, сногсшибательного? - гнусно ощерился Уинтергрин.
Wintergreen sneered obnoxiously, resting his filthy GI shoe on his spade and lounging back in a surly slouch against the wall of one of the deep, square holes it was his military specialty to dig. Он стоял в глубокой квадратной яме, опершись на лопату. Рытье ям было его военной специальностью.
Ex-P.F.C. Wintergreen was a snide little punk who enjoyed working at cross-purposes. Экс-рядовой первого класса Уинтергрин был подленькой, лживой тварью и любил создавать всяческую путаницу.
Each time he went AWOL, he was caught and sentenced to dig and fill up holes six feet deep, wide and long for a specified length of time. Каждый раз, когда он уходил в самоволку, его ловили и в наказание заставляли за определенный срок вырыть яму глубиной, шириной и длиной в шесть футов, а затем закопать ее.
Each time he finished his sentence, he went AWOL again. Едва отбыв наказание, он снова отправлялся в самоволку.
Ex-P.F.C. Wintergreen accepted his role of digging and filling up holes with all the uncomplaining dedication of a true patriot. Уинтергрин рыл и закапывал ямы с энтузиазмом подлинного патриота, которому не пристало жаловаться на трудности.
'It's not a bad life,' he would observe philosophically. - В сущности, это не так уж плохо, - философски изрекал он.
' And I guess somebody has to do it.' - Ведь кто-то должен копать ямы.
He had wisdom enough to understand that digging holes in Colorado was not such a bad assignment in wartime. Он был достаточно сообразителен и понимал, что рытье ям в Колорадо - не самое плохое занятие в военное время.
Since the holes were in no great demand, he could dig them and fill them up at a leisurely pace, and he was seldom overworked. Поскольку спрос на ямы был невелик, он мог копать и засыпать их с ленцой, не торопясь. Он редко перенапрягался.
On the other hand, he was busted down to buck private each time he was court-martialed. И это было хорошо. Зато каждый раз после военного суда его понижали в рядовые, и это было плохо.
He regretted this loss of rank keenly. Это он переносил болезненно.
'It was kind of nice being a P.F.C.,' he reminisced yearningly. - Я был рядовым первого класса, - вспоминал он с тоской.
'I had status-you know what I mean?-and I used to travel in the best circles.' - У меня было положение. Ты понимаешь, что я хочу сказать? Я привык вращаться в высших сферах.
His face darkened with resignation. 'But that's all behind me now,' he guessed. Но все это уже позади, - смиренно говорил он, и ухмылка сбегала с его лица.
'The next time I go over the hill it will be as a buck private, and I just know it won't be the same.' - В следующий раз придется идти в самоволку в чине рядового, а это уже будет совсем не то, я знаю...
There was no future in digging holes. Рытье ям представлялось ему делом малоперспективным.
' The job isn't even steady. - Очень уж непостоянная работа.
I lose it each time I finish serving my sentence. Отбыл наказание - и сразу остался без дела.
Then I have to go over the hill again if I want it back. Приходится снова ударяться в бега.
And I can't even keep doing that. А ведь это не шутка!
There's a catch. Этак, чего доброго, угодишь в ловушку.
Catch-22. Ты ведь знаешь эту "уловку двадцать два"?
The next time I go over the hill, it will mean the stockade. Стоит мне теперь еще хоть раз смыться в самоволку, и засадят меня в каторжную тюрьму.
I don't know what's going to become of me. Не знаю, что тогда со мной будет.
I might even wind up overseas if I'm not careful.' Приходится быть осторожным, а то загудишь за океан.
He did not want to keep digging holes for the rest of his life, although he had no objection to doing it as long as there was a war going on and it was part of the war effort. Он не испытывал желания рыть ямы весь остаток жизни, но не возражал против того, чтобы рыть их до конца войны, и в этом видел свой вклад в дело победы.
'It's a matter of duty,' he observed, 'and we each have our own to perform. - У нас есть долг, - говорил он. - И каждый обязан его выполнять.
My duty is to keep digging these holes, and I've been doing such a good job of it that I've just been recommended for the Good Conduct Medal. Мой долг заключается в том, чтобы копать и копать ямы, и я тружусь так старательно, что меня представили к медали "За хорошее поведение".
Your duty is to screw around in cadet school and hope the war ends before you get out. Твой долг - околачиваться в училище и надеяться, что война кончится раньше, чем тебя произведут в офицеры.
The duty of the men in combat is to win the war, and I just wish they were doing their duty as well as I've been doing mine. Обязанность фронтовиков - выиграть войну, и мне бы очень хотелось, чтобы они выполнили свой долг так же хорошо, как я выполняю свой.
It wouldn't be fair if I had to go overseas and do their job too, would it?' Было бы несправедливо, если бы я отправился за океан и стал выполнять их работу, ведь верно?
One day ex-P.F.C. Wintergreen struck open a water pipe while digging in one of his holes and almost drowned to death before he was fished out nearly unconscious. Однажды экс-рядовой первого класса Уинтергрин, копая очередную яму, пробил лопатой водопроводную трубу и чуть не захлебнулся. Он был выловлен в бессознательном состоянии.
Word spread that it was oil, and Chief White Halfoat was kicked off the base. Разнесся слух, что нашли нефть, в результате чего Вождя Белый Овес быстренько вытурили и с учебной базы.
Soon every man who could find a shovel was outside digging frenziedly for oil. И скоро каждый, кто сумел обзавестись лопатой, как сумасшедший вгрызался в землю в поисках нефти.
Dirt flew everywhere; the scene was almost like the morning in Pianosa seven months later after the night Milo bombed the squadron with every plane he had accumulated in his M & M syndicate, and the airfield, bomb dump and repair hangars as well, and all the survivors were outside hacking cavernous shelters into the solid ground and roofing them over with sheets of armor plate stolen from the repair sheds at the field and with tattered squares of waterproof canvas stolen from the side flaps of each other's tents. База утопала в грязи. Похожую картину можно было увидеть семь месяцев спустя на Пьяносе наутро после того, как Милоу всеми самолетами своего синдиката "М. и М." разбомбил расположение эскадрильи - не только палаточный городок, но и бомбовый склад, и летное поле, и ремонтные мастерские. Все, кто уцелел, долбили твердую землю и делали землянки и убежища, покрывая их листами брони, украденными в полевых мастерских, или лохматыми полотнищами брезента, оторванными от палаток.
Chief White Halfoat was transferred out of Colorado at the first rumor of oil and came to rest finally in Pianosa as a replacement for Lieutenant Coombs, who had gone out on a mission as a guest one day just to see what combat was like and had died over Ferrara in the plane with Kraft. Вождь Белый Овес, переведенный из Колорадо при первых же слухах о нефти, прибыл в конце концов на Пьяносу заменить лейтенанта Кумбса, который в один прекрасный день отправился в боевой вылет по своей охоте (просто посмотреть, что такое война) и погиб над Феррарой в самолете Крафта.
Yossarian felt guilty each time he remembered Kraft, guilty because Kraft had been killed on Yossarian's second bomb run, and guilty because Kraft had got mixed up innocently also in the Splendid Atabrine Insurrection that had begun in Puerto Rico on the first leg of their flight overseas and ended in Pianosa ten days later with Appleby striding dutifully into the orderly room the moment he arrived to report Yossarian for refusing to take his Atabrine tablets. Вспоминая Крафта, Йоссариан чувствовал себя виноватым. Ведь Крафт погиб из-за того, что Йоссариан вторично повел машину на цель, и еще из-за того, что Крафт, сам того не желая, оказался замешанным в "великом" восстании противников атабрина. Восстание началось в Пуэрто-Рико на первом этапе их полета за океан и закончилось десятью днями позже, когда Эпплби, движимый чувством долга, едва приземлившись на Пьяносе, направился в штабную палатку официально доложить об отказе Йоссариана принимать таблетки атабрина.
The sergeant there invited him to be seated. Сержант предложил ему посидеть.
'Thank you, Sergeant, I think I will,' said Appleby. - Благодарю, сержант, - сказал Эпплби. - Можно и посидеть.
' About how long will I have to wait? А вы не знаете, сколько придется ждать?
I've still got a lot to get done today so that I can be fully prepared bright and early tomorrow morning to go into combat the minute they want me to.' Мне еще надо сегодня сделать кучу дел, чтобы завтра ранним утром по первому приказу отправиться на боевое задание.
' Sir?' - Как вы сказали, сэр?
' What's that, Sergeant?' - Вы о чем, сержант?
'What was your question?' - А вы о чем спрашивали?
'About how long will I have to wait before I can go in to see the major?' - О том, сколько придется ждать, прежде чем можно будет пройти к майору.
'Just until he goes out to lunch,' Sergeant Towser replied. - Как только он уйдет завтракать, так вы тут же сможете пройти в кабинет, - ответил сержант Таусер.
'Then you can go right in.' 'But he won't be there then. Will he?' - Но, если я верно понял вас, его там не будет?
'No, sir. Major Major won't be back in his office until after lunch.' - Да, сэр, майор вернется к себе только после завтрака.
' I see,' Appleby decided uncertainly. - Понятно, - неуверенно протянул Эпплби.
' I think I'd better come back after lunch, then.' - Тогда я, пожалуй, зайду после завтрака.
Appleby turned from the orderly room in secret confusion. Эпплби покидал палатку в полнейшем недоумении.
The moment he stepped outside, he thought he saw a tall, dark officer who looked a little like Henry Fonda come jumping out of the window of the orderly-room tent and go scooting out of sight around the corner. Когда он выходил, ему почудилось, будто высокий темноволосый офицер, слегка смахивающий на Генри Фонда, выпрыгнул из окошка штабной палатки и проворно шмыгнул за угол.
Appleby halted and squeezed his eyes closed. Эпплби застыл как вкопанный и даже зажмурился.
An anxious doubt assailed him. Тревожное сомнение закралось в его душу.
He wondered if he were suffering from malaria, or, worse, from an overdose of Atabrine tablets. "Уж не галлюцинация ли у меня на почве малярии или, того хуже, от сверхдозы атабрина?!" -подумал он.
Appleby had been taking four times as many Atabrine tablets as the amount prescribed because he wanted to be four times as good a pilot as everyone else. Эпплби принял в четыре раза больше таблеток атабрина, чем положено, потому что хотел быть в четыре раза лучше любого пилота в эскадрилье.
His eyes were still shut when Sergeant Towser tapped him lightly on the shoulder and told him he could go in now if he wanted to, since Major Major had just gone out. Он все еще стоял с зажмуренными глазами, когда сержант Таусер легонько похлопал его по плечу и сказал, что теперь, если ему угодно, он может пройти в кабинет: майор Майор только что ушел.
Appleby's confidence returned. Эпплби снова почувствовал себя уверенно.
' Thank you, Sergeant. - Спасибо, сержант.
Will he be back soon?' Он скоро вернется?
'He'll be back right after lunch. - Он вернется после завтрака.
Then you'll have to go right out and wait for him in front till he leaves for dinner. Тогда вам придется сразу выйти из палатки и дожидаться его у двери, пока он не отправится на обед.
Major Major never sees anyone in his office while he's in his office.' Майор Майор не желает видеть никого в своем кабинете, пока он у себя в кабинете.
' Sergeant, what did you just say?' - Сержант, вы понимаете, что вы говорите?
'I said that Major Major never sees anyone in his office while he's in his office.' - Я сказал, что майор Майор не желает видеть никого в своем кабинете, пока он в своем кабинете.
Appleby stared at Sergeant Towser intently and attempted a firm tone. Эпплби выкатил глаза на сержанта Таусера. В голосе его появилось больше твердости.
'Sergeant, are you trying to make a fool out of me just because I'm new in the squadron and you've been overseas a long time?' - Сержант, вы, наверное, пытаетесь меня одурачить только потому, что я новенький в эскадрилье, а вы в Европе уже давно?
' Oh, no, sir,' answered the sergeant deferentially. - О нет, сэр, - ответил сержант почтительно.
' Those are my orders. - Мне так приказано.
You can ask Major Major when you see him.' Спросите у майора Майора, когда его увидите.
' That's just what I intend to do, Sergeant. - Именно это я и собираюсь сделать, сержант.
When can I see him?' Когда я могу его увидеть?
'Never.' - Никогда.
Crimson with humiliation, Appleby wrote down his report about Yossarian and the Atabrine tablets on a pad the sergeant offered him and left quickly, wondering if perhaps Yossarian were not the only man privileged to wear an officer's uniform who was crazy. Побагровев от такого унижения, Эпплби тут же написал рапорт о Йоссариане, приложил к нему таблетки атабрина, которые Йоссариан отказался принимать, и быстро вышел. При этом Эпплби подумал, что Йоссариан, видно, не единственный психопат в офицерской форме.
By the time Colonel Cathcart had raised the number of missions to fifty-five, Sergeant Towser had begun to suspect that perhaps every man who wore a uniform was crazy. Когда полковник Кэткарт повысил норму боевых вылетов до пятидесяти пяти, сержант Таусер начал всерьез подозревать, что каждый человек в военной форме - психопат.
Sergeant Towser was lean and angular and had fine blond hair so light it was almost without color, sunken cheeks, and teeth like large white marshmallows. Сержант Таусер был тощим, угловатым парнем с красивыми русыми волосами, такими светлыми, что они казались вовсе бесцветными, с запавшими щеками и крупными, как лепестки большой ромашки, зубами.
He ran the squadron and was not happy doing it. Он был фактически командиром эскадрильи, хотя это и не доставляло ему никакого удовольствия.
Men like Hungry Joe glowered at him with blameful hatred, and Appleby subjected him to vindictive discourtesy now that he had established himself as a hot pilot and a ping-pong player who never lost a point. Типы, подобные Заморышу Джо, пылали к нему ничем не обоснованной ненавистью, а Эпплби, дороживший своей репутацией пилота-сорвиголовы и непобедимого игрока в настольный теннис, затаил против него мстительное чувство.
Sergeant Towser ran the squadron because there was no one else in the squadron to run it. Сержант Таусер командовал эскадрильей, потому что больше никто ею не командовал.
He had no interest in war or advancement. Военное дело и карьера очень мало его интересовали.
He was interested in shards and Hepplewhite furniture. Больше всего его интересовали керамика и антикварная мебель.
Almost without realizing it, Sergeant Towser had fallen into the habit of thinking of the dead man in Yossarian's tent in Yossarian's own terms &mash; as a dead man in Yossarian's tent. Почти не отдавая себе в этом отчета, сержант Таусер, как и Йоссариан, привык говорить о покойнике в палатке Йоссариана.
In reality, he was no such thing. На самом деле никакого покойника не существовало.
He was simply a replacement pilot who had been killed in combat before he had officially reported for duty. Речь шла о пилоте, который был прислан в порядке замены и убит в бою, прежде чем успел официально доложить о своем прибытии для прохождения службы.
He had stopped at the operations tent to inquire the way to the orderly-room tent and had been sent right into action because so many men had completed the thirty-five missions required then that Captain Piltchard and Captain Wren were finding it difficult to assemble the number of crews specified by Group. Он зашел в оперативное отделение спросить, как пройти в штаб, и тут же был послан на задание, ибо большинство летчиков уже налетало свои тридцать пять боевых заданий, что тогда считалось нормой. Капитаны Пилтчард и Рен испытывали трудности с комплектованием экипажей в том количестве, в каком этого требовал штаб полка.
Because he had never officially gotten into the squadron, he could never officially be gotten out, and Sergeant Towser sensed that the multiplying communications relating to the poor man would continue reverberating forever. Поскольку формально лейтенант не поступал в распоряжение эскадрильи, то формально его нельзя было и отчислить, и сержант Таусер чувствовал, что переписка касательно этого бедняги будет разбухать до бесконечности.
His name was Mudd. Фамилия лейтенанта была Мадд.
To Sergeant Towser, who deplored violence and waste with equal aversion, it seemed like such an abhorrent extravagance to fly Mudd all the way across the ocean just to have him blown into bits over Orvieto less than two hours after he arrived. Сержанту Таусеру, не терпевшему ни насилия, ни пустых затрат, казалось возмутительной расточительностью доставлять воздушным путем человека через океан только для того, чтобы его разнесло в клочья над Орвьетто менее чем через два часа после прибытия в часть.
No one could recall who he was or what he had looked like, least of all Captain Piltchard and Captain Wren, who remembered only that a new officer had shown up at the operations tent just in time to be killed and who colored uneasily every time the matter of the dead man in Yossarian's tent was mentioned. Никто не мог припомнить, что это был за человек и как он выглядел, и меньше всего это могли сказать капитаны Пилтчард и Рен, которые помнили только, что вновь прибывший офицер показался в палатке оперативного отделения в самое время, чтобы не опоздать на свидание со смертью. Оба капитана чувствовали себя неловко, и, когда заходил разговор о покойнике в палатке Йоссариана, слегка краснели.
The only one who might have seen Mudd, the men in the same plane, had all been blown to bits with him. Хорошо рассмотреть Мадда смогли только те, кто летел с ним в одной машине, но их тоже разнесло в клочья.
Yossarian, on the other hand, knew exactly who Mudd was. Только Йоссариан знал точно, что представлял собой этот Мадд.
Mudd was the unknown soldier who had never had a chance, for that was the only thing anyone ever did know about all the unknown soldiers-they never had a chance. Мадд был неизвестным солдатом, которому не повезло, ибо единственное, что известно о неизвестных солдатах, - это то, что им не повезло.
They had to be dead. Им было суждено погибнуть.
And this dead one was really unknown, even though his belongings still lay in a tumble on the cot in Yossarian's tent almost exactly as he had left them three months earlier the day he never arrived-all contaminated with death less than two hours later, in the same way that all was contaminated with death in the very next week during the Great Big Siege of Bologna when the moldy odor of mortality hung wet in the air with the sulphurous fog and every man scheduled to fly was already tainted. И этот погибший был действительно неизвестен, хотя его пожитки лежали кучей на койке в палатке Йоссариана, почти в том же виде, как их бросил три месяца назад вновь прибывший пилот в тот день, когда он официально еще не прибыл в эскадрилью. Уже тогда эти вещи были пронизаны тлетворным запахом смерти, через два часа этот дух стал сильнее, а на следующей неделе, во время великой осады Болоньи, висевший в воздухе влажный туман вонял серой, плесенью и смертью, пропитывая каждого, кто готовился к вылету.
There was no escaping the mission to Bologna once Colonel Cathcart had volunteered his group for the ammunition dumps there that the heavy bombers on the Italian mainland had been unable to destroy from their higher altitudes. Избежать участия в налете на Болонью было невозможно: полковник Кэткарт заявил, что его полк добровольно берется разбомбить склады боеприпасов в Италии, поскольку для тяжелых бомбардировщиков, летающих на большой высоте, эта задача оказалась непосильной.
Each day's delay deepened the awareness and deepened the gloom. The clinging, overpowering conviction of death spread steadily with the continuing rainfall, soaking mordantly into each man's ailing countenance like the corrosive blot of some crawling disease. Операция откладывалась со дня на день, и с каждым днем усиливалась смертная тоска. Мрачные предчувствия переходили в прочную уверенность. Цепкий, непреодолимый страх перед верной смертью расползался по эскадрилье, как заразная болезнь, а дождь все лил и лил, и казалось, он протекает в души пилотов, разъедая их самообладание.
Everyone smelled of formaldehyde. От каждого разило формалином.
There was nowhere to turn for help, not even to the medical tent, which had been ordered closed by Colonel Korn so that no one could report for sick call, as the men had done on the one clear day with a mysterious epidemic of diarrhea that had forced still another postponement. И некуда было обратиться за помощью, даже санчасть по приказу подполковника Корна была закрыта, чтобы никто не мог сказаться больным, как это случилось в один прекрасный день, когда всех пробрал какой-то загадочный эпидемический понос и командованию пришлось отменить полеты.
With sick call suspended and the door to the medical tent nailed shut, Doc Daneeka spent the intervals between rain perched on a high stool, wordlessly absorbing the bleak outbreak of fear with a sorrowing neutrality, roosting like a melancholy buzzard below the ominous, hand-lettered sign tacked up on the closed door of the medical tent by Captain Black as a joke and left hanging there by Doc Daneeka because it was no joke. На сей раз дверь санчасти была наглухо закрыта, жалобы на болезни не принимались. Когда дождь ненадолго прекращался, доктор Дейника влезал на свою высокую табуретку и безмолвно и безучастно выслушивал разнообразные жалобы, за которыми таился страх. Он сидел на своем табурете, похожий на нахохлившуюся сову, а над ним, над закрытой дверью, висела прицепленная капитаном Блэком зловещая надпись. Капитан Блэк считал, что это шутка, но Дейника не стал снимать плакатик как раз потому, что не видел в нем ничего смешного.
The sign was bordered in dark crayon and read: 'CLOSED UNTIL FURTHER NOTICE. DEATH IN THE FAMILY.' Надпись, обведенная черной рамкой, гласила: "Закрыто по случаю смерти в семье. Об открытии будет сообщено особо".
The fear flowed everywhere, into Dunbar's squadron, where Dunbar poked his head inquiringly through the entrance of the medical tent there one twilight and spoke respectfully to the blurred outline of Dr. Stubbs, who was sitting in the dense shadows inside before a bottle of whiskey and a bell jar filled with purified drinking water. Страх витал и в эскадрилье Данбэра. Данбэр с любопытством заглянул в палатку санчасти, где царил полумрак, и заметил неясный силуэт доктора Стаббса, который сидел в палатке перед бутылкой виски и пузатым графином с питьевой водой.
'Are you all right?' he asked solicitously. - Как вы себя чувствуете? - спросил он уважительным тоном: надо же было с чего-то начать разговор.
' Terrible,' Dr. Stubbs answered. - Скверно, - ответил доктор Стаббс.
'What are you doing here?' - А что вы здесь делаете?
' Sitting.' - Сижу.
' I thought there was no more sick call.' - Я полагаю, больных нет?
' There ain't.' - Нет.
'Then why are you sitting here?' - Тогда зачем же вы тут сидите?
' Where else should I sit? - А где мне сидеть?
At the goddam officers' club with Colonel Cathcart and Korn? В этом проклятом офицерском клубе с полковником Кэткартом и Корном?
Do you know what I'm doing here?' Вы знаете, что я здесь делаю?
' Sitting.' - Сидите.
'In the squadron, I mean. Not in the tent. - Я имею в виду, что я делаю в эскадрилье, а не в санчасти.
Don't be such a goddam wise guy. Can you figure out what a doctor is doing here in the squadron?' Вы лучше не умничайте, а попробуйте сообразить, что может делать доктор в эскадрилье.
'They've got the doors to the medical tents nailed shut in the other squadrons,' Dunbar remarked. - Во всех других эскадрильях санчасти наглухо заколочены, - заметил Данбэр.
'If anyone sick walks through my door I'm going to ground him,' Dr. Stubbs vowed. - Если хоть один больной войдет ко мне, я освобожу его от полетов, - поклялся, доктор Стаббс.
' I don't give a damn what they say.' - И плевал я на всякие указания свыше.
'You can't ground anyone,' Dunbar reminded. - Вы не имеете права никого освобождать от полетов, - напомнил Данбэр.
'Don't you know the orders?' - Разве вы не знаете приказа?
'I'll knock him flat on his ass with an injection and really ground him.' Dr. Stubbs laughed with sardonic amusement at the prospect. - А я всажу ему укол в мягкое место и все равно освобожу от полетов, - саркастически расхохотался доктор Стаббс, заранее радуясь такому обороту дела.
'They think they can order sick call out of existence. The bastards. - Они думают, что могут запретить людям жаловаться на болезни, мерзавцы!
Ooops, there it goes again.' - Ух, опять какой пошел...
The rain began falling again, first in the trees, then in the mud puddles, then, faintly, like a soothing murmur, on the tent top. Снова зарядил дождь, сначала он зашуршал в листве, потом забарабанил по грязным лужам, застучал по крыше палатки.
'Everything's wet,' Dr. Stubbs observed with revulsion. - Все промокло, - сказал доктор Стаббс с отвращением.
'Even the latrines and urinals are backing up in protest. - Все выгребные ямы в лагере переполнены водой, к уборным не подойдешь.
The whole goddam world smells like a charnel house.' Весь мир, будь он проклят, провонял, как морг.
The silence seemed bottomless when he stopped talking. Они замолчали. Со стороны казалось, что они никогда уже больше не раскроют рта.
Night fell. Спустилась ночь.
There was a sense of vast isolation. С необычайной остротой они ощутили свою отчужденность от всего мира.
' Turn on the light,' Dunbar suggested. - Включите свет, - предложил Данбэр.
' There is no light. - Здесь нет света.
I don't feel like starting my generator. Мне не хочется пускать движок.
I used to get a big kick out of saving people's lives. Знаете, больше всего я радуюсь, когда спасаю человеку жизнь.
Now I wonder what the hell's the point, since they all have to die anyway. И вот что мне интересно: какой, черт побери, смысл их лечить, если им все равно так или иначе суждено погибнуть?
'Oh, there's a point, all right,' Dunbar assured him. - Смысл есть, не сомневайтесь, - заверил его Данбэр.
' Is there? - Есть смысл?
What is the point?' Так в чем он?
'The point is to keep them from dying for as long as you can.' - Смысл в том, чтобы как можно дольше не дать им умереть.
'Yeah, but what's the point, since they all have to die anyway?' - Да, но каков все-таки смысл их лечить, если им все равно придется умереть?
'The trick is not to think about that.' - Вся штука в том, чтобы вообще об этом не думать.
'Never mind the trick. What the hell's the point?' - Штука штукой, а в чем же, черт побери, смысл?
Dunbar pondered in silence for a few moments. Данбэр секунду поразмыслил и сказал:
'Who the hell knows?' - Дьявол его знает.
Dunbar didn't know. Bologna should have exulted Dunbar, because the minutes dawdled and the hours dragged like centuries. Казалось бы, ожидание предстоящего налета на Болонью должно было чрезвычайно радовать Данбэра, ибо минуты текли, как недели, а часы тянулись, как столетия.
Instead it tortured him, because he knew he was going to be killed. А вместо этого минуты ожидания казались ему пыткой, потому что он знал, что, скорее всего, живым ему не вернуться.
'Do you really want some more codeine?' Dr. Stubbs asked. - Вам действительно нужен еще кодеин? - спросил доктор Стаббс.
'It's for my friend Yossarian. - Да. Для моего друга Йоссариана.
He's sure he's going to be killed.' Он уверен, что живым ему не вернуться.
' Yossarian? - Йоссариана?
Who the hell is Yossarian? Это еще кто такой?
What the hell kind of a name is Yossarian, anyway? Что это еще за дурацкая фамилия?
Isn't he the one who got drunk and started that fight with Colonel Korn at the officers' club the other night?' Это не тот ли, что надрызгался вчера вечером в офицерском клубе и затеял драку с подполковником Корном?
' That's right. - Он самый.
He's Assyrian.' Ассириец.
' That crazy bastard.' - А-а, этот сумасшедший мерзавец.
'He's not so crazy,' Dunbar said. - Не такой уж он сумасшедший, - сказал Данбэр.
'He swears he's not going to fly to Bologna.' - Он поклялся, что не полетит на Воловью.
'That's just what I mean,' Dr. Stubbs answered. - Вот его я и имею в виду, - ответил доктор Стаббс.
'That crazy bastard may be the only sane one left.' - Может быть, этот сумасшедший мерзавец -единственное разумное существо среди нас.
Captain Black Corporal Kolodny learned about it first in a phone call from Group and was so shaken by the news that he crossed the intelligence tent on tiptoe to Captain Black, who was resting drowsily with his bladed shins up on the desk, and relayed the information to him in a shocked whisper. 11. Капитан Блэк Первым об этом узнал капрал Колодный, принявший телефонограмму из штаба авиаполка. Новость потрясла его настолько, что он тут же на цыпочках пересек палатку разведотдела и испуганным шепотом передал сообщение капитану Блэку. Тот мирно клевал носом, положив на стол голенастые ноги.
Captain Black brightened immediately. ' Bologna?' he exclaimed with delight. Капитан Блэк вспыхнул, подобно магнию. -Болонья? - закричал он в полном восторге.
'Well, I'll be damned.' - Великолепно, будь я проклят?
He broke into loud laughter. ' Bologna, huh?' - Он громко расхохотался. - Неужто Болонья?
He laughed again and shook his head in pleasant amazement. - Он снова засмеялся и затряс головой в радостном изумлении.
'Oh, boy! I can't wait to see those bastards' faces when they find out they're going to Bologna. - Ну, парень, мне просто не терпится увидеть морды этих мерзавцев, когда они услышат, что им лететь на Болонью.
Ha, ha, ha!' Ха-ха-ха!
It was the first really good laugh Captain Black had enjoyed since the day Major Major outsmarted him and was appointed squadron commander, and he rose with torpid enthusiasm and stationed himself behind the front counter in order to wring the most enjoyment from the occasion when the bombardiers arrived for their map kits. С тех пор как майор Майор обвел его вокруг пальца и получил должность командира эскадрильи, капитан Блэк впервые смеялся так весело и так искренне. Сдерживая ликование, он неторопливо вышел из-за стола и подошел поближе к барьеру: ему хотелось получить максимум удовольствия при виде летчиков, когда они придут за комплектами карт и узнают, что их ждет.
'That's right, you bastards, Bologna,' he kept repeating to all the bombardiers who inquired incredulously if they were really going to Bologna. - Да, да, субчики, вы не ослышались - Болонья! -отвечал он пилотам, которые недоверчиво переспрашивали, действительно ли их ждет Болонья.
'Ha! Ha! Ha! - Ха-ха-ха!
Eat your livers, you bastards. Язви вас в печенку, мерзавцы!
This time you're really in for it.' Ну теперь-то вы влипли.
Captain Black followed the last of them outside to observe with relish the effect of the knowledge upon all of the other officers and enlisted men who were assembling with their helmets, parachutes and flak suits around the four trucks idling in the center of the squadron area. Капитан Блэк вышел из палатки, желая насладиться тем эффектом, который произведет новость на всех офицеров и сержантов. Они уже собрались со своими бронекостюмами у четырех грузовиков, стоявших в центре расположения эскадрильи.
He was a tall, narrow, disconsolate man who moved with a crabby listlessness. Капитан Блэк был высокий, поджарый, унылый, апатичный и раздражительный человек.
He shaved his pinched, pale face every third or fourth day, and most of the time he appeared to be growing a reddish-gold mustache over his skinny upper lip. Он брил свое бледное, заостренное книзу лицо раз в три-четыре дня, и, как правило, над его верхней губой торчала рыжевато-золотистая щетина.
He was not disappointed in the scene outside. Сцена, разыгравшаяся у входа в палатку, не обманула его лучших ожиданий.
There was consternation darkening every expression, and Captain Black yawned deliciously, rubbed the last lethargy from his eyes and laughed gloatingly each time he told someone else to eat his liver. Все лица вокруг разом одеревенели. Капитан Блэк плотоядно ухмылялся, приговаривая: "Язви вас в печенку!"
Bologna turned out to be the most rewarding event in Captain Black's life since the day Major Duluth was killed over Perugia and he was almost selected to replace him. После гибели над Перуджей майора Дулута, когда капитан Блэк чуть было не занял место командира, приказ о налете на Болонью оказался самым праздничным событием в его жизни.
When word of Major Duluth's death was radioed back to the field, Captain Black responded with a surge ofjoy. Получив известие о гибели майора Дулута, капитан Блэк едва не запрыгал от радости.
Although he had never really contemplated the possibility before, Captain Black understood at once that he was the logical man to succeed Major Duluth as squadron commander. Хотя прежде он никогда всерьез не задумывался о возможности стать строевым командиром, теперь он сразу сообразил, что по логике вещей именно ему предназначено стать преемником майора Дулута.
To begin with, he was the squadron intelligence officer, which meant he was more intelligent than everyone else in the squadron. В эскадрилье он занимался такой тонкой работой, как разведка, и, следовательно, считал себя самым проницательным человеком во всей части.
True, he was not on combat status, as Major Duluth had been and as all squadron commanders customarily were; but this was really another powerful argument in his favor, since his life was in no danger and he would be able to fill the post for as long as his country needed him. Правда, в отличие от майора Дулута и командиров других эскадрилий, капитан Блэк не участвовал в боевых операциях, но зато в его пользу можно было привести другой, довольно веский аргумент: поскольку его жизнь не подвергалась опасности, он мог занимать свой пост столь долго, сколь родина нуждалась в его услугах.
The more Captain Black thought about it, the more inevitable it seemed. Чем больше капитан Блэк размышлял над этим, тем более неизбежным казалось ему новое назначение.
It was merely a matter of dropping the right word in the right place quickly. Требовалось только, чтобы кто-то быстренько замолвил за него нужное словцо в нужном месте.
He hurried back to his office to determine a course of action. Он поспешил к себе в кабинет, чтобы наметить план действий.
Settling back in his swivel chair, his feet up on the desk and his eyes closed, he began imagining how beautiful everything would be once he was squadron commander. Усевшись на вращающемся стуле, забросив ноги на стол и смежив веки, он дал волю воображению: он видел себя в роли командира эскадрильи, и зрелище это было прекрасно!
While Captain Black was imagining, Colonel Cathcart was acting, and Captain Black was flabbergasted by the speed with which, he concluded, Major Major had outsmarted him. Капитан грезил, а полковник Кэткарт действовал, и капитан Блэк был потрясен скоростью, с которой, как казалось ему, майор Майор обвел его вокруг пальца.
His great dismay at the announcement of Major Major's appointment as squadron commander was tinged with an embittered resentment he made no effort to conceal. Узнав о назначении майора Майора, Блэк был не только ошарашен, но и глубоко уязвлен и не пытался этого скрыть.
When fellow administrative officers expressed astonishment at Colonel Cathcart's choice of Major Major, Captain Black muttered that there was something funny going on; when they speculated on the political value of Major Major's resemblance to Henry Fonda, Captain Black asserted that Major Major really was Henry Fonda; and when they remarked that Major Major was somewhat odd, Captain Black announced that he was a Communist. Когда его друзья, офицеры административной службы, выразили удивление по поводу того, что выбор полковника Кэткарта пал на майора Майора, капитан Блэк невнятно пробормотал, что вообще в части происходят занятные вещи. Затем офицеры стали строить догадки, имеет ли политическое значение сходство майора Майора с Генри Фонда, и капитан Блэк заявил, что майор Майор на самом деле и есть не кто иной, как Генри Фонда. А на замечание друзей насчет некоторых странностей майора Майора капитан Блэк объявил, что майор Майор - коммунист.
'They're taking over everything,' he declared rebelliously. - Они просачиваются повсюду! - провозгласил капитан Блэк воинственно.
'Well, you fellows can stand around and let them if you want to, but I'm not going to. - Вы, друзья, если желаете, можете сидеть сложа руки и заниматься попустительством.
I'm going to do something about it. Но я не намерен сидеть сложа руки.
From now on I'm going to make every son of a bitch who comes to my intelligence tent sign a loyalty oath. Отныне я заставлю каждого сукина сына, который переступит порог разведотдела, подписать "присягу о лояльности".
And I'm not going to let that bastard Major Major sign one even if he wants to.' Но этому мерзавцу майору Майору я подписать не дам, даже если он этого очень захочет.
Almost overnight the Glorious Loyalty Oath Crusade was in full flower, and Captain Black was enraptured to discover himself spearheading it. На следующее утро славный крестовый поход за принятие "присяги о лояльности" был в полном разгаре. Во главе его, охваченный энтузиазмом, стоял капитан Блэк.
He had really hit on something. Идея оказалась действительно плодотворной.
All the enlisted men and officers on combat duty had to sign a loyalty oath to get their map cases from the intelligence tent, a second loyalty oath to receive their flak suits and parachutes from the parachute tent, a third loyalty oath for Lieutenant Balkington, the motor vehicle officer, to be allowed to ride from the squadron to the airfield in one of the trucks. Весь сержантский и офицерский состав должен был подписать одну "присягу о лояльности" перед получением планшеток из разведотдела, другую -перед получением на стаде бронекостюмов и парашютов. Третью "присягу о лояльности" нужно было принести лейтенанту Балкинктону, начальнику автороты, чтобы получить разрешение на проезд в грузовике от палаточного городка до летного поля.
Every time they turned around there was another loyalty oath to be signed. "Присяга о лояльности" подстерегала людей за каждым углом.
They signed a loyalty oath to get their pay from the finance officer, to obtain their PX supplies, to have their hair cut by the Italian barbers. Ее приходилось подписывать, чтобы получить денежное довольствие в финчасти или летный паек. Даже стрижка и бритье у парикмахера-итальянца не обходились без этой процедуры.
To Captain Black, every officer who supported his Glorious Loyalty Oath Crusade was a competitor, and he planned and plotted twenty-four hours a day to keep one step ahead. Каждый офицер, поддержавший славный крестовый поход, как бы соперничал с капитаном Блэком в патриотизме. И капитан сутки напролет ломал себе голову, как превзойти прочих.
He would stand second to none in his devotion to country. В преданности родине он не желал знать себе равных.
When other officers had followed his urging and introduced loyalty oaths of their own, he went them one better by making every son of a bitch who came to his intelligence tent sign two loyalty oaths, then three, then four; then he introduced the pledge of allegiance, and after that 'The Star-Spangled Banner,' one chorus, two choruses, three choruses, four choruses. Когда другие офицеры, следуя его примеру, составили свои "присяги о лояльности", он пошел еще дальше и заставил каждого сукина сына, который приходил к нему в разведотдел, подписывать по две "присяги о лояльности", затем по три, а потом и по четыре. Вскоре он ввел новшество - подписывать "присягу о лояльности" с последующим исполнением "Звездного флага". Сначала пели хором по одному разу, затем по два, по три и, наконец, по четыре раза.
Each time Captain Black forged ahead of his competitors, he swung upon them scornfully for their failure to follow his example. Стоило капитану Блэку оставить своих соперников позади, как он презрительно отчитывал их за то, что они не следуют его примеру.
Each time they followed his example, he retreated with concern and racked his brain for some new stratagem that would enable him to turn upon them scornfully again. А когда они следовали его примеру, он умолкал и ломал голову над новыми стратегическими планами, дабы снова получить возможность презрительно отчитывать своих сослуживцев за отставание.
Without realizing how it had come about, the combat men in the squadron discovered themselves dominated by the administrators appointed to serve them. Не понимая, как все это могло случиться, летный состав эскадрильи вдруг обнаружил, что офицеры административной службы, призванные обслуживать летный состав, вдруг подмяли его под себя.
They were bullied, insulted, harassed and shoved about all day long by one after the other. Изо дня в день пилотов запугивали, оскорбляли, изводили и шпыняли.
When they voiced objection, Captain Black replied that people who were loyal would not mind signing all the loyalty oaths they had to. Когда они осмеливались протестовать, капитан Блэк отвечал, что лояльный гражданин не должен возражать против принятия "присяги о лояльности".
To anyone who questioned the effectiveness of the loyalty oaths, he replied that people who really did owe allegiance to their country would be proud to pledge it as often as he forced them to. Каждому, кто ставил под сомнение эффективность "присяги о лояльности", он отвечал, что человек, поклявшийся в верности своей родине, обязан с гордостью присягать столько раз, сколько от него потребуют.
And to anyone who questioned the morality, he replied that 'The Star-Spangled Banner' was the greatest piece of music ever composed. А тем, кто ставил под вопрос нравственную сторону дела, он отвечал, что "Звездный флаг" -величайшее музыкальное произведение всех времен.
The more loyalty oaths a person signed, the more loyal he was; to Captain Black it was as simple as that, and he had Corporal Kolodny sign hundreds with his name each day so that he could always prove he was more loyal than anyone else. Чем больше "присяг о лояльности" подписал человек, тем более он лоялен, - для капитана Блэка это было ясно как божий день. И он заставлял капрала Колодного с утра до ночи проставлять под присягами "Капитан Блэк" на тот случай, если потребуется доказать, что он - самый лояльный гражданин во всей эскадрилье.
'The important thing is to keep them pledging,' he explained to his cohorts. - Главное - заставить присягать их без передышки,- объяснял он своей когорте.
'It doesn't matter whether they mean it or not. - Вникают они в смысл присяги или нет, не имеет значения.
That's why they make little kids pledge allegiance even before they know what "pledge" and "allegiance" mean.' Ведь заставляют же ребятишек присягать на верность, когда они даже не знают, что такое присяга и верность.
To Captain Piltchard and Captain Wren, the Glorious Loyalty Oath Crusade was a glorious pain in the ass, since it complicated their task of organizing the crews for each combat mission. Капитану Пилтчарду и капитану Рену славный крестовый поход за принятие "присяги о лояльности" был нужен, как собаке пятая нога, ибо эти процедуры до предела усложняли комплектование экипажей перед боевыми вылетами.
Men were tied up all over the squadron signing, pledging and singing, and the missions took hours longer to get under way. Вся эскадрилья с утра до вечера занималась присяганием, подписанием и хоровым пением, и теперь, чтобы отправить самолет на задание, требовалось намного больше времени, чем прежде.
Effective emergency action became impossible, but Captain Piltchard and Captain Wren were both too timid to raise any outcry against Captain Black, who scrupulously enforced each day the doctrine of 'Continual Reaffirmation' that he had originated, a doctrine designed to trap all those men who had become disloyal since the last time they had signed a loyalty oath the day before. Срочные боевые вылеты стали вообще невозможны, но оба капитана, Пилтчард и Рен, были слишком робки, чтобы дать отпор капитану Блэку, рьяно и неукоснительно проводившему в жизнь доктрину "каждодневного подтверждения". Эта лично им изобретенная доктрина имела целью выявить и изловить всякого, кто утратил лояльность за день, истекший с момента подписания предыдущей "присяги о лояльности".
It was Captain Black who came with advice to Captain Piltchard and Captain Wren as they pitched about in their bewildering predicament. Видя, как капитаны Пилтчард и Рен мечутся в поисках выхода из труднейшей ситуации, капитан Блэк решил помочь им советом.
He came with a delegation and advised them bluntly to make each man sign a loyalty oath before allowing him to fly on a combat mission. Он явился к ним во главе делегации единомышленников и сухо предложил, чтобы, прежде чем давать разрешение на вылет, они сами заставляли каждого подписывать "присягу о лояльности".
'Of course, it's up to you,' Captain Black pointed out. 'Nobody's trying to pressure you. - Разумеется, как хотите, - подчеркнул капитан Блэк, - никто не собирается на вас давить.
But everyone else is making them sign loyalty oaths, and it's going to look mighty funny to the F.B.I. if you two are the only ones who don't care enough about your country to make them sign loyalty oaths, too. Но учтите, командиры других эскадрилий заставляют всех принимать "присягу о лояльности", и ФБР может показаться, что вам двоим просто наплевать на свою родину, раз вы не считаете нужным требовать от подчиненных принятия присяги.
If you want to get a bad reputation, that's nobody's business but your own. Ну что ж, если вы не боитесь скверной репутации - дело ваше, других это не касается.
All we're trying to do is help.' Нам хотелось только помочь вам.
Milo was not convinced and absolutely refused to deprive Major Major of food, even if Major Major was a Communist, which Milo secretly doubted. Милоу подобные разговоры не убедили, и он категорически отказался не кормить майора Майора, даже если майор Майор и коммунист, в чем, правда, Милоу в глубине души сомневался.
Milo was by nature opposed to any innovation that threatened to disrupt the normal course of affairs. Милоу по своей натуре был противником любых нововведений, которые угрожали нормальному ходу деловых операций.
Milo took a firm moral stand and absolutely refused to participate in the Glorious Loyalty Oath Crusade until Captain Black called upon him with his delegation and requested him to. Он твердо стоял на своих позициях и наотрез отказался принимать участие в великом крестовом походе за принятие "присяги о лояльности". Капитан Блэк пожаловал к нему во главе целой делегации.
'National defense is everybody's job,' Captain Black replied to Milo's objection. - Национальная оборона - наше общее дело, -сказал капитан Блэк в ответ на возражения Милоу.
'And this whole program is voluntary, Milo -don't forget that. - Вся эта программа добровольная, не забудьте это, Милоу.
The men don't have to sign Piltchard and Wren's loyalty oath if they don't want to. Летчики не обязаны, если они не желают, принимать "присягу о лояльности".
But we need you to starve them to death if they don't. Но вы, Милоу, можете нам помочь, если начнете морить голодом тех, кто увиливает от принятия присяги.
It's just like Catch-22. Это вроде "уловки двадцать два".
Don't you get it? Понимаете?
You're not against Catch-22, are you?' Надеюсь, вы не против "уловки двадцать два"?
Doc Daneeka was adamant. Доктор Дейника был тверд, как кремень:
'What makes you so sure Major Major is a Communist?' - Почему вы так уверены, что майор Майор -коммунист?
'You never heard him denying it until we began accusing him, did you? - Потому что никто не слышал, чтобы он это отрицал, пока мы не обвинили его в принадлежности к коммунистической партии.
And you don't see him signing any of our loyalty oaths.' И пока что никем не замечено, чтобы он подписал хоть одну из наших "присяг о лояльности".
' You aren't letting him sign any.' - Так вы же ему и не предлагали.
'Of course not,' Captain Black explained. 'That would defeat the whole purpose of our crusade. - Конечно, не предлагали, - ответил капитан Блэк и пояснил: - Тогда бы весь наш крестовый поход пошел насмарку.
Look, you don't have to play ball with us if you don't want to. Послушайте, если вы не хотите, вы не обязаны сотрудничать с нами.
But what's the point of the rest of us working so hard if you're going to give Major Major medical attention the minute Milo begins starving him to death? Но подумайте, что получается: мы будем стараться изо всех сил, а вы, как только Милоу почти уморит голодом майора Майора, начнете оказывать командиру эскадрильи медицинскую помощь?
I just wonder what they're going to think up at Group about the man who's undermining our whole security program. Интересно, что подумают в штабе полка о человеке, который подрывает всю нашу программу обеспечения безопасности?
They'll probably transfer you to the Pacific.' Скорее всего, вас переведут на Тихий океан.
Doc Daneeka surrendered swiftly. Доктор Дейника поспешно капитулировал:
'I'll go tell Gus and Wes to do whatever you want them to.' - Ладно. Я скажу Гэсу и Уэсу, и они сделают все, что вы пожелаете.
Up at Group, Colonel Cathcart had already begun wondering what was going on. В штабе авиаполка полковник Кэткарт не без удивления наблюдал за тем, что происходит в эскадрилье.
'It's that idiot Black off on a patriotism binge,' Colonel Korn reported with a smile. - Весь шум поднял этот идиот Блэк в угаре патриотизма, - доложил Кэткарту подполковник Корн с улыбкой.
'I think you'd better play ball with him for a while, since you're the one who promoted Major Major to squadron commander.' - Думаю, вам стоило бы ему малость подыграть: ведь именно вы назначили майора Майора командирам эскадрильи.
'That was your idea,' Colonel Cathcart accused him petulantly. - Нет уж, это была ваша идея, - возразил полковник Кэткарт оскорбленным тоном.
' I never should have let you talk me into it.' - И прошу на меня не наговаривать.
'And a very good idea it was, too,' retorted Colonel Korn, 'since it eliminated that superfluous major that's been giving you such an awful black eye as an administrator. - Кстати, это была весьма неплохая идея, - ответил подполковник Корн. - Тем самым мы избавились от одного лишнего майора в эскадрилье: он был у вас как бельмо на глазу.
Don't worry, this will probably run its course soon. Не беспокойтесь, полковник, все скоро войдет в свою колею.
The best thing to do now is send Captain Black a letter of total support and hope he drops dead before he does too much damage.' Наша задача номер один - направить капитану Блэку письмо с выражением полнейшей поддержки. Будем надеяться, что он выдохнется прежде, чем успеет серьезно навредить.
Colonel Korn was struck with a whimsical thought. 'I wonder! - И тут подполковника Корна осенило: -Послушайте, вы не допускаете, что этот безумец постарается вытряхнуть майора Майора из его трейлера?..
You don't suppose that imbecile will try to turn Major Major out of his trailer, do you?' 'The next thing we've got to do is turn that bastard Major Major out of his trailer,' Captain Black decided. - Наша задача номер два заключается в том, чтобы вытурить майора Майора из его трейлера, -решительным тоном заявил капитан Блэк.
'I'd like to turn his wife and kids out into the woods, too. But we can't. - Я бы с удовольствием выгнал вон его жену и детей, но это не в моих силах: у него нет жены и детей.
He has no wife and kids. So we'll just have to make do with what we have and turn him out. Поскольку мы можем делать только то, что мы можем делать, - вытурим его самого.
Who's in charge of the tents?' Кто ведает размещением людей в палатках?
'He is.' - Он сам.
' You see?' cried Captain Black. - Вот видите! - закричал капитан Блэк.
' They're taking over everything! - Коммунисты просочились повсюду!
Well, I'm not going to stand for it. Ну нет, я этого терпеть не намерен!
I'll take this matter right to Major-de Coverley himself if I have to. Я доложу самому майору де Каверли!
I'll have Milo speak to him about it the minute he gets back from Rome.' Я заставлю Милоу поговорить с майором, как только он вернется из Рима!
Captain Black had boundless faith in the wisdom, power and justice of Major-de Coverley, even though he had never spoken to him before and still found himself without the courage to do so. Капитан Блэк питал безграничную веру в мудрость, власть и справедливость майора де Каверли, хотя сам он с ним никогда не говорил: на это у него не хватало смелости.
He deputized Milo to speak to Major-de Coverley for him and stormed about impatiently as he waited for the tall executive officer to return. Поэтому он поручил Милоу вести переговоры с майором де Каверли и нетерпеливо дожидался, когда этот штабной офицер вернется из Рима.
Along with everyone else in the squadron, he lived in profound awe and reverence of the majestic, white-haired major with craggy face and Jehovean bearing, who came back from Rome finally with an injured eye inside a new celluloid eye patch and smashed his whole Glorious Crusade to bits with a single stroke. Вместе со всей эскадрильей капитан Блэк относился с глубоким почтением и благоговейным трепетом к величественному седовласому майору де Каверли с лицом, будто высеченным из камня, и осанкой Иеговы. Наконец майор де Каверли вернулся из Рима. Он вернулся с поврежденным глазом, прикрытым кусочком целлулоида, и одним ударом прикончил славный крестовый поход.
Milo carefully said nothing when Major-de Coverley stepped into the mess hall with his fierce and austere dignity the day he returned and found his way blocked by a wall of officers waiting in line to sign loyalty oaths. Майор де Каверли вошел в столовую, преисполненный сурового достоинства. Когда он обнаружил, что на его пути к завтраку стоит стена офицеров, дожидающихся своей очереди, чтобы подписать "присягу о лояльности", единственный глаз майора свирепо сверкнул.
At the far end of the food counter, a group of men who had arrived earlier were pledging allegiance to the flag, with trays of food balanced in one hand, in order to be allowed to take seats at the table. В дальнем конце зала, у буфетной стойки, офицеры, пришедшие в столовую несколько раньше, держали в одной руке на весу подносы с тарелками, а другой отдавали честь флагу, перед тем как получить разрешение сесть за стол.
Already at the tables, a group that had arrived still earlier was singing 'The Star-Spangled Banner' in order that they might use the salt and pepper and ketchup there. А за столами группа, прибывшая еще раньше, распевала хором "Звездный флаг", дабы получить допуск к соли, перцу и горчице.
The hubbub began to subside slowly as Major-de Coverley paused in the doorway with a frown of puzzled disapproval, as though viewing something bizarre. Гул голосов начал медленно стихать, когда озадаченный майор де Каверли, заметив нечто из ряда вон выходящее, застыл в дверях и неодобрительно нахмурился.
He started forward in a straight line, and the wall of officers before him parted like the Red Sea. Он решительно двинулся вперед, глядя прямо перед собой, и стена офицеров расступилась перед ним, как Красное море перед пророком Моисеем.
Glancing neither left nor right, he strode indomitably up to the steam counter and, in a clear, full-bodied voice that was gruff with age and resonant with ancient eminence and authority, said: Ни на кого не глядя, он железным шагом прошествовал к раздаточному окну и громким голосом, в котором слышались старческая хрипотца и древнее аристократическое происхождение, властно произнес:
'Gimme eat.' - Па-апрашу пожрать!
Instead of eat, Corporal Snark gave Major-de Coverley a loyalty oath to sign. Вместо того, чтобы тут же удовлетворить это требование, майору подали на подпись "присягу о лояльности".
Major-de Coverley swept it away with mighty displeasure the moment he recognized what it was, his good eye flaring up blindingly with fiery disdain and his enormous old corrugated face darkening in mountainous wrath. Поняв, что ему предлагают, майор де Каверли с величественным негодованием смахнул бумажку со стола. Его здоровый глаз ослепительно вспыхнул от ярости и презрения, а морщинистое стариковское лицо потемнело от неописуемого гнева.
'Gimme eat, I said,' he ordered loudly in harsh tones that rumbled ominously through the silent tent like claps of distant thunder. - Па-апрашу пожрать. Слышите? - рявкнул он. Г олос его прокатился по притихшей столовой, как эхо дальнего грома.
Corporal Snark turned pale and began to tremble. Капрал Снарк побледнел и затрепетал.
He glanced toward Milo Он посмотрел на Милоу, моля о помощи.
pleadingly for guidance. Несколько ужасных мгновений в столовой стояла могильная тишина.
For several terrible seconds there was not a sound. Then Milo nodded. Затем Милоу утвердительно кивнул головой:
' Give him eat,' he said. - Дайте ему поесть.
Corporal Snark began giving Major-de Coverley eat. Капрал Снарк начал передавать майору де Каверли тарелку за тарелкой.
Major-de Coverley turned from the counter with his tray full and came to a stop. His eyes fell on the groups of other officers gazing at him in mute appeal, and, with righteous belligerence, he roared: Майор де Каверли с полным подносом в руках повернул от раздаточного окошка и вдруг остановился, заметив группу офицеров, уставившихся на него с безмолвной просьбой во взоре. Голосом, полным праведного гнева, майор де Каверли прогремел:
' Give everybody eat!' - Дать всем пожрать!
'Give everybody eat!' Milo echoed with joyful relief, and the Glorious Loyalty Oath Crusade came to an end. - Дать всем пожрать, - как эхо, откликнулся Милоу с радостным облегчением, и славный крестовый поход за принятие "присяги о лояльности" на этом закончился.
Captain Black was deeply disillusioned by this treacherous stab in the back from someone in high place upon whom he had relied so confidently for support. Капитан Блэк был глубоко огорчен таким предательским ударом в спину, да еще от столь высокопоставленного человека, на поддержку которого он так рассчитывал.
Major - de Coverley had let him down. Майор де Каверли обманул его надежды.
'Oh, it doesn't bother me a bit,' he responded cheerfully to everyone who came to him with sympathy. - О, меня это нисколько не волнует, - весело отвечал капитан Блэк каждому, кто приходил к нему со словами утешения.
'We completed our task. - Мы свою задачу выполнили.
Our purpose was to make everyone we don't like afraid and to alert people to the danger of Major Major, and we certainly succeeded at that. Нашей целью было добиться, чтобы нас боялись те, кого мы не любим, и открыть людям глаза на опасность, которую представляет собой майор Майор. И мы, безусловно, добились и того, и другого.
Since we weren't going to let him sign loyalty oaths anyway, it doesn't really matter whether we have them or not.' Мы и не собирались давать майору на подпись "присягу о лояльности", поэтому вовсе не важно, получили мы от него эту подпись или нет.
Seeing everyone in the squadron he didn't like afraid once again throughout the appalling, interminable Great Big Siege of Bologna reminded Captain Black nostalgically of the good old days of his Glorious Loyalty Oath Crusade when he had been a man of real consequence, and when even big shots like Milo Minderbinder, Doc Daneeka and Piltchard and Wren had trembled at his approach and groveled at his feet. Глядя, как все, кого он не любит в эскадрилье, напуганы жуткой и бесконечной великой осадой Болоньи, капитан Блэк с щемящей тоской в груди припоминал старое доброе время своего крестового похода за принятие "присяги о лояльности", когда он был большим человеком, когда даже такие шишки, как Милоу Миндербиндер, доктор Дейника и Пилтчард с Реном, трепетали при его приближении и валялись у него в ногах.
To prove to newcomers that he really had been a man of consequence once, he still had the letter of commendation he had received from Colonel Cathcart. Желая доказать новичкам, что он когда-то был большим человеком, капитан Блэк постоянно носил при себе благодарственное письмо от полковника Кэткарта.
Bologna Actually, it was not Captain Black but Sergeant Knight who triggered the solemn panic of Bologna, slipping silently off the truck for two extra flak suits as soon as he learned the target and signaling the start of the grim procession back into the parachute tent that degenerated into a frantic stampede finally before all the extra flak suits were gone. 12. Болонья Фактически не капитан Блак, а сержант Найт дал толчок чудовищной панике. Услыхав о том, что цель - Болонья, он молча спрыгнул с грузовика и побежал получать дополнительно еще два летных бронекостюма. За ним следом на парашютный склад устремились остальные. Первые шли гуськом, понурив головы, но уже через несколько минут вся эскадрилья, как обезумевшее стадо, мчалась за дополнительными бронекостюмами.
'Hey, what's going on?' Kid Sampson asked nervously. ' Bologna can't be that rough, can it?' - Эй, что происходит? - нервно спросил Малыш Сэмпсон. - Неужели над Болоньей придется так туго?
Nately, sitting trancelike on the floor of the truck, held his grave young face in both hands and did not answer him. Нейтли, сидевший на полу грузовика в состоянии, близком к трансу, нахмурился, уткнул лицо в ладони и ничего не ответил.
It was Sergeant Knight and the cruel series of postponements, for just as they were climbing up into their planes that first morning, along came a jeep with the news that it was raining in Bologna and that the mission would be delayed. Сержант Найт создал панику, но нервотрепка еще больше усилилась оттого, что вылет несколько раз откладывался. Когда летчики уже рассаживались по машинам, прибыл джип и привез сообщение, что в Болонье идет дождь, и вылет временно отменяется.
It was raining in Pianosa too by the time they returned to the squadron, and they had the rest of that day to stare woodenly at the bomb line on the map under the awning of the intelligence tent and ruminate hypnotically on the fact that there was no escape. На Пьяносе тоже шел дождь. Вернувшись в расположение эскадрильи, летчики столпились под навесом у палатки разведотдела и до самого вечера тупо глазели на карту, где четко выделялась линия фронта. Разговор был один - о том, что спасения, как ни крути, ждать неоткуда.
The evidence was there vividly in the narrow red ribbon tacked across the mainland: the ground forces in Italy were pinned down forty-two insurmountable miles south of the target and could not possibly capture the city in time. Узкая красная тесьма, прикнопленная к карте материка, наглядно подтверждала, что сухопутные силы в Италии застряли в сорока двух милях к югу от объекта атаки. Быстро преодолеть это расстояние и захватить город танки и пехота были не в состоянии.
Nothing could save the men in Pianosa from the mission to Bologna. Ничто не могло спасти эскадрилью на Пьяносе от налета на Болонью.
They were trapped. Капкан захлопнулся.
Their only hope was that it would never stop raining, and they had no hope because they all knew it would. Оставалась единственная надежда на то, что дождь никогда не прекратится, но это была слабая надежда: все понимали, что дождь рано или поздно кончится.
When it did stop raining in Pianosa, it rained in Bologna. Правда, когда кончался дождь на Пьяносе, лило в Болонье.
When it stopped raining in Bologna, it began again in Pianosa. Когда переставало лить в Болонье, возобновлялся дождь на Пьяносе.
If there was no rain at all, there were freakish, inexplicable phenomena like the epidemic of diarrhea or the bomb line that moved. Когда дождя не было ни там, ни тут, начинали происходить странные, необъяснимые вещи, такие, например, как эпидемия диареи или таинственное изменение линии фронта на карте.
Four times during the first six days they were assembled and briefed and then sent back. В течение первых шести дней людей четырежды собирали, инструктировали и отсылали обратно.
Once, they took off and were flying in formation when the control tower summoned them down. Однажды уже поднялись в воздух и построились в боевые порядки, но с командно-диспетчерского пункта приказали идти обратно на посадку.
The more it rained, the worse they suffered. Чем дольше лил дождь, тем сильнее все взвинчивались.
The worse they suffered, the more they prayed that it would continue raining. Чем сильнее взвинчивались, тем горячее молились, чтобы дождь не переставал.
All through the night, men looked at the sky and were saddened by the stars. Всю ночь напролет люди смотрели в небо и приходили в отчаяние, когда проглядывали звезды.
All through the day, they looked at the bomb line on the big, wobbling easel map of Italy that blew over in the wind and was dragged in under the awning of the intelligence tent every time the rain began. Весь день напролет они изучали изгибы линии фронта на большой карте Италии. Карта болталась на фанерном стенде и надувалась от ветра, как парус. Когда начинался дождь, стенд переставляли под навес палатки разведотделения.
The bomb line was a scarlet band of narrow satin ribbon that delineated the forwardmost position of the Allied ground forces in every sector of the Italian mainland. Алая сатиновая ленточка обозначала передовые позиции союзнических сухопутных войск на всем итальянском материке.
The morning after Hungry Joe's fist fight with Huple's cat, the rain stopped falling in both places. Наконец как-то утром дождь сразу кончился - и на Пьяносе, и в Болонье.
The landing strip began to dry. Взлетная полоса стала подсыхать.
It would take a full twenty-four hours to harden; but the sky remained cloudless. Чтобы затвердеть, ей требовались полные сутки. Небо оставалось безоблачным.
The resentments incubating in each man hatched into hatred. Нервное напряжение, в котором находились летчики, перешло в ненависть.
First they hated the infantrymen on the mainland because they had failed to capture Bologna. Сначала возненавидели пехоту за то, что у нее не хватает силенок захватить Болонью.
Then they began to hate the bomb line itself. Затем возненавидели линию фронта как таковую.
For hours they stared relentlessly at the scarlet ribbon on the map and hated it because it would not move up high enough to encompass the city. Часами летчики простаивали у карты, не сводя глаз с красной сатиновой тесьмы, люто ненавидя ее за то, что она не поднимается и не захватывает Болонью.
When night fell, they congregated in the darkness with flashlights, continuing their macabre vigil at the bomb line in brooding entreaty as though hoping to move the ribbon up by the collective weight of their sullen prayers. Когда наступила ночь, они собрались у стенда, и кошмарное бдение продолжалось при свете карманных фонарей. Люди сверлили линию фронта глазами, полными тоски, как будто надеялись, что от их молитв тесьма сама по себе продвинется к северу.
'I really can't believe it,' Clevinger exclaimed to Yossarian in a voice rising and falling in protest and wonder. - Я отказываюсь в это поверить! -удивленно-протестующе воскликнул Клевинджер, обращаясь к Йоссариану.
' It's a complete reversion to primitive superstition. - Это возврат к древним суевериям!
They're confusing cause and effect. It makes as much sense as knocking on wood or crossing your fingers. They really believe that we wouldn't have to fly that mission tomorrow if someone would only tiptoe up to the map in the middle of the night and move the bomb line over Bologna. Can you imagine? Они, кажется, действительно верят, что, если кто-нибудь среди ночи подойдет на цыпочках к карте и перенесет тесемку за Болонью, мы не полетим завтра на задание. Представляешь себе? Это все равно, что стучать по деревяшке или скрещивать пальцы на счастье.
You and I must be the only rational ones left.' Мы с тобой здесь единственные, кто не сошел с ума.
In the middle of the night Yossarian knocked on wood, crossed his fingers, and tiptoed out of his tent to move the bomb line up over Bologna. Среди ночи Йоссариан постучал по деревяшке, скрестил на счастье пальцы и вышел на цыпочках из палатки, чтобы перенести алую тесьму за Болонью.
Corporal Kolodny tiptoed stealthily into Captain Black's tent early the next morning, reached inside the mosquito net and gently shook the moist shoulder-blade he found there until Captain Black opened his eyes. На следующий день рано утром капрал Колодный прокрался на цыпочках в палатку капитана Блэка, влез под москитную сетку и принялся трясти капитана за потное, костлявое плечо, покуда тот не открыл глаза.
'What are you waking me up for?' whimpered Captain Black. - Зачем вы меня разбудили? - простонал капитан Блэк.
' They captured Bologna, sir,' said Corporal Kolodny. - Взяли Болонью, сэр, - сказал капрал Колодный.
' I thought you'd want to know. - Я думал, вам будет интересно узнать.
Is the mission canceled?' Вылет отменяется?
Captain Black tugged himself erect and began scratching his scrawny long thighs methodically. Капитан Блэк сел на койке и принялся неторопливо скрести свои худые длинные ляжки.
In a little while he dressed and emerged from his tent, squinting, cross and unshaven. Вскоре он оделся и вышел из палатки, злой и небритый.
The sky was clear and warm. Небо было ясным и теплым.
He peered without emotion at the map. Sure enough, they had captured Bologna. Капитан Блэк равнодушно взглянул на карту: сомнений не было - Болонью взяли.
Inside the intelligence tent, Corporal Kolodny was already removing the maps of Bologna from the navigation kits. В палатке разведотделения капрал Колодный уже изымал карты Болоньи из штурманских планшеток.
Captain Black seated himself with a loud yawn, lifted his feet to the top of his desk and phoned Colonel Korn. Капитан Блэк сел, звучно зевнул, закинул ноги на стол и позвонил подполковнику Корну.
'What are you waking me up for?' whimpered Colonel Korn. - Зачем вы меня разбудили? - простонал подполковник Корн.
' They captured Bologna during the night, sir. - Ночью взяли Болонью, сэр.
Is the mission canceled?' Как вылет, отменяется?
'What are you talking about, Black?' Colonel Korn growled. - О чем вы толкуете, Блэк?
'Why should the mission be canceled?' Почему вылет отменяется?
'Because they captured Bologna, sir. - Потому что захватили Болонью, сэр.
Isn't the mission canceled?' Разве не следует отменить вылет?
' Of course the mission is canceled. - Конечно, надо отменить.
Do you think we're bombing our own troops now?' Не бомбить же своих.
'What are you waking me up for?' Colonel Cathcart whimpered to Colonel Korn. - ...Зачем вы меня разбудили? - простонал полковник Кэткарт в ответ на звонок Корна.
' They captured Bologna,' Colonel Korn told him. - Взяли Болонью, - сообщил подполковник Корн.
' I thought you'd want to know.' - Я думал, вам будет интересно узнать.
'Who captured Bologna?' - Кто взял Болонью?
'We did.' - Мы.
Colonel Cathcart was overjoyed, for he was relieved of the embarrassing commitment to bomb Bologna without blemish to the reputation for valor he had earned by volunteering his men to do it. Полковник Кэткарт был вне себя от радости, поскольку он тем самым освобождался от нелегкого обязательства разбомбить Болонью и при этом нисколько не страдала его репутация героя, которую он заработал, когда добровольно вызвался послать своих людей бомбить город.
General Dreedle was pleased with the capture of Bologna, too, although he was angry with Colonel Moodus for waking him up to tell him about it. Г енерал Дридл тоже был доволен взятием Болоньи, хотя и обозлился на полковника Модэса, разбудившего его, чтобы сообщить эту новость.
Headquarters was also pleased and decided to award a medal to the officer who captured the city. В штабе армии были тоже довольны и решили наградить медалью офицера, взявшего город.
There was no officer who had captured the city, so they gave the medal to General Peckem instead, because General Peckem was the only officer with sufficient initiative to ask for it. Поскольку офицера, взявшего город, не существовало, медалью наградили генерала Пеккема: он сам попросил себе медаль, ему давно хотелось ее нацепить.
As soon as General Peckem had received his medal, he began asking for increased responsibility. Как только генерал Пеккем нацепил медаль, он начал требовать, чтобы перед ним ставили еще более ответственные задачи.
It was General Peckem's opinion that all combat units in the theater should be placed under the jurisdiction of the Special Service Corps, of which General Peckem himself was the commanding officer. Генерал Пеккем предложил, чтобы все боевые соединения на данном театре военных действий были переданы в распоряжение Корпуса специальной службы под командованием самого генерала Пеккема.[12]
If dropping bombs on the enemy was not a special service, he reflected aloud frequently with the martyred smile of sweet reasonableness that was his loyal confederate in every dispute, then he could not help wondering what in the world was. "Если уж бомбежка вражеских позиций не является задачей специальной службы, то я тогда вообще не знаю, для чего на свете существует Корпус специальной службы", - частенько размышлял он вслух со страдальческой улыбкой борца за правду; улыбка эта была его верным союзником в каждом споре.
With amiable regret, he declined the offer of a combat post under General Dreedle. Выразив вежливое сожаление, он отклонил предложение занять строевую должность под командованием генерала Дридла.
'Flying combat missions for General Dreedle is not exactly what I had in mind,' he explained indulgently with a smooth laugh. - Выполнять боевые задания для генерала Дридла- это не совсем то, что я имею в виду, - объяснял он снисходительно, с мягкой улыбкой.
'I was thinking more in terms of replacing General Dreedle, or perhaps of something above General Dreedle where I could exercise supervision over a great many other generals too. - Я, скорее, имел в виду некоторым образом заменить генерала Дридла или, скажем, стать несколько выше генерала Дридла, с тем, чтобы осуществлять общее руководство деятельностью не только генерала Дридла, но и деятельностью многих других генералов.
You see, my most precious abilities are mainly administrative ones. Дело в том, что я, видите ли, наделен ярко выраженным административным талантом.
I have a happy facility for getting different people to agree.' Я обладаю счастливой способностью приводить самых различных людей к общему мнению.
'He has a happy facility for getting different people to agree what a prick he is,' Colonel Cargill confided invidiously to ex-P.F.C. Wintergreen in the hope that ex-P.F.C. Wintergreen would spread the unfavorable report along through Twenty-seventh Air Force Headquarters. - Он обладает счастливой способностью приводить самых различных людей к общему мнению о том, что он круглый идиот, -доверительно поведал полковник Карджилл экс-рядовому первого класса Уинтер грину в надежде, что тот распространит эту нелестную оценку по всему штабу двадцать седьмой воздушной армии.
'If anyone deserves that combat post, I do. - Если кто-то и заслуживает назначения на эту строевую должность, так это я.
It was even my idea that we ask for the medal.' Кстати, это я надоумил генерала выклянчить себе медаль.
'You really want to go into combat?' ex-P.F.C. Wintergreen inquired. - А вы действительно рветесь в бой? -поинтересовался Уинтергрин.
' Combat?' Colonel Cargill was aghast. - В бой? - ужаснулся полковник Карджилл.
' Oh, no-you misunderstand me. - Что вы?! Нет, нет, вы меня не поняли.
Of course, I wouldn't actually mind going into combat, but my best abilities are mainly administrative ones. Разумеется, я ничего не имею против того, чтобы лично участвовать в бою, но я, видите ли, наделен ярко выраженным административным талантом.
I too have a happy facility for getting different people to agree.' Я тоже обладаю счастливой способностью приводить самых различных людей к общему мнению.
'He too has a happy facility for getting different people to agree what a prick he is,' ex-P.F.C. Wintergreen confided with a laugh to Yossarian, after he had come to Pianosa to learn if it was really true about Milo and the Egyptian cotton. - Он тоже обладает счастливой способностью приводить различных людей к общему мнению, что он - круглый идиот, - со смехом поведал Йоссариану Уинтергрин, когда прибыл на Пьяносу, чтобы выяснить, верны ли слухи насчет Милоу и египетского хлопка.
'If anyone deserves a promotion, I do.' - Если уж кто-нибудь и заслуживает повышения, так это я.
Actually, he had risen already to ex-corporal, having shot through the ranks shortly after his transfer to Twenty-seventh Air Force Headquarters as a mail clerk and been busted right down to private for making odious audible comparisons about the commissioned officers for whom he worked. И действительно, не успели его перевести писарем в штаб двадцать седьмой воздушной армии, как он перемахнул через несколько ступеней лестницы чинов и званий и превратился в экс-капрала. Потом уж за громогласные и нелестные замечания в адрес вышестоящих офицеров его разжаловали в рядовые.
The heady taste of success had infused him further with morality and fired him with ambition for loftier attainments. Звучный титул экс-капрала вскружил ему голову, он почувствовал себя еще увереннее и воспылал честолюбивым желанием добиться большего.
'Do you want to buy some Zippo lighters?' he asked Yossarian. - Не хочешь ли приобрести у меня партию зажигалок? - спросил он Йоссариана.
'They were stolen right from quartermaster.' - Украдены прямо у квартирмейстера.
'Does Milo know you're selling cigarette lighters?' - А Милоу знает, что ты продаешь зажигалки?
' What's it his business? - Его это теперь не волнует.
Milo's not carrying cigarette lighters too now, is he?' Насколько я знаю, Милоу сейчас не занимается зажигалками.
'He sure is,' Yossarian told him. - Очень даже занимается, - сказал Йоссариан.
' And his aren't stolen.' - Только его зажигалки не краденые.
'That's what you think,' ex-P.F.C. Wintergreen answered with a laconic snort. - Ты так думаешь? - ответил Уинтер грин, презрительно хмыкнув.
'I'm selling mine for a buck apiece. What's he getting for his?' - Я продаю свою по доллару за штуку, а он -почем?
'A dollar and a penny.' - Доллар и один цент.
Ex-P.F.C. Wintergreen snickered triumphantly. Экс-рядовой первого класса Уинтер грин победоносно заржал.
'I beat him every time,' he gloated. - Во всем я затыкаю его за пояс, - злорадно заявил он.
'Say, what about all that Egyptian cotton he's stuck with? - Послушай-ка, а что там говорят насчет египетского хлопка, который он не знает, куда девать?
How much did he buy?' Сколько он закупил его?
'All.' - Весь.
' In the whole world? Well, I'll be danmed!' ex-P.F.C. Wintergreen crowed with malicious glee. - Со всего белого света? - воскликнул Уинтергрин, хищно блеснув глазами.
' What a dope! - Ну и кретин!
You were in Cairo with him. Ты ведь был вместе с ним в Каире.
Why'd you let him do it?' Почему же ты его не отговорил?
'Me?' - Я?
Yossarian answered with a shrug. - Йоссариан пожал плечами.
' I have no influence on him. - Я не имею на него никакого влияния.
It was those teletype machines they have in all the good restaurants there. Во всем виноваты телетайпы, которые у них стоят в хороших ресторанах.
Milo had never seen a stock ticker before, and the quotation for Egyptian cotton happened to be coming in just as he asked the headwaiter to explain it to him. Милоу прежде никогда не видел биржевого телетайпа. И вот, когда мы сидели в ресторане, поползла лента с сообщением о египетском хлопке. Милоу тут же попросил метрдотеля объяснить ему, что это такое.
"Egyptian cotton?" Milo said with that look of his. "Египетский хлопок? - улыбнулся Милоу.
"How much is Egyptian cotton selling for?" - Почем же продают египетский хлопок?"
The next thing I knew he had bought the whole goddam harvest. А потом взял да и купил весь урожай.
And now he can't unload any of it.' А теперь не может продать ни клочка.
'He has no imagination. - Милоу не хватает смекалки.
I can unload plenty of it in the black market if he'll make a deal.' ' Milo knows the black market. Я могу сбыть огромное количество хлопка на черном рынке. - Милоу без тебя знает, какова ситуация на черном рынке.
There's no demand for cotton.' Там нет спроса на хлопок.
'But there is a demand for medical supplies. - Но там есть спрос на предметы медицинского снабжения.
I can roll the cotton up on wooden toothpicks and peddle them as sterile swabs. Можно накрутить на деревянную зубочистку клочок хлопка и продавать в розницу под видом стерильных тампонов.
Will he sell to me at a good price?' Он согласится продать мне хлопок, если я дам хорошую цену?
'He won't sell to you at any price,' Yossarian answered. - Он не продаст тебе хлопок ни за какие деньги, -ответил Йоссариан.
'He's pretty sore at you for going into competition with him. - Он на тебя здорово обижен за то, что ты пытаешься с ним конкурировать.
In fact, he's pretty sore at everybody for getting diarrhea last weekend and giving his mess hall a bad name. И вообще он на всех обижен, в прошлую субботу всех прохватил понос, и теперь его столовую клянут на чем свет стоит.
Say, you can help us.' Yossarian suddenly seized his arm. - Вдруг Йоссариан схватил Уинтергрина за руку: -Послушай, ты можешь нам помочь.
'Couldn't you forge some official orders on that mimeograph machine of yours and get us out of flying to Bologna?' Не подделаешь ли ты, на вашем штабном гектографе приказ об отмене налета на Болоныо?
Ex-P.F.C. Wintergreen pulled away slowly with a look of scorn. Экс-рядовой первого класса Уинтергрин с презрением отодвинулся от Йоссариана.
'Sure I could,' he explained with pride. 'But I would never dream of doing anything like that.' - Мочь-то я могу, - пояснил он гордо, - но не стану. Даже не заикайся.
' Why not?' - Почему?
'Because it's your job. - Потому что бомбить - это ваша работа.
We all have our jobs to do. Каждый обязан заниматься своим делом.
My job is to unload these Zippo lighters at a profit if I can and pick up some cotton from Milo. Мое дело, если удастся, - с выгодой распродать зажигалки и скупить у Милоу часть хлопка.
Your job is to bomb the ammunition dumps at Bologna.' А ваше дело - бомбить склады с боеприпасами в Болонье.
'But I'm going to be killed at Bologna,' Yossarian pleaded. - Но мне не хочется подохнуть над Болоньей, -взмолился Йоссариан.
'We're all going to be killed.' - Нас всех там убьют.
'Then you'll just have to be killed,' replied ex-P.F.C. Wintergreen. - Значит, так тому я быть, - ответил Уинтергрин.
'Why can't you be a fatalist about it the way I am? - В таких вопросах надо быть фаталистом. Бери пример с меня.
If I'm destined to unload these lighters at a profit and pick up some Egyptian cotton cheap from Milo, then that's what I'm going to do. Если мне суждено с выгодой распродать зажигалки и купить у Милоу по дешевке египетский хлопок, значит, так тому и быть.
And if you're destined to be killed over Bologna, then you're going to be killed, so you might just as well go out and die like a man. А если тебе суждено быть убитым над Болоньей, значит, будешь убит. Так что давай лети себе и погибай, как полагается мужчине.
I hate to say this, Yossarian, but you're turning into a chronic complainer.' Мне больно это говорить тебе, Йоссариан, но ты превращаешься в хронического нытика.
Clevinger agreed with ex-P.F.C. Wintergreen that it was Yossarian's job to get killed over Bologna and was livid with condemnation when Yossarian confessed that it was he who had moved the bomb line and caused the mission to be canceled. Клевинджер согласился с экс-рядовым первого класса Уинтер грином, что долг Йоссариана -погибнуть при налете на Болонью, и побагровел от возмущения, когда Йоссариан признался, что это он передвинул на карте линию фронта и, стало быть, вылет отменили из-за него.
'Why the hell not?' Yossarian snarled, arguing all the more vehemently because he suspected he was wrong. 'Am I supposed to get my ass shot off just because the colonel wants to be a general?' - А почему, черт возьми, я не должен был этого делать? - огрызнулся Йоссариан. Чувствуя свою неправоту, он принялся ожесточенно спорить с Клевинджером.
'What about the men on the mainland?' Clevinger demanded with just as much emotion. 'Are they supposed to get their asses shot off just because you don't want to go? - Ну а что же делать пехотинцам на материке? -спросил Клевинджер с такой же горячностью, как Йоссариан, - Выходит, они обязаны подставлять себя под огонь только потому, что ты не желаешь летать?
Those men are entitled to air support!' Эти люди имеют полное право на поддержку с воздуха!
'But not necessarily by me. - Но не обязательно на мою поддержку.
Look, they don't care who knocks out those ammunition dumps. The only reason we're going is because that bastard Cathcart volunteered us.' Им все равно, кто расколошматит склады боеприпасов.
'Oh, I know all that,' Clevinger assured him, his gaunt face pale and his agitated brown eyes swimming in sincerity. 'But the fact remains that those ammunition dumps are still standing. You know very well that I don't approve of Colonel Cathcart any more than you do.' Clevinger paused for emphasis, his mouth quivering, and then beat his fist down softly against his sleeping-bag. 'But it's not for us to determine what targets must be destroyed or who's to destroy them or-' 'Or who gets killed doing it? And why?' 'Yes, even that. We have no right to question-' 'You're insane!' '-no right to question-' 'Do you really mean that it's not my business how or why I get killed and that it is Colonel Cathcart's? Do you really mean that?' 'Yes, I do,' Clevinger insisted, seeming unsure. 'There are men entrusted with winning the war who are in a much better position than we are to decide what targets have to be bombed.' 'We are talking about two different things,' Yossarian answered with exaggerated weariness. 'You are talking about the relationship of the Air Corps to the infantry, and I am talking about the relationship of me to Colonel Cathcart. You are talking about winning the war, and I am talking about winning the war and keeping alive.' 'Exactly,' Clevinger snapped smugly. 'And which do you think is more important?' 'To whom?' Yossarian shot back. 'Open your eyes, Clevinger. It doesn't make a damned bit of difference who wins the war to someone who's dead.' Clevinger sat for a moment as though he'd been slapped. Секунду Клевинджер сидел с таким видом, будто ему дали пощечину.
'Congratulations!' he exclaimed bitterly, the thinnest milk-white line enclosing his lips tightly in a bloodless, squeezing ring. - Поздравляю! - воскликнул он с горечью и с такой силой поджал губы, что они молочно побелели.
'I can't think of another attitude that could be depended upon to give greater comfort to the enemy.' - Трудно придумать философию более приятную для противника, чем твоя.
'The enemy,' retorted Yossarian with weighted precision, 'is anybody who's going to get you killed, no matter which side he's on, and that includes Colonel Cathcart. - Противник, - возразил Йоссариан, тщательно взвешивая каждое слово, - это всякий, кто желает тебе смерти, независимо от того, на чьей он стороне воюет. Стало быть, понятие "противник" включает в себя и полковника Кэткарта.
And don't you forget that, because the longer you remember it, the longer you might live.' И не забывай об этом: чем дольше будешь помнить, тем дольше проживешь.
But Clevinger did forget it, and now he was dead. Но Клевинджер забыл об этом и теперь был мертв.
At the time, Clevinger was so upset by the incident that Yossarian did not dare tell him he had also been responsible for the epidemic of diarrhea that had caused the other unnecessary postponement. А в ту минуту Клевинджер был огорчен спором с Йоссарианом, и Йоссариан не осмелился признаться ему в том, что, помимо всего прочего, он, Йоссариан, повинен в повальном поносе, который повлек за собой еще одну, отнюдь не вызванную военными соображениями отсрочку налета на Болонью.
Milo was even more upset by the possibility that someone had poisoned his squadron again, and he came bustling fretfully to Yossarian for assistance. Милоу, чрезвычайно удрученный тем, что кто-то еще раз отравил всю эскадрилью, примчался к Йоссариану просить помощи.
'Please find out from Corporal Snark if he put laundry soap in the sweet potatoes again,' he requested furtively. - Пожалуйста, узнай у капрала Снарка, не подбросил ли он хозяйственное мыло в картофельное пюре? - попросил он шепотом.
'Corporal Snark trusts you and will tell you the truth if you give him your word you won't tell anyone else. - Капрал Снарк тебе верит и скажет правду, если ты пообещаешь не проболтаться.
As soon as he tells you, come and tell me.' Как только что-нибудь у него выведаешь, тут же расскажи мне.
'Of course I put laundry soap in the sweet potatoes,' Corporal Snark admitted to Yossarian. - Ну конечно, я подбросил в картофельное пюре хозяйственное мыло, - признался капрал Снарк Йоссариану.
' That's what you asked me to do, isn't it? - Ты ведь сам меня просил.
Laundry soap is the best way.' Для такого дела лучше хозяйственного мыла ничего не придумаешь.
'He swears to God he didn't have a thing to do with it,' Yossarian reported back to Milo. - Он клянется богом, что ничего не знает, -вернувшись к Милоу, доложил Йоссариан.
Milo pouted dubiously. ' Dunbar says there is no God.' Милоу скептически скривил губы: - Данбэр говорит, что бога нет.
There was no hope left. Надежды не оставалось.
By the middle of the second week, everyone in the squadron began to look like Hungry Joe, who was not scheduled to fly and screamed horribly in his sleep. Через неделю каждый в эскадрилье стал походить на Заморыша Джо. Заморыш Джо не должен был лететь на Болонью и жутко вопил во сне.
He was the only one who could sleep. Джо был единственным в эскадрилье, кто в то время не страдал бессонницей.
All night long, men moved through the darkness outside their tents like tongueless wraiths with cigarettes. Всю ночь напролет люди, как немые привидения, бродили в потемках по дорожкам палаточного городка, попыхивая сигаретами.
In the daytime they stared at the bomb line in futile, drooping clusters or at the still figure of Doc Daneeka sitting in front of the closed door of the medical tent beneath the morbid hand-lettered sign. Днем они унылыми кучками толпились у карты, уставясь на линию фронта, или молча взирали на неподвижную фигуру доктора Дейники, сидевшего перед закрытой дверью санчасти под страшной надписью.
They began to invent humorless, glum jokes of their own and disastrous rumors about the destruction awaiting them at Bologna. Они изощрялись в мрачных шутках на собственный счет и распускали чудовищные слухи об ужасах, ожидающих их на подступах к Болонье.
Yossarian sidled up drunkenly to Colonel Korn at the officers' club one night to kid with him about the new Lepage gun that the Germans had moved in. Однажды вечером в офицерском клубе пьяный Йоссариан бочком-бочком подобрался к подполковнику Корну и потехи ради объявил, что у немцев появились новые пушки Лепажа.
'What Lepage gun?' Colonel Korn inquired with curiosity. - Что это за пушки Лепажа? - полюбопытствовал подполковник.
'The new three-hundred-and-forty-four-millimeter Lepage glue gun,' Yossarian answered. - Новая трехсотсорокачетырехмиллиметровая клеевая пушка Лепажа, - ответил Йоссариан.
'It glues a whole formation of planes together in mid-air.' - Она склеивает в воздухе целое звено самолетов.
Colonel Korn jerked his elbow free from Yossarian's clutching fingers in startled affront. Ошарашенный подполковник Корн резко высвободил свой локоть из цепких пальцев Йоссариана.
'Let go of me, you idiot!' he cried out furiously, glaring with vindictive approval as Nately leaped upon Yossarian's back and pulled him away. - Оставьте меня в покое, идиот! - исступленно заорал подполковник Корн. Он со злорадством смотрел, как Нейтли, вынырнувший из-за спины Йоссариана, оттащил Йоссариана прочь.
'Who is that lunatic, anyway?' - Кто этот лунатик?
Colonel Cathcart chortled merrily. Полковник Кэткарт довольно усмехнулся:
'That's the man you made me give a medal to after Ferrara. - Вы настояли, чтобы я наградил этого человека медалью за Феррару.
You had me promote him to captain, too, remember? А потом еще заставили произвести его в капитаны.
It serves you right.' Это послужит вам уроком.
Nately was lighter than Yossarian and had great difficulty maneuvering Yossarian's lurching bulk across the room to an unoccupied table. Нейтли был легче весом, чем Йоссариан, и ему стоило большого труда дотянуть шатающегося Йоссариана через весь зал к свободному столику.
' Are you crazy?' Nately kept hissing with trepidation. - Ты рехнулся? - испуганно шипел Нейтли.
' That was Colonel Korn. - Ведь это подполковник Корн.
Are you crazy?' Ты с ума сошел!
Yossarian wanted another drink and promised to leave quietly if Nately brought him one. Йоссариану хотелось выпить, и он пообещал уйти без скандала, если Нейтли принесет ему еще рюмку виски.
Then he made Nately bring him two more. Потом он заставил Нейтли принести еще две.
When Nately finally coaxed him to the door, Captain Black came stomping in from outside, banging his sloshing shoes down hard on the wood floor and spilling water from his eaves like a high roof. Когда Нейтли в конце концов удалось заманить Йоссариана к самой двери, в клуб вошел капитан Блэк. Вода лилась по складкам его одежды, как по водосточным трубам, и он громко топал ногами, сбивая с ботинок налипшую грязь.
'Boy, are you bastards in for it!' he announced exuberantly, splashing away from the puddle forming at his feet. - Ну, черти, попались! - объявил он, ликуя, и переступил через грязную лужу, образовавшуюся у его ног.
' I just got a call from Colonel Korn. - Только что мне звонил подполковник Корн.
Do you know what they've got waiting for you at Bologna? Вы знаете, что вас ждет в Болонье?
Ha! Ha! Ха-ха!
They've got the new Lepage glue gun. It glues a whole formation of planes together in mid-air.' Они обзавелись новой клеевой пушкой Лепажа, она склеивает в воздухе целое звено самолетов.
'My God, it's true!' Yossarian shrieked, and collapsed against Nately in terror. - Боже мой, это правда! - взвизгнул Йоссариан и в ужасе повалился на Нейтли.
'There is no God,' answered Dunbar calmly, coming up with a slight stagger. - Бога нет, - спокойно заметил Данбэр, слегка пошатываясь.
'Hey, give me a hand with him, will you? - Эй, помоги мне с ним справиться! Слышишь?
I've got to get him back in his tent.' Надо отвести его в палатку.
' Says who?' - Кто сказал?
' Says me. - Я сказал.
Gee, look at the rain.' Эй, ребята, смотрите - дождь.
' We've got to get a car.' - Придется достать машину.
'Steal Captain Black's car,' said Yossarian. 'That's what I always do.' - Свистнем машину у капитана Блэка, - сказал Йоссариан, - я всегда так делаю.
'We can't steal anybody's car. - Теперь никакую машину не украдешь.
Since you began stealing the nearest car every time you wanted one, nobody leaves the ignition on.' С тех пор как ты начал угонять все машины подряд, никто не оставляет ключей от зажигания.
'Hop in,' said Chief White Halfoat, driving up drunk in a covered jeep. - Залезайте, - пригласил Вождь Белый Овес. Он сидел пьяный за рулем крытого джипа.
He waited until they had crowded inside and then spurted ahead with a suddenness that rolled them all over backward. Едва они набились в машину, он взял с места так резко, что все повалились назад.
He roared with laughter at their curses. В ответ на их ругань Вождь разразился хохотом.
He drove straight ahead when he left the parking lot and rammed the car into the embankment on the other side of the road. Выехав со стоянки, он резко газанул и тут же врезался в насыпь на противоположной стороне дороги.
The others piled forward in a helpless heap and began cursing him again. Их швырнуло вперед, снова все повалились друг на друга и опять начали поносить Вождя на чем свет стоит.
' I forgot to turn,' he explained. - Забыл повернуть, - объяснил он.
'Be careful, will you?' Nately cautioned. - Осторожней, слышишь! - предупредил Нейтли.
' You'd better put your headlights on.' - Ты бы лучше включил фары.
Chief White Halfoat pulled back in reverse, made his turn and shot away up the road at top speed. Вождь Белый Овес дал задний ход, развернул машину и на предельной скорости понесся по шоссе.
The wheels were sibilant on the whizzing blacktop surface. Черная лента шоссе с визгом вырывалась из-под колес.
'Not so fast,' urged Nately. - Не так быстро, - попросил Нейтли.
'You'd better take me to your squadron first so I can help you put him to bed. - Сначала заедем в нашу эскадрилью, я помогу уложить его в постель.
Then you can drive me back to my squadron.' А потом завезете меня в мою эскадрилью.
'Who the hell are you?' ' Dunbar.' - А ты что за гусь? - Я - Данбэр.
'Hey, put your headlights on,' Nately shouted. - Эй, включи фары! - заорал Нейтли.
' And watch the road!' - И следи за дорогой.
' They are on. - Уже включил.
Isn't Yossarian in this car? А Йоссариан здесь?
That's the only reason I let the rest of you bastards in.' Ведь я вас, гады, только из-за Йоссариана впустил в машину.
Chief White Halfoat turned completely around to stare into the back seat. - Вождь Белый Овес повернулся всем корпусом и уставился на сидящих сзади.
' Watch the road!' - Смотри на дорогу!
' Yossarian? - Йоссариан!
Is Yossarian in here?' Ты здесь?
' I'm here, Chief. - Здесь я. Вождь.
Let's go home. Гони домой.
What makes you so sure? Ну так почему вы так уверены?
You never answered my question.' Вы не ответили на мой вопрос.
' You see? - Вот видите!
I told you he was here.' Я говорил вам, что Йоссариан с нами.
'What question?' - Какой вопрос?
' Whatever it was we were talking about.' - Ну о чем мы тогда говорили.
'Was it important?' - Что-нибудь важное?
' I don't remember if it was important or not. - Не помню, важное или не важное.
I wish to God I knew what it was.' Сам не знаю, ей-богу.
'There is no God.' - Бога нет. - Во!
' That's what we were talking about,' Yossarian cried. Вот об этом мы и говорили! - закричал Йоссариан.
'What makes you so sure?' - Ну так почему вы так уверены, что бога нет?
'Hey, are you sure your headlights are on?' Nately called out. - Эй, а ты уверен, что у тебя действительно включены фары? - спросил Нейтли.
' They're on, they're on. - Включены, включены.
What does he want from me? Что он ко мне привязался?
It's all this rain on the windshield that makes it look dark from back there.' Просто ветровое стекло забрызгано дождем, а вам там сзади кажется, что темно.
'Beautiful, beautiful rain.' - Чудный, чудный дождь.
' I hope it never stops raining. - Хорошо бы он никогда не кончился.
Rain, rain, go a-' '-way. Come a-' '-again some oth-' '-er day. Little Yo-Yo wants-' '-to play. In-' '-the meadow, in-' Chief White Halfoat missed the next turn in the road and ran the jeep all the way up to the crest of a steep embankment. Дождик, дождик, пуще... дам тебе гущи... -Йоссариан даст ложку... - ...хлебай понемно... Вождь Белый Овес не заметил еще одного поворота, и джип птицей взлетел вверх, по откосу.
Rolling back down, the jeep turned over on its side and settled softly in the mud. Скатившись вниз, джип завалился набок и мягко шлепнулся в грязь.
There was a frightened silence. Все испуганно смолкли.
'Is everyone all right?' Chief White Halfoat inquired in a hushed voice. - Все целы? - осведомился шепотом Вождь Белый Овес.
No one was injured, and he heaved a long sigh of relief. Убедившись, что никто не пострадал, он с облегчением вздохнул.
'You know, that's my trouble,' he groaned. 'I never listen to anybody. - Ну прямо беда со мной, - сокрушался Вождь Белый Овес, - никогда я людей не слушаю.
Somebody kept telling me to put my headlights on, but I just wouldn't listen.' Ведь просили меня включить фары - не послушался.
' I kept telling you to put your headlights on.' - Я тебя двадцать раз просил включить фары.
' I know, I know. - Знаю, знаю.
And I just wouldn't listen, would I? А я не послушался.
I wish I had a drink. Ладно уж, был бы я пьяный.
I do have a drink. А то и выпил-то самую малость.
Look. It's not broken.' 'It's raining in,' Nately noticed. 'I'm getting wet.' Гляди-ка, а она не разбилась.
Chief White Halfoat got the bottle of rye open, drank and handed it off. Вождь Белый Овес откупорил бутылку виски, отхлебнул и передал бутылку назад.
Lying tangled up on top of each other, they all drank but Nately, who kept groping ineffectually for the door handle. Там копошилась груда тел. Каждый отхлебнул из бутылки, кроме Нейтли, который безуспешно пытался нащупать ручку дверцы.
The bottle fell against his head with a clunk, and whiskey poured down his neck. Бутылка со звоном упала ему на голову, и виски полилось за ворот.
He began writhing convulsively. 'Hey, we've got to get out of here!' he cried. Нейтли поежился. - Здесь протекает, - заметил он. - Я промок... Слушайте, надо же как-то выбираться отсюда.
'We'll all drown.' Мы здесь утонем.
'Is anybody in there?' asked Clevinger with concern, shining a flashlight down from the top. - Кто-нибудь есть тут? - встревоженно спросил Клевинджер, светя фонариком откуда-то сверху.
'It's Clevinger!' they shouted, and tried to pull him in through the window as he reached down to aid them. - Ура! Клевинджер! - заорали они и попытались втащить его через окошко в машину, когда он протянул им руку помощи.
'Look at them!' Clevinger exclaimed indignantly to McWatt, who sat grinning at the wheel of the staff car. - Посмотрите на них! - с негодованием воскликнул Клевинджер, обращаясь к Макуотту, который сидел, посмеиваясь, за рулем штабной машины.
'Lying there like a bunch of drunken animals. - Валяются, как пьяные свиньи.
You too, Nately? Нейтли, и вы тут?
You ought to be ashamed! Уж вам-то должно быть стыдно!
Come on-help me get them out of here before they all die of pneumonia.' Ну-ка помогите мне вытащить их, а то, чего доброго, умрут от воспаления легких.
'You know, that don't sound like such a bad idea,' Chief White Halfoat reflected. - А это неплохая мысль, - отозвался Вождь Белый Овес.
' I think I will die of pneumonia.' - Я давно знаю, что умру от воспаления легких.
'Why?' - Откуда вам это известно?
'Why not?' answered Chief White Halfoat, and lay back in the mud contentedly with the bottle of rye cuddled in his arms. - А почему бы мне и не умереть от воспаления легких? - спросил Вождь Белый Овес и с удовольствием разлегся в грязи в обнимку с бутылкой виски.
'Oh, now look what he's doing!' Clevinger exclaimed with irritation. - Нет, вы только посмотрите, что он делает! -рассердился Клевинджер.
'Will you get up and get into the car so we can all go back to the squadron?' - Может быть, вы соблаговолите встать и сесть в машину? Надо возвращаться в эскадрилью.
'We can't all go back. - Все мы вернуться не можем.
Someone has to stay here to help the Chief with this car he signed out of the motor pool.' Кому-то придется остаться здесь и помочь Вождю привести в порядок машину. Ему выдали джип в гараже под расписку.
Chief White Halfoat settled back in the staff car with an ebullient, prideful chuckle. Вождь Белый Овес, довольно посмеиваясь, уселся в штабную машину.
'That's Captain Black's car,' he informed them jubilantly. - Это джип капитана Блэка, - торжественно объявил он.
'I stole it from him at the officers' club just now with an extra set of keys he thought he lost this morning.' 'Well, I'll be damned! That calls for a drink.' - Я свистнул его только что у офицерского клуба. Блэн думает, что потерял связку ключей, а ключики-то вот они.
'Haven't you had enough to drink?' Clevinger began scolding as soon as McWatt started the car. - Может быть, хватит? - снова рассердился Клевинджер, когда машина тронулась.
'Look at you. - Посмотрите на себя.
You don't care if you drink yourselves to death or drown yourselves to death, do you?' Неужели вы не боитесь, что когда-нибудь, нализавшись до смерти, утонете в кювете?
' Just as long as we don't fly ourselves to death.' - Главное, не налетаться до смерти.
'Hey, open it up, open it up,' Chief White Halfoat urged McWatt. 'And turn off the headlights. - Эй, откупорь-ка, откупорь-ка, - упрашивал Макуотта Вождь Белый Овес, - и включи фары.
That's the only way to do it.' Иначе ничего не получится.
'Doc Daneeka is right,' Clevinger went on. 'People don't know enough to take care of themselves. - Доктор Дейника прав, - продолжал Клевинджер,- люди недостаточно образованны, чтобы заботиться о себе.
I really am disgusted with all of you.' На вас смотреть противно.
'Okay, fatmouth, out of the car,' Chief White Halfoat ordered. - Ладно, ты, губошлепый, вытряхивайся из машины, - приказал Вождь Белый Овес.
'Everybody get out of the car but Yossarian. - И вообще все вытряхивайтесь из машины, кроме Йоссариана.
Where's Yossarian?' Йоссариан, ты где?
'Get the hell off me.' Yossarian laughed, pushing him away. - Отстань от меня, - засмеялся Йоссариан, отпихивая Вождя.
' You're all covered with mud.' - Ты весь в грязи.
Clevinger focused on Nately. Клевинджер взялся за Нейтли.
' You're the one who really surprises me. - А вот вы действительно меня удивляете.
Do you know what you smell like? От вас разит виски.
Instead of trying to keep him out of trouble, you get just as drunk as he is. Вместо того чтобы уберечь Йоссариана от беды, вы напились с ним заодно.
Suppose he got in another fight with Appleby?' Ну а представьте себе, если бы он снова затеял драку с Эпплби?
Clevinger's eyes opened wide with alarm when he heard Yossarian chuckle. 'He didn't get in another fight with Appleby, did he?' - Йоссариан хихикнул, и Клевинджер спросил тревожно: - Надеюсь, на этот раз он не подрался с Эпплби?
'Not this time,' said Dunbar. - На этот раз нет, - сказал Данбэр.
'No, not this time. - Нет, на этот раз нет.
This time I did even better.' На этот раз я устроил кое-что почище.
'This time he got in a fight with Colonel Korn.' - На этот раз он подрался с подполковником Корном.
' He didn't!' gasped Clevinger. - Не может быть! - ахнул Клевинджер.
'He did?' exclaimed Chief White Halfoat with delight. - Неужели с Корном? - восторженно воскликнул Вождь Белый Овес.
' That calls for a drink.' - По этому поводу надо выпить.
'But that's terrible!' Clevinger declared with deep apprehension. - Но это ужасно, - с чувством произнес Клевинджер.
'Why in the world did you have to pick on Colonel Korn? - Скажи на милость, зачем тебе понадобилось связываться с подполковником Корном?
Say, what happened to the lights? Послушайте, что там со светом?
Why is everything so dark?' Почему такая темень?
'I turned them off,' answered McWatt. 'You know, Chief White Halfoat is right. It's much better with the headlights off.' - Я выключил, - ответил Макуотт, - Ты знаешь, Белый Овес прав: без света лучше.
'Are you crazy?' Clevinger screamed, and lunged forward to snap the headlights on. - Вы что, с ума сошли? - взвизгнул Клевинджер и подался вперед, чтобы включить фары.
He whirled around upon Yossarian in near hysteria. Он был близок к истерике.
' You see what you're doing? - Видишь, что ты натворил?
You've got them all acting like you! Они стали брать пример с тебя.
Suppose it stops raining and we have to fly to Bologna tomorrow. А что, если дождь кончится и нам завтра придется лететь на Болонью?
You'll be in fine physical condition.' В хорошеньком же вы будете состоянии!
' It won't ever gonna stop raining. - Дождь никогда не кончится.
No, sir, a rain like this really might go on forever.' Нет, сэр, такие дождички идут до скончания века.
'It has stopped raining!' someone said, and the whole car fell silent. - Дождь кончился! - сказал кто-то, и в машине сразу же стало тихо.
'You poor bastards,' Chief White Halfoat murmured compassionately after a few moments had passed. - Эх, подонки мы несчастные, - проговорил жалостно Вождь Белый Овес.
'Did it really stop raining?' Yossarian asked meekly. McWatt switched off the windshield wipers to make certain. - Неужели и правда перестал? - спросил Йоссариан слабым голосом. Макуотт выключил "дворники".
The rain had stopped. Да, дождь прекратился.
The sky was starting to clear. Небо прояснилось.
The moon was sharp behind a gauzy brown mist. Острый серп луны проглядывал сквозь редкий туман.
'Oh, well,' sang McWatt soberly. 'What the hell.' - Как я рад, как я рад, мы попали прямо в ад! -невесело пропел Макуотт.
'Don't worry, fellas,' Chief White Halfoat said. - Не беспокойтесь, ребятки, - сказал Вождь Белый Овес.
'The landing strip is too soft to use tomorrow. - Взлетную полосу так расквасило, что она завтра еще будет непригодна.
Maybe it'll start raining again before the field dries out.' А пока поле высохнет, может, глядишь, и снова дождь зарядит.
'You goddam stinking lousy son of a bitch,' Hungry Joe screamed from his tent as they sped into the squadron. - У, проклятый, вонючий сукин сын! - вопил в своей палатке Заморыш Джо, когда они въехали в расположение эскадрильи.
' Jesus, is he back here tonight? - Господи Иисусе, он вернулся!
I thought he was still in Rome with the courier ship.' А я-то думал, что он еще в Риме со связным самолетом.
'Oh! - У!
Ooooh! У-у-у-у!
Oooooooh!' Hungry Joe screamed. Уууууууу! - исходил воплями Заморыш Джо.
Chief White Halfoat shuddered. Вождя Белый Овес передернуло.
'That guy gives me the willies,' he confessed in a grouchy whisper. - Этот малый вгоняет меня в дрожь, - прошипел он.
'Hey, whatever happened to Captain Flume?' - Слушай-ка, а что случилось с капитаном Флюмом?
'There's a guy that gives me the willies. - О, Флюм - тот действительно заставит кого хочешь дрожать.
I saw him in the woods last week eating wild berries. На той неделе я встретил его в лесу. Он жрал дикую вишню.
He never sleeps in his trailer any more. He looked like hell.' Он вовсе перестал ночевать в трейлере и стал похож на черта.
'Hungry Joe's afraid he'll have to replace somebody who goes on sick call, even though there is no sick call. - Заморыш Джо боится, что ему придется заменить кого-нибудь из больных, хотя, правда, освобождать по болезни запрещено.
Did you see him the other night when he tried to kill Havermeyer and fell into Yossarian's slit trench?' Ты бы видел его в ту ночь, когда он пытался убить Хэвермейера и свалился в канаву около палатки Йоссариана!
' Ooooh!' screamed Hungry Joe. - Уууу! - завывал Заморыш Джо.
' Oh! Ooooh! Ooooooh!' - Уууу! Уууууу!
'It sure is a pleasure not having Flume around in the mess hall any more. - А это, пожалуй, хорошо, что капитан Флюм перестал ходить в столовую.
No more of that Теперь мы больше не услышим его надоевшее:
"Pass the salt, Walt." ' "Подайте мне соль, пожалуйста, Поль".
'Or - Или
"Pass the bread, Fred." ' "Фред, почему нет котлет?"
'Or - Или
"Shoot me a beet, Pete." ' "Пилот, передай компот".
'Keep away, keep away,' Hungry Joe screamed. - Убирайся вон, вон, вон! - завывал Заморыш Джо.
'I said keep away, keep away, you goddam stinking lousy son of a bitch.' - Г оворю тебе, убирайся вон, проклятый, вонючий, паршивый сукин сын!
'At least we found out what he dreams about,' Dunbar observed wryly. - Наконец-то мы узнали, что ему снится, - с кривой усмешкой заметил Данбэр.
'He dreams about goddam stinking lousy sons of bitches.' - Ему снятся проклятые, вонючие, паршивые сукины дети.
Late that night Hungry Joe dreamed that Huple's cat was sleeping on his face, suffocating him, and when he woke up, Huple's cat was sleeping on his face. Прошло несколько часов, и той же ночью Заморышу Джо приснилось, будто кот Хьюпла спит у него на лице и душит его, а когда Заморыш Джо проснулся, он обнаружил, что кот Хьюпла и в самом деле устроился у него на лице.
His agony was terrifying, the piercing, unearthly howl with which he split the moonlit dark vibrating in its own impact for seconds afterward like a devastating shock. Заморыш Джо забился в чудовищной истерике, пронзительный нечеловеческий вопль разорвал тишину и, подобно взрывной волне, прокатился по залитым лунным светом окрестностям.
A numbing silence followed, and then a riotous din rose from inside his tent. Наступила мертвая тишина, и вскоре из палатки донесся дикий грохот.
Yossarian was among the first ones there. Одним из первых на шум прибежал Йоссариан.
When he burst through the entrance, Hungry Joe had his gun out and was struggling to wrench his arm free from Huple to shoot the cat, who kept spitting and feinting at him ferociously to distract him from shooting Huple. Когда он ворвался в палатку. Заморыш Джо держал в руках пистолет, пытаясь высвободиться из рук Хьюпла и пристрелить кота, который хищно фыркал и осуществлял серию блистательных отвлекающих маневров, стараясь вызвать огонь на себя и тем самым спасти Хьюпла от неминуемой смерти.
Both humans were in their GI underwear. Оба двуногих демонстрировали свои солдатские подштанники, а четвероногое прыгало в чем мать родила.
The unfrosted light bulb overhead was swinging crazily on its loose wire, and the jumbled black shadows kept swirling and bobbing chaotically, so that the entire tent seemed to be reeling. Лампочка без абажура металась, как безумная, на длинном проводе, а черные тени скакали, кружились и плясали по стенам, отчего казалось, что вся палатка ходит ходуном.
Yossarian reached out instinctively for balance and then launched himself forward in a prodigious dive that crushed the three combatants to the ground beneath him. В первую секунду у Йоссариана все поплыло перед глазами, и он с трудом сохранил равновесие. Затем он одним невероятным прыжком достиг поля боя и поверг наземь всех троих участников схватки.
He emerged from the melee with the scruff of a neck in each hand-Hungry Joe's neck and the cat's. Потом Йоссариан вышел из палатки, держа одной рукой за шиворот Заморыша Джо, а другой, за шкирку, - кота.
Hungry Joe and the cat glared at each other savagely. Заморыш Джо и кот испепеляли друг друга свирепыми взглядами.
The cat spat viciously at Hungry Joe, and Hungry Joe tried to hit it with a haymaker. Кот осатанело фыркал на Заморыша Джо, а тот норовил нокаутировать кота прямым в челюсть. -Леди и джентльмены, сейчас вы станете свидетелями честного спортивного поединка, -торжественно возвестил Йоссариан, и перепуганные летчики, прибежавшие на шум, с облегчением перевели дух.
'A fair fight,' Yossarian decreed, and all the others who had come running to the uproar in horror began cheering ecstatically in a tremendous overflow of relief. - Попрошу вести бой честно, - обратился Йоссариан к Заморышу Джо и коту.
'We'll have a fair fight,' he explained officially to Hungry Joe and the cat after he had carried them both outside, still holding them apart by the scruffs of their necks. - Разрешается применять кулаки, клыки и когти.
'Fists, fangs and claws. But no guns,' he warned Hungry Joe. Все - кроме пистолетов, - предупредил он Заморыша Джо.
' And no spitting,' he warned the cat sternly. - И не фыркать, - сурово предупредил он кота.
'When I turn you both loose, go. - Как только я вас обоих отпущу, можно начинать.
Break clean in the clinches and come back fighting. В случае клинча - быстро расходиться и продолжать бой.
Go!' Начали!
There was a huge, giddy crowd of men who were avid for any diversion, but the cat turned chicken the moment Yossarian released him and fled from Hungry Joe ignominiously like a yellow dog. Толпа развеселившихся зрителей стояла вокруг, предвкушая развлечение, но едва Йоссариан отпустил кота, тот струхнул и, как последняя дворняжка, позорно бежал с поля боя.
Hungry Joe was declared the winner. Заморыш Джо был объявлен победителем.
He swaggered away happily with the proud smile of a champion, his shriveled head high and his emaciated chest out. Счастливый, с гордой улыбкой чемпиона на устах, он удалился важной походкой, выпятив хилую грудь и высоко подняв свою похожую на печеное яблоко головку.
He went back to bed victorious and dreamed again that Huple's cat was sleeping on his face, suffocating him. С победоносным видом он залез под одеяло, и ему снова приснилось, будто он задыхается оттого, что на его лице свернулся клубочком кот Хьюпла.
Major-De Coverley Moving the bomb line did not fool the Germans, but it did fool Major-de Coverley, who packed his musette bag, commandeered an airplane and, under the impression that Florence too had been captured by the Allies, had himself flown to that city to rent two apartments for the officers and the enlisted men in the squadron to use on rest leaves. 13. Майор де Каверли Передвижка на карте линии фронта одурачила не противника, а майора де Каверли, который упаковал свой рюкзак, взял самолет и, полагая, что Флоренция уже захвачена союзниками, направился туда, намереваясь снять две квартиры для отпускников.
He had still not returned by the time Yossarian jumped back outside Major Major's office and wondered whom to appeal to next for help. К тому времени, когда Йоссариан выпрыгнул из окошка кабинета майора Майора и размышлял, к кому бы обратиться за помощью, майор де Каверли еще не вернулся из Флоренции.
Major-de Coverley was a splendid, awe-inspiring, grave old man with a massive leonine head and an angry shock of wild white hair that raged like a blizzard around his stern, patriarchal face. Майор де Каверли, блистательный старец с суровой внешностью, вызывал у окружающих благоговейный трепет. У него была массивная львиная голова и внушительная седая грива, которая, подобно снежной метели, бушевала вокруг его строгого патриаршего лица.
His duties as squadron executive officer did consist entirely, as both Doc Daneeka and Major Major had conjectured, of pitching horseshoes, kidnaping Italian laborers, and renting apartments for the enlisted men and officers to use on rest leaves, and he excelled at all three. Его обязанности как начальника штаба эскадрильи, по мнению доктора Дейники и майора Майора, ограничивались метанием подков, похищением итальянских официантов и наймом квартир для отпускников. Со всеми тремя обязанностями он справлялся превосходно.
Each time the fall of a city like Naples, Rome or Florence seemed imminent, Major-de Coverley would pack his musette bag, commandeer an airplane and a pilot, and have himself flown away, accomplishing all this without uttering a word, by the sheer force of his solemn, domineering visage and the peremptory gestures of his wrinkled finger. Когда падение таких городов, как Неаполь, Рим или Флоренция, казалось неминуемым, майор де Каверли складывал свой рюкзак, брал самолет с пилотом и улетал, не произнося при этом ни единого слова: достаточно было одного его внушительного, властного вида и мановения сморщенного пальца.
A day or two after the city fell, he would be back with leases on two large and luxurious apartments there, one for the officers and one for the enlisted men, both already staffed with competent, jolly cooks and maids. Через день или два после занятия города он возвращался обратно с договорами на аренду двух просторных шикарных квартир, одна из которых предназначалась для офицеров, другая - для рядовых, причем обе были уже укомплектованы опытными поварами и разбитными горничными.
A few days after that, newspapers would appear throughout the world with photographs of the first American soldiers bludgeoning their way into the shattered city through rubble and smoke. Спустя несколько дней газеты всего мира помещали фотографии первых американских солдат, прокладывающих себе путь в город сквозь руины и пожарища.
Inevitably, Major-de Coverley was among them, seated straight as a ramrod in a jeep he had obtained from somewhere, glancing neither right nor left as the artillery fire burst about his invincible head and lithe young infantrymen with carbines went loping up along the sidewalks in the shelter of burning buildings or fell dead in doorways. С этими передовыми отрядами неизменно следовал майор де Каверли. Прямой, как шомпол, в раздобытом неизвестно откуда джипе, он всегда смотрел прямо перед собой. Над его головой то и дело рвались снаряды, а стройные молодые пехотинцы с карабинами перебегали по тротуарам от одного горящего здания к другому или падали замертво в подъездах.
He seemed eternally indestructible as he sat there surrounded by danger, his features molded firmly into that same fierce, regal, just and forbidding countenance which was recognized and revered by every man in the squadron. Опасности угрожали ему со всех сторон, но он сидел в джипе с таким видом, точно был застрахован от смерти: казалось, черты его лица застыли, превратившись в свирепую царственную маску, которую узнавали и почитали все летчики эскадрильи.
To German intelligence, Major-de Coverley was a vexatious enigma; not one of the hundreds of American prisoners would ever supply any concrete information about the elderly white-haired officer with the gnarled and menacing brow and blazing, powerful eyes who seemed to spearhead every important advance so fearlessly and successfully. Для немецкой разведки майор де Каверли являл собой мучительную загадку. Никто из сотен пленных американцев не мог сообщить ничего конкретного о престарелом, с угрожающе изогнутой бровью и пылающим, повелительным взглядом, седовласом офицере, который, как казалось, бесстрашно и успешно руководил наступлением на самых важных участках.
To American authorities his identity was equally perplexing; a whole regiment of crack C.I.D. men had been thrown into the front lines to find out who he was, while a battalion of combat-hardened public-relations officers stood on red alert twenty-four hours a day with orders to begin publicizing him the moment he was located. И для американских властей майор де Каверли был таинственной фигурой. Целый полк первоклассных разведчиков был брошен на передовую с заданием установить личность этого человека, а батальон закаленных в боях офицеров по связи с прессой сутками стоял в боевой готовности, имея при себе приказ немедленно предать гласности фамилию загадочного старика, как только его удастся найти.
In Rome, Major-de Coverley had outdone himself with the apartments. В Риме по части найма квартир майор де Каверли превзошел самого себя.
For the officers, who arrived in groups of four or five, there was an immense double room for each in a new white stone building, with three spacious bathrooms with walls of shimmering aquamarine tile and one skinny maid named Michaela who tittered at everything and kept the apartment in spotless order. Офицеры, прибывавшие в Рим группами по четыре-пять человек, получали каждый по одной-две комнаты в новом белокаменном доме. На этаже имелись три просторные ванные, стены которых мерцали аквамариновыми плитками, и тощая горничная, по имени Микаэла, хихикавшая по всякому поводу, но содержавшая квартиру в образцовом порядке.
On the landing below lived the obsequious owners. Этажом ниже жили владельцы дома, державшиеся весьма подобострастно.
On the landing above lived the beautiful rich black-haired Countess and her beautiful, rich black-haired daughter-in-law, both of whom would put out only for Nately, who was too shy to want them, and for Aarfy, who was too stuffy to take them and tried to dissuade them from ever putting out for anyone but their husbands, who had chosen to remain in the north with the family's business interests. 'They're really a couple of good kids,' Aarfy confided earnestly to Yossarian, whose recurring dream it was to have the nude milk-white female bodies of both these beautiful rich black-haired good kids lying stretched out in bed erotically with him at the same time. Этажом выше - красивая богатая темноволосая графиня и ее красивая богатая темноволосая невестка.
The enlisted men descended upon Rome in gangs of twelve or more with Gargantuan appetites and heavy crates filled with canned food for the women to cook and serve to them in the dining room of their own apartment on the sixth floor of a red brick building with a clinking elevator. Нижние чины - сержанты и рядовые - прибывали в Рим дюжинами, привозя с собой аппетиты Гаргантюа и тяжелые корзины, набитые консервами. Корзины вручались женщинам, которые стряпали и подавали на стол.
There was always more activity at the enlisted men's place. There were always more enlisted men, to begin with, and more women to cook and serve and sweep and scrub, and then there were always the gay and silly sensual young girls that Yossarian had found and brought there and those that the sleepy enlisted men returning to Pianosa after their exhausting seven-day debauch had brought there on their own and were leaving behind for whoever wanted them next. В квартире для нижних чинов было веселее, чем у офицеров. Кроме того, там всегда хватало веселых, молодых, соблазнительных девчонок. Приводил их туда Йоссариан. Нижние чины после семидневного разгула оставляли девчонок на милость, всякому, кому они понадобятся, и возвращались со слипающимися глазами на Пьяносу.
The girls had shelter and food for as long as they wanted to stay. Покуда девчонки оставались в этих квартирах, у них были кров и еда.
All they had to do in return was hump any of the men who asked them to, which seemed to make everything just about perfect for them. Every fourth day or so Hungry Joe came crashing in like a man in torment, hoarse, wild, and frenetic, if he had been unlucky enough to finish his missions again and was flying the courier ship. Most times he slept at the enlisted men's apartment. Nobody was certain how many rooms Major-de Coverley had rented, not even the stout black-bodiced woman in corsets on the first floor from whom he had rented them. They covered the whole top floor, and Yossarian knew they extended down to the fifth floor as well, for it was in Snowden's room on the fifth floor that he had finally found the maid in the lime-colored panties with a dust mop the day after Bologna, after Hungry Joe had discovered him in bed with Luciana at the officers' apartment that same morning and had gone running like a fiend for his camera. The maid in the lime-colored panties was a cheerful, fat, obliging woman in her mid-thirties with squashy thighs and swaying hams in lime-colored panties that she was always rolling off for any man who wanted her. She had a plain broad face and was the most virtuous woman alive: she laid for everybody, regardless of race, creed, color or place of national origin, donating herself sociably as an act of hospitality, procrastinating not even for the moment it might take to discard the cloth or broom or dust mop she was clutching at the time she was grabbed. Her allure stemmed from her accessibility; like Mt. Everest, she was there, and the men climbed on top of her each time they felt the urge. Yossarian was in love with the maid in the lime-colored panties because she seemed to be the only woman left he could make love to without falling in love with. Even the bald-headed girl in Sicily still evoked in him strong sensations of pity, tenderness and regret. Все, что от них требовалось в обмен, - это ублажить каждого, кто их об этом попросит. И кажется, такое условие их вполне устраивало.
Despite the multiple perils to which Major-de Coverley exposed himself each time he rented apartments, his only injury had occurred, ironically enough, while he was leading the triumphal procession into the open city of Rome, where he was wounded in the eye by a flower fired at him from close range by a seedy, cackling, intoxicated old man, who, like Satan himself, had then bounded up on Major-de Coverley's car with malicious glee, seized him roughly and contemptuously by his venerable white head and kissed him mockingly on each cheek with a mouth reeking with sour fumes of wine, cheese and garlic, before dropping back into the joyous celebrating throngs with a hollow, dry, excoriating laugh. Несмотря на многочисленные опасности, которым майор де Каверли подвергал себя, снимая квартиры, свое единственное ранение он получил, по иронии судьбы, возглавляя триумфальное вступление в "открытый" город Рим. Его ранило в глаз цветком, который швырнул в него с близкого расстояния жалкий, хихикающий, пьяный старикашка. Сущий дьявол, со зловещим блеском в глазах, он впрыгнул в машину майора де Каверли, грубо и бесцеремонно облапил осанистую седую голову майора и, паясничая, расцеловал его в обе щеки. Изо рта его несло кислым винным духом, сыром и чесноком. Рассмеявшись пустым, дребезжащим, колючим смехом, старикашка спрыгнул с машины и скрылся в веселой, празднично настроенной толпе.
Major-de Coverley, a Spartan in adversity, did not flinch once throughout the whole hideous ordeal. Майор де Каверли вел себя в беде как истый спартанец. В течение всей этой сцены он не дрогнул перед лицом ужасного испытания.
And not until he had returned to Pianosa, his business in Rome completed, did he seek medical attention for his wound. И только завершив все свои дела в Риме и вернувшись на Пьяносу, он обратился к врачам.
He resolved to remain binocular and specified to Doc Daneeka that his eye patch be transparent so that he could continue pitching horseshoes, kidnaping Italian laborers and renting apartments with unimpaired vision. Решив по-прежнему взирать на мир двумя глазами, он приказал доктору Дейнике прикрыть его поврежденный глаз чем-нибудь прозрачным. Он хотел по-прежнему ловко метать подковы, похищать итальянских официантов и снимать квартиры, глядя при этом в оба.
To the men in the squadron, Major-de Coverley was a colossus, although they never dared tell him so. Для всей эскадрильи майор де Каверли был колоссом, но сказать ему об этом никто не осмеливался.
The only one who ever did dare address him was Milo Minderbinder, who approached the horseshoe-pitching pit with a hard-boiled egg his second week in the squadron and held it aloft for Major-de Coverley to see. Единственным человеком, посмевшим обратиться к майору, был Милоу Миндербиндер. На второй неделе своего пребывания в эскадрилье он подошел к площадке для метания подков, держа в руках сваренное вкрутую яйцо, которое он поднял высоко над головой, чтобы майор де Каверли мог хорошенько его рассмотреть.
Major-de Coverley straightened with astonishment at Milo's effrontery and concentrated upon him the full fury of his storming countenance with its rugged overhang of gullied forehead and huge crag of a humpbacked nose that came charging out of his face wrathfully like a Big Ten fullback. Майор де Каверли остолбенел от наглости Милоу и обратил против него всю силу своей устрашающей внешности: резко очерченный, тяжело нависающий, изборожденный глубокими, как канавы, морщинами, лоб, гневно торчащий, подобно огромной скале, нос.
Milo stood his ground, taking shelter behind the hard-boiled egg raised protectively before his face like a magic charm. Милоу стоял на том же месте, спрятавшись за крутым яйцом. Он держал его перед собой как некий магический талисман.
In time the gale began to subside, and the danger passed. Через некоторое время буря начала стихать и опасность миновала.
' What is that?' Major-de Coverley demanded at last. - Что это такое? - вопросил майор де Каверли.
' An egg,' Milo answered - Яйцо, - ответил Милоу.
' What kind of an egg?' Major-de Coverley demanded. - Какое яйцо? - резко спросил майор де Каверли.
'A hard-boiled egg,' Milo answered. - Крутое, - ответил Милоу.
'What kind of a hard-boiled egg?' Major-de Coverley demanded. - Какое еще крутое яйцо? - рявкнул майор де Каверли.
'A fresh hard-boiled egg,' Milo answered. - Свежее крутое яйцо, - ответил Милоу.
'Where did the fresh egg come from?' Major-de Coverley demanded. - Откуда взялось это свежее яйцо? -поинтересовался майор де Каверли.
'From a chicken,' Milo answered. - Курочка снесла, - ответил Милоу.
'Where is the chicken?' Major-de Coverley demanded. - Где эта курочка? - спросил майор де Каверли.
' The chicken is in Malta,' Milo answered. - Курочка - на Мальте, - ответил Милоу.
'How many chickens are there in Malta?' - И много курочек на Мальте?
'Enough chickens to lay fresh eggs for every officer in the squadron at five cents apiece from the mess fund,' Milo answered. - Вполне достаточно, чтобы они несли свежие яйца для каждого офицера эскадрильи, причем яйцо обошлось бы столовой в пять центов.
'I have a weakness for fresh eggs,' Major-de Coverley confessed. - Я питаю слабость к свежим яйцам, - признался майор де Каверли.
'If someone put a plane at my disposal, I could fly down there once a week in a squadron plane and bring back all the fresh eggs we need,' Milo answered. - Если бы мне дали самолет, чтобы я мог летать раз в неделю на Мальту, я обеспечил бы всех свежими яйцами, - ответил Милоу.
'After all, Malta's not so far away.' - В конце концов, Мальта - не так уж и далеко.
'Malta's not so far away,' Major-de Coverley observed. - Да, до Мальты не так уж и далеко, - заметил майор де Каверли.
'You could probably fly down there once a week in a squadron plane and bring back all the fresh eggs we need.' - Пожалуй, вы могли бы летать раз в неделю и обеспечивать всех свежими яйцами.
'Yes,' Milo agreed. 'I suppose I could do that, if someone wanted me to and put a plane at my disposal.' - Да, - согласился Милоу, - пожалуй, мог бы. Мне бы только самолет...
'I like my fresh eggs fried,' Major-de Coverley remembered. 'In fresh butter.' - Я люблю яичницу из свежих яиц, - вспомнил майор де Каверли, - на свежем масле.
'I can find all the fresh butter we need in Sicily for twenty-five cents a pound,' Milo answered. - Свежее масло не так уж трудно закупить на Сицилии по двадцать пять центов за фунт, -ответил Милоу.
'Twenty-five cents a pound for fresh butter is a good buy. - Двадцать пять центов за фунт свежего масла -это совсем недорого.
There's enough money in the mess fund for butter too, and we could probably sell some to the other squadrons at a profit and get back most of what we pay for our own.' У нашей столовой хватят денег и на масло. А часть масла можно с выгодой перепродать другой эскадрилье и почти полностью оправдать собственные расходы.
'What's your name, son?' asked Major-de Coverley. - Как тебя зовут, сынок? - спросил майор де Каверли.
'My name is Milo Minderbinder, sir. - Меня зовут Милоу Миндербиндер, сэр.
I am twenty-seven years old.' Мне двадцать семь лет.
'You're a good mess officer, Milo.' 'I'm not the mess officer, sir.' 'You're a good mess officer, Milo.' - Ты хороший начальник столовой, Милоу.
' Thank you, sir. - Благодарю вас, сэр.
I'll do everything in my power to be a good mess officer.' Сделаю все, что в моих силах, и стану хорошим начальником столовой.
'Bless you, my boy. - Благословляю тебя, мой мальчик.
Have a horseshoe.' Возьми-ка подкову.
' Thank you, sir. - Благодарю вас, сэр.
What should I do with it?' А что мне с ней делать?
' Throw it.' - Метнуть.
'Away?' - Метнуть подальше?
' At the peg there. - Вон на тот колышек.
Then pick it up and throw it at this peg. А потом подбери ее и метни на этот.
It's a game, see? Это такая игра, понимаешь?
You get the horseshoe back.' Подкова должна вернуться на место.
' Yes, sir. I see. - Понятно, сэр.
How much are horseshoes selling for?' А почем нынче подковы?
The smell of a fresh egg snapping exotically in a pool of fresh butter carried a long way on the Mediterranean trade winds and brought General Dreedle racing back with a voracious appetite, accompanied by his nurse, who accompanied him everywhere, and his son-in-law, Colonel Moodus. Запах свежих яиц, романтично потрескивающих на сковородке в лужице свежего масла, пронесся над Средиземным морем и достиг ноздрей генерала Дридла, пробудив у него волчий аппетит. Г енерал Дридл в сопровождении медсестры, следовавшей за ним повсюду, и своего зятя полковника Модэса примчался на Пьяносу.
In the beginning General Dreedle devoured all his meals in Milo's mess hall. Then the other three squadrons in Colonel Cathcart's group turned their mess halls over to Milo and gave him an airplane and a pilot each so that he could buy fresh eggs and fresh butter for them too. Для начала генерал Дридл съел не моргнув глазом все, что ему подали в столовой у Милоу, после чего остальные три эскадрильи, входившие в полк Кэткарта, передали свои столовые под начало Милоу. Каждая эскадрилья выдала ему самолет и пилота для доставки свежих яиц и масла.
Milo's planes shuttled back and forth seven days a week as every officer in the four squadrons began devouring fresh eggs in an insatiable orgy of fresh-egg eating. Семь дней в неделю самолеты Милоу совершали челночные операции, и офицеры всех четырех эскадрилий начали с ненасытной жадностью уплетать свежие яйца. Это была какая-то яичная оргия.
General Dreedle devoured fresh eggs for breakfast, lunch and dinner-between meals he devoured more fresh eggs-until Milo located abundant sources of fresh veal, beef, duck, baby lamb chops, mushroom caps, broccoli, South African rock lobster tails, shrimp, hams, puddings, grapes, ice cream, strawberries and artichokes. Генерал Дридл пожирал свежие яйца на завтрак, обед и ужин, а между завтраком, обедом и ужином он пожирал яйца в еще большем количестве, покуда Милоу не обнаружил месторасположение обильных источников свежей телятины, говядины, молодой баранины, утятины, грибов, южноафриканских омаров, креветок, ветчины, пудингов, винограда, мороженого, клубники и артишоков.
There were three other bomb groups in General Dreedle's combat wing, and they each jealously dispatched their own planes to Malta for fresh eggs, but discovered that fresh eggs were selling there for seven cents apiece. В авиабригаду генерала Дридла входили еще три полка бомбардировочной авиации, и все они, умирая от зависти, снарядили свое собственные самолеты в экспедицию на Мальту за свежими яйцами, но обнаружили, что там свежие яйца продаются по семь центов за штуку.
Since they could buy them from Milo for five cents apiece, it made more sense to turn over their mess halls to his syndicate, too, and give him the planes and pilots needed to ferry in all the other good food he promised to supply as well. Поскольку они могла покупать те же яйца у Милоу по пять центов, имело смысл передать и их столовые в синдикат Милоу. Так они и поступили, предоставив в распоряжение Милоу самолеты и пилотов для доставки по воздуху не только яиц, но и других продуктов, которые он им обещал.
Everyone was elated with this turn of events, most of all Colonel Cathcart, who was convinced he had won a feather in his cap. Всех окрылил такой поворот событий, а больше всего полковника Кэткарта, вообразившего, что на него посыпались пироги и пышки.
He greeted Milo jovially each time they met and, in an excess of contrite generosity, impulsively recommended Major Major for promotion. Он игриво приветствовал Милоу при каждой встрече и в порыве великодушия, а может быть, желая заглушить угрызения совести, рекомендовал майора Майора на повышение.
The recommendation was rejected at once at Twenty-seventh Air Force Headquarters by ex-P.F.C. Wintergreen, who scribbled a brusque, unsigned reminder that the Army had only one Major Major Major Major and did not intend to lose him by promotion just to please Colonel Cathcart. Штаб двадцать седьмой воздушной армия в лице экс-рядового первого класса Уинтергрина тут же отверг эту рекомендацию. Уинтергрин нацарапал довольно резкую по тону бумажку без подписи, в которой напоминал, что армия располагает только одним майором Майором и из-за какого-то повышения не намерена терять столь уникальную личность в угоду полковнику Кэткарту.
Colonel Cathcart was stung by the blunt rebuke and skulked guiltily about his room in smarting repudiation. Полковник Каткарт был уязвлен до глубины души столь грубым выговором и виновато забился в свою комнату.
He blamed Major Major for this black eye and decided to bust him down to lieutenant that very same day. Он считал майора Майора виновником нахлобучки и в тот же день решил разжаловать его в лейтенанты.
'They probably won't let you,' Colonel Korn remarked with a condescending smile, savoring the situation. - Скорее всего, вам не позволят это сделать, -заметил подполковник Корн со снисходительной улыбкой, явно наслаждаясь создавшейся ситуацией.
'For precisely the same reasons that they wouldn't let you promote him. - По тем же причинам, по каким вам не позволили повысить его.
Besides, you'd certainly look foolish trying to bust him down to lieutenant right after you tried to promote him to my rank.' И потом вы, право, выглядели бы довольно глупо, пытаясь разжаловать его в лейтенанты сразу после попытки присвоить ему такой же чин, как у меня.
Colonel Cathcart felt hemmed in on every side. Полковник Кэткарт чувствовал, что под него подкапываются со всех сторон.
He had been much more successful in obtaining a medal for Yossarian after the debacle of Ferrara, when the bridge spanning the Po was still standing undamaged seven days after Colonel Cathcart had volunteered to destroy it. Куда больше ему повезло с ходатайством о награждении Йоссариана за бомбардировку Феррары. Семь дней прошло, как полковник Кэткарт добровольно вызвался уничтожить мост через реку По, а мост все еще стоял целехонький.
Nine missions his men had flown there in six days, and the bridge was not demolished until the tenth mission on the seventh day, when Yossarian killed Kraft and his crew by taking his flight of six planes in over the target a second time. За шесть дней его люди сделали девять вылетов и не смогли разрушить мост. На седьмой день состоялся десятый боевой вылет. Тогда-то Йоссариан и погубил Крафта вместе со всем экипажем, вторично поведя на цель звено из шести самолетов.
Yossarian came in carefully on his second bomb run because he was brave then. Йоссариан старательно выполнил второй боевой заход - тогда он еще был храбрецом.
He buried his head in his bombsight until his bombs were away; when he looked up, everything inside the ship was suffused in a weird orange glow. Он не отрывал глаз от бомбового прицела, пока бомбы не пошли к земле. Когда же он поднял голову и глянул вверх, корабль был залит изнутри неестественным оранжевым светом.
At first he thought that his own plane was on fire. Сначала Йоссариан подумал, что в самолете пожар.
Then he spied the plane with the burning engine directly above him and screamed to McWatt through the intercom to turn left hard. Потом он заметил, что прямо над ними летит самолет с горящим мотором, и завопил, чтобы Макуотт взял резко влево.
A second later, the wing of Kraft's plane blew off. Секундой позже у самолета Крафта взрывом оторвало крыло.
The flaming wreck dropped, first the fuselage, then the spinning wing, while a shower of tiny metal fragments began tap dancing on the roof of Yossarian's own plane and the incessant cachung! cachung! cachung! of the flak was still thumping all around him. Объятая пламенем развалина камнем пошла к земле - сначала фюзеляж, потом крутящееся в воздухе крыло. Град мелких металлических осколков отбивал чечетку по верхней обшивке самолета Йоссариана, и непрерывное "ба-бах! ба-бах! ба-бах!" зениток грохотало вокруг.
Back on the ground, every eye watched grimly as he walked in dull dejection up to Captain Black outside the green clapboard briefing room to make his intelligence report and learned that Colonel Cathcart and Colonel Korn were waiting to speak to him inside. Когда они приземлились, десятки глаз хмуро наблюдали за тем, как подавленный Йоссариан прошел к капитану Блэку, стоявшему у зеленого дощатого домика инструкторской, докладывать о разведнаблюдениях. Оказалось, что там его ждали полковник Кэткарт и подполковник Корн, желавшие с ним побеседовать.
Major Danby stood barring the door, waving everyone else away in ashen silence. Майор Дэнби, загораживавший собой вход в инструкторскую, взмахом руки приказал всем прочим удалиться. Стояла гробовая тишина.
Yossarian was leaden with fatigue and longed to remove his sticky clothing. Йоссариан едва передвигал свинцовые от усталости ноги и мечтал поскорее сбросить пропотевшую одежду.
He stepped into the briefing room with mixed emotions, uncertain how he was supposed to feel about Kraft and the others, for they had all died in the distance of a mute and secluded agony at a moment when he was up to his own ass in the same vile, excruciating dilemma of duty and damnation. Он вошел в инструкторскую со сложным чувством, не зная, что будет говорить.
Colonel Cathcart, on the other hand, was all broken up by the event. Полковник Кэткарт был потрясен случившимся.
' Twice?' he asked. - Дважды?.. - спросил он.
'I would have missed it the first time,' Yossarian replied softly, his face lowered. - С первого раза промазал бы. - ответил Йоссариан вполголоса, не поднимая глаз.
Their voices echoed slightly in the long, narrow bungalow. В длинном узком деревянном сарае гуляло эхо, слабо вторя их голосам.
'But twice?' Colonel Cathcart repeated, in vivid disbelief. - Но почему дважды? - повторил полковник Кэткарт с явным недоверием.
'I would have missed it the first time,' Yossarian repeated. - С первого раза промазал бы, - повторил Йоссариан.
'But Kraft would be alive.' - Но Крафт остался бы жив.
' And the bridge would still be up.' - Мост остался бы тоже...
'A trained bombardier is supposed to drop his bombs the first time,' Colonel Cathcart reminded him. - Опытный бомбардир должен сбрасывать бомбы с первого раза, - напомнил полковник Кэткарт.
'The other five bombardiers dropped their bombs the first time.' - Остальные пять бомбардиров отбомбились с первого раза.
' And missed the target,' Yossarian said. - И промазали, - сказал Йоссариан.
'We'd have had to go back there again.' - Пришлось бы лететь еще не раз к этому проклятому мосту.
'And maybe you would have gotten it the first time then.' - Но тогда, возможно, вы попали бы в него с первого захода.
' And maybe I wouldn't have gotten it at all.' - А может быть, вообще не попали бы.
' But maybe there wouldn't have been any losses.' - Возможно, дело обошлось бы без жертв.
'And maybe there would have been more losses, with the bridge still left standing. - А возможно, и жертв было бы больше, и мост остался бы невредим.
I thought you wanted the bridge destroyed.' 'Don't contradict me,' Colonel Cathcart said. - Не смейте возражать! - сказал полковник Кэткарт.
'We're all in enough trouble.' - Мы все попали в довольно неприятную историю.
' I'm not contradicting you, sir.' - Я вам не возражаю, сэр.
'Yes you are. Even that's a contradiction.' - Нет, возражаете. Даже то, что вы сказали, - это уже возражение.
'Yes, sir. - Так точно, сэр.
I'm sorry.' Виноват.
Colonel Cathcart cracked his knuckles violently. Полковник Кэткарт яростно стучал по столу костяшками пальцев.
Colonel Korn, a stocky, dark, flaccid man with a shapeless paunch, sat completely relaxed on one of the benches in the front row, his hands clasped comfortably over the top of his bald and swarthy head. Подполковник Корн, приземистый, темноволосый, апатичный человек с брюшком, сидел, небрежно развалясь, на одной из передних скамеек, положив сцепленные руки на загорелую лысину.
His eyes were amused behind his glinting rimless spectacles. За поблескивающими стеклами очков глаза его насмешливо щурились.
'We're trying to be perfectly objective about this,' he prompted Colonel Cathcart. - Давайте подойдем к этому делу абсолютно объективно, - подал он идею полковнику Кэткарту.
'We're trying to be perfectly objective about this,' Colonel Cathcart said to Yossarian with the zeal of sudden inspiration. - Давайте попытаемся подойти к этому делу абсолютно объективно, - с внезапным вдохновением сказал Йоссариану полковник Кэткарт.
'It's not that I'm being sentimental or anything. - Не подумайте, что я сентиментален или что-нибудь в этом роде.
I don't give a damn about the men or the airplane. Гроша ломаного не дам за тот самолет и его экипаж.
It's just that it looks so lousy on the report. Просто этот случай ужасно глупо выглядит в донесении.
How am I going to cover up something like this in the report?' Как я сумею преподнести его в своем рапорте?
'Why don't you give me a medal?' Yossarian suggested timidly. - А почему бы вам не наградить меня орденом? -застенчиво предложил Йоссариан.
' For going around twice?' - За то, что вы второй раз зашли на цель?
'You gave one to Hungry Joe when he cracked up that airplane by mistake.' - Вы же наградили Заморыша Джо, когда он сбил самолет по ошибке.
Colonel Cathcart snickered ruefully. Полковник Кэткарт засмеялся недобрым смешком:
'You'll be lucky if we don't give you a court-martial.' - Если мы вас не предадим военно-полевому суду, считайте, что вам повезло.
'But I got the bridge the second time around,' Yossarian protested. - Но ведь я со второго захода уничтожил мост, -запротестовал Йоссариан.
'I thought you wanted the bridge destroyed.' - Мне казалось, вы хотели, чтобы мост был уничтожен?
'Oh, I don't know what I wanted,' Colonel Cathcart cried out in exasperation. - Ах, я и сам не знаю, чего я хотел! - раздраженно крикнул полковник Каткарт.
'Look, of course I wanted the bridge destroyed. - Конечно, я - за то, чтобы мост был разрушен.
That bridge has been a source of trouble to me ever since I decided to send you men out to get it. С тех пор как я решился послать людей на бомбежку этого моста, я только о нем и думаю.
But why couldn't you do it the first time?' Но почему вы не могли разбомбить его с первого раза?
'I didn't have enough time. - Не хватило времени.
My navigator wasn't sure we had the right city.' Мои штурман не был уверен, что мы вышли на нужный город.
'The right city?' Colonel Cathcart was baffled. - На нужный город? - полковник Кэткарт был озадачен.
'Are you trying to blame it all on Aarfy now?' - Теперь вы, кажется, пытаетесь свалить всю вину на Аарфи?
'No, sir. - Нет, сэр.
It was my mistake for letting him distract me. Это моя ошибка, что я позволил ему сбить меня с толку.
All I'm trying to say is that I'm not infallible.' Я пытаюсь лишь вам доказать, что не считаю себя непогрешимым.
'Nobody is infallible,' Colonel Cathcart said sharply, and then continued vaguely, with an afterthought: 'Nobody is indispensable, either.' - Непогрешимых нет, - отрезал полковник Каткарт и добавил многозначительным тоном: -Незаменимых - тоже.
There was no rebuttal. Опровержений не последовало.
Colonel Korn stretched sluggishly. Подполковник Корн лениво потянулся.
'We've got to reach a decision,' he observed casually to Colonel Cathcart. - Нам нужно прийти к какому-то решению, -небрежно заметил он, обращаясь к полковнику Кэткарту.
'We've got to reach a decision,' Colonel Cathcart said to Yossarian. - Нам нужно прийти к какому-то решению, -сказал Йоссариану полковник Кэткарт.
'And it's all your fault. - Вы сами во всем виноваты.
Why did you have to go around twice? Зачем вам понадобилось заходить на цель дважды?
Why couldn't you drop your bombs the first time like all the others?' Почему, как и все остальные, вы не смогли сбросить бомбы с первого раза?
' I would have missed the first time.' - С первого раза я бы промазал.
'It seems to me that we're going around twice,' Colonel Korn interrupted with a chuckle. - Сдается мне, что теперь мы уже заходим на цель вторично, - прервал их подполковник Корн, смеясь.
'But what are we going to do?' Colonel Cathcart exclaimed with distress. - Так что же нам делать? - в отчаянье воскликнул полковник Кэткарт.
' The others are all waiting outside.' - Нас ждут.
'Why don't we give him a medal?' Colonel Korn proposed. - А почему нам и в самом деле не дать ему орден?- предложил подполковник Корн.
'For going around twice? What can we give him a medal for?' - За что? За то, что он дважды зашел на цель?
'For going around twice,' Colonel Korn answered with a reflective, self-satisfied smile. - За то, что он второй раз зашел на цель, - ответил подполковник Корн с задумчивой и самодовольной улыбкой.
'After all, I suppose it did take a lot of courage to go over that target a second time with no other planes around to divert the antiaircraft fire. - В конце концов, по-моему, требуется немалое мужество, чтобы зайти на цель вторично, когда рядом нет самолетов, которые отвлекали бы на себя зенитный огонь противника.
And he did hit the bridge. И ведь он действительно разбомбил мост.
You know, that might be the answer-to act boastfully about something we ought to be ashamed of. В этом-то и спасенье: не стыдиться, а гордиться надо.
That's a trick that never seems to fail.' Нас никто не осудит за то, что мы сделаем.
'Do you think it will work?' - Думаете, получится?
' I'm sure it will. - Не сомневаюсь.
And let's promote him to captain, too, just to make certain.' А для верности - давайте произведем его в капитаны.
'Don't you think that's going a bit farther than we have to?' - Вам не кажется, что мы немножко пересаливаем?
'No, I don't think so. - Нет, не кажется.
It's best to play safe. Лучше всего - играть наверняка.
And a captain's not much difference.' - Ну хорошо, - решился полковник Кэткарт.
'All right,' Colonel Cathcart decided. 'We'll give him a medal for being brave enough to go around over the target twice. And we'll make him a captain, too.' - За то, что он проявил мужество, зайдя на цель дважды, дадим ему орден и произведем в капитаны.
Colonel Korn reached for his hat. Подполковник Корн протянул руку за фуражкой.
'Exit smiling,' he joked, and put his arm around Yossarian's shoulders as they stepped outside the door. - А теперь под занавес улыбнитесь, - пошутил он в дверях и обнял Йоссариана за плечи.
Kid Sampson By the time of the mission to Bologna, Yossarian was brave enough not to go around over the target even once, and when he found himself aloft finally in the nose of Kid Sampson's plane, he pressed in the button of his throat mike and asked, 14. Малыш Сэмпсон К тому времени, когда надо было лететь на Болонью, у Йоссариана храбрости было ровно столько, сколько требовалось, чтобы не заходить на цель даже единожды. Сидя в носовой части самолета Малыша Сэмпсона, он нажал кнопку переговорного устройства и спросил:
'Well? What's wrong with the plane?' - Ну что там стряслось с машиной?
Kid Sampson let out a shriek. 'Is something wrong with the plane? - Разве что-нибудь стряслось? - взвизгнул Малыш Сэмпсон.
What's the matter?' Kid Sampson's cry turned Yossarian to ice. - Что случилось? От крика Малыша Сэмпсона Йоссариан похолодел.
' Is something the matter?' he yelled in horror. - Что случилось? - заорал он в ужасе.
' Are we bailing out?' - Будем прыгать?
'I don't know!' Kid Sampson shot back in anguish, wailing excitedly. - А я откуда знаю! - истерически закричал в ответ Малыш Сэмпсон.
' Someone said we're bailing out! - Говорят, надо прыгать?
Who is this, anyway? Кто это сказал?
Who is this?' Кто?
'This is Yossarian in the nose! - Я - Йоссариан, в носовой части!
Yossarian in the nose. Йоссариан! В носовой части!
I heard you say there was something the matter. Я слышал, ты сказал "что-то случилось".
Didn't you say there was something the matter?' Ведь ты сказал "что-то случилось"?
'I thought you said there was something wrong. - Мне показалось, это ты сказал "что-то стряслось".
Everything seems okay. Everything is all right.' Вроде все нормально.
Yossarian's heart sank. У Йоссариана оборвалось сердце.
Something was terribly wrong if everything was all right and they had no excuse for turning back. Если все идет нормально и у них нет повода, чтобы повернуть обратно, значит, действительно случилось ужасное.
He hesitated gravely. Йоссариан напряженно размышлял.
'I can't hear you,' he said. - Я тебя не слышу, - сказал он.
' I said everything is all right.' - Я сказал: все идет нормально.
The sun was blinding white on the porcelain-blue water below and on the flashing edges of the other airplanes. Ослепительное солнце играло на голубой, фарфоровой глади моря, сверкало на обшивке соседних самолетов.
Yossarian took hold of the colored wires leading into the jackbox of the intercom system and tore them loose. Йоссариан вцепился в разноцветные шнуры переговорного устройства и выдернул их из коммутаторного гнезда.
' I still can't hear you,' he said. - Я все равно тебя не слышу, - сказал он.
He heard nothing. Он ничего не слышал.
Slowly he collected his map case and his three flak suits and crawled back to the main compartment. Неторопливо сложив карты и прихватив с собой три летных бронекостюма, он пополз в главный отсек.
Nately, sitting stiffly in the co-pilot's seat, spied him through the corner of his eye as he stepped up on the flight deck behind Kid Sampson. Нейтли, застывший неподвижно в кресле второго пилота, уголком глаза наблюдал за тем, как Йоссариан вполз в кабину и стал позади Малыша Сэмпсона.
He smiled at Yossarian wanly, looking frail and exceptionally young and bashful in the bulky dungeon of his earphones, hat, throat mike, flak suit and parachute. Тот слабо улыбнулся Йоссариану. Скованный и придавленный бронекостюмом, парашютом, шлемом и наушниками, он выглядел хрупким, очень молодым и застенчивым.
Yossarian bent close to Kid Sampson's ear. Йоссариан наклонился к уху Малыша Сэмпсона.
'I still can't hear you,' he shouted above the even drone of the engines. - Я все равно тебя не слышу! - прокричал он, перекрывая ровный гул моторов.
Kid Sampson glanced back at him with surprise. Малыш Сэмпсон удивленно оглянулся.
Kid Sampson had an angular, comical face with arched eyebrows and a scrawny blond mustache. У него было угловатое смешное лицо с изогнутыми бровями и жидкими белесыми усиками.
'What?' he called out over his shoulder. - Что? - крикнул он через плечо.
'I still can't hear you,' Yossarian repeated. - Я тебя по-прежнему не слышу, - повторил Йоссариан.
'You'll have to talk louder,' Kid Sampson said. - Говори громче, - сказал Малыш Сэмпсон.
'I still can't hear you.' - Я тебя по-прежнему не слышу.
'I said I still can't hear you!' Yossarian yelled. - Я тебя по-прежнему не слышу! - заголосил Йоссариан.
'I can't help it,' Kid Sampson yelled back at him. - Ничего не могу поделать! - заголосил в ответ Малыш Сэмпсон.
' I'm shouting as loud as I can.' - Я кричу изо всех сил!
'I couldn't hear you over my intercom,' Yossarian bellowed in mounting helplessness. - Тебя не слышно в переговорном устройстве! -взревел Йоссариан с еще большим отчаянием в голосе.
' You'll have to turn back.' - Придется поворачивать обратно.
'For an intercom?' asked Kid Sampson incredulously. - Из-за переговорного устройства? - недоверчиво спросил Малыш Сэмпсон.
'Turn back,' said Yossarian, 'before I break your head.' - Поворачивай обратно, пока я тебе не проломил башку!
Kid Sampson looked for moral support toward Nately, who stared away from him pointedly. Малыш Сэмпсон взглянул на Нейтли, ища у него поддержки, но тот отвернулся с подчеркнутым безразличием.
Yossarian outranked them both. По званию Йоссариан был старше каждого из них.
Kid Sampson resisted doubtfully for another moment and then capitulated eagerly with a triumphant whoop. Малыш Сэмпсон поколебался еще секунду, а затем, издав ликующий вопль, охотно капитулировал.
'That's just fine with me,' he announced gladly, and blew out a shrill series of whistles up into his mustache. - Меня это вполне устраивает! - радостно объявил он и весело присвистнул.
'Yes sirree, that's just fine with old Kid Sampson.' - Да, ваше величество, Малыша Сэмпсона это вполне устраивает!
He whistled again and shouted over the intercom, 'Now hear this, my little chickadees. - Он свистнул еще разок и крикнул в переговорное устройство: - А ну слушайте меня, птички мои небесные!
This is Admiral Kid Sampson talking. This is Admiral Kid Sampson squawking, the pride of the Queen's marines. Это орет во всю глотку адмирал Малыш Сэмпсон, гордость королевского флота.
Yessiree. Так вот, ваши величества.
We're turning back, boys, by crackee, we're turning back!' Мы поворачиваем домой, ребятки, будь я неладен. Обратно поворачиваем!
Nately ripped off his hat and earphones in one jubilant sweep and began rocking back and forth happily like a handsome child in a high chair. Торжествующим взмахом руки Нейтли сорвал с себя шлем и наушники и от избытка чувств начал раскачиваться, будто шаловливое дитя на высоком стульчике.
Sergeant Knight came plummeting down from the top gun turret and began pounding them all on the back with delirious enthusiasm. Сержант Найт, как тяжелый мешок, грохнулся вниз из верхней турельной установки и в лихорадочном возбуждении принялся колотить летчиков по спине.
Kid Sampson turned the plane away from the formation in a wide, graceful arc and headed toward the airfield. Малыш Сэмпсон развернул машину, описал широкую изящную дугу и, покинув звено, взял курс на свой аэродром.
When Yossarian plugged his headset into one of the auxiliary jackboxes, the two gunners in the rear section of the plane were both singing Когда Йоссариан сунул штырек наушников в гнездо запасного переключателя, два стрелка в хвостовом отсеке дуэтом распевали
' La Cucaracha.' "Кукарачу".
Back at the field, the party fizzled out abruptly. На аэродроме их веселье быстро улетучилось.
An uneasy silence replaced it, and Yossarian was sober and self-conscious as he climbed down from the plane and took his place in the jeep that was already waiting for them. Наступило неловкое молчание. Спускаясь из самолета и усаживаясь в поджидавший их джип, Йоссариан трезво отдавал себе отчет в том, что он натворил.
None of the men spoke at all on the drive back through the heavy, mesmerizing quiet blanketing mountains, sea and forests. На обратном пути никто не проронил ни слова. Г нетущее гипнотизирующее безмолвие обволакивало горы, море и леса.
The feeling of desolation persisted when they turned off the road at the squadron. Чувство одиночества усилилось, когда, свернув с шоссе, они покатили к расположению эскадрильи.
Yossarian got out of the car last. Йоссариан вышел из машины последним.
After a minute, Yossarian and a gentle warm wind were the only things stirring in the haunting tranquillity that hung like a drug over the vacated tents. Успокоительная, как наркотик, тишина висела над опустевшими палатками.
The squadron stood insensate, bereft of everything human but Doc Daneeka, who roosted dolorously like a shivering turkey buzzard beside the closed door of the medical tent, his stuffed nose jabbing away in thirsting futility at the hazy sunlight streaming down around him. Эскадрилья точно вымерла, не видно было ни одной живой души, если не считать доктора Дейники, который печально восседал у закрытой двери санчасти, нахохлившись, как курица на насесте. Он тщетно пытался прогреть свой заложенный нос, подставив его солнечным лучам.
Yossarian knew Doc Daneeka would not go swimming with him. Йоссариан знал, что доктор купаться с ним не пойдет.
Doc Daneeka would never go swimming again; a person could swoon or suffer a mild coronary occlusion in an inch or two of water and drown to death, be carried out to sea by an undertow, or made vulnerable to poliomyelitis or meningococcus infection through chilling or over-exertion. Дейника вообще никогда не купался. В воде человеку может стать плохо, и он может утонуть, даже если воды по щиколотку. В воде у человека может произойти закупорка коронарных сосудов, и его придется вытаскивать на берег волоком. Кроме того, плаванье приводит к перенапряжению и охлаждению организма, а от этого можно заболеть полиомиелитом или менингитом.
The threat of Bologna to others had instilled in Doc Daneeka an even more poignant solicitude for his own safety. Страх, которым была охвачена эскадрилья перед налетом на Болоныо, вселил в доктора еще более мучительное беспокойство за собственную жизнь.
At night now, he heard burglars. Теперь по ночам ему мерещилось, что к нему в палатку лезут грабители.
Through the lavender gloom clouding the entrance of the operations tent, Yossarian glimpsed Chief White Halfoat, diligently embezzling whiskey rations, forging the signatures of nondrinkers and pouring off the alcohol with which he was poisoning himself into separate bottles rapidly in order to steal as much as he could before Captain Black roused himself with recollection and came hurrying over indolently to steal the rest himself. Заглянув в лиловатую тьму палатки оперативного отделения, Йоссариан увидел Вождя Белый Овес, поглощенного присвоением чужого виски, каковым он усердно отравлял свой организм. В данный момент он расписывался в соответствующем списке за непьющих и проворно переливал спиртное в прихваченные с собой бутылки. Вождь спешил, чтобы успеть урвать побольше, до того как капитан Блэк спохватится и приплетется, чтобы украсть остальное.
The jeep started up again softly. Мотор джипа мягко заворчал.
Kid Sampson, Nately and the others wandered apart in a noiseless eddy of motion and were sucked away into the cloying yellow stillness. Малыш Сэмпсон, Нейтли и другие бесшумно разбрелись каждый в свою сторону и растворились в золотистом безмолвии.
The jeep vanished with a cough. Пару раз кашлянув, джип укатил.
Yossarian was alone in a ponderous, primeval lull in which everything green looked black and everything else was imbued with the color of pus. Йоссариан остался один. Вокруг все было сковано чугунной, первозданной дремотой. Зелень казалась черной, все прочее отливало гнойной желтизной.
The breeze rustled leaves in a dry and diaphanous distance. Даль была прозрачна, воздух сух, и слышно было, как где-то у моря бриз шуршит листвой.
He was restless, scared and sleepy. На душе у Йоссариана было неспокойно и тревожно, а ввалившиеся от усталости глаза слипались.
The sockets of his eyes felt grimy with exhaustion. Wearily he moved inside the parachute tent with its long table of smoothed wood, a nagging bitch of a doubt burrowing painlessly inside a conscience that felt perfectly clear. Но когда он, еле волоча ноги, вошел в парашютную палатку, где стоял длинный полированный стол, совесть разом перестала грызть его и червь сомнения, не причинив особой боли, тихо уполз в глубины сознания.
He left his flak suit and parachute there and crossed back past the water wagon to the intelligence tent to return his map case to Captain Black, who sat drowsing in his chair with his skinny long legs up on his desk and inquired with indifferent curiosity why Yossarian's plane had turned back. Оставив в палатке бронекостюм и парашют, Йоссариан вышел обратно и мимо цистерн с водой направился в разведотделение, чтобы вернуть планшет капитану Блэку. Тот сидел в кресле, забросив костлявые ноги на стол, и клевал носом. Завидев Йоссариана, он равнодушно осведомился, почему они вернулись.
Yossarian ignored him. He set the map down on the counter and walked out. Не удостоив его ответом, Йоссариан положил планшет на деревянный барьер и вышел.
Back in his own tent, he squirmed out of his parachute harness and then out of his clothes. У себя в палатке он сбросил парашютные лямки и разделся.
Orr was in Rome, due back that same afternoon from the rest leave he had won by ditching his plane in the waters off Genoa. Орр находился в Риме и должен был вернуться сегодня к вечеру из отпуска, который ему дали за то, что он утопил свой самолет в море близ Генуи.
Nately would already be packing to replace him, entranced to find himself still alive and undoubtedly impatient to resume his wasted and heartbreaking courtship of his prostitute in Rome. Нейтли, поди, уже складывает вещи, чтобы отправиться в Рим, как только вернется Орр. Он, конечно, на седьмом небе от счастья, что остался жив, и ждет не дождется минуты, когда снова начнет бесплодно и мучительно ухаживать за своей римской красоткой.
When Yossarian was undressed, he sat down on his cot to rest. Раздевшись догола, Йоссариан присел на койку отдохнуть - без одежды он чувствовал себя намного лучше.
He felt much better as soon as he was naked. He never felt comfortable in clothes. В одежде ему всегда было как-то не по себе.
In a little while he put fresh undershorts back on and set out for the beach in his moccasins, a khaki-colored bath towel draped over his shoulders. Потом он надел чистые трусики, тапочки и, перекинув через плечо купальное полотенце цвета хаки, отправился на пляж.
The path from the squadron led him around a mysterious gun emplacement in the woods; two of the three enlisted men stationed there lay sleeping on the circle of sand bags and the third sat eating a purple pomegranate, biting off large mouthfuls between his churning jaws and spewing the ground roughage out away from him into the bushes. Тропинка из эскадрильи привела его на артиллерийскую позицию в лесу, о существовании которой он прежде не подозревал. Двое рядовых спали на мешках с песком. Третий ел гранат. Откусывая большие куски, он энергично работал челюстями и выплевывал косточки в кусты.
When he bit, red juice ran out of his mouth. Когда он жевал гранат, по его подбородку стекал пурпурный сок.
Yossarian padded ahead into the forest again, caressing his bare, tingling belly adoringly from time to time as though to reassure himself it was all still there. He rolled a piece of lint out of his navel. Йоссариан углубился в лес, любовно поглаживая свой живот, будто желая убедиться, что все на месте.
Along the ground suddenly, on both sides of the path, he saw dozens of new mushrooms the rain had spawned poking their nodular fingers up through the clammy earth like lifeless stalks of flesh, sprouting in such necrotic profusion everywhere he looked that they seemed to be proliferating right before his eyes. Вдруг на земле по обе стороны от тропинки он заметил полчища грибов, выросших после дождя. Они торчали из липкой земли, как пальцы мертвецов. Они росли в огромном изобилии, повсюду, куда хватало глаз.
There were thousands of them swarming as far back into the underbrush as he could see, and they appeared to swell in size and multiply in number as he spied them. Их были тысячи, и они лезли из-под каждого куста. Казалось, они пухнут, раздуваются и множатся прямо у него на глазах.
He hurried away from them with a shiver of eerie alarm and did not slacken his pace until the soil crumbled to dry sand beneath his feet and they had been left behind. Он быстро зашагал прочь, охваченный мистическим ужасом, и не сбавлял ходу до тех пор, пока не почувствовал под ногами сухой песок. Теперь грибы остались позади.
He glanced back apprehensively, half expecting to find the limp white things crawling after him in sightless pursuit or snaking up through the treetops in a writhing and ungovernable mutative mass. Он опасливо оглянулся, боясь, что сейчас увидит, как эти мягкие, безглазые, белые существа ползком преследуют его или карабкаются, извиваясь, по деревьям беспорядочной. колышущейся массой.
The beach was deserted. На пляже было пустынно.
The only sounds were hushed ones, the bloated gurgle of the stream, the respirating hum of the tall grass and shrubs behind him, the apathetic moaning of the dumb, translucent waves. Йоссариан слышал лишь неясное бормотание ручья, приглушенный шелест травы и кустарника за своей спиной, немые вздохи прозрачных волн.
The surf was always small, the water clear and cool. Прибой был слабым, вода - чистой и прохладной.
Yossarian left his things on the sand and moved through the knee-high waves until he was completely immersed. Йоссариан оставил на песке вещи и вошел в воду сначала по колено, потом окунулся с головой.
On the other side of the sea, a bumpy sliver of dark land lay wrapped in mist, almost invisible. На горизонте тянулась едва видимая, окутанная зыбкой дымкой, узенькая полоска земли.
He swam languorously out to the raft, held on a moment, and swam languorously back to where he could stand on the sand bar. Йоссариан лениво подплыл к плоту, подержался за край и неторопливо поплыл обратно, покуда ноги не коснулись песчаного дна.
He submerged himself head first into the green water several times until he felt clean and wide-awake and then stretched himself out face down in the sand and slept until the planes returning from Bologna were almost overhead and the great, cumulative rumble of their many engines came crashing in through his slumber in an earth-shattering roar. Здесь он несколько раз окунулся с головой в зеленоватую воду и почувствовал себя чистым и свежим. Потом он растянулся на песке лицом вниз и заснул. Мощный слитный гул десятков моторов ворвался в его сон, как грохот землетрясения: над самой головой шли самолеты, возвращавшиеся после налета на Болонью.
He woke up blinking with a slight pain in his head and opened his eyes upon a world boiling in chaos in which everything was in proper order. Он проснулся, зажмурился от легкой головной боли и открыл глаза, чтобы взглянуть на мир, бурлящий в хаосе - хаосе, в котором царил свой порядок.
He gasped in utter amazement at the fantastic sight of the twelve flights of planes organized calmly into exact formation. И ахнул от изумления при виде фантастического зрелища: двенадцать звеньев шли спокойно и уверенно, строго выдерживая строй.
The scene was too unexpected to be true. There were no planes spurting ahead with wounded, none lagging behind with damage. No distress flares smoked in the sky. Картина была слишком необычная, чтобы в нее можно было поверить: не видно было даже самолетов с ранеными, торопившихся первыми зайти на посадку; не было поврежденных самолетов, плетущихся в хвосте; не было в воздухе и дыма сигнальных аварийных ракет.
No ship was missing but his own. Все машины были на месте, - кроме его собственной.
For an instant he was paralyzed with a sensation of madness. На мгновение он оцепенел: он почувствовал, что сходит с ума.
Then he understood, and almost wept at the irony. Когда он понял, какую злую шутку сыграла с ним судьба, он чуть не расплакался.
The explanation was simple: clouds had covered the target before the planes could bomb it, and the mission to Bologna was still to be flown. Он понял, что, видимо, облака закрыли цель до того, как самолеты успели сбросить бомбы, и, стало быть, налет на Болонью придется повторить.
He was wrong. Йоссариан ошибся.
There had been no clouds. Облаков не было.
Bologna had been bombed. Бомбы сбросили.
Bologna was a milk run. There had been no flak there at all. Слетали спокойно, как "за молоком", - вражеских зениток в Болонье не оказалось вообще.
Piltchard & Wren Captain Piltchard and Captain Wren, the inoffensive joint squadron operations officers, were both mild, soft-spoken men of less than middle height who enjoyed flying combat missions and begged nothing more of life and Colonel Cathcart than the opportunity to continue flying them. 15. Пилтчард и Рен Штабные офицеры - капитан Пилтчард и капитан Рен - отвечали за координацию совместных боевых действий всех звеньев эскадрильи. Оба - невысокого роста, оба -незлобивые и спокойные, они обожали летать на боевые задания и молили судьбу и полковника Кэткарта не лишать их и впредь такого удовольствия.
They had flown hundreds of combat missions and wanted to fly hundreds more. Они уже сделали сотню боевых вылетов и жаждали налетать еще одну.
They assigned themselves to every one. Они сами себя назначали на каждый вылет.
Nothing so wonderful as war had ever happened to them before; and they were afraid it might never happen to them again. Война была самым лучшим событием в их жизни, и они боялись, что ничего подобного с ними больше не повторится.
They conducted their duties humbly and reticently, with a minimum of fuss, and went to great lengths not to antagonize anyone. Они исполняли свои обязанности скромно, сдержанно, без шума, изо всех сил стараясь ни с кем не портить добрых отношений.
They smiled quickly at everyone they passed. Они с готовностью улыбались каждому встречному.
When they spoke, they mumbled. Говорили они невнятно, запинаясь.
They were shifty, cheerful, subservient men who were comfortable only with each other and never met anyone else's eye, not even Yossarian's eye at the open-air meeting they called to reprimand him publicly for making Kid Sampson turn back from the mission to Bologna. Но этим толковым, веселым, сноровистым ребятам легко было только друг с другом. При встрече с другими они отводили глаза, и даже с Йоссарианом они боялись встречаться взглядом, когда устроили собрание под открытым небом, чтобы при всех объявить Йоссариану выговор за то, что он заставил Малыша Сэмпсона повернуть обратно во время налета на Болонью.
'Fellas,' said Captain Piltchard, who had thinning dark hair and smiled awkwardly. 'When you turn back from a mission, try to make sure it's for something important, will you? - Ребята, - сказал капитан Пилтчард, застенчиво улыбаясь, - когда вы поворачиваете домой с полпути во время выполнения боевого задания, вы уж, пожалуйста, прежде удостоверьтесь, что стряслось действительно что-то серьезное.
Not for something unimportant... like a defective intercom... or something like that. Okay? Ну а если какая-нибудь чепуха, вроде неисправности переговорного устройства или там что-нибудь еще вроде этого, тогда уж лучше не надо... Идет?
Captain Wren has more he wants to say to you on that subject.' Вот сейчас капитан Рен выступит, он хочет сказать подробнее по этому вопросу...
'Captain Piltchard's right, fellas,' said Captain Wren. 'And that's all I'm going to say to you on that subject. - Капитан Пилтчард прав, ребята, - сказал капитан Рен, - Вот и все, что я собирался вам сказать по этому вопросу.
Well, we finally got to Bologna today, and we found out it's a milk run. Сегодня мы, значит, наконец слетали на Болонью, и оказалось, что ничего страшного - слетали "за молоком".
We were all a little nervous, I guess, and didn't do too much damage. Все мы, понятно, малость того... нервничали и бомбили не бог весть как удачно.
Well, listen to this. Ну ладно, теперь слушайте.
Colonel Cathcart got permission for us to go back. Полковник Кэткарт разрешил нам слетать на Болонью еще разок.
And tomorrow we're really going to paste those ammunition dumps. И уж завтра мы действительно сотрем в порошок их склады боеприпасов.
Now, what do you think about that?' Ну что вы на это скажете?
And to prove to Yossarian that they bore him no animosity, they even assigned him to fly lead bombardier with McWatt in the first formation when they went back to Bologna the next day. И чтобы доказать Йоссариану, что они не питают к нему злых чувств, они назначили его ведущим бомбардиром на машину Макуотта, поручив возглавить первое звено в завтрашнем налете на Болонью.
He came in on the target like a Havermeyer, confidently taking no evasive action at all, and suddenly they were shooting the living shit out of him! Йоссариан зашел на цель, как Хэвермейер, -уверенно, без всяких противозенитных маневров, и внезапно попал под такой огонь, что чуть не наложил в штаны.
Heavy flak was everywhere! Да, их встретил плотный зенитный огонь!
He had been lulled, lured and trapped, and there was nothing he could do but sit there like an idiot and watch the ugly black puffs smashing up to kill him. Итак, Йоссариана усыпили и заманили в ловушку. Теперь он должен сидеть как идиот и дожидаться, пока отвратительное черное облачко взрыва окутает его и перенесет на тот свет.
There was nothing he could do until his bombs dropped but look back into the bombsight, where the fine cross-hairs in the lens were glued magnetically over the target exactly where he had placed them, intersecting perfectly deep inside the yard of his block of camouflaged warehouses before the base of the first building. И пока он не сбросил бомбы, ему не оставалось ничего другого, как глазеть в прицел, где тонкое перекрестие визирных нитей лежало на цели, как притянутое магнитом, в точности там, куда он навел, - над двором закамуфлированных складских помещений, как раз у цоколя первого здания.
He was trembling steadily as the plane crept ahead. Самолет полз тягостно медленно. Йоссариан не мог унять дрожь во всем теле.
He could hear the hollow boom-boom-boom-boom of the flak pounding all around him in overlapping measures of four, the sharp, piercing crack! of a single shell exploding suddenly very close by. До него то и дело доносилось: "бум-бум-бум-бум!" - слитные четырехтактные взрывы грохотали вокруг. И вдруг почти рядом с резким пронзительным "трах" разорвался одиночный снаряд.
His head was bursting with a thousand dissonant impulses as he prayed for the bombs to drop. Тысячи молоточков застучали в голове Йоссариана. "Господи, помоги мне скорее отбомбиться", - взмолился он.
He wanted to sob. Ему хотелось рыдать.
The engines droned on monotonously like a fat, lazy fly. Моторы гудели монотонно, как жирные ленивые мухи.
At last the indices on the bombsight crossed, tripping away the eight 500-pounders one after the other. Наконец индексы в прицеле пересеклись и восемь пятисотфунтовых бомб одна за другой пошли вниз.
The plane lurched upward buoyantly with the lightened load. Самолет, став легче, бодро взмыл вверх.
Yossarian bent away from the bombsight crookedly to watch the indicator on his left. Йоссариан оторвался от прицела и, изогнувшись, посмотрел на индикатор слева.
When the pointer touched zero, he closed the bomb bay doors and, over the intercom, at the very top of his voice, shrieked: Когда стрелка коснулась нуля, он закрыл дверцы бомбового люка и срывающимся голосом крикнул в переговорное устройство:
'Turn right hard!' McWatt responded instantly. - Круто вправо! Макуотт молниеносно выполнил приказание.
With a grinding howl of engines, he flipped the plane over on one wing and wrung it around remorselessly in a screaming turn away from the twin spires of flak Yossarian had spied stabbing toward them. Надсадно взвыли моторы. Макуотт безжалостно положил воющую машину на крыло и отвернул ее в сторону. Не сделай он этого - два снаряда вонзились бы им прямо в фюзеляж.
Then Yossarian had McWatt climb and keep climbing higher and higher until they tore free finally into a calm, diamond-blue sky that was sunny and pure everywhere and laced in the distance with long white veils of tenuous fluff. Потом Йоссариан приказал Макуотту набирать высоту, и они полезли все выше и выше, покуда не прорвались наконец в безмятежный, бриллиантово-голубой небесный оазис, солнечный и чистый, окаймленный на горизонте тонкими и редкими, как пух, облачками.
The wind strummed soothingly against the cylindrical panes of his windows, and he relaxed exultantly only until they picked up speed again and then turned McWatt left and plunged him right back down, noticing with a transitory spasm of elation the mushrooming clusters of flak leaping open high above him and back over his shoulder to the right, exactly where he could have been if he had not turned left and dived. Ветер успокаивающе тренькал, ударяясь о выпуклое остекление кабины. Йоссариан с наслаждением расслабился, но это продолжалось недолго, потому что они увеличили скорость, и он приказал Макуотту взять влево, а потом заставил его резко идти вниз, - и от радости у него перехватило дыхание, потому что грибообразные кучи зенитных разрывов поднимались прямо у них над головой и сзади справа, как раз на том месте, где машина должна была оказаться, если бы они не взяли влево и не вошли в пике.
He leveled McWatt out with another harsh cry and whipped him upward and around again into a ragged blue patch of unpolluted air just as the bombs he had dropped began to strike. Еще одним грубым окриком Йоссариан велел Макуотту выровнять машину, и потом они опять взмыли, и к тому моменту, когда внизу начали рваться бомбы, машина, сделав круг, вернулась на стерильно-голубую небесную прогалину.
The first one fell in the yard, exactly where he had aimed, and then the rest of the bombs from his own plane and from the other planes in his flight burst open on the ground in a charge of rapid orange flashes across the tops of the buildings, which collapsed instantly in a vast, churning wave of pink and gray and coal-black smoke that went rolling out turbulently in all directions and quaked convulsively in its bowels as though from great blasts of red and white and golden sheet lightning. Первая бомба упала во дворе, точно там, куда целил Йоссариан. А потом одна за другой начали рваться их бомбы и бомбы, сброшенные с самолетов его звена. Оранжевые вспышки побежали по крышам, и в тот же миг здания рухнули, и пенистые клубы розового, серого и угольно-черного дыма буйно повалили во всех направлениях, и в недрах дыма что-то тряслось и содрогалось под ударами красных, белых и золотых молний.
'Well, will you look at that,' Aarfy marveled sonorously right beside Yossarian, his plump, orbicular face sparkling with a look of bright enchantment. - Ты только посмотри! - громко восторгался Аарфи, стоя рядом с Йоссарианом. На его толстом, круглом лице сияло восхищение.
'There must have been an ammunition dump down there.' - Там, должно быть, склады боеприпасов.
Yossarian had forgotten about Aarfy. Йоссариан совсем забыл об Аарфи.
' Get out!' he shouted at him. - Убирайся! - закричал он ему.
' Get out of the nose!' - Убирайся из носа!
Aarfy smiled politely and pointed down toward the target in a generous invitation for Yossarian to look. Аарфи вежливо улыбнулся и показал на цель, великодушно приглашая Йоссариана полюбоваться.
Yossarian began slapping at him insistently and signaled wildly toward the entrance of the crawlway. Свирепым жестом Йоссариан указал ему на вход в лаз и начал подталкивать туда Аарфи.
'Get back in the ship!' he cried frantically. - Иди в машину! - неистово заорал он.
' Get back in the ship!' - Иди в машину!
Aarfy shrugged amiably. Аарфи добродушно пожал плечами.
' I can't hear you,' he explained. - Я тебя не слышу! - объяснил он.
Yossarian seized him by the straps of his parachute harness and pushed him backward toward the crawlway just as the plane was hit with a jarring concussion that rattled his bones and made his heart stop. Йоссариан ухватил его за лямки парашюта и толкнул к лазу. В этот момент самолет тряхануло так, что у Йоссариана загремели кости и остановилось сердце.
He knew at once they were all dead. Он понял - это конец.
'Climb!' he screamed into the intercom at McWatt when he saw he was still alive. - Вверх! - завизжал он в переговорное устройство, сообразив, что еще жив.
' Climb, you bastard! - Вверх, паскуда!
Climb, climb, climb, climb!' Вверх! Вверх! Вверх! Вверх!
The plane zoomed upward again in a climb that was swift and straining, until he leveled it out with another harsh shout at McWatt and wrenched it around once more in a roaring, merciless forty-five-degree turn that sucked his insides out in one enervating sniff and left him floating fleshless in mid-air until he leveled McWatt out again just long enough to hurl him back around toward the right and then down into a screeching dive. Самолет взвыл и, дрожа всем корпусом, пошел ввысь, пока Йоссариан не выровнял его, еще раз рявкнув на Макуотта, который снова беспощадно повернул ревущую машину на сорок пять градусов, отчего Йоссариана чуть не вывернуло наизнанку. Расслабляющая тошнота подступила к горлу, и он, не чувствуя собственного веса, повис в воздухе, пока не заставил Макуотта снова выровнять машину, но только для того, чтобы тут же развернуться через правое крыло и ринуться в умопомрачительное пике.
Through endless blobs of ghostly black smoke he sped, the hanging smut wafting against the smooth plexiglass nose of the ship like an evil, damp, sooty vapor against his cheeks. Они мчались сквозь бесконечные, похожие на привидения клочья черного дыма. Висевшая в воздухе гарь липла к гладкому плексигласовому носу самолета, и у Йоссариана было ощущение, будто прокопченный пар зло хлещет его по щекам.
His heart was hammering again in aching terror as he hurtled upward and downward through the blind gangs of flak charging murderously into the sky at him, then sagging inertly. Сердце его снова ныло и колотилось от ужаса, а самолет по его команде метался то вверх, то вниз сквозь многочисленные разрывы, пытавшиеся в смертельной ненависти настичь Йоссариана.
Sweat gushed from his neck in torrents and poured down over his chest and waist with the feeling of warm slime. Пот ручьями струился по шее Йоссариана.
He was vaguely aware for an instant that the planes in his formation were no longer there, and then he was aware of only himself. Строй звена нарушился, но Йоссариана это не интересовало - он был занят только собой.
His throat hurt like a raw slash from the strangling intensity with which he shrieked each command to McWatt. В горле саднило от истошных криков Макуотту. Каждый раз, когда Макуотт менял направление, рев моторов становился оглушающим и захлебывающимся.
The engines rose to a deafening, agonized, ululating bellow each time McWatt changed direction. And far out in front the bursts of flak were still swarming into the sky from new batteries of guns poking around for accurate altitude as they waited sadistically for him to fly into range. А далеко впереди перед ними небо по-прежнему кишело взрывами зенитных снарядов, выпущенных другими батареями: понатыканные вокруг, они вели заградительный огонь точно на заданную высоту, поджидая, как садисты, пока самолет Йоссариана окажется в пределах досягаемости.
The plane was slammed again suddenly with another loud, jarring explosion that almost rocked it over on its back, and the nose filled immediately with sweet clouds of blue smoke. Вдруг самолет ударило, взрыв подбросил машину так, что она чуть не перевернулась брюхом кверху. В носовую часть повалили клубы сладковатого голубого дыма.
Something was on fire! Что-то горело!
Yossarian whirled to escape and smacked into Aarfy, who had struck a match and was placidly lighting his pipe. Йоссариан рванулся к выходу и уперся в Аарфи, который преспокойно чиркая спичкой, зажигал свою трубочку.
Yossarian gaped at his grinning, moon-faced navigator in utter shock and confusion. Йоссариан в полном замешательстве уставился на усмехающегося круглолицего штурмана.
It occurred to him that one of them was mad. Кто-то из них, вероятно, сошел с ума.
'Jesus Christ!' he screamed at Aarfy in tortured amazement. - Боже мой, да что же это такое! - с удивлением и мукой в голосе завопил Йоссариан.
' Get the hell out of the nose! - Убирайся ты к чертовой матери из носа!
Are you crazy? Ты спятил, что ли?
Get out!' Убирайся!
' What?' said Aarfy. - Что? - спросил Аарфи.
'Get out!' Yossarian yelled hysterically, and began clubbing Aarfy backhanded with both fists to drive him away. - Убирайся! - истерично взвизгнул Йоссариан и начал колотить кулаками Аарфи, стоявшего заложив руки за спину.
' Get out!' - Убирайся!
'I still can't hear you,' Aarfy called back innocently with an expression of mild and reproving perplexity. - Я тебя все равно не слышу! - с мягкой укоризной отозвался Аарфи. Вид у него был самый невинный и чуточку озадаченный.
' You'll have to talk a little louder.' - Говори, пожалуйста, погромче!
'Get out of the nose!' Yossarian shrieked in frustration. - Убирайся из носа! - завопил Йоссариан, совсем отчаявшись.
' They're trying to kill us! - Нас убьют!
Don't you understand? Неужели тебе не ясно?
They're trying to kill us!' Нас хотят убить.
'Which way should I go, goddam it?' McWatt shouted furiously over the intercom in a suffering, high-pitched voice. - Как держать, черт возьми? - рассвирепев, крикнул Макуотт по переговорному устройству страдальческим, срывающимся голосом.
' Which way should I go?' - Куда курс держать?
' Turn left! - Поворачивай влево!
Left, you goddam dirty son of a bitch! Левее, проклятый, вонючий сукин сын!
Turn left hard!' Круто влево!
Aarfy crept up close behind Yossarian and jabbed him sharply in the ribs with the stem of his pipe. В это время Аарфи незаметно, но пребольно ткнул Йоссариана под ребро кончиком трубки.
Yossarian flew up toward the ceiling with a whinnying cry, then jumped completely around on his knees, white as a sheet and quivering with rage. Ойкнув, Йоссариан подскочил и рухнул на колени, бледный как полотно и дрожащий от ярости.
Aarfy winked encouragingly and jerked his thumb back toward McWatt with a humorous moue. Аарфи ободряюще подмигнул ему и, показав большим пальцем через плечо на Макуотта, спросил со смехом:
'What's eating him?' he asked with a laugh. - Какая блоха его укусила?
Yossarian was struck with a weird sense of distortion. Йоссариану показалось, что все это происходит в каком-то нереальном, призрачном мире.
'Will you get out of here?' he yelped beseechingly, and shoved Aarfy over with all his strength. - Ты уберешься отсюда? - простонал он и изо всех сил толкнул Аарфи.
'Are you deaf or something? - Ты оглох или что?
Get back in the plane!' Уходи в машину!
And to McWatt he screamed, 'Dive! Dive!' - И крикнул Макуотту: - Пикируй! Пикируй!
Down they sank once more into the crunching, thudding, voluminous barrage of bursting antiaircraft shells as Aarfy came creeping back behind Yossarian and jabbed him sharply in the ribs again. Внизу они снова попали в треск и уханье плотного зенитного огня, и Аарфи еще раз украдкой ткнул Йоссариана под ребро концом трубки.
Yossarian shied upward with another whinnying gasp. Снова ойкнув, Йоссариан испуганно отпрянул.
' I still couldn't hear you,' Aarfy said. - Я все равно тебя не слышу, - сказал Аарфи.
'I said get out of here!' Yossarian shouted, and broke into tears. - Я сказал: "Убирайся отсюда!" - крикнул Йоссариан и расплакался.
He began punching Aarfy in the body with both hands as hard as he could. 'Get away from me! Он начал обеими руками изо всех сил бить Аарфи в живот: - Убирайся от меня!
Get away!' Убирайся!
Punching Aarfy was like sinking his fists into a limp sack of inflated rubber. Лупить Аарфи было все равно что бить слабо надутую кислородную подушку.
There was no resistance, no response at all from the soft, insensitive mass, and after a while Yossarian's spirit died and his arms dropped helplessly with exhaustion. Аарфи не оказывал сопро