КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Собственник - английский и русский параллельные тексты (fb2)


Настройки текста:



Голсуорси Джон.

Сага о Форсайтах.  Собственник

THE MAN OF PROPERTY Собственник
PART I ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
CHAPTER I-'AT HOME' AT OLD JOLYON'S I ПРИЕМ У СТАРОГО ДЖОЛИОНА
Those privileged to be present at a family festival of the Forsytes have seen that charming and instructive sight-an upper middle-class family in full plumage. Тем, кто удостаивался приглашения на семейные торжества Форсайтов, являлось очаровательное и поучительное зрелище: представленная во всем блеске семья, принадлежащая к верхушке английской буржуазии.
But whosoever of these favoured persons has possessed the gift of psychological analysis (a talent without monetary value and properly ignored by the Forsytes), has witnessed a spectacle, not only delightful in itself, but illustrative of an obscure human problem. Если же кто-нибудь из этих счастливцев обладал даром психологического анализа (талантом, который не имеет денежной ценности и поэтому не пользуется вниманием со стороны Форсайтов), глазам его открывалась картина, не только восхитительная сама по себе, но и разъясняющая одну из темных проблем человечества.
In plainer words, he has gleaned from a gathering of this family-no branch of which had a liking for the other, between no three members of whom existed anything worthy of the name of sympathy-evidence of that mysterious concrete tenacity which renders a family so formidable a unit of society, so clear a reproduction of society in miniature. Иными словами, сборище этой семьи, - ни одна ветвь которой не чувствовала расположения к другой, между любыми тремя членами которой не было ничего заслуживающего названия симпатии, - помогало внимательному наблюдателю уловить признаки той загадочной, несокрушимой живучести, которая превращает семью в такое мощное звено общественной жизни, в такое точное воспроизведение целого общества в миниатюре.
He has been admitted to a vision of the dim roads of social progress, has understood something of patriarchal life, of the swarmings of savage hordes, of the rise and fall of nations. Этому наблюдателю представлялась возможность прозреть туманные пути развития общества, уяснить себе кое-что о патриархальном быте, о передвижениях первобытных орд, о величии и падении народов.
He is like one who, having watched a tree grow from its planting-a paragon of tenacity, insulation, and success, amidst the deaths of a hundred other plants less fibrous, sappy, and persistent-one day will see it flourishing with bland, full foliage, in an almost repugnant prosperity, at the summit of its efflorescence. Он уподоблялся тому, кто, следя за ростом молодого деревца, живучесть и обособленное положение которого помогли ему уцелеть там, где погибли сотни других растений, менее стойких, менее сильных и выносливых, в один прекрасный день видит его в самый разгар цветения, покрытым густой, сочной листвой и почти отталкивающим в своей пышности.
On June 15, eighteen eighty-six, about four of the afternoon, the observer who chanced to be present at the house of old Jolyon Forsyte in Stanhope Gate, might have seen the highest efflorescence of the Forsytes. Пятнадцатого июня 1886 года случайный наблюдатель, попавший около четырех часов дня в дом старого Джолиона Форсайта на Стэнхоп-Гейт, мог увидеть лучшую пору цветения Форсайтов.
This was the occasion of an 'at home' to celebrate the engagement of Miss June Forsyte, old Jolyon's granddaughter, to Mr. Philip Bosinney. Прием был устроен в честь помолвки мисс Джун Форсайт - внучки старого Джолиона - с мистером Филипом Боснии.
In the bravery of light gloves, buff waistcoats, feathers and frocks, the family were present, even Aunt Ann, who now but seldom left the corner of her brother Timothy's green drawing-room, where, under the aegis of a plume of dyed pampas grass in a light blue vase, she sat all day reading and knitting, surrounded by the effigies of three generations of Forsytes. Вся семья собралась здесь, блистая белыми перчатками, светло-желтыми жилетами, перьями и платьями; приехала даже тетя Энн, которая редко оставляла теперь уголок зеленой гостиной своего брата Тимоти, где она проводила целые дни за книгой и вязаньем, под сенью крашеного ковыля в голубой вазе, окруженная портретами трех поколений Форсайтов.
Even Aunt Ann was there; her inflexible back, and the dignity of her calm old face personifying the rigid possessiveness of the family idea. Даже тетя Энн была здесь: негнущийся стан и спокойное достоинство ее старческого лица воплощали в себе непоколебимый дух собственничества, свойственный всей семье.
When a Forsyte was engaged, married, or born, the Forsytes were present; when a Forsyte died-but no Forsyte had as yet died; they did not die; death being contrary to their principles, they took precautions against it, the instinctive precautions of highly vitalized persons who resent encroachments on their property. Когда Форсайт праздновал помолвку, свадьбу или рождение, все Форсайты бывали в сборе; когда Форсайт умирал... но до сих пор с Форсайтами этого еще не случалось - они не умирали. Смерть противоречила их принципам, и они принимали против нее все меры предосторожности, инстинктивной предосторожности, как делают очень жизнеспособные люди, восстающие против посягательств на их собственность.
About the Forsytes mingling that day with the crowd of other guests, there was a more than ordinarily groomed look, an alert, inquisitive assurance, a brilliant respectability, as though they were attired in defiance of something. Форсайты, смешавшиеся в этот день с толпой остальных гостей, казались более, чем обычно, парадными и блистательно респектабельными, в их самоуверенности было чтото настороженно-пытливое, они как будто нарядились для того, чтобы бросить кому-то вызов.
The habitual sniff on the face of Soames Forsyte had spread through their ranks; they were on their guard. Обычная презрительная гримаса, застывшая на лице Сомса Форсайта, отражалась и на их лицах: они были начеку.
The subconscious offensiveness of their attitude has constituted old Jolyon's 'home' the psychological moment of the family history, made it the prelude of their drama. Наступательная позиция, занятая ими бессознательно, стала некой психологической вехой в истории семьи и сделала прием у старого Джолиона прелюдией к их драме.
The Forsytes were resentful of something, not individually, but as a family; this resentment expressed itself in an added perfection of raiment, an exuberance of family cordiality, an exaggeration of family importance, and-the sniff. Форсайты протестовали против чего-то, и не каждый в отдельности, а всей семьей; этот протест выражался подчеркнутой безукоризненностью туалетов, избытком родственного радушия, преувеличением роли семьи и... презрительной гримасой.
Danger-so indispensable in bringing out the fundamental quality of any society, group, or individual-was what the Forsytes scented; the premonition of danger put a burnish on their armour. Опасность, неминуемо обнажающую основные качества любого общества, группы или индивидуума, - вот что чуяли Форсайты; предчувствие опасности заставило их навести лоск на свои доспехи.
For the first time, as a family, they appeared to have an instinct of being in contact, with some strange and unsafe thing. Впервые за все время у семьи появилось инстинктивное чувство непосредственной близости чего-то необычного и ненадежного.
Over against the piano a man of bulk and stature was wearing two waistcoats on his wide chest, two waistcoats and a ruby pin, instead of the single satin waistcoat and diamond pin of more usual occasions, and his shaven, square, old face, the colour of pale leather, with pale eyes, had its most dignified look, above his satin stock. Около рояля стоял крупный, осанистый человек, два жилета облекали его широкую грудь - два жилета с рубиновой булавкой вместо одного атласного с булавкой бриллиантовой, что приличествовало менее торжественным случаям; его квадратное бритое лицо цвета пергамента и белесые глаза сияли величием поверх атласного галстука.
This was Swithin Forsyte. Это был Суизин Форсайт.
Close to the window, where he could get more than his fair share of fresh air, the other twin, James-the fat and the lean of it, old Jolyon called these brothers-like the bulky Swithin, over six feet in height, but very lean, as though destined from his birth to strike a balance and maintain an average, brooded over the scene with his permanent stoop; his grey eyes had an air of fixed absorption in some secret worry, broken at intervals by a rapid, shifting scrutiny of surrounding facts; his cheeks, thinned by two parallel folds, and a long, clean-shaven upper lip, were framed within Dundreary whiskers. У окна, где можно было захватить побольше свежего воздуха, стоял близнец Суизина, Джемс, -"толстый и тощий", прозвал их старый Джолион. Как и Суизин, Джемс был более шести футов роста, но очень худой, словно ему с самого рождения суждено было искупать своей худобой чрезмерную дородность брата. Джемс стоял, как всегда, сгорбившись, и хмуро поглядывал по сторонам; в его серых глазах застыла какая-то тревожная мысль, от которой он время от времени отвлекался и обводил окружающих быстрым, беглым взглядом; запавшие щеки с двумя параллельными складками и выдававшуюся вперед чисто выбритую длинную верхнюю губу обрамляли густые пушистые бакенбарды.
In his hands he turned and turned a piece of china. В руках он вертел фарфоровую вазу.
Not far off, listening to a lady in brown, his only son Soames, pale and well-shaved, dark-haired, rather bald, had poked his chin up sideways, carrying his nose with that aforesaid appearance of 'sniff,' as though despising an egg which he knew he could not digest. Behind him his cousin, the tall George, son of the fifth Forsyte, Roger, had a Quilpish look on his fleshy face, pondering one of his sardonic jests. Something inherent to the occasion had affected them all. Seated in a row close to one another were three ladies-Aunts Ann, Hester (the two Forsyte maids), and Juley (short for Julia), who not in first youth had so far forgotten herself as to marry Septimus Small, a man of poor constitution. She had survived him for many years. With her elder and younger sister she lived now in the house of Timothy, her sixth and youngest brother, on the Bayswater Road. Each of these ladies held fans in their hands, and each with some touch of colour, some emphatic feather or brooch, testified to the solemnity of the opportunity. In the centre of the room, under the chandelier, as became a host, stood the head of the family, old Jolyon himself. Eighty years of age, with his fine, white hair, his dome-like forehead, his little, dark grey eyes, and an immense white moustache, which drooped and spread below the level of his strong jaw, he had a patriarchal look, and in spite of lean cheeks and hollows at his temples, seemed master of perennial youth. He held himself extremely upright, and his shrewd, steady eyes had lost none of their clear shining. Thus he gave an impression of superiority to the doubts and dislikes of smaller men. Having had his own way for innumerable years, he had earned a prescriptive right to it. It would never have occurred to old Jolyon that it was necessary to wear a look of doubt or of defiance. Between him and the four other brothers who were present, James, Swithin, Nicholas, and Roger, there was much difference, much similarity. In turn, each of these four brothers was very different from the other, yet they, too, were alike. Through the varying features and expression of those five faces could be marked a certain steadfastness of chin, underlying surface distinctions, marking a racial stamp, too prehistoric to trace, too remote and permanent to discuss-the very hall-mark and guarantee of the family fortunes. Among the younger generation, in the tall, bull-like George, in pallid strenuous Archibald, in young Nicholas with his sweet and tentative obstinacy, in the grave and foppishly determined Eustace, there was this same stamp-less meaningful perhaps, but unmistakable-a sign of something ineradicable in the family soul. At one time or another during the afternoon, all these faces, so dissimilar and so alike, had worn an expression of distrust, the object of which was undoubtedly the man whose acquaintance they were thus assembled to make. Philip Bosinney

Немного дальше его единственный сын Сомс, бледный, гладко выбритый, с темными редеющими волосами, слушал какую-то даму в коричневом платье, выпятив подбородок, склонив голову набок и скорчив вышеупомянутую презрительную гримасу, словно он фыркал.

was known to be a young man without fortune, but Forsyte girls had become engaged to such before, and had actually married them. It was not altogether for this reason, therefore, that the minds of the Forsytes misgave them. They could not have explained the origin of a misgiving obscured by the mist of family gossip. A story was undoubtedly told that he had paid his duty call to Aunts Ann, Juley, and Hester, in a soft grey hat-a soft grey hat, not even a new one-a dusty thing with a shapeless crown. "So, extraordinary, my dear-so odd," Aunt Hester, passing through the little, dark hall (she was rather short-sighted), had tried to 'shoo' it off a chair, taking it for a strange, disreputable cat-Tommy had such disgraceful friends! She was disturbed when it did not move. Like an artist for ever seeking to discover the significant trifle which embodies the whole character of a scene, or place, or person, so those unconscious artists-the Forsytes had fastened by intuition on this hat; it was their significant trifle, the detail in which was embedded the meaning of the whole matter; for each had asked himself: "Come, now, should I have paid that visit in that hat?" and each had answered "No!" and some, with more imagination than others, had added: "It would never have come into my head!"
George, on hearing the story, grinned. Джордж, услышав про шляпу, усмехнулся.
The hat had obviously been worn as a practical joke! Совершенно ясно, что Боснии хотел пошутить!
He himself was a connoisseur of such. Джордж был любителем таких шуток.
"Very haughty!" he said, "the wild Buccaneer." - Заносчивый юноша, - сказал он, - настоящий пират!
And this mot, the 'Buccaneer,' was bandied from mouth to mouth, till it became the favourite mode of alluding to Bosinney. И это mot [1] "пират" передавалось из уст в уста и наконец окончательно закрепилось за Боснии.
Her aunts reproached June afterwards about the hat. После случая со шляпой все три тетки накинулись на Джун:
"We don't think you ought to let him, dear!" they had said. - Как ты позволяешь ему такие выходки, милочка!
June had answered in her imperious brisk way, like the little embodiment of will she was: Джун не замедлила ответить тем властным тоном, каким всегда говорило это крохотное существо -воплощение воли:
"Oh! what does it matter? - Ну и что ж такого?
Phil never knows what he's got on!" Филу совершенно безразлично, что носить!
No one had credited an answer so outrageous. A man not to know what he had on? Никто не поверил столь дикому ответу -Безразлично, что носить?
No, no! Нет, нет!
What indeed was this young man, who, in becoming engaged to June, old Jolyon's acknowledged heiress, had done so well for himself? Но что же представлял собой этот молодой человек, который сделал столь удачный шаг, обручившись с Джун - наследницей старого Джолиона?
He was an architect, not in itself a sufficient reason for wearing such a hat. Он был архитектор, - но ведь это недостаточная причина, чтобы носить такую шляпу.
None of the Forsytes happened to be architects, but one of them knew two architects who would never have worn such a hat upon a call of ceremony in the London season. Среди Форсайтов архитекторов не было, но кто-то из них знал двух архитекторов, которые никогда бы не явились с официальным визитом в такой шляпе в самый разгар лондонского сезона.
Dangerous-ah, dangerous! Подозрительно, да, очень подозрительно!..
June, of course, had not seen this, but, though not yet nineteen, she was notorious. Джун, конечно, ничего особенного в этом не видел, хотя, несмотря на свои неполные девятнадцать лет, она слыла очень придирчивой особой.
Had she not said to Mrs. Soames-who was always so beautifully dressed-that feathers were vulgar? Разве не она сказала миссис Сомс, которая так прекрасно одевается, что перья вульгарны?
Mrs. Soames had actually given up wearing feathers, so dreadfully downright was dear June! И миссис Сомс действительно перестала носить перья Вот что могла натворить маленькая Джун своей бесцеремонностью.
These misgivings, this disapproval, and perfectly genuine distrust, did not prevent the Forsytes from gathering to old Jolyon's invitation. Однако ни опасения, ни скептицизм, ни самое откровенное недоверие не помешали Форсайтам собраться у старого Джолиона.
An 'At Home' at Stanhope Gate was a great rarity; none had been held for twelve years, not indeed, since old Mrs. Jolyon had died. Приемы на Стэнхоп-Гейт стали большой редкостью; за последние двенадцать лет их не устраивали да, ни одного приема с тех пор, как умерла старая миссис Джолион.
Never had there been so full an assembly, for, mysteriously united in spite of all their differences, they had taken arms against a common peril. Никогда еще на Стэнхоп-Гейт не было такого полного сборища. Каким-то таинственным образом сплотившись, несмотря на все свое различие, Форсайты вооружились против общей опасности.
Like cattle when a dog comes into the field, they stood head to head and shoulder to shoulder, prepared to run upon and trample the invader to death. Словно стадо, увидевшее на лугу собаку, они стояли голова в голову, плечо к плечу, готовые кинуться и затоптать чужака насмерть.
They had come, too, no doubt, to get some notion of what sort of presents they would ultimately be expected to give; for though the question of wedding gifts was usually graduated in this way: Они пришли сюда также и затем, чтобы разузнать, какие надо готовить подарки. Вопрос о свадебных подарках разрешался обычно так:
'What are you givin'? "Что ты собираешься дарить?
Nicholas is givin' spoons!'-so very much depended on the bridegroom. Николае дарит ложки". Но ведь от жениха тоже многое зависело.
If he were sleek, well-brushed, prosperous-looking, it was more necessary to give him nice things; he would expect them. Если жених одет опрятно, даже щеголевато, и по виду состоятельный, ему нужно дарить хорошие вещи, ибо он на это рассчитывает.
In the end each gave exactly what was right and proper, by a species of family adjustment arrived at as prices are arrived at on the Stock Exchange-the exact niceties being regulated at Timothy's commodious, red-brick residence in Bayswater, overlooking the Park, where dwelt Aunts Ann, Juley, and Hester. И в конце концов каждый дарил то, что следовало; список подарков устанавливался всей Семьей примерно так же, как устанавливается курс на бирже, а детали разрабатывались на Бэйсуотер-Род в просторном, выходившем окнами в парк кирпичном особняке Тимоти, где жили тети Энн, Джули и Эстер.
The uneasiness of the Forsyte family has been justified by the simple mention of the hat. Беспокойство Форсайтов вполне объяснялось уже одним упоминанием о шляпе.
How impossible and wrong would it have been for any family, with the regard for appearances which should ever characterize the great upper middle-class, to feel otherwise than uneasy! Какой нелепостью, какой ошибкой было бы для любой семьи, уделяющей столько внимания внешности (что вечно будет служить отличительной чертой могучего класса буржуазии), испытывать в этом случае что-либо, кроме беспокойства!
The author of the uneasiness stood talking to June by the further door; his curly hair had a rumpled appearance, as though he found what was going on around him unusual. Виновник всего этого беспокойства стоял у дальней двери и разговаривал с Джун. Его кудрявые волосы были взъерошены - не оттого ли, что все вокруг казалось ему странным?
He had an air, too, of having a joke all to himself. К тому же он словно подсмеивался про себя над чем-то.
George, speaking aside to his brother, Eustace, said: Джордж сказал потихоньку своему брату Юстасу:
"Looks as if he might make a bolt of it-the dashing Buccaneer!" - Он еще даст отсюда тягу, этот лихой пират!
This 'very singular-looking man,' as Mrs. Small afterwards called him, was of medium height and strong build, with a pale, brown face, a dust-coloured moustache, very prominent cheek-bones, and hollow checks. "Странный молодой человек", как впоследствии назвала Босини миссис Смолл, был среднего роста, крепкого сложения, со смугло-бледным лицом, усами пепельного цвета и резко обозначенными скулами.
His forehead sloped back towards the crown of his head, and bulged out in bumps over the eyes, like foreheads seen in the Lion-house at the Zoo. Покатый лоб, выступающий шишками, напоминал те лбы, что видишь в зоологическом саду в клетках со львами.
He had sherry-coloured eyes, disconcertingly inattentive at times. Его карие глаза принимали порой рассеянное, отсутствующее выражение.
Old Jolyon's coachman, after driving June and Bosinney to the theatre, had remarked to the butler: Кучер старого Джолиона, возивший как-то Джун и Босини в театр, выразился о нем в разговоре с лакеем так:
"I dunno what to make of 'im. - Я что-то не разберусь в нем.
Looks to me for all the world like an 'alf-tame leopard." Здорово смахивает на полудикого леопарда...
And every now and then a Forsyte would come up, sidle round, and take a look at him. Время от времени кто-нибудь из Форсайтов подходил поближе, описывал около Босини круг и внимательно оглядывал его.
June stood in front, fending off this idle curiosity-a little bit of a thing, as somebody once said, 'all hair and spirit,' with fearless blue eyes, a firm jaw, and a bright colour, whose face and body seemed too slender for her crown of red-gold hair. Джун, эта "копна волос плюс характер", как кто-то сказал про нее, эта крошка с бесстрашным взглядом синих глаз, твердым подбородком, ярким румянцем и золотисторыжими волосами, слишком пышными для такого узенького личика и хрупкой фигурки, стояла перед своим женихом, охраняя его от этого праздного любопытства.
A tall woman, with a beautiful figure, which some member of the family had once compared to a heathen goddess, stood looking at these two with a shadowy smile. Высокая, прекрасно сложенная женщина, которую ктото из Форсайтов сравнил однажды с языческой богиней, смотрела на эту пару, еле заметно улыбаясь.
Her hands, gloved in French grey, were crossed one over the other, her grave, charming face held to one side, and the eyes of all men near were fastened on it. Ее руки в серых лайковых перчатках лежали одна на другой, она склонила голову немного набок, и мужчины, стоявшие поблизости, не могли оторвать глаз от этого спокойного, очаровательного лица.
Her figure swayed, so balanced that the very air seemed to set it moving. Ее тело чуть покачивалось, и казалось, что достаточно движения воздуха, чтобы поколебать его равновесие.
There was warmth, but little colour, in her cheeks; her large, dark eyes were soft. В ее щеках чувствовалось тепло, хотя румянца на них не было; большие темные глаза мягко светились.
But it was at her lips-asking a question, giving an answer, with that shadowy smile-that men looked; they were sensitive lips, sensuous and sweet, and through them seemed to come warmth and perfume like the warmth and perfume of a flower. Но мужчины смотрели на ее губы, в которых таился вопрос и ответ, на ее губы с еле заметной улыбкой; они были нежные, чувственные и мягкие; казалось, что от них исходит тепло и благоухание, как исходит тепло и благоухание от цветка.
The engaged couple thus scrutinized were unconscious of this passive goddess. Молодая пара, находившаяся под таким наблюдением, не замечала этой безмолвной богини.
It was Bosinney who first noticed her, and asked her name. Архитектор, первым обратив на нее внимание, спросил, кто она.
June took her lover up to the woman with the beautiful figure. И Джун подвела своего жениха к женщине с прекрасной фигурой.
"Irene is my greatest chum," she said: "Please be good friends, you two!" - Ирэн - мой самый большой друг, - сказала она, -извольте и вы подружиться!
At the little lady's command they all three smiled; and while they were smiling, Soames Forsyte, silently appearing from behind the woman with the beautiful figure, who was his wife, said: Выслушав приказание молоденькой хозяйки, они улыбнулись, и в эту минуту Сомс Форсайт безмолвно появился позади прекрасно сложенной женщины, которая была его женой, и сказал:
"Ah! introduce me too!" - Познакомь и меня!
He was seldom, indeed, far from Irene's side at public functions, and even when separated by the exigencies of social intercourse, could be seen following her about with his eyes, in which were strange expressions of watchfulness and longing. Он редко оставлял Ирэн одну в обществе и, даже когда светские обязанности разъединяли их, следил за ней глазами, в которых сквозила странная настороженность и тоска.
At the window his father, James, was still scrutinizing the marks on the piece of china. У окна отец Сомса, Джемс, все еще разглядывал марку на фарфоровой вазе.
"I wonder at Jolyon's allowing this engagement," he said to Aunt Ann. - Удивляюсь, как Джолион разрешил эту помолвку, - обратился он к тете Энн.
"They tell me there's no chance of their getting married for years. - Говорят, что свадьба отложена бог знает на сколько.
This young Bosinney" (he made the word a dactyl in opposition to general usage of a short o) "has got nothing. У этого Босини (он сделал ударение на первом слоге) ничего нет за душой.
When Winifred married Dartie, I made him bring every penny into settlement-lucky thing, too-they'd ha' had nothing by this time!" Когда Уинифрид выходила за Дарти, я заставил его оговорить каждый пенни - и хорошо сделал, а то бы они остались ни с чем!
Aunt Ann looked up from her velvet chair. Тетя Энн взглянула на него из глубины бархатного кресла.
Grey curls banded her forehead, curls that, unchanged for decades, had extinguished in the family all sense of time. На лбу у нее были уложены седые букли - букли, которые, не меняясь десятилетиями, убили у членов семьи всякое ощущение времени.
She made no reply, for she rarely spoke, husbanding her aged voice; but to James, uneasy of conscience, her look was as good as an answer. Тетя Энн промолчала, она берегла свой старческий голос и говорила редко, но Джемсу, совесть у которого была неспокойна, ее взгляд сказал больше всяких слов.
"Well," he said, "I couldn't help Irene's having no money. - Да, - проговорил он, - у Ирэн не было своих средств, но что я мог поделать?
Soames was in such a hurry; he got quite thin dancing attendance on her." Сомсу не терпелось; он так увивался около нее, что даже похудел.
Putting the bowl pettishly down on the piano, he let his eyes wander to the group by the door. Сердито поставив вазу "а рояль, он перевел взгляд на группу у дверей.
"It's my opinion," he said unexpectedly, "that it's just as well as it is." - Впрочем, я думаю, - неожиданно добавил он, -что это к лучшему.
Aunt Ann did not ask him to explain this strange utterance. Тетя Энн не попросила разъяснить это странное заявление.
She knew what he was thinking. Она поняла мысль брата.
If Irene had no money she would not be so foolish as to do anything wrong; for they said-they said-she had been asking for a separate room; but, of course, Soames had not.... Если у Ирэн нет своих средств, значит она не наделает ошибок; потому что ходили слухи... ходили слухи, будто она просит отдельную комнату, но Сомс, конечно, не...
James interrupted her reverie: Джемс прервал ее размышления.
"But where," he asked, "was Timothy? - А где же Тимоти? - спросил он.
Hadn't he come with them?" - Разве он не приехал?
Through Aunt Ann's compressed lips a tender smile forced its way: Сквозь сжатые губы тети Энн прокралась нежная улыбка.
"No, he didn't think it wise, with so much of this diphtheria about; and he so liable to take things." - Нет, Тимоти решил не ездить; сейчас свирепствует дифтерит, а он так подвержен инфекции.
James answered: Джемс ответил:
"Well, HE takes good care of himself. - Да, он себя бережет.
I can't afford to take the care of myself that he does." Я вот не имею возможности так беречься.
Nor was it easy to say which, of admiration, envy, or contempt, was dominant in that remark. И трудно сказать, чего было больше в этих словах - восхищения, зависти или презрения.
Timothy, indeed, was seldom seen. Тимоти и в самом деле показывался редко.
The baby of the family, a publisher by profession, he had some years before, when business was at full tide, scented out the stagnation which, indeed, had not yet come, but which ultimately, as all agreed, was bound to set in, and, selling his share in a firm engaged mainly in the production of religious books, had invested the quite conspicuous proceeds in three per cent. consols. Самый младший в семье, издатель по профессии, он несколько лет назад, когда дела шли как нельзя лучше, почуял возможность застоя, который, правда, еще не наступил, но, по всеобщему мнению, был неминуем, и, продав свою долю в издательстве, выпускавшем преимущественно книги религиозного содержания, поместил весьма солидный капитал в трехпроцентные консоли.
By this act he had at once assumed an isolated position, no other Forsyte being content with less than four per cent. for his money; and this isolation had slowly and surely undermined a spirit perhaps better than commonly endowed with caution. Этим поступком он сразу же поставил себя в обособленное положение, так как ни один Форсайт еще не довольствовался меньшим, чем четыре процента; и эта обособленность медленно, но верно расшатала дух человека, и так уже наделенного чрезмерной осторожностью.
He had become almost a myth-a kind of incarnation of security haunting the background of the Forsyte universe. Тимоти стал почти мифическим существом чем-то вроде символа обеспеченного дохода, без которого немыслима форсайтская вселенная.
He had never committed the imprudence of marrying, or encumbering himself in any way with children. Он не решился на такой неблагоразумный поступок, как женитьба, и ни при каких обстоятельствах не захотел обзаводиться детьми.
James resumed, tapping the piece of china: Джемс снова заговорил, постукивая пальцем по фарфоровой вазе:
"This isn't real old Worcester. - Не настоящий Вустер.
I s'pose Jolyon's told you something about the young man. Джолион, наверно, рассказывал тебе про этого молодого человека.
From all I can learn, he's got no business, no income, and no connection worth speaking of; but then, I know nothing-nobody tells me anything." Насколько мне известно, у него нет ни дела, ни доходов, ни сколько-нибудь серьезных связей; но я ведь ничего не знаю - мне никогда ничего не рассказывают.
Aunt Ann shook her head. Тетя Энн покачала головой.
Over her square-chinned, aquiline old face a trembling passed; the spidery fingers of her hands pressed against each other and interlaced, as though she were subtly recharging her will. По ее старческому лицу с орлиным носом и квадратным подбородком пробежала дрожь; она стиснула свои худые паучьи лапки и переплела пальцы, как бы незаметно набираясь силы воли.
The eldest by some years of all the Forsytes, she held a peculiar position amongst them. Старшая из всех Форсайтов, тетя Энн занимала в семье не совсем обычное положение.
Opportunists and egotists one and all-though not, indeed, more so than their neighbours-they quailed before her incorruptible figure, and, when opportunities were too strong, what could they do but avoid her! Беспринципные эгоисты - впрочем, не в большей степени, чем их ближние, - Форсайты пасовали перед неподкупной тетей Энн, а когда приходилось поступать уж очень беспринципно, им не оставалось ничего другого, как стараться избегать встреч с ней.
Twisting his long, thin legs, James went on: Заложив одна за другую свои длинные худые ноги, Джемс, все еще стоявший у окна, снова заговорил:
"Jolyon, he will have his own way. - Джолион, конечно, сделает по-своему.
He's got no children"-and stopped, recollecting the continued existence of old Jolyon's son, young Jolyon, June's father, who had made such a mess of it, and done for himself by deserting his wife and child and running away with that foreign governess. У него нет детей... - и запнулся, вспомнив о существовании сына Джолиона, молодого Джолиона, отца Джун, который натворил таких дел в прошлом и погубил себя, бросив жену и ребенка ради какой-то гувернантки.
"Well," he resumed hastily, "if he likes to do these things, I s'pose he can afford to. - Впрочем, - поторопился добавить Джемс, - пусть делает как знает, я думаю, он может себе разрешить это.
Now, what's he going to give her? А сколько он даст ей?
I s'pose he'll give her a thousand a year; he's got nobody else to leave his money to." Наверно, тысячу в год, ведь у него больше нет наследников.
He stretched out his hand to meet that of a dapper, clean-shaven man, with hardly a hair on his head, a long, broken nose, full lips, and cold grey eyes under rectangular brows. Он протянул руку щеголеватому, чисто выбритому человеку с почти голым черепом, длинным кривым носом, полными губами и холодным взглядом серых глаз, смотревших из-под прямых бровей.
"Well, Nick," he muttered, "how are you?" - А, Ник, - пробормотал он, - как поживаешь?
Nicholas Forsyte, with his bird-like rapidity and the look of a preternaturally sage schoolboy (he had made a large fortune, quite legitimately, out of the companies of which he was a director), placed within that cold palm the tips of his still colder fingers and hastily withdrew them. Николае Форсайт, подвижной, как птица, и похожий на развитого не по летам школьника (совершенно законным путем он нажил солидный капитал, будучи директором нескольких компаний), вложил в холодную ладонь Джемса кончики своих еще более холодных пальцев и быстро отдернул их.
"I'm bad," he said, pouting-"been bad all the week; don't sleep at night. - Скверно, - с надутым видом сказал он, -последнюю неделю чувствую себя очень скверно; не сплю по ночам.
The doctor can't tell why. Доктор никак не разберет, в чем дело.
He's a clever fellow, or I shouldn't have him, but I get nothing out of him but bills." Неглупый малый - иначе я не стал бы с ним возиться, - но кроме счетов я от него ничего не вижу.
"Doctors!" said James, coming down sharp on his words: - Доктора! - с раздражением сказал Джемс.
"I've had all the doctors in London for one or another of us. - У меня в доме перебывали все, какие только есть в Лондоне.
There's no satisfaction to be got out of them; they'll tell you anything. А проку от них? Наговорят вам с три короба, и только.
There's Swithin, now. Вот, например, Суизин.
What good have they done him? Помогли они ему?
There he is; he's bigger than ever; he's enormous; they can't get his weight down. Полюбуйтесь, он стал еще толще - настоящая туша. Помогли они ему сбавить вес?
Look at him!" Посмотрите на него!
Swithin Forsyte, tall, square, and broad, with a chest like a pouter pigeon's in its plumage of bright waistcoats, came strutting towards them. Суизин Форсайт, огромный, широкоплечий, подошел к ним горделивой походкой, выставив вперед высокую, как у зобастого голубя, грудь во всем великолепии ярких жилетов.
"Er-how are you?" he said in his dandified way, aspirating the 'h' strongly (this difficult letter was almost absolutely safe in his keeping)-"how are you?" - Э-э... здравствуйте, - проговорил он тоном денди, - здравствуйте!
Each brother wore an air of aggravation as he looked at the other two, knowing by experience that they would try to eclipse his ailments. Каждый из братьев смотрел на двух других с неприязнью, зная по опыту, что те постараются преуменьшить его недомогания.
"We were just saying," said James, "that you don't get any thinner." - Мы только что говорили про тебя, - сказал Джемс, - ты совсем не худеешь.
Swithin protruded his pale round eyes with the effort of hearing. Суизин напряженно прислушивался к его словам, вытаращив бесцветные круглые глаза.
"Thinner? - Не худею?
I'm in good case," he said, leaning a little forward, "not one of your thread-papers like you!" У меня прекрасный вес, - сказал он, наклоняясь немного вперед, - не то что вы - щепки!
But, afraid of losing the expansion of his chest, he leaned back again into a state of immobility, for he prized nothing so highly as a distinguished appearance. Но, вспомнив, что в таком положении его грудь кажется не столь широкой, Суизин откинулся назад и замер в неподвижности, ибо ничто так не ценилось им, как внушительная внешность.
Aunt Ann turned her old eyes from one to the other. Тетя Энн переводила свои старческие глаза с одного на другого.
Indulgent and severe was her look. Взгляд ее был и снисходителен и строг.
In turn the three brothers looked at Ann. В свою очередь и братья смотрели на Энн.
She was getting shaky. Она сильно сдала за последнее время.
Wonderful woman! Поразительная женщина!
Eighty-six if a day; might live another ten years, and had never been strong. Восемьдесят седьмой год пошел, и еще проживет, пожалуй, лет десять, а ведь никогда не отличались крепким здоровьем.
Swithin and James, the twins, were only seventy-five, Nicholas a mere baby of seventy or so. Близнецам Суизину и Джемсу - всего-навсего по семьдесят пять. Николае - просто младенец -семьдесят или около того.
All were strong, and the inference was comforting. Все здоровы, и выводы из этого напрашивались самые утешительные.
Of all forms of property their respective healths naturally concerned them most. Из всех видов собственности здоровье, конечно, интересовало их больше всего.
"I'm very well in myself," proceeded James, "but my nerves are out of order. - Я чувствую себя неплохо, - продолжал Джемс, -только нервы никуда не годятся.
The least thing worries me to death. Малейший пустяк выводит меня из равновесия.
I shall have to go to Bath." Придется съездить в Бат.
"Bath!" said Nicholas. - Бат! - сказал Николае.
"I've tried Harrogate. - Я испробовал Хэрроугейт.
That's no good. Ничего хорошего.
What I want is sea air. Мне необходим морской воздух.
There's nothing like Yarmouth. Лучше всего Ярмут.
Now, when I go there I sleep...." Там я по крайней мере сплю.
"My liver's very bad," interrupted Swithin slowly. - У меня печень пошаливает, - не спеша прервал его Суизин.
"Dreadful pain here;" and he placed his hand on his right side. - Ужасные боли вот тут, - и он положил руку на правый бок.
"Want of exercise," muttered James, his eyes on the china. - Надо побольше двигаться, - пробормотал Джемс, не отрывая глаз от фарфоровой вазы.
He quickly added: "I get a pain there, too." И поспешно добавил: - У меня там тоже побаливает.
Swithin reddened, a resemblance to a turkey-cock coming upon his old face. Суизин покраснел и стал похож на индюка.
"Exercise!" he said. - Больше двигаться! - сказал он.
"I take plenty: I never use the lift at the Club." - Я и так много двигаюсь: никогда не пользуюсь лифтом в клубе.
"I didn't know," James hurried out. - Ну, я не знаю, - заторопился Джемс.
"I know nothing about anybody; nobody tells me anything...." - Я вообще ничего не знаю: мне никогда ничего не рассказывают.
Swithin fixed him with a stare: Суизин посмотрел на него в упор и спросил:
"What do you do for a pain there?" - А что ты принимаешь против этих болей?
James brightened. Джемс оживился.
"I take a compound...." - Я, - начал он, - принимаю такую микстуру...
"How are you, uncle?" - Как поживаете, дедушка?
June stood before him, her resolute small face raised from her little height to his great height, and her hand outheld. И Джун с протянутой рукой остановилась перед Джемсом, решительно глядя на него снизу вверх.
The brightness faded from James's visage. Оживление моментально исчезло с лица Джемса.
"How are you?" he said, brooding over her. - Ну, а ты как? - сказал он, хмуро уставившись на нее.
"So you're going to Wales to-morrow to visit your young man's aunts? - Уезжаешь завтра в Уэлс, хочешь навестить теток своего жениха?
You'll have a lot of rain there. Там сейчас дожди.
This isn't real old Worcester." He tapped the bowl. Это не настоящий Вустер, - он постучал пальцем по вазе.
"Now, that set I gave your mother when she married was the genuine thing." - А вот сервиз, который я подарил твоей матери к свадьбе, был настоящий.
June shook hands one by one with her three great-uncles, and turned to Aunt Ann. Джун по очереди поздоровалась с двоюродными дедушками и подошла к тете Энн.
A very sweet look had come into the old lady's face, she kissed the girl's check with trembling fervour. На лице старой леди появилось умиленное выражение; она поцеловала девушку в щеку с трепетной нежностью.
"Well, my dear," she said, "and so you're going for a whole month!" - Значит, ты уезжаешь на целый месяц, дорогая!
The girl passed on, and Aunt Ann looked after her slim little figure. Джун отошла, и тетя Энн долго смотрела вслед ее стройной маленькой фигурке.
The old lady's round, steel grey eyes, over which a film like a bird's was beginning to come, followed her wistfully amongst the bustling crowd, for people were beginning to say good-bye; and her finger-tips, pressing and pressing against each other, were busy again with the recharging of her will against that inevitable ultimate departure of her own. Круглые, стального цвета глаза старой леди, которые уже заволакивались пеленой, как глаза птиц, с грустью следили за Джун, смешавшейся с суетливой толпой, - гости уже собирались уходить; а кончики ее пальцев сжимались все сильнее и сильнее, помогая ей набраться силы воли перед неизбежным уходом из этого мира.
'Yes,' she thought, 'everybody's been most kind; quite a lot of people come to congratulate her. "Да, - думала тетя Энн, - все так ласковы с ней; так много народу пришло ее поздравить.
She ought to be very happy.' Она должна быть очень счастлива".
Amongst the throng of people by the door, the well-dressed throng drawn from the families of lawyers and doctors, from the Stock Exchange, and all the innumerable avocations of the upper-middle class-there were only some twenty percent of Forsytes; but to Aunt Ann they seemed all Forsytes-and certainly there was not much difference-she saw only her own flesh and blood. В толпе у двери - хорошо одетой толпе, состоявшей из семей докторов и адвокатов, биржевых дельцов и представителей всех бесчисленных профессий, достойных крупной буржуазии, - Форсайтов было не больше двадцати процентов, но тете Энн все казались Форсайтами -да и разница между теми и другими была невелика - она всюду видела свою собственную плоть и кровь.
It was her world, this family, and she knew no other, had never perhaps known any other. Эта семья была ее миром, а другого мира она не знала; никогда, вероятно, не знала.
All their little secrets, illnesses, engagements, and marriages, how they were getting on, and whether they were making money-all this was her property, her delight, her life; beyond this only a vague, shadowy mist of facts and persons of no real significance. Их маленькие тайны, их болезни, помолвки и свадьбы, то, как у них шли дела, как они наживали деньги, - все было ее собственностью, ее усладой, ее жизнью; вне этой жизни простиралась неясная, смутная мгла фактов и лиц, не заслуживающих особого внимания.
This it was that she would have to lay down when it came to her turn to die; this which gave to her that importance, that secret self-importance, without which none of us can bear to live; and to this she clung wistfully, with a greed that grew each day! Все это придется покинуть, когда настанет ее черед умирать, - все, что давало ей сознание собственной значимости, сокровенное чувство собственной значимости, без которого никто из нас не может жить, - и за все это она цеплялась с тоской, с жадностью, растущей день ото дня.
If life were slipping away from her, this she would retain to the end. Пусть жизнь ускользает от нее, это она сохранит до самого конца.
She thought of June's father, young Jolyon, who had run away with that foreign girl. Тетя Энн вспомнила отца Джун, молодого Джолиона, который ушел к той иностранке.
And what a sad blow to his father and to them all. Ах, какой это был удар для его отца, для них всех!
Such a promising young fellow! Мальчик подавал такие надежды!
A sad blow, though there had been no public scandal, most fortunately, Jo's wife seeking for no divorce! Какой удар! Хотя, к счастью, все обошлось без особенной огласки, потому что жена Джо не потребовала развода.
A long time ago! Давно это было!
And when June's mother died, six years ago, Jo had married that woman, and they had two children now, so she had heard. А когда шесть лет назад мать Джун умерла, молодой Джолион женился на той женщине, и теперь у них, говорят, двое детей.
Still, he had forfeited his right to be there, had cheated her of the complete fulfilment of her family pride, deprived her of the rightful pleasure of seeing and kissing him of whom she had been so proud, such a promising young fellow! И все-таки он утратил право присутствовать здесь, он украл у нее, у тети Энн, полноту чувства гордости за семью, отнял принадлежавшую ей когда-то радость видеть и целовать племянника, которым она так гордилась, который подавал такие надежды!
The thought rankled with the bitterness of a long-inflicted injury in her tenacious old heart. Память об этой обиде, нанесенной столько лет назад, отозвалась горечью в ее упрямом старом сердце.
A little water stood in her eyes. Глаза тети Энн увлажнились.
With a handkerchief of the finest lawn she wiped them stealthily. Она украдкой вытерла их тончайшим батистовым платком.
"Well, Aunt Ann?" said a voice behind. - Ну, что скажете, тетя Энн? - послышался чей-то голос позади нее.
Soames Forsyte, flat-shouldered, clean-shaven, flat-cheeked, flat-waisted, yet with something round and secret about his whole appearance, looked downwards and aslant at Aunt Ann, as though trying to see through the side of his own nose. Сомс Форсайт, узкий в плечах, узкий в талии, гладко выбритый, с узким лицом, но, несмотря на это, производивший всем своим обликом впечатление чего-то закругленного и замкнутого, смотрел на тетю Энн искоса, как бы стараясь разглядеть ее сквозь препятствие в виде собственного носа.
"And what do you think of the engagement?" he asked. - Как вы относитесь к этой помолвке? - спросил он.
Aunt Ann's eyes rested on him proudly; of all the nephews since young Jolyon's departure from the family nest, he was now her favourite, for she recognised in him a sure trustee of the family soul that must so soon slip beyond her keeping. Глаза тети Энн покоились на нем с гордостью: этот племянник, самый старший с тех пор, как молодой Джолион покинул родное гнездо, стал теперь ее любимцем; тетя Энн видела в нем надежного хранителя духа семьи духа, который ей уже недолго осталось охранять.
"Very nice for the young man," she said; "and he's a good-looking young fellow; but I doubt if he's quite the right lover for dear June." - Очень удачный шаг для молодого человека, -сказала она. - Внешность у него хорошая. Только я не знаю, такой ли жених нужен нашей дорогой Джун.
Soames touched the edge of a gold-lacquered lustre. Сомс потрогал край позолоченного канделябра.
"She'll tame him," he said, stealthily wetting his finger and rubbing it on the knobby bulbs. - Она его приручит, - сказал он и, лизнув украдкой палец, потер узловатые выпуклости канделябра.
"That's genuine old lacquer; you can't get it nowadays. - Настоящий старинный лак; теперь такого не делают.
It'd do well in a sale at Jobson's." У Джонсона за него дали бы хорошую цену.
He spoke with relish, as though he felt that he was cheering up his old aunt. - Сомс смаковал свои слова, как бы чувствуя, что они придают бодрости его старой тетке.
It was seldom he was so confidential. Он редко бывал так разговорчив.
"I wouldn't mind having it myself," he added; "you can always get your price for old lacquer." - Я бы сам не отказался от такой вещи, добавил он, - старинный лак всегда в цене.
"You're so clever with all those things," said Aunt Ann. - Ты так хорошо разбираешься во всем этом, -сказала тетя Энн.
"And how is dear Irene?" - А как себя чувствует Ирэн?
Soames's smile died. Аукционный зал. Улыбка на губах Сомса сейчас же увяла.
"Pretty well," he said. - Ничего, - сказал он.
"Complains she can't sleep; she sleeps a great deal better than I do," and he looked at his wife, who was talking to Bosinney by the door. - Жалуется на бессонницу, а сама спит куда лучше меня, - и он посмотрел на жену, разговаривавшую в дверях с Боснии.
Aunt Ann sighed. Тетя Энн вздохнула.
"Perhaps," she said, "it will be just as well for her not to see so much of June. - Может быть, - сказала она, - ей не следует так часта встречаться с Джун.
She's such a decided character, dear June!" У нашей Джун такой решительный характер!
Soames flushed; his flushes passed rapidly over his flat cheeks and centered between his eyes, where they remained, the stamp of disturbing thoughts. Сомс вспыхнул; когда он краснел, румянец быстро перебегал у него со щек на переносицу и оставался там как клеймо, выдававшее его душевное смятение.
"I don't know what she sees in that little flibbertigibbet," he burst out, but noticing that they were no longer alone, he turned and again began examining the lustre. - Не знаю, что она находит в этой трещотке, -вспылил Сомс, но, заметив, что они уже не одни, отвернулся и опять стал разглядывать канделябр.
"They tell me Jolyon's bought another house," said his father's voice close by; "he must have a lot of money-he must have more money than he knows what to do with! - Говорят, Джолион купил еще один дом, -услышал он рядом с собой голос отца. - У него, должно быть, уйма денег - не знает, куда их девать!
Montpellier Square, they say; close to Soames! На Монпелье-сквер, кажется; около Сомса!
They never told me, Irene never tells me anything!" А мне ничего не сказали - Ирэн мне Никогда ничего не рассказывает!
"Capital position, not two minutes from me," said the voice of Swithin, "and from my rooms I can drive to the Club in eight." - Прекрасное место, в двух минутах ходьбы от меня, - послышался голос Суизина, - а я доезжаю до клуба в восемь минут.
The position of their houses was of vital importance to the Forsytes, nor was this remarkable, since the whole spirit of their success was embodied therein. Местоположение домов было для Форсайтов вопросом громадной важности, и в этом не было ничего удивительного, ибо дом олицетворял собой самую сущность их жизненных успехов.
Their father, of farming stock, had come from Dorsetshire near the beginning of the century. Отец их, фермер, приехал в Лондон из Дорсетшира в начале столетия.
'Superior Dosset Forsyte, as he was called by his intimates, had been a stonemason by trade, and risen to the position of a master-builder. "Гордый Досеет Форсайт", как его называли близкие, был по профессии каменщиком, а впоследствии поднялся до положения подрядчика по строительным работам.
Towards the end of his life he moved to London, where, building on until he died, he was buried at Highgate. На склоне лет он перебрался в Лондон, где работал на постройках до самой смерти, и был похоронен на Хайгетском кладбище.
He left over thirty thousand pounds between his ten children. После кончины отца десять человек детей получили свыше тридцати тысяч фунтов стерлингов.
Old Jolyon alluded to him, if at all, as Старый Джолион, вспоминая о нем, что случалось довольно редко, говорил так:
'A hard, thick sort of man; not much refinement about him.' "Упорный был человек, кремень; и не очень отесанный".
The second generation of Forsytes felt indeed that he was not greatly to their credit. Второе поколение Форсайтов чувствовало, что такой родитель, пожалуй, не делает им особой чести.
The only aristocratic trait they could find in his character was a habit of drinking Madeira. Единственная аристократическая черточка, которую они могли уловить в характере "Г ордого Доссета", было его пристрастие к мадере.
Aunt Hester, an authority on family history, described him thus: Тетя Эстер - знаток семейной истории -описывала отца так:
"I don't recollect that he ever did anything; at least, not in my time. - Я не помню, чтобы он чем-нибудь занимался; по крайней мере в мое время.
He was er-an owner of houses, my dear. Он... э-э... у него были свои дома, милый.
His hair about your Uncle Swithin's colour; rather a square build. Цвет волос приблизительно как у дяди Суизина; довольно плотного сложения.
Tall? Высокий ли?
No-not very tall" (he had been five feet five, with a mottled face); "a fresh-coloured man. Н-нет, не очень. ("Гордый Досеет" был пяти футов пяти дюймов роста, лицо в багровых пятнах.) Румяный.
I remember he used to drink Madeira; but ask your Aunt Ann. Помню, он всегда пил мадеру. Впрочем, спроси лучше тетю Энн.
What was his father? Кем был его отец?
He-er-had to do with the land down in Dorsetshire, by the sea." Он... э-э... у него были какие-то дела с землей в Дорсетшире, на побережье.
James once went down to see for himself what sort of place this was that they had come from. Как-то раз Джемс отправился в Дорсетшир посмотреть собственными глазами на то место, откуда все они были родом.
He found two old farms, with a cart track rutted into the pink earth, leading down to a mill by the beach; a little grey church with a buttressed outer wall, and a smaller and greyer chapel. The stream which worked the mill came bubbling down in a dozen rivulets, and pigs were hunting round that estuary. Он нашел там две старые фермы, дорогу к мельнице на берегу, глубоко врезавшуюся колеями в розоватую землю; маленькую замшелую церковь с оградой на подпорках и рядом совсем маленькую и совсем замшелую часовню Речка, приводившая в движение мельницу, разбегалась, журча, на десятки ручейков, а вдоль ее устья бродили свиньи.
A haze hovered over the prospect. Легкая дымка застилала все вокруг.
Down this hollow, with their feet deep in the mud and their faces towards the sea, it appeared that the primeval Forsytes had been content to walk Sunday after Sunday for hundreds of years. Должно быть, первобытные Форсайты веками, воскресенье за воскресеньем, мирно шествовали к церкви по этой ложбине, увязая в грязи и глядя прямо на море.
Whether or no James had cherished hopes of an inheritance, or of something rather distinguished to be found down there, he came back to town in a poor way, and went about with a pathetic attempt at making the best of a bad job. Лелеял ли Джемс надежду на наследство или думал найти там что-нибудь достопримечательное - неизвестно; он вернулся в Лондон обескураженный и с трогательным упорством постарался хоть как-нибудь смягчить свою неудачу.
"There's very little to be had out of that," he said; "regular country little place, old as the hills...." - Ничего особенного там нет, - сказал он, -настоящий деревенский уголок, старый, как мир.
Its age was felt to be a comfort. Почтенный возраст этого местечка подействовал на всех успокоительно.
Old Jolyon, in whom a desperate honesty welled up at times, would allude to his ancestors as: Старый Джолион, которого иногда обуревала безудержная честность, отзывался о своих предках так:
"Yeomen-I suppose very small beer." "Иомены - мелкота, должно быть".
Yet he would repeat the word 'yeomen' as if it afforded him consolation. И все же он повторял слово "иомены", как будто находил в нем утешение.
They had all done so well for themselves, these Forsytes, that they were all what is called 'of a certain position.' Форсайты так хорошо повели свои дела, что стали, как говорится, "людьми с положением".
They had shares in all sorts of things, not as yet-with the exception of Timothy-in consols, for they had no dread in life like that of 3 per cent. for their money. Они вкладывали капиталы во всевозможные бумаги, за исключением консолей - не в пример Тимоти, - потому что больше всего на свете их пугали три процента.
They collected pictures, too, and were supporters of such charitable institutions as might be beneficial to their sick domestics. Кроме того, они коллекционировали картины и состояли в тех благотворительных обществах, которые могли оказаться полезными для их заболевшей прислуги.
From their father, the builder, they inherited a talent for bricks and mortar. От отца-строителя Форсайты унаследовали таланты по части кирпича и известки.
Originally, perhaps, members of some primitive sect, they were now in the natural course of things members of the Church of England, and caused their wives and children to attend with some regularity the more fashionable churches of the Metropolis. Предки их были, вероятно, членами какой-нибудь примитивной секты, а теперешние Форсайты, разумеется, росли в лоне англиканской церкви и следили за тем, чтобы их жены и дети аккуратно посещали самые фешенебельные храмы столицы.
To have doubted their Christianity would have caused them both pain and surprise. Малейшее сомнение в искренности их верований повергло бы Форсайтов в горестное изумление.
Some of them paid for pews, thus expressing in the most practical form their sympathy with the teachings of Christ. Некоторые из них платили за постоянные места в церкви, весьма практически выражая этим свое сочувствие учению Христа.
Their residences, placed at stated intervals round the park, watched like sentinels, lest the fair heart of this London, where their desires were fixed, should slip from their clutches, and leave them lower in their own estimations. Их жилища, расположенные вокруг Хайд-парка, на определенном расстоянии друг от друга, следили, как стражи, за тем, чтобы прекрасное сердце Лондона - средоточие форсайтских помыслов - не ускользнуло из их цепких объятий, что уронило бы Форсайтов в их же собственных глазах.
There was old Jolyon in Stanhope Place; the Jameses in Park Lane; Swithin in the lonely glory of orange and blue chambers in Hyde Park Mansions-he had never married, not he-the Soamses in their nest off Knightsbridge; the Rogers in Prince's Gardens (Roger was that remarkable Forsyte who had conceived and carried out the notion of bringing up his four sons to a new profession. Старый Джолион жил на Стэнхоп-Плейс; Джемс с семьей - на Парк-Лейн, Суизин - в безлюдном великолепии своих оранжево-синих апартаментов около Хайд-парка (он не женат, нет, благодарю покорно!); Сомс с женой - в своем гнездышке недалеко от Найтсбриджа; Роджер - в Принсез-Г арденс (Роджер был тот самый знаменитый Форсайт, который задумал дать новую профессию своим четырем сыновьям и привел эту мысль в исполнение.
"Collect house property, nothing like it," he would say; "Самое лучшее дело - доходные дома! - говорил он.
"I never did anything else"). - Я только этим и занимаюсь! ").
The Haymans again-Mrs. Hayman was the one married Forsyte sister-in a house high up on Campden Hill, shaped like a giraffe, and so tall that it gave the observer a crick in the neck; the Nicholases in Ladbroke Grove, a spacious abode and a great bargain; and last, but not least, Timothy's on the Bayswater Road, where Ann, and Juley, and Hester, lived under his protection. Затем Хаймены (миссис Хэймен была единственная замужняя сестра Форсайтов) - на вершине Кэмпден-Хилла, в доме, похожем на жирафа, таком высоком, что, глядя на него, можно было свернуть себе шею; Николае с семьей - на Лэдброк-Гров, в просторном особняке, купленном по чрезвычайно сходной цене; и, наконец, Тимоти - на Бэйсуотер-Род, вместе с Энн, Джули и Эстер, жившими под его защитой.
But all this time James was musing, and now he inquired of his host and brother what he had given for that house in Montpellier Square. Джемс, до сих пор думавший о чем-то своем, осведомился у хозяина и брата, сколько тот заплатил за дом на Монпелье-сквер.
He himself had had his eye on a house there for the last two years, but they wanted such a price. Он сам вот уже два года присматривается к какому-нибудь такому дому, но за них слишком дорого просят!
Old Jolyon recounted the details of his purchase. Старый Джолион рассказал о своей покупке со всеми подробностями.
"Twenty-two years to run?" repeated James; Контракт на двадцать два года? - повторил Джемс.
"The very house I was after-you've given too much for it!" - Это тот самый, который я собирался купить. Ты переплатил за него!
Old Jolyon frowned. Старый Джолион нахмурился.
"It's not that I want it," said James hastily; "it wouldn't suit my purpose at that price. - Мне он не нужен, - заторопился Джемс, - не подходит по цене.
Soames knows the house, well-he'll tell you it's too dear-his opinion's worth having." Сомс знает этот дом, он подтвердит, что это слишком дорого, - его мнение чего-нибудь да стоит.
"I don't," said old Jolyon, "care a fig for his opinion." - Очень мне интересно знать его мнение, - сказал старый Джолион.
"Well," murmured James, "you will have your own way-it's a good opinion. - Ну, ты всегда делаешь по-своему, - пробормотал Джемс, - а мнение стоящее.
Good-bye! Прощай!
We're going to drive down to Hurlingham. Мы хотим проехаться в Харлингэм.
They tell me June's going to Wales. Я слышал, что Джун уезжает в Уэлс.
You'll be lonely tomorrow. Тебе будет тоскливо одному.
What'll you do with yourself? Что ты будешь делать?
You'd better come and dine with us!" Приезжай к нам завтра обедать.
Old Jolyon refused. Старый Джолион отказался.
He went down to the front door and saw them into their barouche, and twinkled at them, having already forgotten his spleen-Mrs. James facing the horses, tall and majestic with auburn hair; on her left, Irene-the two husbands, father and son, sitting forward, as though they expected something, opposite their wives. Он проводил их до дверей и, успев уже забыть свое раздражение, подмигнул, глядя, как они усаживаются в экипаж: лицом к упряжке - миссис Джемс, высокая и величественная, с каштановыми волосами; слева от нее - Ирэн; оба мужа - отец и сын - напротив жен, словно настороже.
Bobbing and bounding upon the spring cushions, silent, swaying to each motion of their chariot, old Jolyon watched them drive away under the sunlight. Старый Джолион смотрел, как они отъезжают в полном молчании, освещенные солнцем, раскачиваясь и подскакивая на пружинных подушках в такт движению экипажа.
During the drive the silence was broken by Mrs. James. Молчание было прервано миссис Джемс.
"Did you ever see such a collection of rumty-too people?" - Ну и сборище! - сказала она.
Soames, glancing at her beneath his eyelids, nodded, and he saw Irene steal at him one of her unfathomable looks. Сомс кивнул и, бросив на нее взгляд из-под опущенных век, заметил, как непроницаемые глаза Ирэн скользнули по его лицу.
It is likely enough that each branch of the Forsyte family made that remark as they drove away from old Jolyon's 'At Home!' Весьма вероятно, что все члены форсайтской семьи отпускали то же самое замечание, разъезжаясь группами с приема у старого Джолиона.
Amongst the last of the departing guests the fourth and fifth brothers, Nicholas and Roger, walked away together, directing their steps alongside Hyde Park towards the Praed Street Station of the Underground. Четвертый и пятый братья, Николае и Роджер, вышли вместе с последними гостями и направились вдоль Хайдпарка, к станции подземной железной дороги на Прэдстрит.
Like all other Forsytes of a certain age they kept carriages of their own, and never took cabs if by any means they could avoid it. Как и все Форсайты солидного возраста, они держали собственных лошадей и по мере возможности старались никогда не пользоваться наемными экипажами.
The day was bright, the trees of the Park in the full beauty of mid-June foliage; the brothers did not seem to notice phenomena, which contributed, nevertheless, to the jauntiness of promenade and conversation. День был ясный, деревья в парке стояли во всем блеске июньской листвы, но братья, видимо, не замечали этих подарков природы, которые все же способствовали приятности прогулки и беседы.
"Yes," said Roger, "she's a good-lookin' woman, that wife of Soames's. - Да, - сказал Роджер, - у Сомса очаровательная жена.
I'm told they don't get on." Говорят, они не ладят.
This brother had a high forehead, and the freshest colour of any of the Forsytes; his light grey eyes measured the street frontage of the houses by the way, and now and then he would level his, umbrella and take a 'lunar,' as he expressed it, of the varying heights. У этого брата был высокий лоб и свежий цвет лица - свежее, чем у остальных Форсайтов. Его светло-серые глаза рассматривали фасады вдоль тротуара. Время от времени Роджер поднимал зонтик и прикидывал им высоту домов, "засекая их", как он выражался.
"She'd no money," replied Nicholas. - У Нее нет собственных средств, - ответил Николае.
He himself had married a good deal of money, of which, it being then the golden age before the Married Women's Property Act, he had mercifully been enabled to make a successful use. Сам он женился на больших деньгах, а так как это произошло в те золотые времена, когда еще не был введен закон об имуществе замужних женщин, то Николасу удалось найти для приданого жены весьма удачное применение.
"What was her father?" - Кто был ее отец?
"Heron was his name, a Professor, so they tell me." - Фамилия его Эрон; говорят, профессор.
Roger shook his head. Роджер покачал головой.
"There's no money in that," he said. - Тут деньгами и не пахнет, - сказал он.
"They say her mother's father was cement." - Г оворят, что ее дед со стороны матери торговал цементом.
Roger's face brightened. Лицо Роджера просветлело.
"But he went bankrupt," went on Nicholas. - Но обанкротился, - продолжал Николае.
"Ah!" exclaimed Roger, - А! - воскликнул Роджер.
"Soames will have trouble with her; you mark my words, he'll have trouble-she's got a foreign look." - У Сомса еще будут неприятности из-за нее. Помяни мое слово, у него будут неприятности - в ней есть что-то иностранное.
Nicholas licked his lips. Николае облизнул губы.
"She's a pretty woman," and he waved aside a crossing-sweeper. - Хорошенькая женщина, - и он махнул метельщику, чтобы тот уступил им дорогу.
"How did he get hold of her?" asked Roger presently. - Как это он заполучил такую жену? - спросил вдруг Роджер.
"She must cost him a pretty penny in dress!" - Ее туалеты, должно быть, недешево обходятся!
"Ann tells me," replied Nicholas, "he was half-cracked about her. - Энн мне говорила, - ответил Николае, - что Сомс был просто помешан на ней.
She refused him five times. Она пять раз ему отказывала.
James, he's nervous about it, I can see." По-моему, Джемс неспокоен насчет них.
"Ah!" said Roger again; - А! - опять сказал Роджер.
"I'm sorry for James; he had trouble with Dartie." - Жаль Джемса, у него было столько хлопот с Дарти.
His pleasant colour was heightened by exercise, he swung his umbrella to the level of his eye more frequently than ever. Его яркий румянец еще сильнее разгорелся от ходьбы, он поднимал зонтик все чаще и чаще.
Nicholas's face also wore a pleasant look. У Николаев было тоже очень довольное выражение лица.
"Too pale for me," he said, "but her figures capital!" - Слишком бледна, на мой взгляд, - сказал он, - но фигура великолепная!
Roger made no reply. Роджер промолчал.
"I call her distinguished-looking," he said at last-it was the highest praise in the Forsyte vocabulary. - По-моему, у нее очень благородный вид, - сказал он наконец.
"That young Bosinney will never do any good for himself. Эта была самая высшая похвала в словаре Форсайтов - Из этого юнца Босини вряд ли выйдет что-нибудь путное.
They say at Burkitt's he's one of these artistic chaps-got an idea of improving English architecture; there's no money in that! У Баркита говорят, что он, видите ли, талант. Задумал улучшить английскую архитектуру; тут деньгами и не пахнет!
I should like to hear what Timothy would say to it." Хотел бы я послушать, что говорит по этому поводу Тимоти.
They entered the station. Они подошли к кассе.
"What class are you going? - Ты каким классом поедешь?
I go second." Я - вторым.
"No second for me," said Nicholas;-"you never know what you may catch." - Не признаю второго, - сказал Николае, - того и гляди подцепишь что-нибудь.
He took a first-class ticket to Notting Hill Gate; Roger a second to South Kensington. Он взял билет первого класса до Ноттинг-Хилл-Г ейт; Роджер - второго до Саут-Кенсингтон.
The train coming in a minute later, the two brothers parted and entered their respective compartments. Через минуту подошел поезд, братья простились и разошлись по разным вагонам.
Each felt aggrieved that the other had not modified his habits to secure his society a little longer; but as Roger voiced it in his thoughts: Каждый был обижен, что другой не пожертвовал своей привычкой ради того, чтобы побыть немного дольше в его обществе; но Роджер подумал:
'Always a stubborn beggar, Nick!' "Ник - упрямый осел, впрочем, как и всегда!"
And as Nicholas expressed it to himself: А Николае мысленно выразился так:
' Cantankerous chap Roger-always was!' "Роджер только и делает, что брюзжит!"
There was little sentimentality about the Forsytes. Члены этой семьи не отличались сентиментальностью.
In that great London, which they had conquered and become merged in, what time had they to be sentimental? Громадный Лондон, завоеванный Форсайтами и поглотивший их всех, - разве он оставлял время для сентиментов?
CHAPTER II-OLD JOLYON GOES TO THE OPERA II СТАРЫЙ ДЖОЛИОН ЕДЕТ В ОПЕРУ
At five o'clock the following day old Jolyon sat alone, a cigar between his lips, and on a table by his side a cup of tea. На следующий день, в пять часов, старый Джолион сидел один, куря сигару; на столике рядом с ним стояла чашка чая.
He was tired, and before he had finished his cigar he fell asleep. Он чувствовал себя утомленным и, не успев докурить, задремал.
A fly settled on his hair, his breathing sounded heavy in the drowsy silence, his upper lip under the white moustache puffed in and out. На голову ему уселась муха, его верхняя губа оттопыривалась под седыми усами в такт тяжелому дыханию, раздававшемуся в сонной тишине.
From between the fingers of his veined and wrinkled hand the cigar, dropping on the empty hearth, burned itself out. Сигара выскользнула из морщинистой, со вздувшимися венами руки и, упав в холодный камин, там и дотлела.
The gloomy little study, with windows of stained glass to exclude the view, was full of dark green velvet and heavily-carved mahogany-a suite of which old Jolyon was wont to say: Небольшой сумрачный кабинет с окнами из цветного стекла, чтобы не видеть улицу, был заставлен мебелью красного дерева с темно-зеленой бархатной обивкой и сложной резьбой.
'Shouldn't wonder if it made a big price some day!' Старый Джолион не раз говорил про этот гарнитур: когда-нибудь за него дадут большие деньги, и ничего удивительного в этом не будет.
It was pleasant to think that in the after life he could get more for things than he had given. Приятно было думать, что со временем он сможет получить за вещи больше той суммы, которая когда-то была за них уплачена.
In the rich brown atmosphere peculiar to back rooms in the mansion of a Forsyte, the Rembrandtesque effect of his great head, with its white hair, against the cushion of his high-backed seat, was spoiled by the moustache, which imparted a somewhat military look to his face. На фоне густых коричневых тонов, обычных для непарадных комнат в жилищах Форсайтов, рембрандтовский эффект его массивной седовласой головы, откинутой на подушку кресла с высокой спинкой, портили только усы, придававшие ему сходство с военным.
An old clock that had been with him since before his marriage forty years ago kept with its ticking a jealous record of the seconds slipping away forever from its old master. Старинные часы, которые он приобрел почти полвека назад, еще до женитьбы, своим тиканьем вели ревнивый счет секундам, навсегда ускользавшим от их старого хозяина.
He had never cared for this room, hardly going into it from one year's end to another, except to take cigars from the Japanese cabinet in the corner, and the room now had its revenge. Он никогда не любил этой комнаты и почти не заглядывал сюда, если не считать тех случаев, когда надо было взять сигары из стоявшей в углу японской шкатулки, и комната теперь мстила ему.
His temples, curving like thatches over the hollows beneath, his cheek-bones and chin, all were sharpened in his sleep, and there had come upon his face the confession that he was an old man. Его резко выступавшие виски, его скулы и подбородок - все заострилось во время сна, и на лице старого Джолиона появилось признание, что он стал стариком.
He woke. Он проснулся.
June had gone! Джун уехала!
James had said he would be lonely. Джемс сказал, что ему будет тоскливо одному.
James had always been a poor thing. Джемс всегда был глуповат.
He recollected with satisfaction that he had bought that house over James's head. Он с удовлетворением вспомнил о доме, который удалось перехватить у Джемса.
Serve him right for sticking at the price; the only thing the fellow thought of was money. Поделом ему - нечего было скупиться; только о деньгах и думает.
Had he given too much, though? А может быть, он действительно переплатил?
It wanted a lot of doing to-He dared say he would want all his money before he had done with this affair of June's. Нужен большой ремонт. Можно с уверенностью сказать, что ему понадобятся все деньги, какие только есть, пока не кончится эта история с Джуи.
He ought never to have allowed the engagement. Не надо было разрешать помолвку.
She had met this Bosinney at the house of Baynes, Baynes and Bildeboy, the architects. Она познакомилась с этим Босини у Бейнзов -архитекторы Бейнз и Байлдбой.
He believed that Baynes, whom he knew-a bit of an old woman-was the young man's uncle by marriage. Кажется, Бейнз, с которым он встречался, - тот, что похож на старую бабу, - приходится этому молодому человеку дядей по жене.
After that she'd been always running after him; and when she took a thing into her head there was no stopping her. С тех пор Джун только и знает, что бегать за женихом, а если уж она вбила себе что-нибудь в голову, ее не остановишь.
She was continually taking up with 'lame ducks' of one sort or another. Она постоянно возится с какими-нибудь "несчастненькими".
This fellow had no money, but she must needs become engaged to him-a harumscarum, unpractical chap, who would get himself into no end of difficulties. У этого молодого человека нет денег, но ей во что бы то ни стало понадобилось обручиться с безрассудным, непрактичным мальчишкой, который еще не оберется всяческих затруднений в жизни.
She had come to him one day in her slap-dash way and told him; and, as if it were any consolation, she had added: Она явилась однажды и, как всегда, с бухты-барахты рассказала ему все; и еще добавила, как будто это могло служить утешением:
"He's so splendid; he's often lived on cocoa for a week!" - Фил такой замечательный! Он сплошь и рядом по целым неделям сидел на одном какао.
"And he wants you to live on cocoa too?" - И он хочет, чтобы ты тоже сидела на одном какао?
"Oh no; he is getting into the swim now." - Ну нет, он теперь выбирается на дорогу.
Old Jolyon had taken his cigar from under his white moustaches, stained by coffee at the edge, and looked at her, that little slip of a thing who had got such a grip of his heart. Старый Джолион вынул сигару из-под седых усов, кончики которых потемнели от кофе, и посмотрел на Джун, на эту пушинку, что так завладела его сердцем.
He knew more about 'swims' than his granddaughter. Он-то знал больше об этих "дорогах", чем внучка.
But she, having clasped her hands on his knees, rubbed her chin against him, making a sound like a purring cat. Но она обняла его колени и потерлась о них подбородком, мурлыкая, точно котенок.
And, knocking the ash off his cigar, he had exploded in nervous desperation: И, стряхнув пепел с сигары, он разразился:
"You're all alike: you won't be satisfied till you've got what you want. - Все вы одинаковы: не успокоитесь, пока не добьетесь своего.
If you must come to grief, you must; I wash my hands of it." Если тебе суждено хлебнуть горя, ничего не поделаешь. Я умываю руки.
So, he had washed his hands of it, making the condition that they should not marry until Bosinney had at least four hundred a year. И он действительно умыл руки, поставив условием, что свадьбу отложат до тех пор, пока у Босини не будет по крайней мере четырехсот фунтов в год.
"I shan't be able to give you very much," he had said, a formula to which June was not unaccustomed. - Я не смогу много дать тебе, - сказал он; эту фразу Джун слышала не в первый раз.
"Perhaps this What's-his-name will provide the cocoa." - Может быть, у этого - как его там зовут? - хватит на какао?
He had hardly seen anything of her since it began. Он почти не видел ее с тех пор, как это началось.
A bad business! Да, плохо дело.
He had no notion of giving her a lot of money to enable a fellow he knew nothing about to live on in idleness. Он не имел ни малейшего намерения дать ей уйму денег и тем самым обеспечить праздную жизнь человеку, о котором он ничего не знал.
He had seen that sort of thing before; no good ever came of it. Ему приходилось наблюдать подобные случаи и раньше: ничего путного и этого не выходило.
Worst of all, he had no hope of shaking her resolution; she was as obstinate as a mule, always had been from a child. Хуже всего было то, что у него не оставалось ни малейшей надежды поколебать ее решение: ома упряма как мул, всегда была такая, с самого детства.
He didn't see where it was to end. Он не представлял себе, чем все это кончится.
They must cut their coat according to their cloth. По одежке протягивай ножки.
He would not give way till he saw young Bosinney with an income of his own. Он не уступит до тех пор, пока не убедится, что у Босини есть собственные доходы.
That June would have trouble with the fellow was as plain as a pikestaff; he had no more idea of money than a cow. Ясно как божий день: Джун хватит горя с человеком, который не имеет ни малейшего представления о деньгах.
As to this rushing down to Wales to visit the young man's aunts, he fully expected they were old cats. Что же касается ее скоропалительной поездки в Уэлс к теткам Босини, то он твердо уверен, что эти тетки препротивные старухи и больше ничего.
And, motionless, old Jolyon stared at the wall; but for his open eyes, he might have been asleep.... И старый Джолион, не двигаясь, смотрел прямо перед собой в стену; если бы не открытые глаза, он казался бы спящим...
The idea of supposing that young cub Soames could give him advice! Подумать "только, что этот щенок Сомс может давать ему советы!
He had always been a cub, with his nose in the air! Он всегда был щенком, всегда задирал нос!
He would be setting up as a man of property next, with a place in the country! Скоро того и гляди станет собственником, построит загородный дом!
A man of property! Собственник!
H'mph! Хм!
Like his father, he was always nosing out bargains, a cold-blooded young beggar! Весь в отца, только и смотрит, как бы обделать дельце повыгоднее, бездушный пройдоха!
He rose, and, going to the cabinet, began methodically stocking his cigar-case from a bundle fresh in. Старый Джолион поднялся и, подойдя к шкатулке, размеренными движениями стал наполнять свой портсигар из только что присланной пачки.
They were not bad at the price, but you couldn't get a good cigar, nowadays, nothing to hold a candle to those old Superfinos of Hanson and Bridger's. Сигары неплохие, и не так дорого, но по теперешним временам хороших сигар не достанешь, теперешние и в сравнение не идут с прежними. "Сьюперфайнос" от Хэнсона и Бриджера!
That was a cigar! Вот это были сигары!
The thought, like some stealing perfume, carried him back to those wonderful nights at Richmond when after dinner he sat smoking on the terrace of the Crown and Sceptre with Nicholas Treffry and Traquair and Jack Herring and Anthony Thornworthy. Мысль эта, как еле уловимый запах, унесла его в прошлое, к тем чудесным вечерам в Ричмонде, когда он сидел с послеобеденной сигарой на террасе "Короны и скипетра" вместе с Николасом Трефри, Трэкуэром, Джеком Хэрингом и Антони Торнуорси.
How good his cigars were then! Какие хорошие сигары тогда были!
Poor old Nick!-dead, and Jack Herring-dead, and Traquair-dead of that wife of his, and Thornworthy-awfully shaky (no wonder, with his appetite). Бедняга Ник! - умер, и Джек Хэрйнг умер, и Трэкуэр - жена в могилу свела, а Торнуореи сильно сдал за последнее время (ничего удивительного при таком аппетите).
Of all the company of those days he himself alone seemed left, except Swithin, of course, and he so outrageously big there was no doing anything with him. Из всей компании, кажется, только он один и остался, конечно если не считать Суизина, а этот до того растолстел, что на него только рукой махнуть.
Difficult to believe it was so long ago; he felt young still! Трудно поверить, что все это было так давно; он еще чувствует себя молодым!
Of all his thoughts, as he stood there counting his cigars, this was the most poignant, the most bitter. Из всех мыслей, проносившихся в голове старого Джолиона, пока он стоял, пересчитывая сигары, эта была самая мучительная, самая горькая.
With his white head and his loneliness he had remained young and green at heart. Несмотря на свою седую голову и одиночество, он сохранил молодость и свежесть сердца.
And those Sunday afternoons on Hampstead Heath, when young Jolyon and he went for a stretch along the Spaniard's Road to Highgate, to Child's Hill, and back over the Heath again to dine at Jack Straw's Castle-how delicious his cigars were then! А те воскресные дни на Хэмстед-Хисе, когда молодой Джолион ходил вместе с ним на прогулку по Спэньярдс-Род на Хайгет, Чайлдс Хилл и обратно, снова через Хис, обедать в "Замок Джека Соломинки" - какие восхитительные тогда были сигары!
And such weather! А какая погода!
There was no weather now. С теперешней даже сравнить нельзя.
When June was a toddler of five, and every other Sunday he took her to the Zoo, away from the society of those two good women, her mother and her grandmother, and at the top of the bear den baited his umbrella with buns for her favourite bears, how sweet his cigars were then! - Когда Джун была пятилетней крошкой и он ходил с ней через воскресенье в зоологический сад, забирая ее у этих добрейших женщин - ее матери и бабушки - и совал в клетку ее любимцам медведям булки, насажанные на конец зонтика, какие тогда были вкусные сигары!
Cigars! Сигары!
He had not even succeeded in out-living his palate-the famous palate that in the fifties men swore by, and speaking of him, said: Он до сих пор не утратил своего тончайшего вкуса - прославленного вкуса, который в пятидесятых годах люди считали мерилом и, заговорив о старом Джолионе, восклицали:
"Forsyte's the best palate in London!" "Форсайт! Ну, еще бы, в Лондоне не найдется лучшего дегустатора!"
The palate that in a sense had made his fortune-the fortune of the celebrated tea men, Forsyte and Treffry, whose tea, like no other man's tea, had a romantic aroma, the charm of a quite singular genuineness. Вкус, в некотором смысле принесший состояние своему владельцу и известной чайной фирме "Форсайт и Трефри", чай у которой, как ни у кого другого, имел романтический аромат - совсем особую прелесть настоящего чая.
About the house of Forsyte and Treffry in the City had clung an air of enterprise and mystery, of special dealings in special ships, at special ports, with special Orientals. Фирму "Форсайт и Трефри" в Сити окутывала атмосфера тайны и предприимчивости, эта фирма заключала специальные контракты на специальные корабли, в специальных портах, со специальными восточными купцами.
He had worked at that business! В свое время он много поработал!
Men did work in those days! these young pups hardly knew the meaning of the word. Тогда умели работать. Теперешние молокососы вряд ли вникают в смысл этого слова.
He had gone into every detail, known everything that went on, sometimes sat up all night over it. Он входил во все мелочи, знал все, что делалось в фирме, иногда просиживал за работой целыми ночами.
And he had always chosen his agents himself, prided himself on it. И всегда сам подбирал себе агентов и гордился этим.
His eye for men, he used to say, had been the secret of his success, and the exercise of this masterful power of selection had been the only part of it all that he had really liked. Умение подбирать людей, как он часто говорил, и являлось секретом его успеха, а применение этой хитрой науки было единственной частью работы, которая ему действительно нравилась.
Not a career for a man of his ability. Не совсем подходящая карьера для человека с его способностями.
Even now, when the business had been turned into a Limited Liability Company, and was declining (he had got out of his shares long ago), he felt a sharp chagrin in thinking of that time. Даже теперь, когда фирма была преобразована в "Лимитэд компани" и дела ее шли все хуже (он давно разделался со своими акциями), старый" Джолион чувствовал острую боль, вспоминая те времена.
How much better he might have done! Насколько лучше можно было прожить жизнь!
He would have succeeded splendidly at the Bar! Из него мог бы выйти блестящий адвокат!
He had even thought of standing for Parliament. Он даже подумывал иногда, не выставить ли свою кандидатуру в парламент.
How often had not Nicholas Treffry said to him: Сколько раз Николае Трефри говорил ему:
"You could do anything, Jo, if you weren't so d-damned careful of yourself!" "Ты мог бы достичь чего угодно, Джо, если бы только не берег себя так!"
Dear old Nick! Старина Ник!
Such a good fellow, but a racketty chap! Прекрасный человек, но бесшабашная голова!
The notorious Treffry! Всем известный Трефри!
He had never taken any care of himself. Он-то себя никогда не берег.
So he was dead. Вот и умер.
Old Jolyon counted his cigars with a steady hand, and it came into his mind to wonder if perhaps he had been too careful of himself. Старый Джолион твердой рукой пересчитал сигары, я в голову ему закралось сомнение: а может быть, он действительно слишком берег себя?
He put the cigar-case in the breast of his coat, buttoned it in, and walked up the long flights to his bedroom, leaning on one foot and the other, and helping himself by the bannister. Он положил портсигар во внутренний карман, застегнул сюртук и, тяжело ступая и опираясь рукой на перила, поднялся по высокой лестнице к себе в спальню.
The house was too big. Дом слишком велик.
After June was married, if she ever did marry this fellow, as he supposed she would, he would let it and go into rooms. Когда Джун выйдет замуж, если только она в конце концов выйдет за этого человека, а этого следует ожидать, он сдаст большой дом в аренду, а сам снимет квартиру.
What was the use of keeping half a dozen servants eating their heads off? Чего ради держать ораву слуг, которым совершенно нечего делать?
The butler came to the ring of his bell-a large man with a beard, a soft tread, and a peculiar capacity for silence. На его звонок пришел лакей - высокий бородатый человек с неслышной поступью и совершенно исключительной способностью молчать.
Old Jolyon told him to put his dress clothes out; he was going to dine at the Club. Старый Джолион приказал ему приготовить фрак: он поедет обедать в клуб.
How long had the carriage been back from taking Miss June to the station? - Когда коляска вернулась с вокзала?
Since two? В два часа?
Then let him come round at half-past six! Тогда велите подать к половине седьмого.
The Club which old Jolyon entered on the stroke of seven was one of those political institutions of the upper middle class which have seen better days. Клуб, куда старый Джолион вошел ровно в семь часов, был одним из тех политических учреждений крупной буржуазии, которое знавало лучшие времена.
In spite of being talked about, perhaps in consequence of being talked about, it betrayed a disappointing vitality. Несмотря на то, что сплетники предсказывали ему близкий конец, а может быть, вследствие этих сплетен, клуб проявлял удручающую живучесть.
People had grown tired of saying that the Всем уже наскучило повторять, что
'Disunion' was on its last legs. "Разлад" находится при последнем издыхании.
Old Jolyon would say it, too, yet disregarded the fact in a manner truly irritating to well-constituted Clubmen. Старый Джолион тоже говорил это, но относился к самому факту с равнодушием, раздражавшим заправских клубменов.
"Why do you keep your name on?" Swithin often asked him with profound vexation. - Почему ты не уйдешь оттуда? - часто с глубокой досадой спрашивал его Суизин.
"Why don't you join the - Почему бы тебе не перейти в
'Polyglot'? "Полиглот"?
You can't get a wine like our Heidsieck under twenty shillin' a bottle anywhere in London;" and, dropping his voice, he added: Такого вина, как наш Хайдсик, во всем Лондоне не достанешь дешевле двадцати шиллингов за бутылку.
"There's only five hundred dozen left. - И, понизив голос, добавлял: - Осталось всего-навсего пять тысяч дюжин.
I drink it every night of my life." Я пью его изо дня в день.
"I'll think of it," old Jolyon would answer; but when he did think of it there was always the question of fifty guineas entrance fee, and it would take him four or five years to get in. - Я подумаю, - отвечал старый Джолион, но всякий раз, когда он задумывался над этим, перед ним вставал вопрос о пятидесяти гинеях вступительного взноса и о четырех-пяти годах, которые понадобились бы, чтобы пройти в члены.
He continued to think of it. И старый Джолион продолжал думать.
He was too old to be a Liberal, had long ceased to believe in the political doctrines of his Club, had even been known to allude to them as 'wretched stuff,' and it afforded him pleasure to continue a member in the teeth of principles so opposed to his own. Он был слишком стар, чтобы вдруг стать либералом, давно уже перестал верить в политические доктрины своего клуба, даже называл их, как это было известно, "белибердой", но ему доставляло удовольствие быть членом клуба, принципы которого так расходились с его собственными.
He had always had a contempt for the place, having joined it many years ago when they refused to have him at the Старый Джолион всегда презирал это учреждение и вступил сюда много лет назад, после того как был забаллотирован во
'Hotch Potch' owing to his being 'in trade.' "Всякой всячине" под тем предлогом, что он занимался торговлей.
As if he were not as good as any of them! Точно он был хуже других!
He naturally despised the Club that did take him. Вполне естественно, что старый Джолион презирал клуб, который принял его.
The members were a poor lot, many of them in the City-stockbrokers, solicitors, auctioneers-what not! Публика там была средняя, многие из Сити -биржевые маклеры, адвокаты, аукционисты, всякая мелюзга!
Like most men of strong character but not too much originality, old Jolyon set small store by the class to which he belonged. Как большинство людей сильного характера, но не слишком большой самобытности, старый Джолион был невысокого мнения о классе, к которому принадлежал сам.
Faithfully he followed their customs, social and otherwise, and secretly he thought them 'a common lot.' Он неизменно следовал его законам как общественным, так и всяким другим, а втайне считал людей своего класса сбродом.
Years and philosophy, of which he had his share, had dimmed the recollection of his defeat at the Годы и философические раздумья, которым он отдал дань, стушевали воспоминание о поражении, понесенном во
'Hotch Potch'; and now in his thoughts it was enshrined as the Queen of Clubs. "Всякой всячине", и теперь этот клуб возвышался в его мыслях как лучший из лучших.
He would have been a member all these years himself, but, owing to the slipshod way his proposer, Jack Herring, had gone to work, they had not known what they were doing in keeping him out. Он мог бы состоять там членом все эти годы, но его поручитель Джек Хэринг так небрежно повел все дело, что в клубе просто сами не понимали, какую они совершают ошибку, отводя кандидатуру старого Джолиона.
Why! they had taken his son Jo at once, and he believed the boy was still a member; he had received a letter dated from there eight years ago. А ведь его сына Джо приняли сразу, и, по всей вероятности, мальчик и до сих пор состоит там членом; он получил от него письмо оттуда восемь лет назад.
He had not been near the 'Disunion' for months, and the house had undergone the piebald decoration which people bestow on old houses and old ships when anxious to sell them. Старый Джолион не показывался в своем клубе уже многие месяцы, и за это время здание его подверглось той пестрой отделке, какой люди обычно приукрашивают старые дома и старые корабли, желая сбыть их с рук.
'Beastly colour, the smoking-room!' he thought. "Курительную комнату покрасили безобразно, -подумал он.
' The dining-room is good!' - Столовая получилась хорошо".
Its gloomy chocolate, picked out with light green, took his fancy. Ее сумрачный, шоколадный тон, оживленный светлозеленым, ему понравился.
He ordered dinner, and sat down in the very corner, at the very table perhaps! (things did not progress much at the Старый Джолион заказал обед и сел в том же углу, может быть, за тот же самый столик (в
'Disunion,' a Club of almost Radical principles) at which he and young Jolyon used to sit twenty-five years ago, when he was taking the latter to Drury Lane, during his holidays. "Разладе", где властвовали принципы чуть ли не радикализма, перемен было мало), за который они с молодым Джолионом садились двадцать пять лет назад перед поездкой в "Друрилейн" [2], куда он часто возил сына во время каникул.
The boy had loved the theatre, and old Jolyon recalled how he used to sit opposite, concealing his excitement under a careful but transparent nonchalance. Мальчик очень любил театр, и старый Джолион вспомнил, как Джо садился напротив, тщетно стараясь скрыть свое волнение под маской безразличия.
He ordered himself, too, the very dinner the boy had always chosen-soup, whitebait, cutlets, and a tart. И он заказал себе тот же самый обед, который всегда выбирал мальчик, - суп, жареные уклейки, котлеты и сладкий пирог.
Ah! if he were only opposite now! Ах, если бы он сидел сейчас напротив!
The two had not met for fourteen years. Они не встречались четырнадцать лет.
And not for the first time during those fourteen years old Jolyon wondered whether he had been a little to blame in the matter of his son. И не первый раз за эти четырнадцать лет старый Джолион задумался о том, не сам ли он до некоторой степени виноват в тяжелой истории с сыном.
An unfortunate love-affair with that precious flirt Danae Thornworthy (now Danae Pellew), Anthony Thornworthy's daughter, had thrown him on the rebound into the arms of June's mother. Неудачный роман с дочерью Антони Торнуорси, этой вертушкой Данаей Торнуорси, теперь Данаей Белью, бросил его в объятия матери Джун.
He ought perhaps to have put a spoke in the wheel of their marriage; they were too young; but after that experience of Jo's susceptibility he had been only too anxious to see him married. Может быть, следовало помешать этому браку: они были слишком молоды. Но после того, как уязвимое место Джо обнаружилось, он хотел возможно скорее видеть его женатым.
And in four years the crash had come! А через четыре года разразилась катастрофа.
To have approved his son's conduct in that crash was, of course, impossible; reason and training-that combination of potent factors which stood for his principles-told him of this impossibility, and his heart cried out. Оправдать поведение сына во время этой катастрофы было, конечно, невозможно; здравый смысли воспитание - комбинация всемогущих факторов, заменявших старому Джолиону принципы, - твердили об этой невозможности, но сердце его возмущалось.
The grim remorselessness of that business had no pity for hearts. Суровая неумолимость всей этой истории не знала снисхождения к человеческим сердцам.
There was June, the atom with flaming hair, who had climbed all over him, twined and twisted herself about him-about his heart that was made to be the plaything and beloved resort of tiny, helpless things. Осталась Джун - песчинка с пламенеющими волосами, которая завладела им, обвилась, сплелась вокруг него - вокруг его сердца, созданного для того, чтобы быть игрушкой и любимым прибежищем крохотных, беспомощных существ.
With characteristic insight he saw he must part with one or with the other; no half-measures could serve in such a situation. С характерной для него проницательностью он видел, что надо расстаться или с сыном, или с ней - полумеры здесь не могли помочь.
In that lay its tragedy. В этом и заключалась трагедия.
And the tiny, helpless thing prevailed. И крохотное беспомощное существо победило.
He would not run with the hare and hunt with the hounds, and so to his son he said good-bye. Он не мог служить двум богам и простился со своим сыном.
That good-bye had lasted until now. Эта разлука длилась до сих пор.
He had proposed to continue a reduced allowance to young Jolyon, but this had been refused, and perhaps that refusal had hurt him more than anything, for with it had gone the last outlet of his penned-in affection; and there had come such tangible and solid proof of rupture as only a transaction in property, a bestowal or refusal of such, could supply. Он предложил молодому Джолиону денежную помощь, несколько меньшую, чем прежде, но сын отказался принять ее, и может быть, этот отказ оскорбил его больше, чем все остальное, потому что теперь исчезла последняя отдушина для его чувства, не находившего иного выхода, и появилось столь ощутимое, столь реальное доказательство разрыва, какое может дать только контракт на передачу собственности - заключение такого контракта или расторжение его.
His dinner tasted flat. Обед показался ему пресным.
His pint of champagne was dry and bitter stuff, not like the Veuve Clicquots of old days. Шампанское было, как несладкая, горьковатая водичка, - ничего похожего на "Вдову Клико" прежних лет.
Over his cup of coffee, he bethought him that he would go to the opera. За чашкой кофе ему пришла мысль съездить в оперу.
In the Times, therefore-he had a distrust of other papers-he read the announcement for the evening. Он посмотрел в "Таймс" программу на сегодняшний вечер - к другим газетам старый Джолион питал недоверие.
It was Давали
'Fidelio.' "Фиделио".
Mercifully not one of those new-fangled German pantomimes by that fellow Wagner. Благодарение богу, что не какая-нибудь новомодная немецкая пантомима этого Вагнера.
Putting on his ancient opera hat, which, with its brim flattened by use, and huge capacity, looked like an emblem of greater days, and, pulling out an old pair of very thin lavender kid gloves smelling strongly of Russia leather, from habitual proximity to the cigar-case in the pocket of his overcoat, he stepped into a hansom. Надев старый цилиндр с выпрямившимися от долгой носки полями и объемистой тульей, цилиндр, казавшийся эмблемой прежних лучших времен, и вынув старую пару очень тонких светлых перчаток, распространявших сильный запах кожи вследствие постоянного соседства с портсигаром, лежавшем в кармане его пальто, он уселся в кэб.
The cab rattled gaily along the streets, and old Jolyon was struck by their unwonted animation. Кэб весело загромыхал по улицам, и старый Джолион удивился, заметив на них необычайное оживление.
'The hotels must be doing a tremendous business,' he thought. "Отели, вероятно, загребают уйму денег", -подумал он.
A few years ago there had been none of these big hotels. Несколько лет назад этих отелей ив помине не было.
He made a satisfactory reflection on some property he had in the neighbourhood. Он с удовлетворением подумал о земельных участках, имевшихся у него в этих местах.
It must be going up in value by leaps and bounds! Вероятно, поднимаются в цене с каждым днем.
What traffic! Какое здесь движение!
But from that he began indulging in one of those strange impersonal speculations, so uncharacteristic of a Forsyte, wherein lay, in part, the secret of his supremacy amongst them. Но вслед за этим он предался странным, отвлеченным размышлениям, совершенно необычным для Форсайтов, в чем отчасти и заключался секрет его превосходства над ними.
What atoms men were, and what a lot of them! Какие все-таки песчинки люди, и сколько их!
And what would become of them all? И что со всеми нами будет?
He stumbled as he got out of the cab, gave the man his exact fare, walked up to the ticket office to take his stall, and stood there with his purse in his hand-he always carried his money in a purse, never having approved of that habit of carrying it loosely in the pockets, as so many young men did nowadays. Он оступился, выходя из кэба, заплатил кэбмену ровно столько, сколько полагалось, прошел к кассе за билетом в кресла и остановился, держа кошелек в руке, - он всегда носил деньги в кошельке, не одобряя привычки рассовывать их прямо по карманам, как теперь делает молодежь.
The official leaned out, like an old dog from a kennel. - Кассир выглянул из окошечка, как старый пес из конуры.
"Why," he said in a surprised voice, "it's Mr. Jolyon Forsyte! - Кого я вижу! - сказал он удивленным голосом. -Да это мистер Джолион Форсайт!
So it is! Так и есть!
Haven't seen you, sir, for years. Давненько не видались, сэр.
Dear me! Да!
Times aren't what they were. Теперь времена совсем другие!
Why! you and your brother, and that auctioneer-Mr. Traquair, and Mr. Nicholas Treffry-you used to have six or seven stalls here regular every season. Ведь вы с братом, и мистер Трэкуэр, и мистер Николае Трефри брали у нас шесть или семь кресел на каждый сезон.
And how are you, sir? Как поживаете, сэр?
We don't get younger!" Мы с вами не молодеем!
The colour in old Jolyon's eyes deepened; he paid his guinea. У старого Джолиона заблестели глаза; он уплатил гинею.
They had not forgotten him. Его еще не забыли.
He marched in, to the sounds of the overture, like an old war-horse to battle. Под звуки увертюры он проследовал в зал, как старый боевой конь на поле битвы.
Folding his opera hat, he sat down, drew out his lavender gloves in the old way, and took up his glasses for a long look round the house. Сложив цилиндр, он опустился в кресло, привычным жестом вынул из кармана перчатки и поднял к глазам бинокль, чтобы как следует осмотреть весь театр.
Dropping them at last on his folded hat, he fixed his eyes on the curtain. Опустив наконец бинокль на сложенный цилиндр, он обратил свой взор на занавес.
More poignantly than ever he felt that it was all over and done with him. Острее, чем когда-либо, старый Джолион почувствовал, что его песенка спета.
Where were all the women, the pretty women, the house used to be so full of? Куда девались женщины, красивые женщины, бывало наполнявшие театр?
Where was that old feeling in the heart as he waited for one of those great singers? Куда девался тот прежний сердечный трепет, с которым он ждал появления знаменитого певца?
Where that sensation of the intoxication of life and of his own power to enjoy it all? Где то чувство опьянения жизнью, опьянения своей способностью наслаждаться по?
The greatest opera-goer of his day! Когда-то он был завзятым театралом!
There was no opera now! Нет теперь оперы!
That fellow Wagner had ruined everything; no melody left, nor any voices to sing it. Этот Вагнер погубив все - ни мелодии, ни голосов.
Ah! the wonderful singers! А какие замечательные были певцы!
Gone! Нет их теперь.
He sat watching the old scenes acted, a numb feeling at his heart. Он смотрел на актеров, разыгрывающих старые, знакомые сцены, и чувствовал, как цепенеет его сердце.
From the curl of silver over his ear to the pose of his foot in its elastic-sided patent boot, there was nothing clumsy or weak about old Jolyon. Начиная с седого завитка над ухом и кончая лакированными башмаками с резинкой, в старом Джолионе не было и следа старческой неуклюжести и слабости.
He was as upright-very nearly-as in those old times when he came every night; his sight was as good-almost as good. Такой же прямой - почти такой же, как в те прежние времена, когда он приходил сюда каждый вечер; такое же хорошее зрение - почти такое же хорошее.
But what a feeling of weariness and disillusion! Но это чувство усталости и разочарования!
He had been in the habit all his life of enjoying things, even imperfect things-and there had been many imperfect things-he had enjoyed them all with moderation, so as to keep himself young. Всю свою жизнь он наслаждался всем, даже несовершенным - а несовершенного было много, -и наслаждался умеренно, чтобы не утратить молодости.
But now he was deserted by his power of enjoyment, by his philosophy, and left with this dreadful feeling that it was all done with. Но теперь ему изменила и способность наслаждаться жизнью и умение философски смотреть на нее, осталось только ужасное чувство конца.
Not even the Prisoners' Chorus, nor Florian's Song, had the power to dispel the gloom of his loneliness. Ни хор узников, ни даже ария Флорестана не были властны рассеять тоскливость его одиночества.
If Jo were only with him! Если бы только Джо был с ним!
The boy must be forty by now. Мальчику, должно быть, уже стукнуло сорок.
He had wasted fourteen years out of the life of his only son. Он потерял четырнадцать лет жизни своего единственного сына.
And Jo was no longer a social pariah. Джо теперь уже не пария в обществе.
He was married. Он женился.
Old Jolyon had been unable to refrain from marking his appreciation of the action by enclosing his son a cheque for L500. Старый Джолион не мог удержаться от того, чтобы не отметить своим одобрением этот поступок, и послал сыну чек на пятьсот фунтов.
The cheque had been returned in a letter from the Чек был возвращен в письме, отправленном из
'Hotch Potch,' couched in these words. "Всякой всячины" и содержавшем следующее:
'MY DEAREST FATHER, "Дорогой отец!
'Your generous gift was welcome as a sign that you might think worse of me. Мне было приятно получить Ваш щедрый подарок - он служит доказательством того, что Вы не так плохо думаете обо мне.
I return it, but should you think fit to invest it for the benefit of the little chap (we call him Jolly), who bears our Christian and, by courtesy, our surname, I shall be very glad. Я возвращаю чек, но если Вы сочтете возможным передать свой подарок нашему малышу (мы зовем его Джолли), который носит наше имя и фамилию, я буду Вам очень признателен.
'I hope with all my heart that your health is as good as ever. Надеюсь от всего сердца, что Вы чувствуете себя так же хорошо, как и прежде.
' Your loving son, 'Jo.' Любящий Вас сын Джо".
The letter was like the boy. Письмо так похоже на мальчика.
He had always been an amiable chap. Он всегда был такой приветливый.
Old Jolyon had sent this reply: Старый Джолион послал следующий ответ:
' MY DEAR JO, "Дорогой Джо!
'The sum (L500) stands in my books for the benefit of your boy, under the name of Jolyon Forsyte, and will be duly-credited with interest at 5 per cent. Сумма (500 ф. ст.) занесена в мои книги на имя твоего сына, Джолиона Форсайта; соответственным образом на нее будут начисляться 5%.
I hope that you are doing well. Я надеюсь, что дела твои идут хорошо.
My health remains good at present. Мое здоровье в настоящее время неплохо.
'With love, I am, 'Your affectionate Father, 'JOLYON FORSYTE.' Остаюсь любящий тебя отец Джолион Форсайт".
And every year on the 1st of January he had added a hundred and the interest. И каждый год первого января он прибавлял к этой сумме сто фунтов плюс проценты.
The sum was mounting up-next New Year's Day it would be fifteen hundred and odd pounds! Сумма росла; к следующему новому году там будет тысяча пятьсот фунтов стерлингов с небольшим.
And it is difficult to say how much satisfaction he had got out of that yearly transaction. И трудно выразить то сожаление какое приносила ему эта ежегодная операция.
But the correspondence had ended. На этом переписка их прекратилась.
In spite of his love for his son, in spite of an instinct, partly constitutional, partly the result, as in thousands of his class, of the continual handling and watching of affairs, prompting him to judge conduct by results rather than by principle, there was at the bottom of his heart a sort of uneasiness. Несмотря на любовь к сыну, несмотря на инстинкт, отчасти врожденный, отчасти появившийся у него, как и у сотен людей одного с ним класса, в результате постоянной близости к деловому миру и заставлявший его оценивать поведение людей не с принципиальных позиций, а на основании вытекавших из этого поведения последствий, старки Джолион чувствовал в глубине сердца какое-то беспокойство.
His son ought, under the circumstances, to have gone to the dogs; that law was laid down in all the novels, sermons, and plays he had ever read, heard, or witnessed. Обстоятельства сложились так, что его сын должен был погибнуть; закон этот провозглашался во всех романах, проповедях и пьесах, которые он когда-либо читал, слышал или смотрел.
After receiving the cheque back there seemed to him to be something wrong somewhere. Когда чек пришел обратно, старому Джолиону показалось, что творится что-то неладное.
Why had his son not gone to the dogs? Почему его сын не погиб?
But, then, who could tell? Но кто мог ответить на этот вопрос?
He had heard, of course-in fact, he had made it his business to find out-that Jo lived in St. John's Wood, that he had a little house in Wistaria Avenue with a garden, and took his wife about with him into society-a queer sort of society, no doubt-and that they had two children-the little chap they called Jolly (considering the circumstances the name struck him as cynical, and old Jolyon both feared and disliked cynicism), and a girl called Holly, born since the marriage. Он слышал, конечно, - вернее, сам постарался разузнать, - что Джо живет в Сент-Джонс-Вуд, где у сего есть небольшой дом с садом на Вистариа-авеню, что у него с женой свой круг знакомых, по всей вероятности, весьма сомнительных, и что у них двое детей: мальчик Джолли [3] (принимая во внимание все обстоятельства, старый Джолион находил это имя циничным, а он и побаивался и не любил цинизма) и девочка Холли, родившаяся уже после их женитьбы.
Who could tell what his son's circumstances really were? Кто знает, в каких условиях живет его сын?
He had capitalized the income he had inherited from his mother's father and joined Lloyd's as an underwriter; he painted pictures, too-water-colours. Он превратил в наличные деньги наследство, полученное от деда со стороны матери, и поступил к Ллойду страховым агентом; кроме того, занимался живописью - писал акварели.
Old Jolyon knew this, for he had surreptitiously bought them from time to time, after chancing to see his son's name signed at the bottom of a representation of the river Thames in a dealer's window. Старому Джолиону было известно это, так как, увидев однажды в витрине подпись своего сына под акварелью, изображавшей Темзу, он стал время от времени тайком покупать их.
He thought them bad, and did not hang them because of the signature; he kept them locked up in a drawer. Он считал акварели плохими и не развешивал их из-за подписи; он держал их в ящике под замком.
In the great opera-house a terrible yearning came on him to see his son. Сидя в громадном зале, старый Джолион почувствовал непреодолимое желание повидать сына.
He remembered the days when he had been wont to slide him, in a brown holland suit, to and fro under the arch of his legs; the times when he ran beside the boy's pony, teaching him to ride; the day he first took him to school. Ему вспомнились те дни, когда он раскачивал на коленях мальчугана в полотняном костюмчике; то время, когда он бегал рядом с пони и учил Джо ездить верхом; тот день, когда он первый раз отвез его в школу.
He had been a loving, lovable little chap! Джо всегда был славный, приветливый мальчик!
After he went to Eton he had acquired, perhaps, a little too much of that desirable manner which old Jolyon knew was only to be obtained at such places and at great expense; but he had always been companionable. В Итоне он, может, чуточку переборщил, набираясь хороших манер, которые, как старому Джолиону было известно, только в таких местах и приобретаются, и за большие деньги; но он всегда оставался хорошим товарищем.
Always a companion, even after Cambridge-a little far off, perhaps, owing to the advantages he had received. Всегда хороший товарищ, даже после Кэмбриджа - быть может, чуточку сдержанный благодаря тем преимуществам, которые ему дало образование!
Old Jolyon's feeling towards our public schools and 'Varsities never wavered, and he retained touchingly his attitude of admiration and mistrust towards a system appropriate to the highest in the land, of which he had not himself been privileged to partake.... Отношение старого Джолиона к закрытым школам и университетам оставалось неизменным: он трогательно сохранил и уважение и недоверие к воспитательной системе, которая была предназначена для избранных и к которой сам он не удостоился приобщиться...
Now that June had gone and left, or as good as left him, it would have been a comfort to see his son again. Сейчас, когда Джун уехала и покинула или почти что покинула его, встреча с сыном принесла бы ему утешение.
Guilty of this treason to his family, his principles, his class, old Jolyon fixed his eyes on the singer. Чувствуя, что он предает свою семью, свои принципы, свой класс, старый Джолион перевел глаза на певицу.
A poor thing-a wretched poor thing! Жалкое зрелище!
And the Florian a perfect stick! А Флорестан; какое убожество!
It was over. Опера кончилась.
They were easily pleased nowadays! Как мало нужно теперь, чтобы доставить людям удовольствие!
In the crowded street he snapped up a cab under the very nose of a stout and much younger gentleman, who had already assumed it to be his own. В толпе на улице он завладел кэбом под самым носом у какого-то солидного, много моложе его самого, джентльмена, который уже считал кэб своим.
His route lay through Pall Mall, and at the corner, instead of going through the Green Park, the cabman turned to drive up St. James's Street. Путь старого Джолиона лежал через Пэл-Мэл, и на углу кэбмен, вместо того чтобы поехать через Грин-парк, свернул на Сент-Джгмсстрит.
Old Jolyon put his hand through the trap (he could not bear being taken out of his way); in turning, however, he found himself opposite the Старый Джолион просунул руку в окошечко (он не выносил, когда кто-нибудь нарушал его привычки); оглянувшись, однако, он увидел, что находится напротив
'Hotch Potch,' and the yearning that had been secretly with him the whole evening prevailed. "Всякой всячины", и сокровенное желание, не оставлявшее его весь вечер, взяло верх.
He called to the driver to stop. Он приказал остановиться.
He would go in and ask if Jo still belonged there. Он зайдет и спросит, состоит ли еще Джо членом клуба.
He went in. Он вошел.
The hall looked exactly as it did when he used to dine there with Jack Herring, and they had the best cook in London; and he looked round with the shrewd, straight glance that had caused him all his life to be better served than most men. В холле все было по-прежнему, как в те времена, когда он заходил сюда обедать с Джеком Хэрингом, - ведь здесь держали самого лучшего повара в Лондоне. Старый Джолион обвел стены тем острым прямым взглядом, благодаря которому его всю жизнь обслуживали лучше, чем большинство других людей.
"Mr. Jolyon Forsyte still a member here?" - Мистер Джолион Форсайт все еще состоит членом клуба?
"Yes, sir; in the Club now, sir. - Да, сэр; он сейчас здесь, сэр.
What name?" Как прикажете доложить?
Old Jolyon was taken aback. Старый Джолион был застигнут врасплох.
"His father," he said. - Его отец, - ответил он.
And having spoken, he took his stand, back to the fireplace. И, сказав это, занял место у камина, повернувшись спиной к огню.
Young Jolyon, on the point of leaving the Club, had put on his hat, and was in the act of crossing the hall, as the porter met him. He was no longer young, with hair going grey, and face-a narrower replica of his father's, with the same large drooping moustache-decidedly worn. Собираясь уходить из клуба, молодой Джолион надел шляпу и только что хотел пройти в холл, когда к нему подошел швейцар, Джо был уже не молод; в его волосах сквозила седина, лицо -копия отцовского, только чуть поуже, с точно такими же густыми обвислыми усами - носило явные следы усталости.
He turned pale. Он побледнел.
This meeting was terrible after all those years, for nothing in the world was so terrible as a scene. Встретиться после всех этих лет ужасно, потому что в мире нет ничего ужаснее сцен.
They met and crossed hands without a word. Они подошли друг к другу и молча обменялись рукопожатием.
Then, with a quaver in his voice, the father said: Потом, с дрожью в голосе, отец сказал:
"How are you, my boy?" - Здравствуй, мой мальчик!
The son answered: Сын ответил:
"How are you, Dad?" - Здравствуйте, папа!
Old Jolyon's hand trembled in its thin lavender glove. Рука старого Джолиона в светлой тонкой перчатке дрожала.
"If you're going my way," he said, "I can give you a lift." - Если нам по дороге, - сказал он, - я тебя подвезу.
And as though in the habit of taking each other home every night they went out and stepped into the cab. И, как будто подвозить друг друга домой каждый вечер было для них самым привычным делом, они вышли и сели в кэб.
To old Jolyon it seemed that his son had grown. Старому Джолиону показалось, что сын вырос.
' More of a man altogether,' was his comment. "Сильно возмужал", - решил он про себя.
Over the natural amiability of that son's face had come a rather sardonic mask, as though he had found in the circumstances of his life the necessity for armour. Всегда присущую лицу сына приветливость теперь прикрывала ироническая маска, как будто обстоятельства жизни заставили его надеть непроницаемую броню.
The features were certainly those of a Forsyte, but the expression was more the introspective look of a student or philosopher. Черты лица носили явно форсайтский характер, но в выражении его была созерцательность, больше свойственная лицу ученого или философа.
He had no doubt been obliged to look into himself a good deal in the course of those fifteen years. Ему, без сомнения, приходилось много задумываться над самим собой в течение этих пятнадцати лет.
To young Jolyon the first sight of his father was undoubtedly a shock-he looked so worn and old. С первого взгляда вид отца поразил молодого Джолиона - так он осунулся и постарел.
But in the cab he seemed hardly to have changed, still having the calm look so well remembered, still being upright and keen-eyed. Но в кэбе ему показалось, что отец почти не изменился тот же спокойный взгляд, который он так хорошо помнил, такой же прямой стан, те же проницательные глаза.
"You look well, Dad." - Вы хорошо выглядите, папа.
"Middling," old Jolyon answered. - Посредственно, - ответил старый Джолион.
He was the prey of an anxiety that he found he must put into words. Его мучила тревога, и он считал себя обязанным выразить ее словами.
Having got his son back like this, he felt he must know what was his financial position. Раз уж он выбрал такой путь, чтобы вернуть сына, надо узнать, в каком состоянии находятся его финансовые дела.
"Jo," he said, "I should like to hear what sort of water you're in. - Джо, - сказал он, - я бы хотел знать, как ты живешь.
I suppose you're in debt?" У тебя есть долги, должно быть?
He put it this way that his son might find it easier to confess. Он повел разговор так, чтобы сыну было легче признаться.
Young Jolyon answered in his ironical voice: Молодой Джолион ответил ироническим тоном:
"No! - Нет.
I'm not in debt!" У меня нет долгов.
Old Jolyon saw that he was angry, and touched his hand. Старый Джолион понял, что сын рассердился, и коснулся его руки.
He had run a risk. Он пошел на риск.
It was worth it, however, and Jo had never been sulky with him. Но рискнуть стоило; кроме того, Джо никогда на него не сердился раньше.
They drove on, without speaking again, to Stanhope Gate. Они доехали до Стэнхоп-Гейт, не говоря ни слова.
Old Jolyon invited him in, but young Jolyon shook his head. Старый Джолион пригласил сына зайти, но молодой Джолион покачал головой.
"June's not here," said his father hastily: "went of to-day on a visit. - Джун нет дома, - поторопился сказать отец, -уехала сегодня в гости.
I suppose you know that she's engaged to be married?" Ты, вероятно, знаешь, что она помолвлена?
"Already?" murmured young Jolyon'. - Уже? - пробормотал молодой Джолион.
Old Jolyon stepped out, and, in paying the cab fare, for the first time in his life gave the driver a sovereign in mistake for a shilling. Старый Джолион вышел из кареты и, расплачиваясь с кэбменом, в первый раз в жизни дал по ошибке соверен вместо шиллинга.
Placing the coin in his mouth, the cabman whipped his horse secretly on the underneath and hurried away. Сунув монету в рот, кэбмен исподтишка стегнул лошадь по брюху и поторопился уехать.
Old Jolyon turned the key softly in the lock, pushed open the door, and beckoned. Старый Джолион тихо повернул ключ в замке, отворил дверь и кивнул сыну.
His son saw him gravely hanging up his coat, with an expression on his face like that of a boy who intends to steal cherries. Молодой Джолион смотрел, как отец вешает пальто: степенно и все же с таким видом, словно он мальчишка, который собирается красть вишни.
The door of the dining-room was open, the gas turned low; a spirit-urn hissed on a tea-tray, and close to it a cynical looking cat had fallen asleep on the dining-table. Дверь в столовую была отворена; газ низко-прикручен; на чайном подносе шипела спиртовка, рядом, на столе, с совершенно беззастенчивым видом спала кошка.
Old Jolyon 'shoo'd' her off at once. Старый Джолион сейчас же согнал ее оттуда.
The incident was a relief to his feelings; he rattled his opera hat behind the animal. Этот инцидент принес ему облегчение; он постучал цилиндром ей вслед.
"She's got fleas," he said, following her out of the room. - У нее блохи, - сказал он, выпроваживая кошку из комнаты.
Through the door in the hall leading to the basement he called "Hssst!" several times, as though assisting the cat's departure, till by some strange coincidence the butler appeared below. Остановившись в дверях, которые вели из холла в подвальный этаж, он несколько раз крикнул "брысь", точно подгоняя кошку, и как раз в эту минуту внизу лестницы по странному стечению обстоятельств появился лакей.
"You can go to bed, Parfitt," said old Jolyon. - Можете ложиться спать, Парфит, - сказал старый Джолион.
"I will lock up and put out." - Я сам запру дверь и потушу свет.
When he again entered the dining-room the cat unfortunately preceded him, with her tail in the air, proclaiming that she had seen through this manouevre for suppressing the butler from the first.... Когда он снова вошел в столовую, кошка как на грех выступала впереди него, задрав хвост и показывая всем своим видом, что она с самого начала поняла эту уловку, с помощью которой ему удалось избавиться от лакея.
A fatality had dogged old Jolyon's domestic stratagems all his life. Какой-то рок преследовал все домашние хитрости старого Джолиона.
Young Jolyon could not help smiling. Молодой Джолион не мог удержаться от улыбки.
He was very well versed in irony, and everything that evening seemed to him ironical. Он был далеко не чужд иронии, а в этот вечер, как ему казалось, все имело иронический оттенок.
The episode of the cat; the announcement of his own daughter's engagement. Эпизод с кошкой; известие о помолвке его собственной дочери.
So he had no more part or parcel in her than he had in the Puss! Значит, старый Джолион так же не властен над ней, как и над кошкой!
And the poetical justice of this appealed to him. И поэтическая справедливость всего этого нашла отклик у него в сердце.
"What is June like now?" he asked. - Расскажите про Джун, какая она теперь стала? -спросил он.
"She's a little thing," returned old Jolyon; "they say she's like me, but that's their folly. - Маленького роста, - ответил старый Джолион, -говорят, есть сходство со мной, не это вздор.
She's more like your mother-the same eyes and hair." Она больше похожа на твою мать - те же глаза и волосы.
"Ah! and she is pretty?" - Вот как! Хорошенькая?
Old Jolyon was too much of a Forsyte to praise anything freely; especially anything for which he had a genuine admiration. Старый Джолион был слишком Форсайт, чтобы откровенно похвалить что-нибудь; в особенности то, чем он искренно восхищался.
"Not bad looking-a regular Forsyte chin. - Недурненькая, настоящий форсайтский подбородок.
It'll be lonely here when she's gone, Jo." Мне будет очень тоскливо, когда она уйдет. Джо.
The look on his face again gave young Jolyon the shock he had felt on first seeing his father. Выражение его лица снова поразило молодого Джолиона, как и в первую минуту встречи.
"What will you do with yourself, Dad? - Что же вы теперь будете делать один, отец?
I suppose she's wrapped up in him?" Она, наверное, только о нем и думает?
"Do with myself?" repeated old Jolyon with an angry break in his voice. - Что я буду делать? - повторил старый Джолион, и в голосе его послышались сердитые нотки.
"It'll be miserable work living here alone. - Да, унылое занятие - жить здесь в одиночестве.
I don't know how it's to end. Я не знаю, чем это кончится.
I wish to goodness...." He checked himself, and added: "The question is, what had I better do with this house?" Я бы хотел... - он оборвал себя на полуслове и потом добавил: - Весь вопрос в том, как мне поступить с домом.
Young Jolyon looked round the room. Молодой Джолион оглядел комнату.
It was peculiarly vast and dreary, decorated with the enormous pictures of still life that he remembered as a boy-sleeping dogs with their noses resting on bunches of carrots, together with onions and grapes lying side by side in mild surprise. Она была большая и мрачная, по стенам висели громадные натюрморты, которые он помнил еще с детства: собаки, спавшие, уткнув носы в пучки моркови, по соседству с лежавшими тут же в кротком изумлении связками лука и винограда.
The house was a white elephant, but he could not conceive of his father living in a smaller place; and all the more did it all seem ironical. Дом был явной обузой, но он не мог представить себе отца живущим в маленьком доме; и это только подчеркивало иронию, которую он видел сегодня во всем.
In his great chair with the book-rest sat old Jolyon, the figurehead of his family and class and creed, with his white head and dome-like forehead, the representative of moderation, and order, and love of property. В большом кресле с подставкой для книги сидит старый Джолион - эмблема своей семьи, класса, верований: седая голова и выпуклый лоб -воплощение умеренности, порядка и любви к собственности.
As lonely an old man as there was in London. Самый одинокий старик во всем Лондоне.
There he sat in the gloomy comfort of the room, a puppet in the power of great forces that cared nothing for family or class or creed, but moved, machine-like, with dread processes to inscrutable ends. Так он сидит, окруженный унылым комфортом, марионетка в руках великих сил, которые не знают снисхождения ни к семье, ни к классу, ни к верованиям и, как автоматы, грозно движутся вперед к таинственной цели.
This was how it struck young Jolyon, who had the impersonal eye. Вот что увидел молодой Джолион, умевший отвлеченно смотреть на жизнь.
The poor old Dad! Бедный старик-отец!
So this was the end, the purpose to which he had lived with such magnificent moderation! Вот, значит, ради чего он прожил жизнь с такой поразительной умеренностью!
To be lonely, and grow older and older, yearning for a soul to speak to! Остаться одиноким и стареть все больше и больше, тоскуя по живому человеческому голосу!
In his turn old Jolyon looked back at his son. И старый Джолион в свою очередь тоже смотрел на сына.
He wanted to talk about many things that he had been unable to talk about all these years. Ему хотелось поговорить с ним о многом, о чем приходилось молчать псе эти годы.
It had been impossible to seriously confide in June his conviction that property in the Soho quarter would go up in value; his uneasiness about that tremendous silence of Pippin, the superintendent of the New Colliery Company, of which he had so long been chairman; his disgust at the steady fall in American Golgothas, or even to discuss how, by some sort of settlement, he could best avoid the payment of those death duties which would follow his decease. Нельзя же было, в самом деле, посвящать Джун в свои соображения о том, что земельные участки в районе Сохо должны подняться в цене; рассказывать ей о той тревоге, которую ему причиняет зловещее молчание Пиппина, управляющего "Новой угольной компании", где он так давно председателем; о своем неудовольствии по поводу неуклонного падения акций "Американской Голгофы"; нельзя же обсуждать с ней вопрос о том, каким образом лучше всего обойти выплату налога на наследство после его смерти.
Under the influence, however, of a cup of tea, which he seemed to stir indefinitely, he began to speak at last. Однако под влиянием чая, который он рассеянно помешивал ложечкой, старый Джолион, наконец, заговорил.
A new vista of life was thus opened up, a promised land of talk, where he could find a harbour against the waves of anticipation and regret; where he could soothe his soul with the opium of devising how to round off his property and make eternal the only part of him that was to remain alive. Ему открылись новые жизненные просторы, земля обетованная, где можно говорить, можно укрыться в тихой пристани от бури предчувствий и сожалений; успокоить душу опиумом всяческих уловок, направленных на то, чтобы округлить свое состояние и увековечить единственное, что останется жить после него.
Young Jolyon was a good listener; it was his great quality. Молодой Джолион умел слушать: это всегда было его большим достоинством.
He kept his eyes fixed on his father's face, putting a question now and then. Он не сводил глаз с отца, время от времени вставляя вопрос.
The clock struck one before old Jolyon had finished, and at the sound of its striking his principles came back. Пробило час, а старый Джолион еще не успел сказать всего, но вместе с боем часов к нему вернулись его принципы.
He took out his watch with a look of surprise: Он с удивленным видом вынул карманные часы.
"I must go to bed, Jo," he said. - Мне пора спать, Джо.
Young Jolyon rose and held out his hand to help his father up. Молодой Джолион поднялся и протянул руку, помогая отцу встать.
The old face looked worn and hollow again; the eyes were steadily averted. Это старческое лицо снова показалось ему утомленным и осунувшимся: глаза отца упорно смотрели в сторону.
"Good-bye, my boy; take care of yourself." - Прощай, мой мальчик; береги себя.
A moment passed, and young Jolyon, turning on his, heel, marched out at the door. Прошла минута, и, повернувшись на каблуках, молодой Джолион зашагал к двери.
He could hardly see; his smile quavered. Он почти ничего не видел перед собой; его улыбающиеся губы дрожали.
Never in all the fifteen years since he had first found out that life was no simple business, had he found it so singularly complicated. Ни разу за все пятнадцать лет, пробежавшие с тех пор, как он впервые понял, что жизнь не простая штука, не казалась она ему такой сложной.
CHAPTER III-DINNER AT SWITHIN'S III ОБЕД У СУИЗИНА
In Swithin's orange and light-blue dining-room, facing the Park, the round table was laid for twelve. Круглый стол в оранжево-голубой столовой Суизина, выходившей окнами в парк, был накрыт на двенадцать персон.
A cut-glass chandelier filled with lighted candles hung like a giant stalactite above its centre, radiating over large gilt-framed mirrors, slabs of marble on the tops of side-tables, and heavy gold chairs with crewel worked seats. Хрустальная люстра с зажженными свечами свешивалась над столом, как громадный сталактит, озаряя большие зеркала в золоченых рамах, мраморные доски столиков вдоль стен и громоздкие позолоченные стулья, расшитые шерстью.
Everything betokened that love of beauty so deeply implanted in each family which has had its own way to make into Society, out of the more vulgar heart of Nature. Каждая вещь говорила о любви к красивому, так глубоко коренящейся во всех семьях, которые пробивают себе дорогу в изысканное общество из самых недр естественного бытия.
Swithin had indeed an impatience of simplicity, a love of ormolu, which had always stamped him amongst his associates as a man of great, if somewhat luxurious taste; and out of the knowledge that no one could possibly enter his rooms without perceiving him to be a man of wealth, he had derived a solid and prolonged happiness such as perhaps no other circumstance in life had afforded him. Суизин не признавал простоты и очень любил позолоченную бронзу, что всегда выделяло его среди остальных членов семьи как человека с большим, хотя и несколько причудливым, вкусом, и сознание того, что всякий входящий в его комнаты сразу же видит в нем человека со средствами, неизменно доставляло ему такую радость, какую он вряд ли мог почерпнуть из других обстоятельств своей жизни.
Since his retirement from land agency, a profession deplorable in his estimation, especially as to its auctioneering department, he had abandoned himself to naturally aristocratic tastes. Покончив с агентством по продаже домов -профессией, по его понятиям, весьма предосудительной, особенно в той ее части, которая касалась аукционов, - он всецело отдался своим аристократическим вкусам.
The perfect luxury of his latter days had embedded him like a fly in sugar; and his mind, where very little took place from morning till night, was the junction of two curiously opposite emotions, a lingering and sturdy satisfaction that he had made his own way and his own fortune, and a sense that a man of his distinction should never have been allowed to soil his mind with work. Роскошь, в которой он жил последние годы, засосала его, как патока муху; а в мозгу Суизина, ничем не занятом с раннего утра и до позднего вечера, странным образом сочетались два противоположных чувства: издавна укрепившееся удовлетворение тем, что он сам пробил себе дорогу и нажил состояние, и уверенность, что такому человеку, как он, никогда не следовало бы утруждать свою голову работой.
He stood at the sideboard in a white waistcoat with large gold and onyx buttons, watching his valet screw the necks of three champagne bottles deeper into ice-pails. Суизин в белом жилете на крупных пуговицах из оникса в золотой оправе стоял около буфета и смотрел, как лакей втискивает три бутылки шампанского в ведерко со льдом.
Between the points of his stand-up collar, which-though it hurt him to move-he would on no account have had altered, the pale flesh of his under chin remained immovable. Между уголками стоячего воротничка, фасон которого Суизин не согласился бы изменить ни за какие деньги, хотя воротник и мешал ему поворачивать голову, покоились дряблые складки его двойного подбородка.
His eyes roved from bottle to bottle. Глаза Суизина перебегали с одной бутылки на другую.
He was debating, and he argued like this: Jolyon drinks a glass, perhaps two, he's so careful of himself. Он соображал что-то, и в голове у него возникали такие доводы: Джолион выпьет один бокал, ну два, он ведь так бережет себя.
James, he can't take his wine nowadays. Nicholas-Fanny and he would swill water he shouldn't wonder! Джемс теперь не может пить, Николае и Фэнни будут тянуть стаканами воду, с них это станется.
Soames didn't count; these young nephews-Soames was thirty-one-couldn't drink! Сомс не идет в счет: эта молодежь - племянники (Сомсу был тридцать один год) - не умеет пить!
But Bosinney? А Босини?
Encountering in the name of this stranger something outside the range of his philosophy, Swithin paused. Почуяв в имени этого мало знакомого человека что-то находившееся за пределами его разумения, Суизин запнулся.
A misgiving arose within him! В нем зародилось недоверие.
It was impossible to tell! Трудно сказать!
June was only a girl, in love too! Джун еще девочка, к тому же влюбленная!
Emily (Mrs. James) liked a good glass of champagne. Эмили (миссис Джемс) любит выпить бокал хорошего шампанского.
It was too dry for Juley, poor old soul, she had no palate. Джули оно покажется чересчур сухим - старушка совсем не разбирается в винах.
As to Hatty Chessman! Что же касается Хэтти Чесмен...
The thought of this old friend caused a cloud of thought to obscure the perfect glassiness of his eyes: He shouldn't wonder if she drank half a bottle! Мысль о старой приятельнице затуманила облаком кристальную ясность его взора; Хэтти, чего доброго, одна выпьет полбутылки!
But in thinking of his remaining guest, an expression like that of a cat who is just going to purr stole over his old face: Mrs. Soames! Но когда Суизин вспомнил о своей последней гостье, старческое лицо его стало похожим на мордочку кошки, которая собирается замурлыкать: миссис Сомс!
She mightn't take much, but she would appreciate what she drank; it was a pleasure to give her good wine! Может быть, она и не станет много пить, но то, что выпьет, оценить сумеет: просто удовольствие угостить ее хорошим вином!
A pretty woman-and sympathetic to him! Красивая женщина, и так расположена к нему!
The thought of her was like champagne itself! Мысль о ней и то уже действует, как шампанское!
A pleasure to give a good wine to a young woman who looked so well, who knew how to dress, with charming manners, quite distinguished-a pleasure to entertain her. Просто удовольствие угощать дорогим вином молодую женщину, которая так хороша собой, так умеет одеться, так прекрасно держится, в которой столько благородства просто удовольствие беседовать с ней.
Between the points of his collar he gave his head the first small, painful oscillation of the evening. Тут Суизин в первый раз за весь вечер осторожно повел головой, ощущая при этом, как острые уголки воротничка впиваются ему в шею.
"Adolf!" he said. - Адольф! - сказал он.
"Put in another bottle." - Заморозьте еще одну бутылку.
He himself might drink a good deal, for, thanks to that prescription of Blight's, he found himself extremely well, and he had been careful to take no lunch. Что касается его самого, то он может выпить много, этот рецепт Блайта замечательно помог ему, к тому же он предусмотрительно воздержался от завтрака.
He had not felt so well for weeks. Давно уж у него не было такого прекрасного самочувствия.
Puffing out his lower lip, he gave his last instructions: Выпятив нижнюю губу, Суизин давал последние наставления:
"Adolf, the least touch of the West India when you come to the ham." - Адольф, самую чуточку кабуля, когда займетесь ветчиной.
Passing into the anteroom, he sat down on the edge of a chair, with his knees apart; and his tall, bulky form was wrapped at once in an expectant, strange, primeval immobility. Пройдя в гостиную, он сел на кончик кресла, раздвинул колени, и его высокую массивную фигуру сразу же сковала странная, первобытная неподвижность ожидания.
He was ready to rise at a moment's notice. Он готов был в любую минуту встать.
He had not given a dinner-party for months. Званые обеды в его доме не давались уже несколько месяцев.
This dinner in honour of June's engagement had seemed a bore at first (among Forsytes the custom of solemnizing engagements by feasts was religiously observed), but the labours of sending invitations and ordering the repast over, he felt pleasantly stimulated. Сначала Суизин думал, что возня с этим приемом в честь помолвки Джун будет очень нудной (Форсайты свято соблюдали обычай торжественно праздновать помолвки), но с тех пор как хлопоты по рассылке приглашений и выбору меню кончились, он чувствовал приятное оживление.
And thus sitting, a watch in his hand, fat, and smooth, and golden, like a flattened globe of butter, he thought of nothing. Так он сидел с часами в руках - тучный, лоснящийся, как приплюснутый шар золотистого масла, - и ни о чем не думал.
A long man, with side whiskers, who had once been in Swithin's service, but was now a greengrocer, entered and proclaimed: Долговязый человек в бакенбардах, который служил когда-то у Суиэина, а впоследствии открыл зеленную лавку, вошел в гостиную и провозгласил:
"Mrs. Chessman, Mrs. Septimus Small!" - Миссис Чесмен, миссис Септимус Смолл!
Two ladies advanced. Появились две леди.
The one in front, habited entirely in red, had large, settled patches of the same colour in her cheeks, and a hard, dashing eye. Та, которая шла впереди, была одета во все красное, на щеках ее лежали широкие ровные пятна того же цвета, глаза смотрели жестко и вызывающе.
She walked at Swithin, holding out a hand cased in a long, primrose-coloured glove: Она направилась прямо к Суизину, протягивая ему руку, затянутую в длинную светло-желтую перчатку.
"Well! Swithin," she said, "I haven't seen you for ages. - Здравствуйте, Суизин, - сказала она, - целую вечность вас не видела.
How are you? Как поживаете?
Why, my dear boy, how stout you're getting!" Дорогой мой, как вы пополнели!
The fixity of Swithin's eye alone betrayed emotion. Только напряженный взгляд Суизина выдал его чувства.
A dumb and grumbling anger swelled his bosom. Глухой клокочущий гнев стеснял ему дыхание.
It was vulgar to be stout, to talk of being stout; he had a chest, nothing more. Полнота вульгарна, и вульгарно говорить о том, что человек полнеет; у него широкая грудь, только и всего.
Turning to his sister, he grasped her hand, and said in a tone of command: Повернувшись к сестре, он сжал ей руку и сказал повелительным тоном:
"Well, Juley." - Здравствуй, Джули!
Mrs. Septimus Small was the tallest of the four sisters; her good, round old face had gone a little sour; an innumerable pout clung all over it, as if it had been encased in an iron wire mask up to that evening, which, being suddenly removed, left little rolls of mutinous flesh all over her countenance. Миссис Септимус Смолл была самая высокая из четырех сестер; унылое выражение не сходило с ее добродушного круглого лица; кислая гримаса прочно застыла на нем, словно миссис Смолл вплоть до самого вечера просидела в проволочной маске, которая собрала ее неподатливую кожу в мелкие складочки.
Even her eyes were pouting. Даже взгляд у нее был кислый.
It was thus that she recorded her permanent resentment at the loss of Septimus Small. Все это служило для того, чтобы свидетельствовать о ее неизменном горе по поводу утраты Септимуса Смолла.
She had quite a reputation for saying the wrong thing, and, tenacious like all her breed, she would hold to it when she had said it, and add to it another wrong thing, and so on. Она славилась тем, что всегда говорила что-нибудь несуразное и с упорством, характерным для всего ее племени, держалась за свои слова, подбавляя еще что-нибудь невпопад, и так без конца.
With the decease of her husband the family tenacity, the family matter-of-factness, had gone sterile within her. Со смертью мужа форсайтская цепкость, форсайтская деловитость окостенели в ней.
A great talker, when allowed, she would converse without the faintest animation for hours together, relating, with epic monotony, the innumerable occasions on which Fortune had misused her; nor did she ever perceive that her hearers sympathized with Fortune, for her heart was kind. Любительница поболтать, когда только ей представлялась такая возможность, она могла говорить часами без всякого оживления, рассказывая с эпической монотонностью о тех бесчисленных ударах, которые ей пришлось принять от судьбы; и ей никогда не приходило в голову, что слушатели становятся на сторону судьбы, - сердце у Джули было доброе.
Having sat, poor soul, long by the bedside of Small (a man of poor constitution), she had acquired, the habit, and there were countless subsequent occasions when she had sat immense periods of time to amuse sick people, children, and other helpless persons, and she could never divest herself of the feeling that the world was the most ungrateful place anybody could live in. Долгие годы, проведенные у постели Смолла (человека слабого здоровья), сделали из нее сиделку, а таких случаев, когда бедняжке приходилось подолгу просиживать у постели больных - и детей и взрослых, - было множество, и она никак не могла расстаться с мыслью, что в мире слишком много неблагодарных людей.
Sunday after Sunday she sat at the feet of that extremely witty preacher, the Rev. Thomas Scoles, who exercised a great influence over her; but she succeeded in convincing everybody that even this was a misfortune. Воскресенье за воскресеньем Джули благоговейно слушала преподобного Томаса Скоулза -блестящего проповедника, который имел на нее большое влияние; но ей удалось убедить всех, что даже в этом было ее несчастье.
She had passed into a proverb in the family, and when anybody was observed to be peculiarly distressing, he was known as a regular 'Juley.' Она вошла в пословицу в семье, и когда кто-нибудь начинал хандрить, его называли "настоящая Джули".
The habit of her mind would have killed anybody but a Forsyte at forty; but she was seventy-two, and had never looked better. Такие наклонности были способны уморить к сорока годам любого человека, только не Форсайта; но Джули уже стукнуло семьдесят два, а так хорошо, как сейчас, она никогда не выглядела.
And one felt that there were capacities for enjoyment about her which might yet come out. Казалось, что Джули еще не утратила дара наслаждаться жизнью и наступит время, когда она сумеет доказать это.
She owned three canaries, the cat Tommy, and half a parrot-in common with her sister Hester;-and these poor creatures (kept carefully out of Timothy's way-he was nervous about animals), unlike human beings, recognising that she could not help being blighted, attached themselves to her passionately. У нее были три канарейки, кот Томми и половина попугая - второй половиной владела ее сестра Эстер; и эти существа (которых всячески старались убрать с глаз Тимоти - он не переносил животных), в противоположность людям, признавали за своей хозяйкой право на хандру и были страстно привязаны к ней.
She was sombrely magnificent this evening in black bombazine, with a mauve front cut in a shy triangle, and crowned with a black velvet ribbon round the base of her thin throat; black and mauve for evening wear was esteemed very chaste by nearly every Forsyte. В этот вечер она выглядела торжественно и пышно в черном бомбазиновом платье со скромной треугольной вставкой сиреневого цвета и бархаткой, повязанной вокруг тощей шеи; черное и сиреневое считалось чуть ли не у всех Форсайтов самыми строгими тонами для вечерних туалетов.
Pouting at Swithin, she said: Надув губы, она сказала Суизину:
"Ann has been asking for you. - Энн про тебя спрашивала.
You haven't been near us for an age!" Ты не был у нас целую вечность!
Swithin put his thumbs within the armholes of his waistcoat, and replied: Суизин засунул большие пальцы за проймы жилета и ответил:
"Ann's getting very shaky; she ought to have a doctor!" - Энн сильно сдала за последнее время; ей надо посоветоваться с врачами!
"Mr. and Mrs. Nicholas Forsyte!" - Мистер и миссис Николае Форсайт!
Nicholas Forsyte, cocking his rectangular eyebrows, wore a smile. Николае Форсайт вошел, улыбаясь и высоко подняв свои прямые брови.
He had succeeded during the day in bringing to fruition a scheme for the employment of a tribe from Upper India in the gold-mines of Ceylon. A pet plan, carried at last in the teeth of great difficulties-he was justly pleased. Днем ему посчастливилось провести план использования на Цейлонских золотых приисках одного племени из Верхней Индии - заветный план, который удалось наконец протащить, несмотря на все трудности, так что теперь он чувствовал вполне заслуженное удовлетворение.
It would double the output of his mines, and, as he had often forcibly argued, all experience tended to show that a man must die; and whether he died of a miserable old age in his own country, or prematurely of damp in the bottom of a foreign mine, was surely of little consequence, provided that by a change in his mode of life he benefited the British Empire. Добыча на его приисках удвоится, а опыт показывает, как Николае постоянно твердил, что каждый человек должен умереть, и умрет ли он дряхлым стариком у себя на родине или молодым от сырости на дне рудника в чужой стране, это, конечно, не имеет большого значения, принимая во внимание тот факт, что перемена в его образе жизни пойдет на пользу Британской империи.
His ability was undoubted. В способностях Николаев никто не сомневался.
Raising his broken nose towards his listener, he would add: Поводя своим орлиным носом, он сообщал слушателям:
"For want of a few hundred of these fellows we haven't paid a dividend for years, and look at the price of the shares. - Из-за недостатка двух-трех сотен таких вот людишек мы уже несколько лет не выплачиваем дивидендов, а вы посмотрите, во что ценятся наши акции.
I can't get ten shillings for them." Я не в состоянии заработать на них и десяти шиллингов.
He had been at Yarmouth, too, and had come back feeling that he had added at least ten years to his own life. Николае съездил недавно в Ярмут и, вернувшись оттуда, чувствовал, что к его жизни прибавится теперь по крайней мере десяток лет.
He grasped Swithin's hand, exclaiming in a jocular voice: Он сжал Суизину руку, весело крикнув:
"Well, so here we are again!" - Ну вот, мы снова пожаловали!
Mrs. Nicholas, an effete woman, smiled a smile of frightened jollity behind his back. Миссис Николае, болезненного вида женщина, улыбнулась за его спиной не то испуганной, не то радостной улыбкой.
"Mr. and Mrs. James Forsyte! - Мистер и миссис Джемс Форсайт!
Mr. and Mrs. Soames Forsyte!" Мистер и миссис Сомс Форсайт!
Swithin drew his heels together, his deportment ever admirable. Суизин щелкнул каблуками, его осанка была просто неподражаема.
"Well, James, well Emily! - А, Джемс, Эмили!
How are you, Soames? Как поживаешь. Сомс?
How do you do?" Здравствуйте!
His hand enclosed Irene's, and his eyes swelled. Он взял руку Ирэн и вытаращил глаза.
She was a pretty woman-a little too pale, but her figure, her eyes, her teeth! Какая прелестная женщина - пожалуй, слишком бледна, но фигура, глаза, зубы!
Too good for that chap Soames! Слишком хороша для этого Сомса!
The gods had given Irene dark brown eyes and golden hair, that strange combination, provocative of men's glances, which is said to be the mark of a weak character. Боги дали Ирэн темно-карие глаза и золотые волосы - своеобразное сочетание оттенков, которое привлекает взоры мужчин и, как говорят, свидетельствует о слабости характера.
And the full, soft pallor of her neck and shoulders, above a gold-coloured frock, gave to her personality an alluring strangeness. А ровная, мягкая белизна шеи и плеч, обрамленных золотистым платьем, придавала ей какую-то необычайную прелесть.
Soames stood behind, his eyes fastened on his wife's neck. Сомс стоял позади жены, не сводя глаз с ее шеи.
The hands of Swithin's watch, which he still held open in his hand, had left eight behind; it was half an hour beyond his dinner-time-he had had no lunch-and a strange primeval impatience surged up within him. Стрелки на часах, которые Суизин все еще держал в руке открытыми, миновали восемь; обычно он обедал на полчаса раньше, а сегодня и завтрака не было - какое-то странное, первобытное нетерпение поднималось в нем.
"It's not like Jolyon to be late!" he said to Irene, with uncontrollable vexation. - Джолион запаздывает, это на него не похоже! -сказал он Ирэн, не сдержав досады.
"I suppose it'll be June keeping him!" - Наверное, Джун там копается!
"People in love are always late," she answered. - Влюбленные всегда опаздывают, - ответила она.
Swithin stared at her; a dusky orange dyed his cheeks. Суизин уставился на Ирэн; на щеках у него проступил кирпичный румянец.
"They've no business to be. - Напрасно.
Some fashionable nonsense!" Это все новомодные штучки!
And behind this outburst the inarticulate violence of primitive generations seemed to mutter and grumble. Казалось, что в этой вспышке невнятно кипит и бормочет ярость первобытных поколений.
"Tell me what you think of my new star, Uncle Swithin," said Irene softly. - Как вам нравится моя новая звезда, дядя Суизин? - мягко проговорила Ирэн.
Among the lace in the bosom of her dress was shining a five-pointed star, made of eleven diamonds. Среди кружев у нее на груди мерцала пятиконечная звезда из одиннадцати бриллиантов.
Swithin looked at the star. Суизин посмотрел на звезду.
He had a pretty taste in stones; no question could have been more sympathetically devised to distract his attention. Он хорошо разбирался в драгоценных камнях; никаким другим вопросом нельзя было так искусно отвлечь его внимание.
"Who gave you that?" he asked. - Кто это вам подарил? - спросил он.
"Soames." - Сомс.
There was no change in her face, but Swithin's pale eyes bulged as though he might suddenly have been afflicted with insight. Выражение лица Ирэн осталось прежним, но белесые глаза Суизина выкатились, словно его внезапно осенило даром прозрения.
"I dare say you're dull at home," he said. "Any day you like to come and dine with me, I'll give you as good a bottle of wine as you'll get in London." - Вам, наверное, скучно дома, - сказал он, - Я жду вас к обеду в любой день, угощу таким шампанским, лучше которого вы не сыщете в Лондоне.
"Miss June Forsyte-Mr. Jolyon Forsyte!... - Мисс Джун Форсайт, мистер Джолион Форсайт!
Mr. Boswainey!..." Мистер Босэнни!..
Swithin moved his arm, and said in a rumbling voice: Суизин поднял руку и сказал раскатистым голосом:
"Dinner, now-dinner!" - Ну, теперь обедать, обедать!
He took in Irene, on the ground that he had not entertained her since she was a bride. Он подал руку Ирэн, заявив, что не сидел с ней рядом с тех пор, как она была невестой.
June was the portion of Bosinney, who was placed between Irene and his fiancee. Джун повел Босини; его усадили между ней и Ирэн.
On the other side of June was James with Mrs. Nicholas, then old Jolyon with Mrs. James, Nicholas with Hatty Chessman, Soames with Mrs. Small, completing, the circle to Swithin again. По другую сторону Джун сели Джемс и миссис Николае, дальше - старый Джолион с миссис Джемс. Николае и Хэтти Чесмен, Сомс и миссис Смолл, круг замыкал Суизин.
Family dinners of the Forsytes observe certain traditions. Семейные обеды Форсайтов следуют определенным традициям.
There are, for instance, no hors d'oeuvre. The reason for this is unknown. Так, например, на них не полагается подавать закуски Почему - неизвестно.
Theory among the younger members traces it to the disgraceful price of oysters; it is more probably due to a desire to come to the point, to a good practical sense deciding at once that hors d'oeuvre are but poor things. Теория, существующая среди молодого поколения, объясняет эту традицию безбожной ценой на устрицы; но гораздо более вероятно, что запрет этот вызван желанием подойти сразу к сути дела и трезвостью взглядов, несовместимой с таким вздором, как закуски.
The Jameses alone, unable to withstand a custom almost universal in Park Lane, are now and then unfaithful. Только семья Джемса не смогла противиться обычаю, установленному почти всюду на Парк-Лейн, и время от времени нарушала этот закон.
A silent, almost morose, inattention to each other succeeds to the subsidence into their seats, lasting till well into the first entree, but interspersed with remarks such as, Безмолвное, чуть ли не угрюмое невнимание друг к другу начинает ощущаться вслед за тем, как все опускаются на свои места; оно длится до появления первого блюда, изредка прерываемое такого рода замечаниями:
"Tom's bad again; I can't tell what's the matter with him!" "Том опять нездоров; не пойму, что с ним такое!"
"I suppose Ann doesn't come down in the mornings?"-"What's the name of your doctor, Fanny?" "Энн, вероятно, не выходит по утрам к завтраку?" - "Как фамилия твоего врача, Фэнни?
"Stubbs?" Стабс?
"He's a quack!"-"Winifred? Он шарлатан!" - "Уинифрид!
She's got too many children. У нее слишком много детей.
Four, isn't it? Четверо, кажется?
She's as thin as a lath! "-"What d'you give for this sherry, Swithin? Она худа как щепка!" - "Сколько ты платишь за херес, Суизин?
Too dry for me!" По-моему, он слишком сухой".
With the second glass of champagne, a kind of hum makes itself heard, which, when divested of casual accessories and resolved into its primal element, is found to be James telling a story, and this goes on for a long time, encroaching sometimes even upon what must universally be recognised as the crowning point of a Forsyte feast-'the saddle of mutton.' После второго бокала шампанского над столом поднимается жужжание, которое, если отмести от него случайные призвуки и восстановить его основную сущность, оказывается не чем иным, как голосом Джемса, рассказывающего какую-то историю. Жужжание долго не умолкает, а иногда даже захватывает ту часть обеда, которая должна быть единогласно признана самой торжественной минутой форсайтского пиршества и наступает с появлением "седла барашка".
No Forsyte has given a dinner without providing a saddle of mutton. Ни один Форсайт не давал еще обеда без седла барашка.
There is something in its succulent solidity which makes it suitable to people 'of a certain position.' В этом сочном, плотном блюде есть что-то такое, что делает его весьма подходящей едой для людей "с известным положением".
It is nourishing and tasty; the sort of thing a man remembers eating. Оно питательно и вкусно; раз попробовав такое блюдо, его обычно не забывают.
It has a past and a future, like a deposit paid into a bank; and it is something that can be argued about. У седла барашка есть прошлое и будущее, как у денежной суммы, положенной в банк; кроме того, о нем можно поспорить.
Each branch of the family tenaciously held to a particular locality-old Jolyon swearing by Dartmoor, James by Welsh, Swithin by Southdown, Nicholas maintaining that people might sneer, but there was nothing like New Zealand! Каждая ветвь семьи восхваляла баранину только из одной определенной местности: старый Джолион превозносил Дартмур, Джемс - Уэлс, Суиэин Саусдаун, Николае утверждал, что люди могут говорить все что угодно, но лучше новозеландской ничего не найдешь.
As for Roger, the 'original' of the brothers, he had been obliged to invent a locality of his own, and with an ingenuity worthy of a man who had devised a new profession for his sons, he had discovered a shop where they sold German; on being remonstrated with, he had proved his point by producing a butcher's bill, which showed that he paid more than any of the others. Что касается Роджера, самого большого "оригинала" среди братьев, то ему пришлось отыскать совсем особое место, и с изобретательностью, достойной человека, придумавшего новую профессию для своих сыновей, он раскопал лавку, где торговали бараниной, привезенной из Германии; в ответ на протестующие голоса Роджер вытащил счет и доказал, что он платит своему мяснику больше, чем все остальные.
It was on this occasion that old Jolyon, turning to June, had said in one of his bursts of philosophy: По этому поводу старый Джолион, которому вдруг захотелось пофилософствовать, заметил, повернувшись к Джун:
"You may depend upon it, they're a cranky lot, the Forsytes-and you'll find it out, as you grow older!" - Форсайты - большие чудаки, со временем ты сама в этом убедишься.
Timothy alone held apart, for though he ate saddle of mutton heartily, he was, he said, afraid of it. Один Тимоти обычно не принимал участия в спорах; правда, он ел седло барашка с удовольствием, но, по его собственным словам, побаивался этого блюда.
To anyone interested psychologically in Forsytes, this great saddle-of-mutton trait is of prime importance; not only does it illustrate their tenacity, both collectively and as individuals, but it marks them as belonging in fibre and instincts to that great class which believes in nourishment and flavour, and yields to no sentimental craving for beauty. Для тех, кто интересуется Форсайтами с" психологической точки зрения, седло барашка -факт первостепенной важности: он не только иллюстрирует цепкость всей семьи и каждого ее члена в отдельности, но и подчеркивает, что Форсайты всем своим существом, всеми инстинктами принадлежат к тому великому классу, который верует в питательную, вкусную пищу и чужд сентиментального стремления к красоте.
Younger members of the family indeed would have done without a joint altogether, preferring guinea-fowl, or lobster salad-something which appealed to the imagination, and had less nourishment-but these were females; or, if not, had been corrupted by their wives, or by mothers, who having been forced to eat saddle of mutton throughout their married lives, had passed a secret hostility towards it into the fibre of their sons. Более молодые члены семьи прекрасно обошлись бы и без барашка, предпочитая ему цесарку или салат из омаров - вообще то, что действует на воображение и не имеет таких питательных свойств. Но это были женщины, а если не женщины, так те, кого испортили жены или матери, вынужденные есть седло барашка в продолжение всей своей замужней жизни и вселившие тайную ненависть к нему в плоть и кровь своих сыновей.
The great saddle-of-mutton controversy at an end, a Tewkesbury ham commenced, together with the least touch of West Indian-Swithin was so long over this course that he caused a block in the progress of the dinner. Когда великий спор о седле барашка подошел к концу, приступили к тьюксберийской ветчине, приправленной "чуточкой" кабуля. Суизин так долго возился с этим блюдом, что задержал мирное течение обеда.
To devote himself to it with better heart, he paused in his conversation. Для того чтобы всей душой отдаться ветчине, он даже прервал разговор.
From his seat by Mrs. Septimus Small Soames was watching. Сомс внимательно разглядывал гостей со своего места рядом с миссис Септимус Смолл.
He had a reason of his own connected with a pet building scheme, for observing Bosinney. У него были основания наблюдать за Босини, основания, связанные с давно взлелеянным планом одной постройки.
The architect might do for his purpose; he looked clever, as he sat leaning back in his chair, moodily making little ramparts with bread-crumbs. Этот архитектор, пожалуй, годится для его целей. Глядя на Босини, который сидел, откинувшись на спинку стула, и задумчиво катал шарики из хлебного мякиша. Сомс решил, что он выглядит неглупым.
Soames noted his dress clothes to be well cut, but too small, as though made many years ago. Сомс заметил, что костюм на Босини сидит хорошо, ко узок, как будто сшит много лет назад.
He saw him turn to Irene and say something and her face sparkle as he often saw it sparkle at other people-never at himself. Сомс видел, как Босини повернулся к Ирэн и сказал ей что-то, а ее лицо засветилось, как оно часто светилось в разговорах с другими и никогда в разговоре с ним.
He tried to catch what they were saying, but Aunt Juley was speaking. Он старался разобрать их слова, но ему помешала тетя Джули.
Hadn't that always seemed very extraordinary to Soames? Разве это не кажется Сомсу удивительным?
Only last Sunday dear Mr. Scole, had been so witty in his sermon, so sarcastic, В прошлое воскресенье мистер Скоулз -милейший человек! - прочел такую блестящую, такую язвительную проповедь.
"For what," he had said, "shall it profit a man if he gain his own soul, but lose all his property?" "Ибо, - спросил он, - что обрящет человек, если он спасет душу свою, но потеряет свое состояние?
That, he had said, was the motto of the middle-class; now, what had he meant by that? Вот, - сказал мистер Скоулз, - девиз нашего класса". Так что он хотел этим выразить?
Of course, it might be what middle-class people believed-she didn't know; what did Soames think? Конечно, может быть, наш класс в это и верит -она не знает; что думает по этому поводу Сомс?
He answered abstractedly: Он ответил рассеянно:
"How should I know? - Откуда я знаю?
Scoles is a humbug, though, isn't he?" Впрочем, этот Скоулз, кажется, шарлатан!
For Bosinney was looking round the table, as if pointing out the peculiarities of the guests, and Soames wondered what he was saying. В это время Босини обвел глазами стол, как бы подмечая особенности каждого гостя, и Сомсу было интересно, что он говорит.
By her smile Irene was evidently agreeing with his remarks. Судя по улыбке Ирэн, она соглашалась с его замечаниями.
She seemed always to agree with other people. Она всегда соглашается с другими.
Her eyes were turned on himself; Soames dropped his glance at once. Ее взгляд упал на Сомса; Сомс сразу же опустил глаза.
The smile had died off her lips. Улыбка на ее губах исчезла.
A humbug? - Шарлатан?
But what did Soames mean? То есть как это?
If Mr. Scoles was a humbug, a clergyman-then anybody might be-it was frightful! Если мистер Скоулз, духовное лицо, шарлатан, то что же тогда все остальные? Это ужасно!
"Well, and so they are!" said Soames. - Да все шарлатаны! - сказал Сомс.
During Aunt Juley's momentary and horrified silence he caught some words of Irene's that sounded like: Секунда испуганного молчания тети Джули дала ему возможность поймать слова Ирэн; он услышал что-то вроде:
' Abandon hope, all ye who enter here!' "Оставь надежду всяк сюда входящий!"
But Swithin had finished his ham. Но Суизин уже покончил со своей ветчиной.
"Where do you go for your mushrooms?" he was saying to Irene in a voice like a courtier's; "you ought to go to Smileybob's-he'll give 'em you fresh. - Где вы берете грибы? - заговорил он с Ирэн тоном изысканного царедворца. - Пошлите к Снилибобу - у него всегда бывают свежие.
These little men, they won't take the trouble!" А эта мелкота не желает возиться со свежим товаром!
Irene turned to answer him, and Soames saw Bosinney watching her and smiling to himself. Ирэн повернулась к нему, и Сомс увидел, что Босини наблюдает за ней с затаенной улыбкой.
A curious smile the fellow had. Странная улыбка была у этого человека.
A half-simple arrangement, like a child who smiles when he is pleased. Простая, как у ребенка, получившего удовольствие.
As for George's nickname-'The Buccaneer'-he did not think much of that. Что касается прозвища, данного Джорджем, то ничего "пиратского" в нем не было.
And, seeing Bosinney turn to June, Soames smiled too, but sardonically-he did not like June, who was not looking too pleased. И глядя, как Босини повернулся к Джун, Сомс тоже улыбнулся, но насмешливо: он недолюбливал Джун, а вид у нее сейчас был не совсем довольный.
This was not surprising, for she had just held the following conversation with James: И ничего удивительного; Джун только что имела следующий разговор с Джемсом:
"I stayed on the river on my way home, Uncle James, and saw a beautiful site for a house." - Дядя Джемс, на обратном пути я видела у реки замечательное место для дома.
James, a slow and thorough eater, stopped the process of mastication. Джемс, который имел привычку есть медленно и основательно, прекратил процесс жевания.
"Eh?" he said. - Что? - сказал он.
"Now, where was that?" - А где это?
"Close to Pangbourne." - У самого Пэнгборна.
James placed a piece of ham in his mouth, and June waited. Джемс отправил в рот кусок ветчины, Джун ждала.
"I suppose you wouldn't know whether the land about there was freehold?" he asked at last. - Ты, наверное, не имеешь понятия о том, продаются эти участки в пожизненную собственность или нет? - спросил он наконец.
"You wouldn't know anything about the price of land about there?" - Ты не поинтересовалась узнать, какие там цены на землю?
"Yes," said June; "I made inquiries." - Нет, поинтересовалась, - сказала Джун, - я навела справки.
Her little resolute face under its copper crown was suspiciously eager and aglow. - Ее решительное личико подозрительно пылало и светилось нетерпением под копной медно-рыжих волос.
James regarded her with the air of an inquisitor. Джемс оглядел ее инквизиторским взглядом.
"What? - Что?
You're not thinking of buying land!" he ejaculated, dropping his fork. Неужели ты собираешься покупать землю? -воскликнул он, роняя вилку.
June was greatly encouraged by his interest. Проявленный им интерес подбодрил Джун.
It had long been her pet plan that her uncles should benefit themselves and Bosinney by building country-houses. Она уже давно носилась с планом, согласно которому ее дяди должны были облагодетельствовать себя и Босини постройкой загородных домов.
"Of course not," she said. - Конечно нет - сказала она.
"I thought it would be such a splendid place for-you or-someone to build a country-house!" - Я подумала, какое замечательное место! Вот бы где выстроить дом - вам или кому-нибудь еще!
James looked at her sideways, and placed a second piece of ham in his mouth.... Джемс покосился на нее и сунул в рот второй кусок ветчины.
"Land ought to be very dear about there," he said. - Там, должно быть, очень дорогие участки, -сказал он.
What June had taken for personal interest was only the impersonal excitement of every Forsyte who hears of something eligible in danger of passing into other hands. То, что Джун приняла за личную заинтересованность, было лишь привычным возбуждением, которое испытывает каждый Форсайт, опасаясь, как бы хорошие вещи не уплыли у него из рук.
But she refused to see the disappearance of her chance, and continued to press her point. Но она не хотела признать свое поражение и продолжала настаивать:
"You ought to go into the country, Uncle James. - Вам надо перебраться за город, дядя Джемс.
I wish I had a lot of money, I wouldn't live another day in London." Будь у меня много денег, я бы и дня не осталась в Лондоне.
James was stirred to the depths of his long thin figure; he had no idea his niece held such downright views. Джемс был взволнован до самых глубин своего длинного, тощего тела; он и не подозревал, что его племянница придерживается таких крайних взглядов:
"Why don't you go into the country?" repeated June; "it would do you a lot of good." - Почему вы не переберетесь за город? -повторила Джун. - Это было бы вам очень полезно!
"Why?" began James in a fluster. - Почему? - взволнованно начал Джемс.
"Buying land-what good d'you suppose I can do buying land, building houses?-I couldn't get four per cent. for my money!" - Зачем мне покупать землю? Что это мне даст, если я стану покупать землю и строить дома? Я и четырех процентов не получу за свои деньги!
"What does that matter? - Ну и что же?
You'd get fresh air." Зато будете жить на свежем воздухе!
"Fresh air!" exclaimed James; "what should I do with fresh air," - Свежий воздух! - воскликнул Джемс. - На что мне свежий воздух?
"I should have thought anybody liked to have fresh air," said June scornfully. - Я думала, что каждому приятно жить на свежем воздухе, - презрительно сказала Джун.
James wiped his napkin all over his mouth. Джемс размашистым жестом вытер рот салфеткой.
"You don't know the value of money," he said, avoiding her eye. - Ты не знаешь цены деньгам, - сказал он, избегая ее взгляда.
"No! and I hope I never shall!" and, biting her lip with inexpressible mortification, poor June was silent. - Не знаю! И, надеюсь, никогда не буду знать! - и, закусив губы от невыразимого огорчения, бедная Джун замолчала.
Why were her own relations so rich, and Phil never knew where the money was coming from for to-morrow's tobacco. Почему ее родственники такие богачи, а у Фила нет даже уверенности, будут у него завтра деньги на табак или нет?
Why couldn't they do something for him? Неужели они ничего не могут для него сделать?
But they were so selfish. Все такие эгоисты.
Why couldn't they build country-houses? Почему они не хотят строить загородные дома?
She had all that naive dogmatism which is so pathetic, and sometimes achieves such great results. Джун была полна того наивного догматизма, который так трогателен и иногда приводит к таким большим результатам.
Bosinney, to whom she turned in her discomfiture, was talking to Irene, and a chill fell on June's spirit. Босини, к которому она повернулась после своего поражения, разговаривал с Ирэн, и Джун почувствовала холодок в сердце.
Her eyes grew steady with anger, like old Jolyon's when his will was crossed. Гнев придал ее взгляду решительность; такой взгляд бывал у старого Джолиона, когда его воля встречала какие-нибудь препятствия на своем пути.
James, too, was much disturbed. Джемсу тоже было не по себе.
He felt as though someone had threatened his right to invest his money at five per cent. Ему казалось, что кто-то покушается на его право помещать деньги под пять процентов.
Jolyon had spoiled her. Джолион избаловал ее.
None of his girls would have said such a thing. Ни одна из его дочерей не позволила бы себе такой выходки.
James had always been exceedingly liberal to his children, and the consciousness of this made him feel it all the more deeply. Джемс никогда ничего не жалел для своих детей, и это заставило его еще глубже почувствовать дерзость Джун.
He trifled moodily with his strawberries, then, deluging them with cream, he ate them quickly; they, at all events, should not escape him. Он задумчиво поковырял ложкой клубнику, затем утопил ее в сливках и быстро съел: уж клубнику-то он во всяком случае не упустит.
No wonder he was upset. Не было ничего удивительного в том, что Джемс так разволновался.
Engaged for fifty-four years (he had been admitted a solicitor on the earliest day sanctioned by the law) in arranging mortgages, preserving investments at a dead level of high and safe interest, conducting negotiations on the principle of securing the utmost possible out of other people compatible with safety to his clients and himself, in calculations as to the exact pecuniary possibilities of all the relations of life, he had come at last to think purely in terms of money. Посвятив пятьдесят четыре года жизни (он получил звание поверенного сразу же, как только достиг возраста, установленного, законом) хлопотам по закладным, помещению капиталов своих доверителей под самые высокие и верные проценты, ведению дел по принципу извлечения наибольшей выгоды из других людей, но, разумеется, без всякого риска для своих клиентов и для себя, постанавливая под все жизненные отношения их точную денежную стоимость. Джемс кончил тем, что привык смотреть на мир исключительно с точки зрения денег.
Money was now his light, his medium for seeing, that without which he was really unable to see, really not cognisant of phenomena; and to have this thing, Деньги стали для него светочем жизни, средством восприятия мира, чемто таким, без чего он не мог познавать действительность; и выслушать брошенную прямо в лицо фразу:
"I hope I shall never know the value of money!" said to his face, saddened and exasperated him. "Надеюсь, я никогда не буду знать цену деньгам!" - ему было больно и досадно.
He knew it to be nonsense, or it would have frightened him. Он знал, что все это глупости, иначе такие слова просто испугали бы его.
What was the world coming to! Куда мы идем!
Suddenly recollecting the story of young Jolyon, however, he felt a little comforted, for what could you expect with a father like that! Вспомнив, однако, историю с молодым Джолионом, Джемс почувствовал некоторое успокоение: чего можно ждать от дочери такого человека!
This turned his thoughts into a channel still less pleasant. А затем мысли его пошли по другому, еще менее приятному руслу.
What was all this talk about Soames and Irene? Что это за болтовня про Сомса и Ирэн?
As in all self-respecting families, an emporium had been established where family secrets were bartered, and family stock priced. Как и у всякой уважающей себя семьи, у Форсайтов существовало нечто вроде торжища, где производился обмен семейными тайнами и котировались семейные акции.
It was known on Forsyte 'Change that Irene regretted her marriage. На Форсайтской Бирже было известно, что Ирэн недовольна своим замужеством.
Her regret was disapproved of. Ее недовольство осуждали.
She ought to have known her own mind; no dependable woman made these mistakes. Она должна была знать, что делает; порядочным женщинам не полагается совершать такие ошибки.
James reflected sourly that they had a nice house (rather small) in an excellent position, no children, and no money troubles. Джемс с раздражением думал, что у них хороший дом (правда, маленький) на прекрасной улице, детей нет, денежных затруднений тоже.
Soames was reserved about his affairs, but he must be getting a very warm man. Сомс неохотно говорит о своих делах, но, по всей вероятности, он человек состоятельный.
He had a capital income from the business-for Soames, like his father, was a member of that well-known firm of solicitors, Forsyte, Bustard and Forsyte-and had always been very careful. У него прекрасные доходы. Сомс, так же как и отец, работал в известной адвокатской конторе "Форсайт, Бастард и Форсайт" - он всегда очень осторожен в делах.
He had done quite unusually well with some mortgages he had taken up, too-a little timely foreclosure-most lucky hits! Недавно проделал чрезвычайно удачную операцию по ипотекам: воспользовался просроченными платежами - на редкость удачно!
There was no reason why Irene should not be happy, yet they said she'd been asking for a separate room. У Ирэн все основания быть счастливой, а говорят, что она требует отдельную комнату.
He knew where that ended. Он-то знает, чем все это кончается.
It wasn't as if Soames drank. Если бы еще Сомс пил!
James looked at his daughter-in-law. Джемс посмотрел на свою невестку.
That unseen glance of his was cold and dubious. Взгляд его, никем не замеченный, был холоден и недоверчив.
Appeal and fear were in it, and a sense of personal grievance. В нем смешались укор и страх и чувство личной обиды.
Why should he be worried like this? Почему это он должен волноваться?
It was very likely all nonsense; women were funny things! Очень возможно, что все это глупости; женщины такой странный народ!
They exaggerated so, you didn't know what to believe; and then, nobody told him anything, he had to find out everything for himself. Так преувеличивают, что не знаешь, когда им верить, когда нет, и, кроме того, ему никогда ничего не рассказывают, приходится самому до всего докапываться.
Again he looked furtively at Irene, and across from her to Soames. И Джемс снова украдкой взглянул на Ирэн, а с нее перевел взгляд на Сомса.
The latter, listening to Aunt Juley, was looking up, under his brows in the direction of Bosinney. Последний, разговаривая с тетей Джули, посматривал исподлобья в сторону Босини.
' He's fond of her, I know,' thought James. "Сомс любит ее, я знаю, - подумал Джемс.
'Look at the way he's always giving her things.' - Взять хотя бы то, что он постоянно делает ей подарки".
And the extraordinary unreasonableness of her disaffection struck him with increased force. И чудовищная нелепость ее отношения к мужу поразила Джемса с удвоенной силой.
It was a pity, too, she was a taking little thing, and he, James, would be really quite fond of her if she'd only let him. Как это грустно! Такая милая женщина! Он, Джемс, сам мог бы привязаться к ней, если б только она позволила.
She had taken up lately with June; that was doing her no good, that was certainly doing her no good. За последнее время она подружилась с Джун: это нехорошо, это очень нехорошо.
She was getting to have opinions of her own. У нее появляются собственные мнения.
He didn't know what she wanted with anything of the sort. Он не может понять, зачем это ей понадобилось?
She'd a good home, and everything she could wish for. У нее прекрасный дом, она ни в чем не встречает отказа.
He felt that her friends ought to be chosen for her. Джемс пришел к убеждению, что кто-то должен позаботиться о выборе друзей для Ирэн.
To go on like this was dangerous. Иначе дело может принять опасный оборот.
June, indeed, with her habit of championing the unfortunate, had dragged from Irene a confession, and, in return, had preached the necessity of facing the evil, by separation, if need be. Джун с ее склонностью опекать несчастных действительно вырвала у Ирэн признание и в ответ на него провозгласила необходимость пойти на что угодно и, если понадобится, требовать развода.
But in the face of these exhortations, Irene had kept a brooding silence, as though she found terrible the thought of this struggle carried through in cold blood. Но, слушая ее доводы, Ирэн задумчиво молчала, словно ей была страшна самая мысль о предстоящей хладнокровной, расчетливой борьбе.
He would never give her up, she had said to June. Он ни за что не отпустит ее, сказала она Джун.
"Who cares?" - Ну и что же из этого? - воскликнула Джун.
June cried; "let him do what he likes-you've only to stick to it!" - Пусть делает все что угодно, вы только не сдавайтесь!
And she had not scrupled to say something of this sort at Timothy's; James, when he heard of it, had felt a natural indignation and horror. - И она не постеснялась рассказать кое-что у Тимоти; услышав об этом, Джемс почувствовал совершенно естественное негодование и ужас.
What if Irene were to take it into her head to-he could hardly frame the thought-to leave Soames? Что если Ирэн - даже страшно подумать! -действительно решит уйти от Сомса?
But he felt this thought so unbearable that he at once put it away; the shady visions it conjured up, the sound of family tongues buzzing in his ears, the horror of the conspicuous happening so close to him, to one of his own children! Мысль эта была так невыносима, что Джемс сразу же отбросил ее; она вызывала в воображении смутные картины, в ушах у него уже стояло бормотание форсайтских языков. Джемса охватывал ужас перед тем, что гласность так близко коснется его жизни, жизни его сына!
Luckily, she had no money-a beggarly fifty pound a year! Счастье, что у нее нет собственных средств -какие-то нищенские пятьдесят фунтов в год.
And he thought of the deceased Heron, who had had nothing to leave her, with contempt. И он с пренебрежением вспомнил покойного Эрона, который ничего не оставил ей.
Brooding over his glass, his long legs twisted under the table, he quite omitted to rise when the ladies left the room. Насупившись над бокалом вина, скрестив под столом свои длинные ноги. Джемс даже забыл встать, когда дамы покидали столовую.
He would have to speak to Soames-would have to put him on his guard; they could not go on like this, now that such a contingency had occurred to him. Придется поговорить с Сомсом, придется предостеречь его; после всего, что случилось, так продолжаться не может.
And he noticed with sour disfavour that June had left her wine-glasses full of wine. И он с раздражением заметил, что Джун не прикоснулась к вину.
'That little, thing's at the bottom of it all,' he mused; "Все зло в этой девчонке, - размышлял он.
' Irene'd never have thought of it herself.' - Ирэн сама никогда бы до этого не додумалась".
James was a man of imagination. Джемс был человек с богатым воображением.
The voice of Swithin roused him from his reverie. Его размышления прервал голос Суизина.
"I gave four hundred pounds for it," he was saying. - Я заплатил за нее четыреста фунтов, - говорил он.
"Of course it's a regular work of art." - Это настоящее произведение искусства.
"Four hundred! - Четыреста фунтов!
H'm! that's a lot of money!" chimed in Nicholas. Уйма денег! - отозвался Николае.
The object alluded to was an elaborate group of statuary in Italian marble, which, placed upon a lofty stand (also of marble), diffused an atmosphere of culture throughout the room. Вещь, о которой шла речь, - замысловатая скульптурная группа итальянского мрамора, поставленная на высокий постамент (тоже из мрамора), - распространяла в комнате атмосферу утонченной культуры.
The subsidiary figures, of which there were six, female, nude, and of highly ornate workmanship, were all pointing towards the central figure, also nude, and female, who was pointing at herself; and all this gave the observer a very pleasant sense of her extreme value. Затейливой работы нижние фигурки обнаженных женщин в количестве шести штук указывали на центральную, тоже обнаженную и тоже женскую, фигуру, которая в свою очередь указывала на себя; все в целом создавало у зрителя весьма приятную уверенность в исключительной ценности этой неизвестной особы.
Aunt Juley, nearly opposite, had had the greatest difficulty in not looking at it all the evening. Тетя Джули, весь вечер сидевшая напротив нее, прилагала большие усилия, чтобы не смотреть в том направлении.
Old Jolyon spoke; it was he who had started the discussion. Заговорил старый Джолион; он и начал весь спор.
"Four hundred fiddlesticks! - Четыреста фунтов!
Don't tell me you gave four hundred for that?" Ты заплатил за это четыреста фунтов?
Between the points of his collar Swithin's chin made the second painful oscillatory movement of the evening. Тут Суизин во второй раз за вечер осторожно повел головой, ощущая при этом, как острые уголки воротничка впиваются ему в шею.
"Four-hundred-pounds, of English money; not a farthing less. - Четыре сотни фунтов английскими деньгами, ни фартингом меньше.
I don't regret it. И не раскаиваюсь.
It's not common English-it's genuine modern Italian!" Это не наша работа, это современная итальянская скульптура!
Soames raised the corner of his lip in a smile, and looked across at Bosinney. Сомс улыбнулся уголками губ и взглянул на Боснии.
The architect was grinning behind the fumes of his cigarette. Архитектор усмехался, плавая в облаках папиросного дыма.
Now, indeed, he looked more like a buccaneer. Вот теперь действительно в нем есть что-то пиратское.
"There's a lot of work about it," remarked James hastily, who was really moved by the size of the group. - Сложная работа! - поторопился сказать Джемс, на которого размеры группы произвели большое впечатление.
"It'd sell well at Jobson's." - Хорошо пошла бы у Джонсона.
"The poor foreign dey-vil that made it," went on Swithin, "asked me five hundred-I gave him four. - Этот итальяшка, который ее сделал, - продолжал Суизин, - запросил с меня пятьсот фунтов - я дал четыреста.
It's worth eight. А вещь стоит все восемьсот.
Looked half-starved, poor dey-vil!" У бедняги был такой вид, будто он умирает с голоду!
"Ah!" chimed in Nicholas suddenly, "poor, seedy-lookin' chaps, these artists; it's a wonder to me how they live. - А! - откликнулся вдруг Николае. - Все эти артисты такие жалкие, просто не понимаю, как они живут.
Now, there's young Flageoletti, that Fanny and the girls are always hav'in' in, to play the fiddle; if he makes a hundred a year it's as much as ever he does!" Например, этот Флажолетти, которого Фэнни и девочки постоянно приглашают поиграть; дай бог, чтобы он зарабатывал сотню в год!
James shook his head. Джемс покачал головой.
"Ah!" he said, - Да-а! - сказал он.
"I don't know how they live!" - Я понятия не имею, на что они живут!
Old Jolyon had risen, and, cigar in mouth, went to inspect the group at close quarters. Старый Джолион встал и, не вынимая сигары изо рта, подошел к группе, чтобы как следует рассмотреть ее.
"Wouldn't have given two for it!" he pronounced at last. - Двухсот бы не дал! - заявил он наконец.
Soames saw his father and Nicholas glance at each other anxiously; and, on the other side of Swithin, Bosinney, still shrouded in smoke. Сомс посмотрел на отца и Николаев, испуганно переглянувшихся, и на сидевшего рядом с Суизиной Боснии, все еще окутанного дымом.
'I wonder what he thinks of it?' thought Soames, who knew well enough that this group was hopelessly vieux jeu; hopelessly of the last generation. "Интересно бы узнать его мнение", - подумал Сомс, прекрасно знавший, что группа эта безнадежно vieux jeu [4], безнадежно устарела, по крайней мере на целое поколение.
There was no longer any sale at Jobson's for such works of art. У Джобсона такие вещи уже давно не идут.
Swithin's answer came at last. Наконец раздался ответ Суизина:
"You never knew anything about a statue. - Ты ничего не смыслишь в скульптуре.
You've got your pictures, and that's all!" Твое дело картины - и только!
Old Jolyon walked back to his seat, puffing his cigar. It was not likely that he was going to be drawn into an argument with an obstinate beggar like Swithin, pig-headed as a mule, who had never known a statue from a--straw hat. Старый Джолион вернулся на место, попыхивая сигарой Он, конечно, не станет затевать спор с этим тупоголовым Суизином, упрямым как осел, не умеющим отличить статую от соломенной шляпы.
"Stucco!" was all he said. - Гипс! - вот все, что он сказал.
It had long been physically impossible for Swithin to start; his fist came down on the table. Долгое время Суизин просто не мог открыть рот; он стукнул кулаком по столу.
"Stucco! - Гипс!
I should like to see anything you've got in your house half as good!" Поищи-ка у себя в доме хоть что-нибудь подобное этой вещи!
And behind his speech seemed to sound again that rumbling violence of primitive generations. И в его словах снова послышалась клокочущая ярость первобытных поколений.
It was James who saved the situation. Спас положение Джемс.
"Now, what do you say, Mr. Bosinney? - Ну, а вы что скажете, мистер Босини?
You're an architect; you ought to know all about statues and things!" Вы архитектор, вам ведь полагается знать толк во всяких статуях и тому подобных вещах!
Every eye was turned upon Bosinney; all waited with a strange, suspicious look for his answer. Взоры всех обратились на архитектора; все ждали ответа Боснии, настороженно и недоверчиво поглядывая на него.
And Soames, speaking for the first time, asked: И Сомс, в первый раз вмешавшись в разговор, спросил:
"Yes, Bosinney, what do you say?" - В самом деле, Босини, что вы скажете?
Bosinney replied coolly: Босини спокойно ответил:
"The work is a remarkable one." - Вещь замечательная.
His words were addressed to Swithin, his eyes smiled slyly at old Jolyon; only Soames remained unsatisfied. Он обращался к Суизину, а глаза его хитро улыбались старому Джолиону; один Сомс остался неудовлетворенным.
"Remarkable for what?" - Замечательная? Чем?
"For its naivete" - Своей наивностью.
The answer was followed by an impressive silence; Swithin alone was not sure whether a compliment was intended. Наступило выразительное молчание; только один Суизин не был окончательно уверен в том, следует ли это понимать как комплимент или нет.
CHAPTER IV-PROJECTION OF THE HOUSE IV ПРОЕКТ НОВОГО ДОМА
Soames Forsyte walked out of his green-painted front door three days after the dinner at Swithin's, and looking back from across the Square, confirmed his impression that the house wanted painting. Через три дня после обеда у Суизина Сомс Форсайт, выйдя на улицу, затворил за собой выкрашенную в зеленую краску парадную дверь своего дома и, оглянувшись с середины сквера, окончательно убедился, что дом необходимо окрасить заново.
He had left his wife sitting on the sofa in the drawing-room, her hands crossed in her lap, manifestly waiting for him to go out. Он оставил жену в гостиной - она сидела на диване, сложив руки на коленях, и, очевидно, ждала, когда он уйдет.
This was not unusual. В этом не было ничего необычного.
It happened, in fact, every day. В сущности говоря, так случалось ежедневно.
He could not understand what she found wrong with him. Он не мог понять, почему Ирэн так плохо относится к нему.
It was not as if he drank! Ведь он как будто не пьяница!
Did he run into debt, or gamble, or swear; was he violent; were his friends rackety; did he stay out at night? Разве он влез в долги, играет в карты, несдержан на язык, груб; разве он заводит предосудительные знакомства; проводит ночи вне дома?
On the contrary. Совсем наоборот!
The profound, subdued aversion which he felt in his wife was a mystery to him, and a source of the most terrible irritation. Глубоко затаенная неприязнь, которую Сомс чувствовал в Ирэн по отношению к себе, оставалась для него загадкой и служила источником сильнейшего раздражения.
That she had made a mistake, and did not love him, had tried to love him and could not love him, was obviously no reason. То, что ее замужество было ошибкой и она не любила его, Сомса, старалась полюбить и не смогла, - все это, разумеется, не причина.
He that could imagine so outlandish a cause for his wife's not getting on with him was certainly no Forsyte. Тот, кто способен представить себе такую нелепую причину для объяснения ее натянутых отношений с мужем, не может называться Форсайтом.
Soames was forced, therefore, to set the blame entirely down to his wife. И поэтому Сомсу приходилось во всем винить жену.
He had never met a woman so capable of inspiring affection. Никогда в жизни не встречал он женщины, которая бы так влекла к себе.
They could not go anywhere without his seeing how all the men were attracted by her; their looks, manners, voices, betrayed it; her behaviour under this attention had been beyond reproach. Где бы они ни появлялись вместе. Сомс неизменно замечал, как все мужчины тянулись к Ирэн: взгляды, движения, голос выдавали их; окруженная таким вниманием, она держалась безукоризненно.
That she was one of those women-not too common in the Anglo-Saxon race-born to be loved and to love, who when not loving are not living, had certainly never even occurred to him. Мысль о том, что Ирэн была одной из тех женщин, не часто встречающихся в англо-саксонской расе, которые рождены любить и быть любимыми, для которых без любви нет жизни, разумеется, ни разу не пришла ему в голову.
Her power of attraction, he regarded as part of her value as his property; but it made him, indeed, suspect that she could give as well as receive; and she gave him nothing! Он смотрел на ее обаяние как на часть той ценности, которую она собой представляла, будучи его вещью, но это наводило на мысль, что Ирэн могла не только получать, но и дарить; а ему она ничего не дарила!
'Then why did she marry me?' was his continual thought. "Но зачем же тогда было выходить за меня замуж?" непрестанно думал Сомс.
He had forgotten his courtship; that year and a half when he had besieged and lain in wait for her, devising schemes for her entertainment, giving her presents, proposing to her periodically, and keeping her other admirers away with his perpetual presence. Он уже забыл время своего сватовства - те полтора года, когда он осаждал и преследовал Ирэн, измышляя всяческие способы, чтобы развлечь ее, поднося подарки, раз за разом делая ей предложение и отваживая других поклонников своим постоянным присутствием.
He had forgotten the day when, adroitly taking advantage of an acute phase of her dislike to her home surroundings, he crowned his labours with success. Он уже забыл тот день, когда, умело воспользовавшись приступом отвращения, которое вызывала у нее домашняя обстановка, он увенчал свои старания успехом.
If he remembered anything, it was the dainty capriciousness with which the gold-haired, dark-eyed girl had treated him. Если Сомс и помнил что-нибудь, так только ту капризную грацию, с которой золотоволосая темноглазая девушка обращалась с ним.
He certainly did not remember the look on her face-strange, passive, appealing-when suddenly one day she had yielded, and said that she would marry him. И, разумеется, он не помнил выражения ее лица -выражения отчужденности, покорности и мольбы, - когда в один прекрасный день она сдалась и сказала, что будет его женой.
It had been one of those real devoted wooings which books and people praise, when the lover is at length rewarded for hammering the iron till it is malleable, and all must be happy ever after as the wedding bells. Это было то настоящее пылкое поклонение, столь превозносимое и писателями и простыми смертными, когда влюбленный, сумев наконец сделать металл податливым, получает награду за свои труды и вступает в жизнь счастливую, как звон свадебных колоколов.
Soames walked eastwards, mousing doggedly along on the shady side. Сомс повернул в восточном направлении, упрямо держась теневой стороны улицы.
The house wanted doing, up, unless he decided to move into the country, and build. Дом необходимо отремонтировать или надо строиться за городом и переезжать туда.
For the hundredth time that month he turned over this problem. В сотый раз за последний месяц он принялся обдумывать этот план.
There was no use in rushing into things! Никогда не следует торопиться!
He was very comfortably off, with an increasing income getting on for three thousand a year; but his invested capital was not perhaps so large as his father believed-James had a tendency to expect that his children should be better off than they were. Средства есть, доходы вырастают до трех тысяч фунтов в год; правда, капитал у него не такой солидный, как считает отец, - Джемс был склонен преувеличивать состояние своих детей.
'I can manage eight thousand easily enough,' he thought, 'without calling in either Robertson's or Nicholl's.' "Тысяч восемь я легко могу потратить, -соображал Сомс, - и не надо будет обращаться к Робертсону или к Николлу".
He had stopped to look in at a picture shop, for Soames was an 'amateur' of pictures, and had a little-room in No. Он остановился у одной из витрин, где были выставлены картины.
62, Montpellier Square, full of canvases, stacked against the wall, which he had no room to hang. Сомс был "любителем" живописи: небольшая комната в доме N 62 на Монпелье-сквер была заполнена холстами, стоявшими вдоль стен, так как их не где было вешать.
He brought them home with him on his way back from the City, generally after dark, and would enter this room on Sunday afternoons, to spend hours turning the pictures to the light, examining the marks on their backs, and occasionally making notes. Он привозил картины домой, возвращаясь из Сити обычно уже в сумерках, а по воскресеньям заходил в эту комнату и целыми часами поворачивал картины к свету, изучал надписи на обороте и время от времени отмечал что-то в записной книжке.
They were nearly all landscapes with figures in the foreground, a sign of some mysterious revolt against London, its tall houses, its interminable streets, where his life and the lives of his breed and class were passed. По большей части это были пейзажи с фигурами на переднем плане - символ какого-то тайного протеста против Лондона с его высокими домами и бесконечными улицами, где протекала его жизнь и жизнь людей его племени и класса.
Every now and then he would take one or two pictures away with him in a cab, and stop at Jobson's on his way into the City. Иногда Сомс брал одну-две картины и, отправляясь в Сити, останавливал кэб у Джобсона.
He rarely showed them to anyone; Irene, whose opinion he secretly respected and perhaps for that reason never solicited, had only been into the room on rare occasions, in discharge of some wifely duty. Он редко показывал кому-нибудь свою коллекцию. Ирэн, мнение которой он втайне уважал и, вероятно, поэтому никогда о нем не справлялся, бывала здесь очень редко - только в тех случаях, когда ее призывал долг хозяйки.
She was not asked to look at the pictures, and she never did. Ей не предлагали посмотреть картины, и она не смотрела их.
To Soames this was another grievance. Для Сомса это было еще одним поводом для обиды.
He hated that pride of hers, and secretly dreaded it. Он ненавидел эту гордость и втайне боялся ее.
In the plate-glass window of the picture shop his image stood and looked at him. С зеркального стекла витрины на Сомса смотрело... его собственное отражение.
His sleek hair under the brim of the tall hat had a sheen like the hat itself; his cheeks, pale and flat, the line of his clean-shaven lips, his firm chin with its greyish shaven tinge, and the buttoned strictness of his black cut-away coat, conveyed an appearance of reserve and secrecy, of imperturbable, enforced composure; but his eyes, cold,-grey, strained-looking, with a line in the brow between them, examined him wistfully, as if they knew of a secret weakness. На гладких волосах, видневшихся из-под полей цилиндра, лежал такой же глянец, как и на самом цилиндре; бледное узкое лицо, линия чисто выбритых губ, твердый подбородок со стальным отливом от бритья и строгость застегнутой на все пуговицы черной визитки придавали ему замкнутый и непроницаемый вид, пронизывали весь облик невозмутимым, подчеркнутым самообладанием; только глаза - холодные, серые, напряженные, с залегшей между бровями складкой - глядели на Сомса печально, словно знали его тайную слабость.
He noted the subjects of the pictures, the names of the painters, made a calculation of their values, but without the satisfaction he usually derived from this inward appraisement, and walked on. Он рассмотрел картины, подписи художников, прикинул, сколько эти вещи могут стоить, не испытывая удовлетворения, которое обычно доставляла ему такая мысленная оценка, и пошел дальше.
No. 62 would do well enough for another year, if he decided to build! В доме N 62 можно прожить еще с год, если решиться строить новый!
The times were good for building, money had not been so dear for years; and the site he had seen at Robin Hill, when he had gone down there in the spring to inspect the Nicholl mortgage-what could be better! Время для стройки самое подходящее: деньги уже давно не были так дороги; а лучше того места, которое он присмотрел в Робин-Хилле весной, когда ездил туда по делу Николла, ничего и быть не может!
Within twelve miles of Hyde Park Corner, the value of the land certain to go up, would always fetch more than he gave for it; so that a house, if built in really good style, was a first-class investment. Двенадцать миль от Хайд-парка, цены на землю наверняка поднимутся, всегда можно будет получить больше, чем заплатил; такой дом, если его выстроить в хорошем стиле, - верные деньги.
The notion of being the one member of his family with a country house weighed but little with him; for to a true Forsyte, sentiment, even the sentiment of social position, was a luxury only to be indulged in after his appetite for more material pleasure had been satisfied. Сознание, что он единственный в семье будет обладателем загородного дома, не имело особенного значения для Сомса; истый Форсайт считает всякие сентименты, даже сентименты, связанные с общественным положением, роскошью, о которой можно думать только после того, как аппетиты будут утолены другими, более существенными вещами.
To get Irene out of London, away from opportunities of going about and seeing people, away from her friends and those who put ideas into her head! Увезти Ирэн из Лондона, лишить ее возможности встречаться с людьми, увезти от друзей и от тех, кто сбивает ее с толку!
That was the thing! Вот что самое главное!
She was too thick with June! Она слишком подружилась с Джун!
June disliked him. Джун его не любит.
He returned the sentiment. Он отвечает ей тем же.
They were of the same blood. Они ведь одной крови!
It would be everything to get Irene out of town. Увезти Ирэн за город - в этом все.
The house would please her, she would enjoy messing about with the decoration, she was very artistic! Дом ей понравится, она с удовольствием возьмет на себя хлопоты по меблировке - ведь у нее такая художественная натура!
The house must be in good style, something that would always be certain to command a price, something unique, like that last house of Parkes, which had a tower; but Parkes had himself said that his architect was ruinous. Дом нужно выстроить в хорошем стиле, чтобы стоимость его сразу бросалась в глаза, -что-нибудь единственное в своем роде, как дом Паркса с башней; но Парке сам рассказывал, что архитектор разорил его.
You never knew where you were with those fellows; if they had a name they ran you into no end of expense and were conceited into the bargain. От этих людей всего можно ждать: если архитектор с именем, он втравит в такие расходы, что только держись, да еще заставит считаться со своими причудами.
And a common architect was no good-the memory of Parkes' tower precluded the employment of a common architect: Брать же рядового архитектора не стоит - башня Паркса исключала всякую возможность приглашения рядового архитектора.
This was why he had thought of Bosinney. Вот почему Сомс подумал о Боснии.
Since the dinner at Swithin's he had made enquiries, the result of which had been meagre, but encouraging: "One of the new school." После обеда у Суизина он навел справки, в результате которых получил скудные, но вместе с тем утешительные сведения: "архитектор новой школы".
"Clever?" - Талантливый?
"As clever as you like-a bit-a bit up in the air!" - Безусловно талантливый, только немножко... немножко витает в облаках!
He had not been able to discover what houses Bosinney had built, nor what his charges were. Сомсу так и не удалось разузнать, какие дома Боснии уже построил и сколько он берет.
The impression he gathered was that he would be able to make his own terms. Впечатление же создалось такое, что можно будет поставить свои условия.
The more he reflected on the idea, the more he liked it. Чем больше Сомс думал об этом плане, тем больше он ему нравился.
It would be keeping the thing in the family, with Forsytes almost an instinct; and he would be able to get 'favoured-nation,' if not nominal terms-only fair, considering the chance to Bosinney of displaying his talents, for this house must be no common edifice. Все будет обделано в семейном кругу, к чему Форсайты стремятся почти инстинктивно; кроме того. Сомс сможет "приобрести" архитектора, если и не совсем по дешевке, то с "пониженной пошлиной", а это только справедливо, принимая во внимание, что Босини будет предоставлена возможность обнаружить свои таланты, так как дом Сомса не должен быть заурядным домом.
Soames reflected complacently on the work it would be sure to bring the young man; for, like every Forsyte, he could be a thorough optimist when there was anything to be had out of it. Мысль о том, что молодой человек получит хорошую работу, доставляла ему удовольствие. Сомс, как и все Форсайты, обладал непоколебимым оптимизмом, когда из оптимизма можно было извлечь выгоду.
Bosinney's office was in Sloane Street, close at, hand, so that he would be able to keep his eye continually on the plans. Контора Босини помещается на Слоун-стрит, совсем под рукой, можно будет следить за разработкой проекта.
Again, Irene would not be to likely to object to leave London if her greatest friend's lover were given the job. К тому же Ирэн вряд ли станет возражать против переезда за город, если при этом условии жених ее лучшей подруги получит работу.
June's marriage might depend on it. Может быть, от этого будет зависеть счастье Джун.
Irene could not decently stand in the way of June's marriage; she would never do that, he knew her too well. Ирэн не захочет мешать ее счастью; ни в коем случае не захочет, ведь он ее знает.
And June would be pleased; of this he saw the advantage. И Джун останется довольна; а в этом есть известная выгода.
Bosinney looked clever, but he had also-and-it was one of his great attractions-an air as if he did not quite know on which side his bread were buttered; he should be easy to deal with in money matters. Босини на вид очень толковый малый, но, помимо всего прочего, у него есть одна черта, чрезвычайно привлекательная: в деловом отношении он несомненный простачок -денежный вопрос с ним будет нетрудно уладить.
Soames made this reflection in no defrauding spirit; it was the natural attitude of his mind-of the mind of any good business man-of all those thousands of good business men through whom he was threading his way up Ludgate Hill. Сомс пришел к этому выводу без всякого намерения надуть Босини: таков был образ мышления у него и у всякого хорошего дельца - у тысячи хороших дельцов, сквозь толпы которых он пробирался по Лэдгейт-Хилл.
Thus he fulfilled the inscrutable laws of his great class-of human nature itself-when he reflected, with a sense of comfort, that Bosinney would be easy to deal with in money matters. И, с удовлетворением размышляя о том, что с Босини будет нетрудно уладить денежный вопрос. Сомс подчинялся сокровенным законам великого класса, к которому он принадлежал, - законам самой природы.
While he elbowed his way on, his eyes, which he usually kept fixed on the ground before his feet, were attracted upwards by the dome of St. Paul's. Пробираясь сквозь толпу, Сомс, обычно смотревший себе под ноги во время ходьбы, поднял глаза на собор св. Павла.
It had a peculiar fascination for him, that old dome, and not once, but twice or three times a week, would he halt in his daily pilgrimage to enter beneath and stop in the side aisles for five or ten minutes, scrutinizing the names and epitaphs on the monuments. Старый собор чем-то притягивал его к себе, и Сомс не один, а два и три раза в неделю заходил сюда во время своих дневных странствований и по пять, по десять минут стоял в боковых приделах, читая имена и эпитафии на гробницах.
The attraction for him of this great church was inexplicable, unless it enabled him to concentrate his thoughts on the business of the day. Трудно сказать, чем привлекал Сомса этот величественный храм, разве только тем, что здесь ему было легче собраться с мыслями о деловом дне.
If any affair of particular moment, or demanding peculiar acuteness, was weighing on his mind, he invariably went in, to wander with mouse-like attention from epitaph to epitaph. Если голова его была занята каким-нибудь особенно важным или требующим особенной проницательности делом, он всякий раз заглядывал сюда и неслышно, как мышь, бродил от одной гробницы к другой.
Then retiring in the same noiseless way, he would hold steadily on up Cheapside, a thought more of dogged purpose in his gait, as though he had seen something which he had made up his mind to buy. Потом, так же бесшумно выйдя на улицу, он твердыми шагами шел по Чипсайд, и в походке его чувствовалось еще большее упорство, как будто он шел с твердым намерением купить вещь, которая только что привлекла к себе его внимание.
He went in this morning, but, instead of stealing from monument to monument, turned his eyes upwards to the columns and spacings of the walls, and remained motionless. Сомс зашел в собор и в это утро, но, вместо того чтобы бродить от эпитафии к эпитафии, перевел глаза на колонны и пролеты стен и замер в неподвижности.
His uplifted face, with the awed and wistful look which faces take on themselves in church, was whitened to a chalky hue in the vast building. Под громадными сводами собора его запрокинутое лицо, благоговейное и задумчивое, какими становятся все лица в церкви, казалось белым от падавшего на него мелового отсвета.
His gloved hands were clasped in front over the handle of his umbrella. Руки в перчатках сжимали зонтик, который он держал прямо перед собой.
He lifted them. Сомс поднял их.
Some sacred inspiration perhaps had come to him. Может быть, на него снизошло святое вдохновение.
'Yes,' he thought, 'I must have room to hang my pictures. "Да, - мысленно сказал Сомс, - надо же когда-нибудь развесить картины".
That evening, on his return from the City, he called at Bosinney's office. В тот же вечер, возвращаясь из Сити, он зашел к Босини.
He found the architect in his shirt-sleeves, smoking a pipe, and ruling off lines on a plan. Архитектор сидел без пиджака, с трубкой в зубах, и чертил какой-то план.
Soames refused a drink, and came at once to the point. Сомс отказался от вина и сразу перешел к делу.
"If you've nothing better to do on Sunday, come down with me to Robin Hill, and give me your opinion on a building site." - Если в воскресенье у вас не предвидится ничего более интересного, давайте съездим в Робин-Хилл, я хочу посоветоваться с вами относительно одного участка для постройки.
"Are you going to build?" - Вы думаете строиться?
"Perhaps," said Soames; "but don't speak of it. - Может быть, - сказал Сомс, - только никому не рассказывайте об этом.
I just want your opinion." Я просто хочу посоветоваться с вами.
"Quite so," said the architect. - Понимаю, - сказал архитектор.
Soames peered about the room. Сомс оглядел комнату.
"You're rather high up here," he remarked. - Высоко вы забрались! - заметил он.
Any information he could gather about the nature and scope of Bosinney's business would be all to the good. Все подробности о характере и размерах работы Босини, которые ему удастся подметить, могут пригодиться в будущем.
"It does well enough for me so far," answered the architect. - Пока что мне здесь удобно, - ответил Босини.
"You're accustomed to the swells." - Вы просто привыкли к роскоши.
He knocked out his pipe, but replaced it empty between his teeth; it assisted him perhaps to carry on the conversation. Он выбил трубку и, пустую, опять сунул ее в рот, - так, вероятно, ему было легче разговаривать.
Soames noted a hollow in each cheek, made as it were by suction. Сомс заметил, что щеки у Босини впалые, должно быть, от постоянного сосания трубки.
"What do you pay for an office like this?" said he. - Сколько вы платите за такое помещение? -спросил он.
"Fifty too much," replied Bosinney. - Пятьдесят, и не плачу, а переплачиваю, - ответил Босини.
This answer impressed Soames favourably. Ответ произвел на Сомса благоприятное впечатление.
"I suppose it is dear," he said. - Да, дороговато, - сказал он.
"I'll call for you-on Sunday about eleven." - Я заеду за вами в воскресенье часов в одиннадцать.
The following Sunday therefore he called for Bosinney in a hansom, and drove him to the station. И в следующее воскресенье он заехал за Босини в кабриолете и повез его на вокзал.
On arriving at Robin Hill, they found no cab, and started to walk the mile and a half to the site. На станции в Робин-Хилле лошадей не оказалось, и они прошли полторы мили до участка пешком.
It was the 1 st of August-a perfect day, with a burning sun and cloudless sky-and in the straight, narrow road leading up the hill their feet kicked up a yellow dust. Было первое августа - прекрасный жаркий день; в небе ни облака. Их башмаки поднимали желтую пыль на прямой узкой дороге, взбегавшей на вершину холма.
"Gravel soil," remarked Soames, and sideways he glanced at the coat Bosinney wore. - Гравий, - заметил Сомс и поглядел искоса на пальто Босини.
Into the side-pockets of this coat were thrust bundles of papers, and under one arm was carried a queer-looking stick. Из карманов этого пальто торчали связки бумаг, под мышкой архитектор нес какую-то замысловатую палку.
Soames noted these and other peculiarities. Сомс заметил эти, а также и еще кое-какие подробности.
No one but a clever man, or, indeed, a buccaneer, would have taken such liberties with his appearance; and though these eccentricities were revolting to Soames, he derived a certain satisfaction from them, as evidence of qualities by which he must inevitably profit. Только талантливый человек или действительно "пират" мог позволить себе такую небрежность в костюме; и хотя эксцентричность Босини возмущала Сомса, до некоторой степени он даже остался доволен ею как признаком известных качеств, суливших ему самому выгоду.
If the fellow could build houses, what did his clothes matter? Если этот малый умеет строить дома, стоило обращать внимание на его костюм?
"I told you," he said, "that I want this house to be a surprise, so don't say anything about it. - Я уже говорил вам, что пока держу постройку в секрете, - сказал Сомс, - и вы тоже никому не рассказывайте.
I never talk of my affairs until they're carried through." Я никогда не говорю о своих делах, пока они не закончены.
Bosinney nodded. Босини мотнул головой.
"Let women into your plans," pursued Soames, "and you never know where it'll end." - Только заикнитесь женщине о своих планах, -продолжал Сомс, - конца не увидишь болтовне.
"Ah!" - Да-а! - сказал Босини.
Said Bosinney, "women are the devil!" - Уж эти женщины!
This feeling had long been at the-bottom of Soames's heart; he had never, however, put it into words. В глубине души Сомс давно пришел к такому же заключению; правда, он никогда не высказывал этой мысли вслух.
"Oh!" he Muttered, "so you're beginning to...." - А! - пробормотал Сомс.
He stopped, but added, with an uncontrollable burst of spite: "June's got a temper of her own-always had." - Значит, вы уже начинаете... - он запнулся, но не сдержал себя и закончил с раздражением: - Джун тоже с характером всегда этим отличалась.
"A temper's not a bad thing in an angel." - Характер не такая уж плохая вещь для ангела.
Soames had never called Irene an angel. Сомс никогда не называл Ирэн ангелом.
He could not so have violated his best instincts, letting other people into the secret of her value, and giving himself away. Он не мог насиловать свой характер, раскрывая посторонним ее ценность и тем самым выдавая себя.
He made no reply. Пришлось промолчать.
They had struck into a half-made road across a warren. Запущенная дорога вывела их на пустырь.
A cart-track led at right-angles to a gravel pit, beyond which the chimneys of a cottage rose amongst a clump of trees at the border of a thick wood. Колеи заворачивали под прямым углом к разработкам гравия, за которыми, среди кучки деревьев на опушке густого леса, поднимались трубы коттеджа.
Tussocks of feathery grass covered the rough surface of the ground, and out of these the larks soared into the haze of sunshine. Пучки пушистой травы покрывали сухую землю, и жаворонки взлетали из ее зарослей прямо в сияющее небо.
On the far horizon, over a countless succession of fields and hedges, rose a line of downs. Вдали, на горизонте, за бесконечной вереницей изгородей и полей, вставала линия холмов.
Soames led till they had crossed to the far side, and there he stopped. Сомс провел Босини в крайний угол пустыря и остановился.
It was the chosen site; but now that he was about to divulge the spot to another he had become uneasy. Выбранный участок был здесь; но теперь, когда приходилось показывать его другому, Сомс пришел в замешательство.
"The agent lives in that cottage," he said; "he'll give us some lunch-we'd better have lunch before we go into this matter." - Агент живет вон в том коттедже, он даст нам позавтракать, давайте сначала поедим, а потом уже приступим к делу, - сказал Сомс.
He again took the lead to the cottage, where the agent, a tall man named Oliver, with a heavy face and grizzled beard, welcomed them. Он снова пошел первым к коттеджу, где их встретил агент Оливер, высокий человек с мясистым лицом и седеющей бородой.
During lunch, which Soames hardly touched, he kept looking at Bosinney, and once or twice passed his silk handkerchief stealthily over his forehead. За завтраком Сомс почти ничего не ел, разглядывал Босини и раза два украдкой вытер лоб шелковым носовым платком.
The meal came to an end at last, and Bosinney rose. Наконец завтрак кончился, и Босини встал.
"I dare say you've got business to talk over," he said; "I'll just go and nose about a bit." - Вам, вероятно, надо переговорить о делах, -сказал он, - а я пока что пойду осмотрюсь немного.
Without waiting for a reply he strolled out. - И, не дожидаясь ответа, вышел.
Soames was solicitor to this estate, and he spent nearly an hour in the agent's company, looking at ground-plans and discussing the Nicholl and other mortgages; it was as it were by an afterthought that he brought up the question of the building site. Сомс (он был поверенным владельца имения) провел в обществе агента около часа, рассматривая планы участков и обсуждая закладные Николла и других своих доверителей; и в конце, как будто вспомнив вдруг об интересующем его деле, перевел разговор на другую тему.
"Your people," he said, "ought to come down in their price to me, considering that I shall be the first to build." - Ваши хозяева, - сказал он, - должны уступить мне подешевле, ведь я первый начинаю здесь строиться.
Oliver shook his head. Оливер покачал головой.
The site you've fixed on, Sir, he said, "is the cheapest we've got. - Участок, который вы себе присмотрели, сэр, -сказал он, - считается у нас самым дешевым.
Sites at the top of the slope are dearer by a good bit." Те, что на вершине холма, будут подороже.
"Mind," said Soames, "I've not decided; it's quite possible I shan't build at all. - Имейте в виду, - сказал Сомс, - что я еще не решил окончательно; весьма возможно, что я раздумаю строиться.
The ground rent's very high." Налоги чересчур высоки.
"Well, Mr. Forsyte, I shall be sorry if you go off, and I think you'll make a mistake, Sir. - Что ж, мистер Форсайт, очень жаль, если вы раздумаете; по-моему, это будет ошибкой с вашей стороны, сэр.
There's not a bit of land near London with such a view as this, nor one that's cheaper, all things considered; we've only to advertise, to get a mob of people after it." Разве вы найдете под Лондоном другой участок с таким прекрасным видом и за такую цену? Нам стоит только дать публикацию - отбоя не будет от покупателей.
They looked at each other. Они взглянули друг на друга.
Their faces said very plainly: На их лицах было ясно написано:
'I respect you as a man of business; and you can't expect me to believe a word you say.' "Я уважаю вас как делового человека, но не надейтесь, что я поверю хоть одному - вашему слову".
Well, repeated Soames, "I haven't made up my mind; the thing will very likely go off!" - Ну что ж, - повторил Сомс, - я окончательно не решаю, очень возможно, что ничего не выйдет!
With these words, taking up his umbrella, he put his chilly hand into the agent's, withdrew it without the faintest pressure, and went out into the sun. - С этими словами он взял зонтик, сунул агенту свои холодные пальцы и, отдернув их без малейшего рукопожатия, вышел на солнце.
He walked slowly back towards the site in deep thought. Погрузившись в глубокое раздумье, он медленно шел к облюбованному участку.
His instinct told him that what the agent had said was true. Инстинкт подсказывал ему, что агент говорил правду.
A cheap site. Участок дешевый.
And the beauty of it was, that he knew the agent did not really think it cheap; so that his own intuitive knowledge was a victory over the agent's. Но самая прелесть была в том, что агент, как Сомс был уверен, в действительности не считал участок дешевым; значит, его собственная интуиция взяла верх над интуицией агента.
'Cheap or not, I mean to have it,' he thought. "Дешево или дорого, я все равно куплю", - думал Сомс.
The larks sprang up in front of his feet, the air was full of butterflies, a sweet fragrance rose from the wild grasses. Жаворонки взлетали у него прямо из-под ног, в воздухе порхали бабочки, от густой травы шел нежный запах.
The sappy scent of the bracken stole forth from the wood, where, hidden in the depths, pigeons were cooing, and from afar on the warm breeze, came the rhythmic chiming of church bells. Из леса, где, спрятавшись в зарослях, ворковали голуби, тянуло папоротником, и теплый ветер нес издалека мерный перезвон колоколов.
Soames walked with his eyes on the ground, his lips opening and closing as though in anticipation of a delicious morsel. Сомс шел, опустив глаза, губы его то сжимались, то разжимались, словно в предвкушении лакомого кусочка.
But when he arrived at the site, Bosinney was nowhere to be seen. Но, дойдя до места, он не нашел там Боснии.
After waiting some little time, he crossed the warren in the direction of the slope. Подождав несколько минут, Сомс пересек пустырь, ведущий к склону холма.
He would have shouted, but dreaded the sound of his voice. Он хотел было крикнуть, но побоялся звука собственного голоса.
The warren was as lonely as a prairie, its silence only broken by the rustle of rabbits bolting to their holes, and the song of the larks. На лугу было пустынно, как в прериях, тишину нарушала только беготня кроликов, прятавшихся по своим норкам, и песнь жаворонка.
Soames, the pioneer-leader of the great Forsyte army advancing to the civilization of this wilderness, felt his spirit daunted by the loneliness, by the invisible singing, and the hot, sweet air. Сомса - вожака головного отряда великой армии Форсайтов, несущих цивилизацию в эту глушь, -угнетали тишина луга, пение незримых жаворонков и душный, пряный воздух.
He had begun to retrace his steps when he at last caught sight of Bosinney. Он повернул было назад, но в эту минуту увидел Босини.
The architect was sprawling under a large oak tree, whose trunk, with a huge spread of bough and foliage, ragged with age, stood on the verge of the rise. Архитектор лежал, растянувшись под громадным старым дубом, поднимавшим над самым откосом свои могучие ветви с густой листвой.
Soames had to touch him on the shoulder before he looked up. Сомсу пришлось тронуть Босини за плечо, чтобы тот заметил его.
"Hallo! Forsyte," he said, - Алло, Форсайт! - сказал архитектор.
"I've found the very place for your house! - Я нашел самое подходящее место для вашего дома.
Look here!" Посмотрите!
Soames stood and looked, then he said, coldly: Сомс постоял, посмотрел, потом сказал холодно:
"You may be very clever, but this site will cost me half as much again." - Может быть, ваш выбор и неплох, но этот участок обойдется мне в полтора раза дороже.
"Hang the cost, man. - Плюньте на цену.
Look at the view!" Полюбуйтесь, какой вид!
Almost from their feet stretched ripe corn, dipping to a small dark copse beyond. Почти около самых ног у них расстилалось золотистое поле, кончавшееся небольшой темной рощей.
A plain of fields and hedges spread to the distant grey-bluedowns. Луга и изгороди уходили к далеким серо-голубым холмам.
In a silver streak to the right could be seen the line of the river. Вдали справа серебряной полоской поблескивала река.
The sky was so blue, and the sun so bright, that an eternal summer seemed to reign over this prospect. Небо было такое синее, солнце такое горячее, -казалось, что лето царит здесь вечно.
Thistledown floated round them, enraptured by the serenity, of the ether. Пушинка чертополоха проплыла мимо них, упоенная безмятежностью воздуха.
The heat danced over the corn, and, pervading all, was a soft, insensible hum, like the murmur of bright minutes holding revel between earth and heaven. Над полем дрожал зной, все кругом было пронизано нежным, еле уловимым жужжанием, словно мгновенья радости, в буйном веселье проносившиеся между землей и небом, шептали что-то друг другу.
Soames looked. In spite of himself, something swelled in his breast. Сомс продолжал смотреть Против воли что-то ширилось у него в груди.
To live here in sight of all this, to be able to point it out to his friends, to talk of it, to possess it! Жить здесь и видеть перед собой этот простор, показывать его знакомым, говорить о нем, владеть им!
His cheeks flushed. Щеки его вспыхнули.
The warmth, the radiance, the glow, were sinking into his senses as, four years before, Irene's beauty had sunk into his senses and made him long for her. Тепло, блеск, сияние захватило Сомса так же, как четыре года назад его захватила красота Ирэн.
He stole a glance at Bosinney, whose eyes, the eyes of the coachman's 'half-tame leopard,' seemed running wild over the landscape. Он взглянул украдкой на Босини, глаза которого -глаза "полудикого леопарда", как его назвал кучер старого Джолиона, - с жадностью блуждали по ландшафту.
The sunlight had caught the promontories of the fellow's face, the bumpy cheekbones, the point of his chin, the vertical ridges above his brow; and Soames watched this rugged, enthusiastic, careless face with an unpleasant feeling. Яркое солнце еще сильнее подчеркивало резкие черты его лица, выдающиеся скулы, подбородок, вертикальные складки на лбу; и Сомс с неприязненным чувством глядел на это суровое, вдохновенное, бездумное лицо.
A long, soft ripple of wind flowed over the corn, and brought a puff of warm air into their faces. Мягкая волна зыби прошла по полю, и ветер тепло пахнул на них.
"I could build you a teaser here," said Bosinney, breaking the silence at last. - Какой дом я бы вам здесь построил! - сказал Босини, прервав наконец молчание.
"I dare say," replied Soames, drily. - Ну еще бы! - сухо ответил Сомс.
"You haven't got to pay for it." - Ведь вам не придется платить за него.
"For about eight thousand I could build you a palace." - Тысяч так за восемь я выстрою вам дворец.
Soames had become very pale-a struggle was going on within him. Сомс побледнел - он боролся с собой.
He dropped his eyes, and said stubbornly: Потом опустил глаза и сказал упрямо:
"I can't afford it." - Мне это не по средствам.
And slowly, with his mousing walk, he led the way back to the first site. И направил свои медленные, осторожные шаги обратно на первый участок.
They spent some time there going into particulars of the projected house, and then Soames returned to the agent's cottage. Они пробыли там еще некоторое время, обсуждая детали будущего дома, а затем Сомс вернулся в коттедж к агенту.
He came out in about half an hour, and, joining Bosinney, started for the station. Через полчаса он вышел и вместе с Босини отправился на станцию.
"Well," he said, hardly opening his lips, "I've taken that site of yours, after all." - Так вот, - сказал Сомс, еле разжимая губы, - я все-таки остановился на вашем участке.
And again he was silent, confusedly debating how it was that this fellow, whom by habit he despised, should have overborne his own decision. И снова замолчал, недоумевая, каким образом этот человек, которого он не мог не презирать, заставил его, Сомса, изменить свое решение.
CHAPTER V-A FORSYTE MENAGE V СЕМЕЙНЫЙ ОЧАГ ФОРСАЙТА
Like the enlightened thousands of his class and generation in this great city of London, who no longer believe in red velvet chairs, and know that groups of modern Italian marble are 'vieux jeu,' Soames Forsyte inhabited a house which did what it could. Как и вся просвещенная верхушка лондонцев одного с ним класса и поколения, уже утратившая веру в красную плюшевую мебель и понимавшая, что итальянские мраморные группы современной работы - просто vieux jeu, Сомс Форсайт жил в таком доме, который мог сам постоять за себя.
It owned a copper door knocker of individual design, windows which had been altered to open outwards, hanging flower boxes filled with fuchsias, and at the back (a great feature) a little court tiled with jade-green tiles, and surrounded by pink hydrangeas in peacock-blue tubs. На входной его двери висел медный молоток, выполненный по специальному заказу, оконные рамы были переделаны и открывались наружу, в подвесных цветочных ящиках росла фуксия, а за домом (немаловажная деталь) был маленький дворик, вымощенный зелеными плитами и уставленный по краям розовыми гортензиями в ярко-синих горшках.
Here, under a parchment-coloured Japanese sunshade covering the whole end, inhabitants or visitors could be screened from the eyes of the curious while they drank tea and examined at their leisure the latest of Soames's little silver boxes. Здесь, под японским тентом цвета пергамента, закрывавшим часть двора, обитатели дома и гости, защищенные от любопытных взоров, пили чай и разглядывали на досуге последние новинки из коллекции табакерок Сомса.
The inner decoration favoured the First Empire and William Morris. Внутреннее убранство комнат отдавало дань стилю ампир и Уильяму Моррису.
For its size, the house was commodious; there were countless nooks resembling birds' nests, and little things made of silver were deposited like eggs. Дом был хоть и небольшой, но довольно поместительный, с множеством уютных уголков, напоминавших птичьи гнездышки, и множеством серебряных безделушек, которые лежали в этих гнездышках, как яички.
In this general perfection two kinds of fastidiousness were at war. На общем фоне этого совершенства вели борьбу два различных вида изысканности.
There lived here a mistress who would have dwelt daintily on a desert island; a master whose daintiness was, as it were, an investment, cultivated by the owner for his advancement, in accordance with the laws of competition. Здесь жила хозяйка, которая могла бы окружить себя изяществом даже на необитаемом острове, и хозяин, утонченность которого была, в сущности говоря, капиталом, одним из средств для достижения жизненных успехов в полном соответствии с законами конкуренции.
This competitive daintiness had caused Soames in his Marlborough days to be the first boy into white waistcoats in summer, and corduroy waistcoats in winter, had prevented him from ever appearing in public with his tie climbing up his collar, and induced him to dust his patent leather boots before a great multitude assembled on Speech Day to hear him recite Moliere. Эта утонченность, продиктованная законами конкуренции, вынуждала Сомса еще в школе в Молборо первым надевать зимой вельветовый жилет, а летом - белый, не позволяла появляться в обществе с криво сидящим галстуком и однажды заставила его смахнуть пыль с лакированных ботинок на виду у всей публики, собравшейся в день акта слушать, как он будет декламировать Мольера.
Skin-like immaculateness had grown over Soames, as over many Londoners; impossible to conceive of him with a hair out of place, a tie deviating one-eighth of an inch from the perpendicular, a collar unglossed! Безупречность приросла к Сомсу и к многим другим лондонцам, как кожа: немыслимо вообразить его с растрепанными волосами, с галстуком, отклонившимся от перпендикуляра на одну восьмую дюйма, с воротничком, не сияющим белизной!
He would not have gone without a bath for worlds-it was the fashion to take baths; and how bitter was his scorn of people who omitted them! Никакими силами нельзя было заставить его обойтись без ванны - ванны тогда входили в моду; и какое глубочайшее презрение питал он к тем, кто пренебрегал ежедневной ванной!
But Irene could be imagined, like some nymph, bathing in wayside streams, for the joy of the freshness and of seeing her own fair body. А Ирэн могла бы купаться в придорожном ручье, как нимфа, которая рада прохладе и любуется своим прекрасным телом.
In this conflict throughout the house the woman had gone to the wall. В этой борьбе, которая велась в стенах дома, женщине пришлось уступить.
As in the struggle between Saxon and Celt still going on within the nation, the more impressionable and receptive temperament had had forced on it a conventional superstructure. Так и в поединке между англо-саксонским и кельтским духом, все еще не затихающем внутри наитии, более впечатлительному и податливому темпераменту пришлось примириться с навязанным ему грузом условностей.
Thus the house had acquired a close resemblance to hundreds of other houses with the same high aspirations, having become: "И дом Сомса приобрел очень близкое сходство с сотнями других домов, олицетворявших столь же возвышенные стремления, и стал тем, о чем говорили:
'That very charming little house of the Soames Forsytes, quite individual, my dear-really elegant.' "Очаровательный домик у Сомса Форсайта, такой оригинальный, милочка, по-настоящему элегантный!"
For Soames Forsyte-read James Peabody, Thomas Atkins, or Emmanuel Spagnoletti, the name in fact of any upper-middle class Englishman in London with any pretensions to taste; and though the decoration be different, the phrase is just. Подставьте вместо Сомса Форсайта Джемса Пибоди, Томаса Аткинса, Эммануила Спаньолетти или любого англичанина из лондонской буржуазии, выказывающего претензии на хороший вкус, и пусть убранство их домов будет несколько различным - оценка эта применима к ним всем.
On the evening of August 8, a week after the expedition to Robin Hill, in the dining-room of this house-'quite individual, my dear-really elegant'-Soames and Irene were seated at dinner. Восьмого августа, через неделю после поездки в Робин-Хилл, в столовой этого дома - "такого оригинального, милочка, по-настоящему элегантного" - Сомс и Ирэн сидели вечером за обеденным столом.
A hot dinner on Sundays was a little distinguishing elegance common to this house and many others. Г орячий обед по воскресным дням был изысканно-элегантной черточкой, свойственной и этому и многим другим домам.
Early in married life Soames had laid down the rule: Вскоре после женитьбы Сомс издал рескрипт:
'The servants must give us hot dinner on Sundays-they've nothing to do but play the concertina.' "Прислуга должна позаботиться о горячем обеде по воскресеньям - все равно бездельничают, играют с утра до вечера на концертино".
The custom had produced no revolution. Это нововведение не вызвало революции.
For-to Soames a rather deplorable sign-servants were devoted to Irene, who, in defiance of all safe tradition, appeared to recognise their right to a share in the weaknesses of human nature. Слуги - Сомса это всегда коробило - обожали Ирэн, которая, наперекор всем здравым традициям, признавала за" ними право на слабости, свойственные человеческой природе.
The happy pair were seated, not opposite each other, but rectangularly, at the handsome rosewood table; they dined without a cloth-a distinguishing elegance-and so far had not spoken a word. Счастливая пара восседала за красивым столом палисандрового дерева не vis-a-vis, а наискось друг от друга; они обедали без скатерти - еще одна изысканно-элегантная черточка - и до сих пор еще не обменялись ни словом.
Soames liked to talk during dinner about business, or what he had been buying, and so long as he talked Irene's silence did not distress him. За обедом Сомс любил поговорить о делах, о своих покупках, и, пока он говорил, молчание Ирэн не смущало его.
This evening he had found it impossible to talk. Но в этот вечер говорить было трудно.
The decision to build had been weighing on his mind all the week, and he had made up his mind to tell her. Решение о постройке нового дома целую неделю не выходило у Сомса из головы, и сегодня, наконец, он собрался поделиться этим с Ирэн.
His nervousness about this disclosure irritated him profoundly; she had no business to make him feel like that-a wife and a husband being one person. Волнение, которое он испытывал, готовясь сообщить свою новость, бесило его самого: зачем она ставит его в такое положение - ведь муж и жена едины.
She had not looked at him once since they sat down; and he wondered what on earth she had been thinking about all the time. За весь обед она даже ни разу не взглянула на него; и Сомс не мог понять, о чем она думает все это время.
It was hard, when a man worked as he did, making money for her-yes, and with an ache in his heart-that she should sit there, looking-looking as if she saw the walls of the room closing in. Тяжело, когда человек трудится так, как трудится он, добывает для нее деньги - да, для нее, и с болью в сердце! - а она сидит здесь и смотрит, смотрит, как будто ждет, что эти стены того и гляди придавят ее.
It was enough to make a man get up and leave the table. От одного этого можно встать из-за стола и уйти из комнаты.
The light from the rose-shaded lamp fell on her neck and arms-Soames liked her to dine in a low dress, it gave him an inexpressible feeling of superiority to the majority of his acquaintance, whose wives were contented with their best high frocks or with tea-gowns, when they dined at home. Свет лампы, затененной розовым абажуром, падал ей на шею и руки Сомс любил, чтобы Ирэн выходила к обеду декольтированной: это давало ему неизъяснимое чувство превосходства над большинством знакомых, жены которых, обедая дома, ограничивались домашними платьями или закрытыми вечерними туалетами.
Under that rosy light her amber-coloured hair and fair skin made strange contrast with her dark brown eyes. В розовом свете лампы янтарные волосы и белая кожа Ирэн так странно подчеркивали ее темно-карие глаза.
Could a man own anything prettier than this dining-table with its deep tints, the starry, soft-petalled roses, the ruby-coloured glass, and quaint silver furnishing; could a man own anything prettier than the woman who sat at it? Разве может человек обладать чем-нибудь более прекрасным, чем этот обеденный стол глубоких, сочных тонов, эти нежные лепестки роз, мерцающих, точно звезды, бокалы, отливающие рубином, и изысканное серебро сервировки; разве может человек обладать чем-нибудь более прекрасным, чем эта женщина, которая сидит за его столом?
Gratitude was no virtue among Forsytes, who, competitive, and full of common-sense, had no occasion for it; and Soames only experienced a sense of exasperation amounting to pain, that he did not own her as it was his right to own her, that he could not, as by stretching out his hand to that rose, pluck her and sniff the very secrets of her heart. Чувство благодарности не входило в список форсайтских добродетелей - в Форсайтах слишком много здравого смысла и духа соперничества, чтобы ощущать потребность в этом чувстве, - и Сомс испытывал только граничащее с болью раздражение при мысли, что ему не дано обладать ею так, как полагалось бы по праву, что он не может протянуть к ней руку, как к этой розе, взять ее и вдохнуть в себя весь сокровенный аромат ее сердца.
Out of his other property, out of all the things he had collected, his silver, his pictures, his houses, his investments, he got a secret and intimate feeling; out of her he got none. Все, что принадлежало ему - серебро, картины, дома, деньги, - все это было свое, близкое; но ее близости он не чувствовал.
In this house of his there was writing on every wall. В его доме пророческие строки горели на каждой стене.
His business-like temperament protested against a mysterious warning that she was not made for him. Деловитая натура Сомса восставала против темного предсказания, что Ирэн предназначена не для него.
He had married this woman, conquered her, made her his own, and it seemed to him contrary to the most fundamental of all laws, the law of possession, that he could do no more than own her body-if indeed he could do that, which he was beginning to doubt. Он женился на этой женщине, завоевал ее, сделал своей собственностью, и то, что теперь ему не дано ничего другого, как только владеть ее телом (да владел ли он им? Теперь и это начинало казаться сомнительным), шло вразрез с самым основным законом, законом собственности.
If any one had asked him if he wanted to own her soul, the question would have seemed to him both ridiculous and sentimental. Спроси кто-нибудь Сомса, хочет ли он владеть ее душой, вопрос показался бы ему и смешным и сентиментальным.
But he did so want, and the writing said he never would. На самом же деле он хотел этого, а пророчество гласило, что ему никогда не добиться такой власти.
She was ever silent, passive, gracefully averse; as though terrified lest by word, motion, or sign she might lead him to believe that she was fond of him; and he asked himself: Must I always go on like this? Она всегда была молчалива, пассивна, всегда относилась к нему с грациозной сдержанностью, словно боясь, что он может истолковать какое-нибудь ее слово, жест или знак как проявление любви. И Сомс задавал себе вопрос: неужели это никогда не кончится?
Like most novel readers of his generation (and Soames was a great novel reader), literature coloured his view of life; and he had imbibed the belief that it was only a question of time. Взгляды Сомса, как и взгляды многих его сверстников. складывались не без влияния литературы (а Сомс был большим любителем романов); он твердо верил, что время может сгладить все.
In the end the husband always gained the affection of his wife. В конце концов мужья всегда завоевывают любовь своих жен.
Even in those cases-a class of book he was not very fond of-which ended in tragedy, the wife always died with poignant regrets on her lips, or if it were the husband who died-unpleasant thought-threw herself on his body in an agony of remorse. Даже в тех случаях, которые кончались трагически - такие книги Сомс недолюбливал, -жена всегда умирала со словами горького раскаяния на устах, а если умирал муж - весьма неприятно! - она бросалась на его труп, обливаясь горькими слезами.
He often took Irene to the theatre, instinctively choosing the modern Society Plays with the modern Society conjugal problem, so fortunately different from any conjugal problem in real life. Сомс часто возил Ирэн в театр, бессознательно выбирая современные пьесы из великосветской жизни, трактующие современную проблему брака в таком плане, который, по счастью, не имеет ничего общего с действительностью.
He found that they too always ended in the same way, even when there was a lover in the case. Сомс видел, что и у этих пьес конец всегда одинаков, даже если на сцене появляется любовник.
While he was watching the play Soames often sympathized with the lover; but before he reached home again, driving with Irene in a hansom, he saw that this would not do, and he was glad the play had ended as it had. Следя за ходом спектакля. Сомс часто сочувствовал любовнику; но, не успев даже доехать с Ирэн до дому, он приходил к заключению, что был неправ, и радовался, что пьеса кончилась так, как ей и следовало кончиться.
There was one class of husband that had just then come into fashion, the strong, rather rough, but extremely sound man, who was peculiarly successful at the end of the play; with this person Soames was really not in sympathy, and had it not been for his own position, would have expressed his disgust with the fellow. В те дни на сцене фигурировал тип мужа, входивший тогда в моду: тип властного, грубоватого, но исключительно здравомыслящего мужчины, который к концу пьесы всегда одерживал полную победу; такой персонаж не вызывал у Сомса симпатий, и, сложись его семейная жизнь по-иному, он не преминул бы высказать, какое отвращение вызывают у него подобные субъекты.
But he was so conscious of how vital to himself was the necessity for being a successful, even a 'strong,' husband, that he never spoke of a distaste born perhaps by the perverse processes of Nature out of a secret fund of brutality in himself. Но Сомс так ясно ощущал необходимость быть победоносным и даже "властным" мужем, что никогда не высказывал своего отвращения, которое природа окольными путями вывела, быть может, из таившейся в нем самом жестокости.
But Irene's silence this evening was exceptional. Однако в этот вечер Ирэн была особенно молчалива.
He had never before seen such an expression on her face. Он никогда еще не видел такого выражения на ее лице.
And since it is always the unusual which alarms, Soames was alarmed. И так как необычное всегда тревожит. Сомс встревожился.
He ate his savoury, and hurried the maid as she swept off the crumbs with the silver sweeper. Он кончил есть маслины и поторопил горничную, сметавшую серебряной щеточкой крошки со стола.
When she had left the room, he filled his glass with wine and said: Когда она вышла, Сомс валил себе вина и сказал:
"Anybody been here this afternoon?" - Был кто-нибудь сегодня?
"June." - Джун.
"What did she want?" - Что ей понадобилось?
It was an axiom with the Forsytes that people did not go anywhere unless they wanted something. - Форсайты считают за непреложную истину, что люди приходят только тогда, когда им что-нибудь нужно.
"Came to talk about her lover, I suppose?" - Наверно, приходила поболтать о женихе?
Irene made no reply. Ирэн молчала.
"It looks to me," continued Soames, "as if she were sweeter on him than he is on her. - Мне кажется, - продолжал Сомс, - что Джун влюблена в Боснии гораздо больше, чем он в нее.
She's always following him about." Она ему проходу не дает.
Irene's eyes made him feel uncomfortable. Он почувствовал себя неловко под взглядом Ирэн.
"You've no business to say such a thing!" she exclaimed. - Ты не имеешь права так говорить! - воскликнула она.
"Why not? - Почему?
Anybody can see it." Это все замечают.
"They cannot. - Неправда.
And if they could, it's disgraceful to say so." А если кто-нибудь и замечает, стыдно говорить такие вещи.
Soames's composure gave way. Самообладание покинуло Сомса.
"You're a pretty wife!" he said. But secretly he wondered at the heat of her reply; it was unlike her. - Нечего сказать, хорошая у меня жена! -воскликнул он, но втайне удивился ее горячности: это было не похоже на Ирэн.
"You're cracked about June! - Ты помешалась на своей Джун!
I can tell you one thing: now that she has the Buccaneer in tow, she doesn't care twopence about you, and, you'll find it out. Могу сказать только одно; с тех пор как она взяла на буксир этого "пирата", ей стало не до тебя, скоро ты сама в этом убедишься.
But you won't see so much of her in future; we're going to live in the country." Правда, теперь вам не придется часто видеть друг друга: мы будем жить за городом.
He had been glad to get his news out under cover of this burst of irritation. Сомс был рад, что случай позволил ему сообщить эту новость под прикрытием раздражения.
He had expected a cry of dismay; the silence with which his pronouncement was received alarmed him. Он ждал вспышки с ее стороны; молчание, которым были встречены его слова, обеспокоило его.
"You don't seem interested," he was obliged to add. - Тебе, кажется, все равно? - пришлось ему добавить.
"I knew it already." - Я уже знаю об этом.
He looked at her sharply. Он быстро взглянул на нее.
"Who told you?" - Кто тебе сказал?
"June." - Джун.
"How did she know?" - А она откуда знает?
Irene did not answer. Ирэн ничего не ответила.
Baffled and uncomfortable, he said: Сбитый с толку, смущенный, он сказал:
"It's a fine thing for Bosinney, it'll be the making of him. - Прекрасная работа для Боснии; он сделает на ней имя.
I suppose she's told you all about it?" Джун все тебе рассказала?
"Yes." - Да
There was another pause, and then Soames said: Снова наступило молчание, затем Сомс спросил:
"I suppose you don't want to, go?" - Тебе, наверно, не хочется переезжать?
Irene made no reply. Ирэн молчала.
"Well, I can't tell what you want. - Ну, я не знаю, чего ты хочешь.
You never seem contented here." Здесь тебе тоже не по душе.
"Have my wishes anything to do with it?" - Разве мои желания что-нибудь значат?
She took the vase of roses and left the room. Она взяла вазу с розами и вышла из комнаты.
Soames remained seated. Сомс остался за столом.
Was it for this that he had signed that contract? И ради этого он подписал контракт на постройку дома?
Was it for this that he was going to spend some ten thousand pounds? Ради этого он готов выбросить десять тысяч фунтов?
Bosinney's phrase came back to him: И ему вспомнились слова Боснии:
"Women are the devil!" "Уж эти женщины!"
But presently he grew calmer. Но вскоре Сомс успокоился.
It might have, been worse. Могло быть и хуже.
She might have flared up. Она могла вспылить.
He had expected something more than this. Он ожидал большего.
It was lucky, after all, that June had broken the ice for him. В конце концов получилось даже удачно, что Джун первая пробила брешь.
She must have wormed it out of Bosinney; he might have known she would. Она, должно быть, вытянула признание у Боснии; этого следовало ждать.
He lighted his cigarette. Он закурил папиросу.
After all, Irene had not made a scene! В конце концов, Ирэн не устроила ему сцены.
She would come round-that was the best of her; she was cold, but not sulky. Все обойдется - это самая хорошая черта в ее характере: она холодна, зато никогда не дуется.
And, puffing the cigarette smoke at a lady-bird on the shining table, he plunged into a reverie about the house. И, пустив дымом в божью коровку, севшую на полированный стол, он погрузился в мечты о доме.
It was no good worrying; he would go and make it up presently. Не стоит волноваться; он пойдет сейчас к ней - и все уладится.
She would be sitting out there in the dark, under the Japanese sunshade, knitting. Она сидит там во дворике, под японским тентом, в руках у нее вязанье.
A beautiful, warm night.... Сумерки, прекрасный теплый вечер...
In truth, June had come in that afternoon with shining eyes, and the words: Джун действительно явилась в то утро с сияющими глазами и выпалила:
"Soames is a brick! - Сомс молодец!
It's splendid for Phil-the very thing for him!" Это именно то, что Филу нужно!
Irene's face remaining dark and puzzled, she went on: И, глядя на непонимающее, озадаченное лицо Ирэн, она пояснила:
"Your new house at Robin Hill, of course. - Да ваш новый дом в Робин-Хилле.
What? Как?
Don't you know?" Вы ничего не знаете?
Irene did not know. Ирэн ничего не знала.
"Oh! then, I suppose I oughtn't to have told you!" Looking impatiently at her friend, she cried: "You look as if you didn't care. - А! Мне, должно быть, не следовало рассказывать? - и, нетерпеливо взглянув на свою приятельницу, Джун добавила: - Неужели вам все равно?
Don't you see, it's what I've' been praying for-the very chance he's been wanting all this time. Ведь я только этого и добивалась. Фил только и ждал, когда ему представится такая возможность.
Now you'll see what he can do;" and thereupon she poured out the whole story. Теперь вы увидите, на что он способен, - и вслед за этим она выложила все.
Since her own engagement she had not seemed much interested in her friend's position; the hours she spent with Irene were given to confidences of her own; and at times, for all her affectionate pity, it was impossible to keep out of her smile a trace of compassionate contempt for the woman who had made such a mistake in her life-such a vast, ridiculous mistake. Став невестой, Джун как будто уже меньше интересовалась делами свой приятельницы; часы, которые они проводили вместе, посвящались теперь разговорам о ее собственных делах; и временами, несмотря на горячее сочувствие к Ирэн, в улыбке Джун проскальзывали жалость и презрение к этой женщине, которая совершила такую ошибку в жизни - такую громадную, нелепую ошибку.
"He's to have all the decorations as well-a free hand. - И отделку дома он ему тоже поручает - полная свобода.
It's perfect-" June broke into laughter, her little figure quivered gleefully; she raised her hand, and struck a blow at a muslin curtain. Замечательно! - Джун расхохоталась, ее маленькая фигурка дрожала от радостного волнения; она подняла руку и хлопнула ею по муслиновой занавеске.
"Do you, know I even asked Uncle James...." - Знаете, я просила даже дядю Джемса...
But, with a sudden dislike to mentioning that incident, she stopped; and presently, finding her friend so unresponsive, went away. - Но неприятные воспоминания об этом разговоре заставили ее замолчать; почувствовав, что Ирэн не отзывается на ее радость, Джун скоро ушла.
She looked back from the pavement, and Irene was still standing in the doorway. Выйдя на улицу, она оглянулась: Ирэн все еще стояла в дверях.
In response to her farewell wave, Irene put her hand to her brow, and, turning slowly, shut the door.... В ответ на прощальный жест Джун она приложила руку ко лбу и, медленно повернувшись, затворила за собой дверь...
Soames went to the drawing-room presently, and peered at her through the window. Сомс прошел в гостиную и украдкой выглянул из окна.
Out in the shadow of the Japanese sunshade she was sitting very still, the lace on her white shoulders stirring with the soft rise and fall of her bosom. Во дворике, в тени японского тента, тихо сидела Ирэн; кружево на ее белых плечах чуть заметно шевелилось вместе с дыханием, поднимавшим ее грудь.
But about this silent creature sitting there so motionless, in the dark, there seemed a warmth, a hidden fervour of feeling, as if the whole of her being had been stirred, and some change were taking place in its very depths. Но в этой молчаливой женщине, неподвижно сидевшей в сумерках, чувствовалось тепло, чувствовался затаенный трепет, словно вся она была охвачена волнением, словно что-то новое рождалось в самых глубинах ее существа.
He stole back to the dining-room unnoticed. Он прокрался обратно в столовую незамеченным.
CHAPTER VI-JAMES AT LARGE VI ДЖЕМС ВО ВЕСЬ РОСТ
It was not long before Soames's determination to build went the round of the family, and created the flutter that any decision connected with property should make among Forsytes. Не много времени понадобилось на то, чтобы слух о решении Сомса облетел всю семью и вызвал среди родственников то волнение, которое неизменно охватывает Форсайтов при всяком известии о каких-либо переменах, связанных с имущественным положением одного из них.
It was not his fault, for he had been determined that no one should know. Сомс тут был ни при чем, он твердо решил никому не говорить о постройке дома.
June, in the fulness of her heart, had told Mrs. Small, giving her leave only to tell Aunt Ann-she thought it would cheer her, the poor old sweet! for Aunt Ann had kept her room now for many days. Джун от избытка радости сообщила новость миссис Смолл, позволив ей рассказать об этом только тете Энн, - она рассчитывала, что это подбодрит старушку! Тетя Энн уже много дней не покидала своей комнаты.
Mrs. Small told Aunt Ann at once, who, smiling as she lay back on her pillows, said in her distinct, trembling old voice: Миссис Смолл сразу же поделилась новостью с тетей Энн, а та улыбнулась, не поднимая головы от подушки, и проговорила дрожащим внятным голосом:
"It's very nice for dear June; but I hope they will be careful-it's rather dangerous!" - Как это хорошо для Джун; но все-таки надо быть очень осторожным это так рискованно!
When she was left alone again, a frown, like a cloud presaging a rainy morrow, crossed her face. Когда тетю Энн снова оставили одну, лицо ее омрачилось тревогой, словно облаком, предвещающим дождливое утро.
While she was lying there so many days the process of recharging her will went on all the time; it spread to her face, too, and tightening movements were always in action at the corners of her lips. Лежа столько дней у себя в комнате, она ни на одну минуту не переставала набираться силы воли; этот процесс отражался и на ее лице - легкие складки то и дело залегали в уголках ее губ.
The maid Smither, who had been in her service since girlhood, and was spoken of as Горничная Смизер, поступившая в услужение к тете Энн еще совсем молоденькой, - та самая Смизер, о которой говорили:
"Smither-a good girl-but so slow!"-the maid Smither performed every morning with extreme punctiliousness the crowning ceremony of that ancient toilet. "Хорошая девушка, но такая нерасторопная", -каждое утро с необычайной пунктуальностью добавляла последний, завершающий штрих к издревле заведенной церемонии облачения тети Энн.
Taking from the recesses of their pure white band-box those flat, grey curls, the insignia of personal dignity, she placed them securely in her mistress's hands, and turned her back. Вынув из недр сияющей белизной картонки плоские седые букли - знак личного достоинства тети Энн, Смизер передавала их из рук в руки своей хозяйке и поворачивалась к ней спиной.
And every day Aunts Juley and Hester were required to come and report on Timothy; what news there was of Nicholas; whether dear June had succeeded in getting Jolyon to shorten the engagement, now that Mr. Bosinney was building Soames a house; whether young Roger's wife was really-expecting; how the operation on Archie had succeeded; and what Swithin had done about that empty house in Wigmore Street, where the tenant had lost all his money and treated him so badly; above all, about Soames; was Irene still-still asking for a separate room? И каждый день тетя Джули и тетя Эстер должны были являться к Энн с докладом о Тимоти, о том, что слышно у Николаев, удалось ли Джун уговорить Джолиона не откладывать свадьбу на долгий срок, раз мистер Боснии строит теперь дом для Сомса, правда ли, что жена молодого Роджера в ожидании, как чувствует себя Арчи после операции и что Суизин решил делать с домом на Уигмор-стрит, арендатор которого разорился и так нехорошо поступил с Суизином; но больше всего - о Сомсе; неужели Ирэн все еще... настаивает на отдельной комнате?
And every morning Smither was told: И каждое утро Смизер говорилось одно и то же:
"I shall be coming down this afternoon, Smither, about two o'clock. "Я сойду сегодня вниз, Смизер, так часа в два.
I shall want your arm, after all these days in bed!" Мне потребуется ваша помощь - я совсем отвыкла ходить!"
After telling Aunt Ann, Mrs. Small had spoken of the house in the strictest confidence to Mrs. Nicholas, who in her turn had asked Winifred Dartie for confirmation, supposing, of course, that, being Soames's sister, she would know all about it. Сообщив новость тете Энн, миссис Смолл под величайшим секретом рассказала о постройке дома миссис Николае, которая в свою очередь спросила Уинифрид Дарти, правда ли это, полагая, конечно, что сестра Сомса должна быть в курсе дела.
Through her it had in due course come round to the ears of James. От Уинифрид, как того и следовало ожидать, новость дошла и до ушей Джемса.
He had been a good deal agitated. Он взволновался.
"Nobody," he said, "told him anything." - Мне никогда ничего не рассказывают, - заявил Джемс.
And, rather than go direct to Soames himself, of whose taciturnity he was afraid, he took his umbrella and went round to Timothy's. И, вместо того чтобы пойти прямо к Сомсу, молчаливость которого его всегда отпугивала, он взял зонтик и отправился к Тимоти.
He found Mrs. Septimus and Hester (who had been told-she was so safe, she found it tiring to talk) ready, and indeed eager, to discuss the news. Миссис Септимус и Эстер (ей тоже рассказали -она человек надежный, быстро утомляется от излишних разговоров) с готовностью и даже с большой охотой принялись обсуждать новость.
It was very good of dear Soames, they thought, to employ Mr. Bosinney, but rather risky. Как мило со стороны Сомса дать работу мистеру Боснии! Правда, это очень рискованный поступок.
What had George named him? Как это Джордж его прозвал?
'The Buccaneer' How droll! "Пират"! Забавно!
But George was always droll! Джордж всегда придумает что-нибудь забавное!
However, it would be all in the family they supposed they must really look upon Mr. Bosinney as belonging to the family, though it seemed strange. Во всяком случае, все будет сделано в семейном кругу - они полагают, что Боснии уже можно считать членом семьи, хотя это так странно.
James here broke in: Тут Джемс прервал их:
"Nobody knows anything about him. - Об этом молодом человеке никто ничего не знает.
I don't see what Soames wants with a young man like that. Не понимаю, зачем Сомсу понадобилось связываться с ним.
I shouldn't be surprised if Irene had put her oar in. Уж, наверное, дело не обошлось без вмешательства Ирэн.
I shall speak to...." Я поговорю с...
"Soames," interposed Aunt Juley, "told Mr. Bosinney that he didn't wish it mentioned. - Сомс просил мистера Боснии молчать об этом, -вмешалась тетя Джули.
He wouldn't like it to be talked about, I'm sure, and if Timothy knew he would be very vexed, I...." - Я уверена, что ему будет неприятно, если пойдут разговоры; только бы Тимоти ничего не узнал, а то он очень расстроится, я...
James put his hand behind his ear: Джемс приложил ладонь к уху.
"What?" he said. - Что? - спросил он.
"I'm getting very deaf. - Я окончательно глохну.
I suppose I don't hear people. Ни слова не слышу.
Emily's got a bad toe. У Эмили опять припадок подагры.
We shan't be able to start for Wales till the end of the month. Едва ли нам удастся поехать в Уэлс раньше конца месяца.
There's always something!" And, having got what he wanted, he took his hat and went away. Вечно что-нибудь стрясется! - и, разузнав все, что ему было нужно, он взял шляпу и удалился.
It was a fine afternoon, and he walked across the Park towards Soames's, where he intended to dine, for Emily's toe kept her in bed, and Rachel and Cicely were on a visit to the country. День был чудесный, и Джемс пошел пешком через Хайд-парк к Сомсу, где он собирался пообедать, так как Эмили лежала из-за подагры в постели, а Рэчел и Сисили гостили за городом.
He took the slanting path from the Bayswater side of the Row to the Knightsbridge Gate, across a pasture of short, burnt grass, dotted with blackened sheep, strewn with seated couples and strange waifs; lying prone on their faces, like corpses on a field over which the wave of battle has rolled. Он пересек Роу [5] и направился к Найтсбридж-Гейт через коротко подстриженную спаленную солнцем лужайку, где бродили овцы, сидели влюбленные парочки и прямо на траве ничком, как тела на поле, над которым только что пронеслась битва, лежали бездомные бродяги.
He walked rapidly, his head bent, looking neither to right nor, left. Джемс шел быстро, опустив голову, не глядя по сторонам.
The appearance of this park, the centre of his own battle-field, where he had all his life been fighting, excited no thought or speculation in his mind. Вид парка центрального места того поля битвы, на котором сам он сражался всю свою жизнь, не вызывал у него ни дум, ни размышлений.
These corpses flung down, there, from out the press and turmoil of the struggle, these pairs of lovers sitting cheek by jowl for an hour of idle Elysium snatched from the monotony of their treadmill, awakened no fancies in his mind; he had outlived that kind of imagination; his nose, like the nose of a sheep, was fastened to the pastures on which he browsed. Эти тела, выброшенные сюда сумятицей и напором борьбы, эти влюбленные, которые сидели здесь, тесно прижавшись друг к другу, урвав у тягостной монотонности дня какой-нибудь час безмятежного райского блаженства, не будили мечтаний в голове Джемса; он давно пережил такую мечтательность; его нос, как нос овцы, был устремлен вниз, на пастбище, на котором он пасся.
One of his tenants had lately shown a disposition to be behind-hand in his rent, and it had become a grave question whether he had not better turn him out at once, and so run the risk of not re-letting before Christmas. Один из его съемщиков с некоторых пор перестал торопиться со взносом квартирной платы, и перед Джемсом вставал серьезный вопрос - не выкинуть ли его ни минуты не медля, хотя бы и рискуя остаться до рождества без арендатора.
Swithin had just been let in very badly, but it had served him right-he had held on too long. Суизин уже нарвался на такую историю, и поделом ему - нечего было тянуть.
He pondered this as he walked steadily, holding his umbrella carefully by the wood, just below the crook of the handle, so as to keep the ferule off the ground, and not fray the silk in the middle. Поглощенный своими мыслями, Джемс твердым шагом шел вперед, аккуратно держа зонтик чуть пониже ручки, так, чтобы шелк не потрепался посередине и кончик зонта не доходил до земли.
And, with his thin, high shoulders stooped, his long legs moving with swift mechanical precision, this passage through the Park, where the sun shone with a clear flame on so much idleness-on so many human evidences of the remorseless battle of Property, raging beyond its ring-was like the flight of some land bird across the sea. Высоко подняв худые плечи. Джемс быстро, с точностью механизма переступал своими длинными ногами, и его шествие через парк, залитый ярким солнцем, светившим над безмятежностью лужайки, над людьми, вырвавшимися из жестокой битвы Собственности, бушевавшей там, за оградой, напоминало полет птицы, покинувшей привычную землю и внезапно очутившейся над морем.
He felt a touch on the arm as he came out at Albert Gate. Выйдя на Алберт-Гейт, он почувствовал, как кто-то тронул его за рукав.
It was Soames, who, crossing from the shady side of Piccadilly, where he had been walking home from the office, had suddenly appeared alongside. Это был Сомс: возвращаясь домой из конторы, он перешел с теневой стороны Пикадилли на солнечную и зашагал рядом с отцом.
"Your mother's in bed," said James; "I was, just coming to you, but I suppose I shall be in the way." - Мама лежит, - сказал Джемс, - я как раз шел к тебе; впрочем, может быть, я помешаю?
The outward relations between James and his son were marked by a lack of sentiment peculiarly Forsytean, but for all that the two were by no means unattached. С внешней стороны отношения между Джемсом и сыном отличались полным отсутствием сентиментальности, как и у всех истых Форсайтов, однако отнюдь нельзя сказать, чтобы отец и сын не чувствовали взаимной привязанности.
Perhaps they regarded one another as an investment; certainly they were solicitous of each other's welfare, glad of each other's company. Возможно, что они смотрели друг на друга как на капитал, вложенный в солидное предприятие: каждый из них заботился о благосостоянии другого и испытывал удовольствие от его общества.
They had never exchanged two words upon the more intimate problems of life, or revealed in each other's presence the existence of any deep feeling. Но они ни разу в жизни не перекинулись словом о более интимных вопросах, ни разу не обнаружили в присутствии друг-друга какое-нибудь, глубокое чувство.
Something beyond the power of word-analysis bound them together, something hidden deep in the fibre of nations and families-for blood, they say, is thicker than water-and neither of them was a cold-blooded man. Их связывало что-то такое, что было сильнее слов, что таилось в самой сущности нации, семьи, - ведь кровь не вода, а ни того, ни другого нельзя было назвать человеком холодной крови.
Indeed, in James love of his children was now the prime motive of his existence. Для Джемса любовь к детям стала теперь основным стимулом жизни.
To have creatures who were parts of himself, to whom he might transmit the money he saved, was at the root of his saving; and, at seventy-five, what was left that could give him pleasure, but-saving? Сознание, что дети - часть его самого, что им он может передать свои сбережения, - вот что лежало в основе его тяги к наживе; а в семьдесят пять лет какое еще удовольствие мог он получить от жизни, кроме наживы?
The kernel of life was in this saving for his children. И основной смысл существования заключался для Джемса в сбережении денег для детей.
Than James Forsyte, notwithstanding all his 'Jonah-isms,' there was no saner man (if the leading symptom of sanity, as we are told, is self-preservation, though without doubt Timothy went too far) in all this London, of which he owned so much, and loved with such a dumb love, as the centre of his opportunities. Во всем Лондоне, где у Джемса было столько владений, в Лондоне, который он любил молчаливой любовью, как вместилище своих удач, не было человека, несмотря на всю его мнительность, более здравомыслящего, чем Джемс Форсайт (если основным признаком здравого ума считать инстинкт самосохранения, хотя Тимоти бесспорно в этом отношении хватил через край).
He had the marvellous instinctive sanity of the middle class. Джемс был наделен поразительным инстинктивным здравомыслием, присущим всему его классу.
In him-more than in Jolyon, with his masterful will and his moments of tenderness and philosophy-more than in Swithin, the martyr to crankiness-Nicholas, the sufferer from ability-and Roger, the victim of enterprise-beat the true pulse of compromise; of all the brothers he was least remarkable in mind and person, and for that reason more likely to live for ever. В нем больше, чем в Джолионе с его твердой волей и минутными порывами нежности и философских раздумий, больше, чем в Суизине, оказавшемся в плену у собственных причуд, Николасе, жертве своих способностей, и Роджере, мученике предприимчивости, бесперебойно пульсировал инстинкт приспособления; из всех братьев он был наименее примечателен как по уму, так и по индивидуальности и именно поэтому имел все шансы на бессмертие.
To James, more than to any of the others, was "the family" significant and dear. Джемс больше остальных братьев ценил и любил семью.
There had always been something primitive and cosy in his attitude towards life; he loved the family hearth, he loved gossip, and he loved grumbling. В его отношении к жизни всегда было что-то примитивное и "домашнее"; он любил семейный очаг, любил посудачить, любил поворчать.
All his decisions were formed of a cream which he skimmed off the family mind; and, through that family, off the minds of thousands of other families of similar fibre. Для того чтобы прийти к какому-нибудь решению, он снимал пенки мудрости со своей семьи, а через ее посредство и с множества других семей подобного же склада.
Year after year, week after week, he went to Timothy's, and in his brother's front drawing-room-his legs twisted, his long white whiskers framing his clean-shaven mouth-would sit watching the family pot simmer, the cream rising to the top; and he would go away sheltered, refreshed, comforted, with an indefinable sense of comfort. Год за годом, неделю за неделей ходил он к Тимоти и сидел в гостиной брата, скрестив свои длинные ноги, худой, высокий, с седыми бакенбардами, обрамлявшими его чисто выбритый подбородок, следил, как набегает пенка в закипающем семейном горшке, и уходил оттуда приголубленный, освеженный, утешенный, с неизъяснимым чувством душевного покоя.
Beneath the adamant of his self-preserving instinct there was much real softness in James; a visit to Timothy's was like an hour spent in the lap of a mother; and the deep craving he himself had for the protection of the family wing reacted in turn on his feelings towards his own children; it was a nightmare to him to think of them exposed to the treatment of the world, in money, health, or reputation. Под несокрушимым инстинктом самосохранения в Джемсе таилась неподдельная мягкость; визит к Тимоти действовал на него, как час, проведенный у материнских колен. Острая потребность чувствовать над собой защиту семейного крылышка влияла в свою очередь и на его отношение к детям; он не мог без ужаса думать о том, что состояние, репутация, здоровье его детей будут в какой-либо мере зависеть от постороннего мира.
When his old friend John Street's son volunteered for special service, he shook his head querulously, and wondered what John Street was about to allow it; and when young Street was assagaied, he took it so much to heart that he made a point of calling everywhere with the special object of saying: He knew how it would be-he'd no patience with them! Узнав, что сын его старого друга Джона Стрита вступил добровольцем в экспедиционный корпус, он сердито покачал головой, удивляясь, как это Джон Стрит допустил такую вещь; а когда молодой человек был убит туземцами, Джемс так близко принял это к сердцу, что обошел всех знакомых только для того, чтобы объявить всюду: "Так я и знал, ну что с такими людьми поделаешь!"
When his son-in-law Dartie had that financial crisis, due to speculation in Oil Shares, James made himself ill worrying over it; the knell of all prosperity seemed to have sounded. Когда его зять, Дарти, потерпел финансовый крах в результате спекуляции акциями нефтяной компании, Джемс заболел от расстройства; в этой катастрофе ему почудился похоронный звон, провожающий в могилу всяческое благосостояние.
It took him three months and a visit to Baden-Baden to get better; there was something terrible in the idea that but for his, James's, money, Dartie's name might have appeared in the Bankruptcy List. Для того чтобы оправиться от такого удара, понадобились три месяца и поездка в Баден-Баден; он приходил, в ужас при одной мысли, что, если бы не его, Джемса, деньги, имя Дарти попало бы в список банкротов.
Composed of a physiological mixture so sound that if he had an earache he thought he was dying, he regarded the occasional ailments of his wife and children as in the nature of personal grievances, special interventions of Providence for the purpose of destroying his peace of mind; but he did not believe at all in the ailments of people outside his own immediate family, affirming them in every case to be due to neglected liver. Организм Джемса был настолько крепок, что при малейшей боли в ухе он уже готовился к смерти, а болезни жены и детей воспринимал как личное несчастье, специально ниспосланное провидением, чтобы нарушить его душевный покой. Но в недомогания других людей, не входивших в круг его семьи, он просто не верил, утверждая, что все это происходит оттого, что люди не заботятся о своей печени.
His universal comment was: Во всех таких случаях слова его были неизменны:
"What can they expect? "На что они рассчитывают?
I have it myself, if I'm not careful!" И у меня бывает то же самое, если я не слежу за собой!"
When he went to Soames's that evening he felt that life was hard on him: There was Emily with a bad toe, and Rachel gadding about in the country; he got no sympathy from anybody; and Ann, she was ill-he did not believe she would last through the summer; he had called there three times now without her being able to see him! Идя в тот вечер к Сомсу, он чувствовал, что жизнь обращается с ним жестоко; у Эмили разыгралась подагра, Рэчел вздумала укатить в гости за город; никто ему не сочувствует; Энн больна - вряд ли протянет лето; он три раза заезжал к ней, и все три раза она не могла его принять.
And this idea of Soames's, building a house, that would have to be looked into. А тут еще Сомс с постройкой дома, этим надо заняться как следует!
As to the trouble with Irene, he didn't know what was to come of that-anything might come of it! Что же касается неприятностей с Ирэн, он просто не знает, чем это кончится, - всего можно ожидать!
He entered 62, Montpellier Square with the fullest intentions of being miserable. Джемс вошел в дом N 62 на Монпелье-сквер с твердым намерением показать, какой он несчастный человек.
It was already half-past seven, and Irene, dressed for dinner, was seated in the drawing-room. Было уже половина восьмого, и Ирэн, одетая к обеду, сидела в гостиной.
She was wearing her gold-coloured frock-for, having been displayed at a dinner-party, a soiree, and a dance, it was now to be worn at home-and she had adorned the bosom with a cascade of lace, on which James's eyes riveted themselves at once. На ней было золотистое платье, в котором она уже показывалась на званом обеде, на вечере и на балу, - теперь его можно было носить только дома; на груди платье было отделано волной кружев, на которые Джемс уставился сразу, как только вошел.
"Where do you get your things?" he said in an aggravated voice. - Где вы все это покупаете? - сердито спросил он.
"I never see Rachel and Cicely looking half so well. - Рэчел и Сисили никогда не бывают так хорошо одеты.
That rose-point, now-that's not real!" Это настоящее кружево? Да нет, не может быть!
Irene came close, to prove to him that he was in error. Ирэн подошла ближе, чтобы доказать Джемсу, что он ошибается.
And, in spite of himself, James felt the influence of her deference, of the faint seductive perfume exhaling from her. И, независимо от своей воли. Джемс размяк от такой предупредительности со стороны Ирэн, от тонкого соблазнительного запаха ее духов.
No self-respecting Forsyte surrendered at a blow; so he merely said: He didn't know-he expected she was spending a pretty penny on dress. Но ни один уважающий себя Форсайт не сдается с первого удара; и он сказал: - Не знаю, не знаю, вы, должно быть, тратите уйму денег на наряды.
The gong sounded, and, putting her white arm within his, Irene took him into the dining-room. Зазвенел гонг, и, подав Джемсу свою ослепительно белую руку, Ирэн повела его в столовую.
She seated him in Soames's usual place, round the corner on her left. Она посадила его на место Сомса, слева от себя.
The light fell softly there, so that he would not be worried by the gradual dying of the day; and she began to talk to him about himself. Свет здесь падал мягче, сгущавшиеся сумерки не будут его беспокоить; и она принялась говорить с Джемсом о его делах.
Presently, over James came a change, like the mellowing that steals upon a fruit in the sun; a sense of being caressed, and praised, and petted, and all without the bestowal of a single caress or word of praise. В Джемсе сразу же произошла перемена, как будто солнце согрело плод, медленно зреющий на ветке; он чувствовал, что его нежат, хвалят, ласкают, а между тем в ее словах не было ни прямой ласки, ни похвалы.
He felt that what he was eating was agreeing with him; he could not get that feeling at home; he did not know when he had enjoyed a glass of champagne so much, and, on inquiring the brand and price, was surprised to find that it was one of which he had a large stock himself, but could never drink; he instantly formed the resolution to let his wine merchant know that he had been swindled. Ему казалось, что именно такой обед и нужен для его желудка; дома этого ощущения не бывало; он уже не мог припомнить, когда бокал шампанского доставлял ему такое удовольствие, как сейчас, потом, осведомившись о марке и цене, удивился, что это то же самое вино, которое он держит у себя, но не может пить, и сразу решил заявить своему поставщику, что тот его надувает.
Looking up from his food, he remarked: Подняв глаза от тарелки, он сказал:
"You've a lot of nice things about the place. - У вас так много красивых вещей.
Now, what did you give for that sugar-sifter? Сколько, например, вы заплатили за эту сахарницу?
Shouldn't wonder if it was worth money!" Должно быть, немалые деньги?
He was particularly pleased with the appearance of a picture, on the wall opposite, which he himself had given them: Особенное удовольствие доставила ему висевшая напротив картина, которую он сам подарил им.
"I'd no idea it was so good!" he said. - Я и не подозревал, что она так хороша! - сказал он.
They rose to go into the drawing-room, and James followed Irene closely. Встав из-за стола, они направились в гостиную, и Джемс шел за Ирэн по пятам.
"That's what I call a capital little dinner," he murmured, breathing pleasantly down on her shoulder; "nothing heavy-and not too Frenchified. - Вот это называется хорошо пообедать, -довольным голосом пробормотал он, дыша ей в плечо, - ничего тяжелого и без всяких французских штучек.
But I can't get it at home. Дома я не могу до - биться таких обедов.
I pay my cook sixty pounds a year, but she can't give me a dinner like that!" Плачу поварихе шестьдесят фунтов в год, но разве она когда-нибудь кормит меня так!
He had as yet made no allusion to the building of the house, nor did he when Soames, pleading the excuse of business, betook himself to the room at the top, where he kept his pictures. До сих пор о постройке дома не было сказано ни слова; Джемс не заговорил об этом и тогда, когда Сомс, сославшись на дела, ушел наверх, в комнату, где он держал свои картины.
James was left alone with his daughter-in-law. Джемс остался наедине с невесткой.
The glow of the wine, and of an excellent liqueur, was still within him. Тепло, разлившееся по всему телу от вина и превосходного ликера, все еще не покидало его.
He felt quite warm towards her. Он чувствовал нежность к Ирэн.
She was really a taking little thing; she listened to you, and seemed to understand what you were saying; and, while talking, he kept examining her figure, from her bronze-coloured shoes to the waved gold of her hair. В самом деле, в ней столько обаяния; она слушает вас и как будто понимает все, что вы говорите, и, продолжая разговор. Джемс не переставал внимательно разглядывать ее всю, начиная с туфель цвета бронзы и кончая волнистым золотом волос.
She was leaning back in an Empire chair, her shoulders poised against the top-her body, flexibly straight and unsupported from the hips, swaying when she moved, as though giving to the arms of a lover. Она откинулась в кресле, ее плечи приходились вровень со спинкой - тело, прямое, гибкое, послушное, словно отдавалось объятиям любовника.
Her lips were smiling, her eyes half-closed. Губы ее улыбались, глаза были полузакрыты.
It may have been a recognition of danger in the very charm of her attitude, or a twang of digestion, that caused a sudden dumbness to fall on James. Возможно, что Джемсу почудилась опасность в самом очаровании ее позы, возможно, что виной тут был пищеварительный процесс, но он вдруг умолк.
He did not remember ever having been quite alone with Irene before. Если память ему не изменяет, он еще никогда не оставался наедине с Ирэн.
And, as he looked at her, an odd feeling crept over him, as though he had come across something strange and foreign. И, глядя на нее. Джемс испытывал странное чувство, словно ему пришлось столкнуться с чем-то необычным и чуждым.
Now what was she thinking about-sitting back like that? О чем она думает, откинувшись вот так в кресле?
Thus when he spoke it was in a sharper voice, as if he had been awakened from a pleasant dream. И когда Джемс заговорил, слова его прозвучали резко, словно кто-то прервал его приятные сновидения.
"What d'you do with yourself all day?" he said. - Что вы тут делаете одна по целым дням? - сказал он.
"You never come round to Park Lane!" - Почему бы вам не заглянуть когда-нибудь на ПаркЛейн?
She seemed to be making very lame excuses, and James did not look at her. Ирэн придумала какую-то отговорку. Джемс выслушал ответ, не глядя на нее.
He did not want to believe that she was really avoiding them-it would mean too much. Ему не хотелось верить, что она на самом деле избегает его семьи, это было бы уж слишком.
"I expect the fact is, you haven't time," he said; "You're always about with June. - Наверно, вам просто некогда, - сказал он, - ведь вы вечно с Джун.
I expect you're useful to her with her young man, chaperoning, and one thing and another. Ей это очень кстати. Вы, должно быть, всюду сопровождаете ее с женихом.
They tell me she's never at home now; your Uncle Jolyon he doesn't like it, I fancy, being left so much alone as he is. Г оворят, она совсем не бывает дома; дяде Джолиону, наверно, это не по душе, приходится сидеть одному.
They tell me she's always hanging about for this young Bosinney; I suppose he comes here every day. Г оворят, она по пятам ходит за этим Боснии. Он каждый день бывает у вас?
Now, what do you think of him? Ну, а как вы к нему относитесь?
D'you think he knows his own mind? Как, по-вашему, он положительный человек?
He seems to me a poor thing. На мой взгляд - ничтожество.
I should say the grey mare was the better horse!" Она будет держать его под каблучком!
The colour deepened in Irene's face; and James watched her suspiciously. Щеки Ирэн залились краской. Джемс подозрительно посмотрел на нее.
"Perhaps you don't quite understand Mr. Bosinney," she said. - Боюсь, что вы не совсем разобрались в мистере Босини, - сказала она.
"Don't understand him!" - Не разобрался! - выпалил Джемс.
James hummed out: "Why not?-you can see he's one of these artistic chaps. - Это почему же? Сразу видно, что он, как это называется... "художественная натура".
They say he's clever-they all think they're clever. Говорят, талантливый, но они все себя считают талантами.
You know more about him than I do," he added; and again his suspicious glance rested on her. Впрочем, вам лучше знать, - добавил он и снова кинул на нее подозрительный взгляд.
"He is designing a house for Soames," she said softly, evidently trying to smooth things over. - Он работает над проектом дома для Сомса, -мягко сказала Ирэн, явно стараясь успокоить его.
"That brings me to what I was going to say," continued James; - Вот как раз об этом я и хотел поговорить, -подхватил Джемс.
"I don't know what Soames wants with a young man like that; why doesn't he go to a first-rate man?" - Не понимаю, зачем Сомсу понадобилось связываться с этим юнцом; почему он не обратился к первоклассному архитектору?
"Perhaps Mr. Bosinney is first-rate!" - А может быть, мистер Босини тоже первоклассный архитектор?
James rose, and took a turn with bent head. Джемс встал и прошелся по комнате, низко опустив голову.
"That's it'," he said, "you young people, you all stick together; you all think you know best!" - Ну конечно, - сказал он, - вы, молодежь, горой стоите друг за друга; думаете, что умнее вас никого нет!
Halting his tall, lank figure before her, he raised a finger, and levelled it at her bosom, as though bringing an indictment against her beauty: Длинная, тощая фигура Джемса остановилась перед ней, он угрожающе поднял палец, словно произнося приговор красоте Ирэн.
"All I can say is, these artistic people, or whatever they call themselves, they're as unreliable as they can be; and my advice to you is, don't you have too much to do with him!" - Я могу сказать только одно: все эти "таланты", или как они там себя называют, самые ненадежные люди; послушайте моего совета: держитесь от него подальше!
Irene smiled; and in the curve of her lips was a strange provocation. Ирэн улыбнулась, и в изгибе ее рта был какой-то вызов.
She seemed to have lost her deference. Вся ее предупредительность к Джемсу исчезла.
Her breast rose and fell as though with secret anger; she drew her hands inwards from their rest on the arms of her chair until the tips of her fingers met, and her dark eyes looked unfathomably at James. Казалось, что затаенный гнев волнует ее грудь; она подняла руки, сомкнула кончики пальцев; непроницаемый взгляд ее темных глаз остановился на Джемсе.
The latter gloomily scrutinized the floor. Он сумрачно уставился себе под ноги.
"I tell you my opinion," he said, "it's a pity you haven't got a child to think about, and occupy you!" - Я вам прямо скажу, - проговорил он, - очень жаль, что у вас нет ребенка, вам нечего делать, не о ком заботиться!
A brooding look came instantly on Irene's face, and even James became conscious of the rigidity that took possession of her whole figure beneath the softness of its silk and lace clothing. Лицо Ирэн сразу омрачилось, и даже Джемс почувствовал, какое напряжение сковало ее тело под мягким покровом шелка и кружев.
He was frightened by the effect he had produced, and like most men with but little courage, he sought at once to justify himself by bullying. Эффект, произведенный этими словами, испугал его самого, и, как большинство людей не храброго десятка, он сразу же для большей убедительности, перешел в наступление.
"You don't seem to care about going about. - Вы вечно сидите дома.
Why don't you drive down to Hurlingham with us? Почему бы, например, вам не проехаться с нами в Харлингэм?
And go to the theatre now and then. Или не сходить в театр?
At your time of life you ought to take an interest in things. В ваши годы надо всем интересоваться.
You're a young woman!" Вы же молодая женщина!
The brooding look darkened on her face; he grew nervous. Лицо Ирэн еще более омрачилось; Джемсу стало совсем не по себе.
"Well, I know nothing about it," he said; "nobody tells me anything. - Впрочем, кто вас знает, - сказал он, - мне никогда ничего не рассказывают.
Soames ought to be able to take care of himself. Сомс должен сам о себе позаботиться.
If he can't take care of himself he mustn't look to me-that's all." А если не может, пусть на меня не рассчитывает -вот и все.
Biting the corner of his forefinger he stole a cold, sharp look at his daughter-in-law. Прикусив кончик указательного пальца, он бросил на невестку холодный, испытующий взгляд.
He encountered her eyes fixed on his own, so dark and deep, that he stopped, and broke into a gentle perspiration. Ее глаза, темные и глубокие, так твердо смотрели на него, что он запнулся и почувствовал легкую испарину.
"Well, I must be going," he said after a short pause, and a minute later rose, with a slight appearance of surprise, as though he had expected to be asked to stop. - Ну, мне надо идти, - сказал он после короткой паузы и секундой позже поднялся с удивленным видом, словно ждал, что его будут удерживать.
Giving his hand to Irene, he allowed himself to be conducted to the door, and let out into the street. Он протянул Ирэн руку и позволил проводить себя до дверей и выпустить на улицу.
He would not have a cab, he would walk, Irene was to say good-night to Soames for him, and if she wanted a little gaiety, well, he would drive her down to Richmond any day. Нет, не нужно звать кэб, он прогуляется пешком, пусть Ирэн передаст привет Сомсу, а если ей захочется немного развлечься, что ж, он в любой день поедет с ней в Ричмонд.
He walked home, and going upstairs, woke Emily out of the first sleep she had had for four and twenty hours, to tell her that it was his impression things were in a bad way at Soames's; on this theme he descanted for half an hour, until at last, saying that he would not sleep a wink, he turned on his side and instantly began to snore. Джемс пришел домой и, поднявшись к себе, разбудил Эмили, впервые за сутки забывшуюся сном, чтобы сказать ей, что семейные дела Сомса, кажется, идут неважно; обсуждение этой темы заняло у Джемса полчаса, а затем, заявив, что не сможет сомкнуть глаз всю ночь, он повернулся на другой бок и сейчас же захрапел.
In Montpellier Square Soames, who had come from the picture room, stood invisible at the top of the stairs, watching Irene sort the letters brought by the last post. В доме на Монпелье-сквер Сомс, выйдя из верхней комнаты, стоял незамеченный на лестнице и смотрел, как Ирэн разбирает письма, полученные с последней почтой.
She turned back into the drawing-room; but in a minute came out, and stood as if listening. Она вернулась в гостиную, но сейчас же вышла оттуда и остановилась в дверях, словно прислушиваясь к чему-то.
Then she came stealing up the stairs, with a kitten in her arms. Затем стала тихо подниматься по лестнице, держа на руках котенка.
He could see her face bent over the little beast, which was purring against her neck. Он видел ее лицо, склонившееся над котенком, который с мурлыканьем терся об ее шею.
Why couldn't she look at him like that? Почему она никогда не смотрит так на него?
Suddenly she saw him, and her face changed. Вдруг она заметила Сомса, и выражение ее лица сейчас же изменилось.
"Any letters for me?" he said. - Есть для меня письма? - спросил он.
"Three." - Три.
He stood aside, and without another word she passed on into the bedroom. Сомс посторонился, а Ирэн прошла в спальню, не сказав больше ни слова.
CHAPTER VII-OLD JOLYON'S PECCADILLO VII ПРЕГРЕШЕНИЕ СТАРОГО ДЖОЛИОНА
Old Jolyon came out of Lord's cricket ground that same afternoon with the intention of going home. В тот же самый день старый Джолион ушел с крикетграунда с твердым намерением отправиться домой.
He had not reached Hamilton Terrace before he changed his mind, and hailing a cab, gave the driver an address in Wistaria Avenue. Но, не дойдя и до Гамильтон-Террес, раздумал и, подозвав кэб, велел отвезти себя на Вистариа-авеню.
He had taken a resolution. В голове у него созрело решение.
June had hardly been at home at all that week; she had given him nothing of her company for a long time past, not, in fact, since she had become engaged to Bosinney. Последнюю неделю Джун почти не бывала дома; она уже давно не баловала его своим обществом, точнее говоря, с того самого дня, как состоялась ее помолвка с Босини.
He never asked her for her company. Старый Джолион не просил Джун побыть с ним.
It was not his habit to ask people for things! Не в его привычках просить людей о чем-нибудь!
She had just that one idea now-Bosinney and his affairs-and she left him stranded in his great house, with a parcel of servants, and not a soul to speak to from morning to night. Г олова ее была занята только Босини и его делами. Старый Джолион остался один с оравой слуг в громадном доме - и ни души рядом, с кем можно бы перекинуться словом за весь долгий день.
His Club was closed for cleaning; his Boards in recess; there was nothing, therefore, to take him into the City. Клуб его был временно закрыт; правления компаний, где он состоял директором, не заседали на каникулах, поэтому в Сити делать было нечего.
June had wanted him to go away; she would not go herself, because Bosinney was in London. Джун настаивала, чтобы он уехал из города; сама же ехать не хотела, потому что Босини оставался в Лондоне.
But where was he to go by himself? Но куда он денется без нее?
He could not go abroad alone; the sea upset his liver; he hated hotels. Не ехать же одному за границу; море он не переносит из-за печени; об отелях противно и думать.
Roger went to a hydropathic-he was not going to begin that at his time of life, those new-fangled places we're all humbug! Роджер ездит на воды, но он не намерен на старости лет заниматься такими глупостями: все эти новомодные курорты - чистейшая ерунда!
With such formulas he clothed to himself the desolation of his spirit; the lines down his face deepening, his eyes day by day looking forth with the melancholy which sat so strangely on a face wont to be strong and serene. Такими изречениями старый Джолион прикрывал свое угнетенное состояние духа, прячась от самого себя; морщины около его рта залегли глубже, в глазах с каждым днем все больше и больше сквозила печаль, так несвойственная лицу, в котором прежде было столько воли и спокойствия.
And so that afternoon he took this journey through St. John's Wood, in the golden-light that sprinkled the rounded green bushes of the acacia's before the little houses, in the summer sunshine that seemed holding a revel over the little gardens; and he looked about him with interest; for this was a district which no Forsyte entered without open disapproval and secret curiosity. Итак, в этот день он отправился в Сент-Джонс-Вуд, где золотые брызги света дрожали на зеленых шапках акаций перед скромными домиками, где летнее солнце, словно в буйном веселье, заливало маленькие сады; старый Джолион с интересом смотрел по сторонам - он находился в той части города, куда Форсайты заходят, не скрывая своего неодобрения, но с тайным любопытством.
His cab stopped in front of a small house of that peculiar buff colour which implies a long immunity from paint. Кэб остановился перед маленьким домиком, судя по его неопределенно бурому цвету, давно не знавшим ремонта.
It had an outer gate, and a rustic approach. Вход с улицы был через калитку, как у деревенских коттеджей.
He stepped out, his bearing extremely composed; his massive head, with its drooping moustache and wings of white hair, very upright, under an excessively large top hat; his glance firm, a little angry. Старый Джолион вышел из кэба с чрезвычайно спокойным видом; его массивная голова с длинными усами, с прядью седых волос, видневшейся из-под полей очень высокого цилиндра, была гордо поднята; взгляд твердый, немного сердитый.
He had been driven into this! Вот до чего его довели!
"Mrs. Jolyon Forsyte at home?" - Миссис Джолион Форсайт дома?
"Oh, yes sir!-what name shall I say, if you please, sir?" - Дома, сэр. Как прикажете доложить, сэр?
Old Jolyon could not help twinkling at the little maid as he gave his name. Старый Джолион не вытерпел и подмигнул маленькой служанке, говоря ей свое имя.
She seemed to him such a funny little toad! "Ну и лягушонок!" - пронеслось у него в голове.
And he followed her through the dark hall, into a small double, drawing-room, where the furniture was covered in chintz, and the little maid placed him in a chair. Он, прошел за ней через темную переднюю в небольшую гостиную, где стояла мебель в ситцевых чехлах; служанка предложила ему кресло.
"They're all in the garden, sir; if you'll kindly take a seat, I'll tell them." - Они в саду, сэр; присядьте, пожалуйста, я сейчас доложу.
Old Jolyon sat down in the chintz-covered chair, and looked around him. Старый Джолион сел в кресло, покрытое ситцевым чехлом, и оглядел комнату.
The whole place seemed to him, as he would have expressed it, pokey; there was a certain-he could not tell exactly what-air of shabbiness, or rather of making two ends meet, about everything. Все здесь казалось жалким, как он выразился про себя; на всем лежал особый отпечаток - он затруднялся определить, какой именно, - какой-то оттенок убожества, вернее, старания свести концы с концами.
As far as he could see, not a single piece of furniture was worth a five-pound note. Насколько можно было судить, ни одна вещь в гостиной не стоила и пяти фунтов.
The walls, distempered rather a long time ago, were decorated with water-colour sketches; across the ceiling meandered a long crack. На стенах, давным-давно выцветших, висели акварельные эскизы; поперек потолка шла длинная трещина.
These little houses were all old, second-rate concerns; he should hope the rent was under a hundred a year; it hurt him more than he could have said, to think of a Forsyte-his own son living in such a place. Все эти домишки - старая рухлядь; надо надеяться, что платят за такую конуру меньше сотни в год; старому Джолиону трудно было бы выразить словами ту боль, которую он испытывал при одной мысли, что Форсайт - его родной сын -живет в таком доме.
The little maid came back. Служанка вернулась.
Would he please to go down into the garden? Не угодно ли ему пройти в сад?
Old Jolyon marched out through the French windows. Старый Джолион вышел через стеклянную дверь.
In descending the steps he noticed that they wanted painting. Спускаясь с крылечка, он подумал, что его давно следовало бы покрасить.
Young Jolyon, his wife, his two children, and his dog Balthasar, were all out there under a pear-tree. Молодой Джолион, его жена, двое детей и пес Балтазар сидели в саду под грушевым деревом.
This walk towards them was the most courageous act of old Jolyon's life; but no muscle of his face moved, no nervous gesture betrayed him. Старый Джолион направился к ним, и это был самый мужественный поступок в его жизни; но ни один мускул не дрогнул на его лице, ни одно движение не выдало его.
He kept his deep-set eyes steadily on the enemy. Он шел, устремив твердый взгляд прямо на врага.
In those two minutes he demonstrated to perfection all that unconscious soundness, balance, and vitality of fibre that made, of him and so many others of his class the core of the nation. В эти две минуты старый Джолион с предельной безупречностью продемонстрировал бессознательную здравость ума, выдержку и жизнеспособность - все то, что делало его и многих других людей одного с ним класса ядром нации.
In the unostentatious conduct of their own affairs, to the neglect of everything else, they typified the essential individualism, born in the Briton from the natural isolation of his country's life. В манере вести свои дела без лишнего шума и с полным пренебрежением ко всему остальному миру эти люди воплощают самую сущность британского индивидуализма - результата естественной обособленности всей страны.
The dog Balthasar sniffed round the edges of his trousers; this friendly and cynical mongrel-offspring of a liaison between a Russian poodle and a fox-terrier-had a nose for the unusual. Пес Балтазар обнюхал его брюки; благосклонно настроенный и несколько циничный пес -незаконное детище пуделя и фокстерьера - чуял необычное безошибочно.
The strange greetings over, old Jolyon seated himself in a wicker chair, and his two grandchildren, one on each side of his knees, looked at him silently, never having seen so old a man. После натянутых приветствий старый Джолион сел в плетеное кресло, внучата его стали по бокам и молча уставились на деда, первый раз в жизни видя перед собой такого старого человека.
They were unlike, as though recognising the difference set between them by the circumstances of their births. Дети были совсем непохожи друг на друга, как будто и здесь сказалась разница обстоятельств, сопутствовавших их рождению.
Jolly, the child of sin, pudgy-faced, with his tow-coloured hair brushed off his forehead, and a dimple in his chin, had an air of stubborn amiability, and the eyes of a Forsyte; little Holly, the child of wedlock, was a dark-skinned, solemn soul, with her mother's, grey and wistful eyes. Джолли - плод греха, толстощекий, с форсайтскими глазами, с зачесанной кверху светлой, как лен, шевелюрой, с ямочкой на подбородке - смотрел приветливо и твердо; маленькая Холли - плод брачного союза - была смуглая, серьезная особа с глазами матери -серыми и задумчивыми.
The dog Balthasar, having walked round the three small flower-beds, to show his extreme contempt for things at large, had also taken a seat in front of old Jolyon, and, oscillating a tail curled by Nature tightly over his back, was staring up with eyes that did not blink. Пес Балтазар обошел три маленькие клумбы, всем своим видом показывая полнейшее презрение к окружающему миру, затем уселся напротив старого Джолиона и, повиливая хвостиком, которому самой природой указано было лежать крендельком на спине, смотрел, не мигая, прямо перед собой.
Even in the garden, that sense of things being pokey haunted old Jolyon; the wicker chair creaked under his weight; the garden-beds looked 'daverdy'; on the far side, under the smut-stained wall, cats had made a path. Общее впечатление убожества преследовало старого Джолиона даже здесь, в саду; плетеное кресло поскрипывало под его тяжестью; клумбы жалкие; у потемневшей каменной ограды -тропинка, протоптанная кошками.
While he and his grandchildren thus regarded each other with the peculiar scrutiny, curious yet trustful, that passes between the very young and the very old, young Jolyon watched his wife. Пока дед и внуки внимательно разглядывали друг друга с тем любопытством и доверием, которые всегда возникают между очень юными и очень старыми людьми, молодой Джолион наблюдал за женой.
The colour had deepened in her thin, oval face, with its straight brows, and large, grey eyes. Ее худое продолговатое лицо с большими серыми глазами, смотревшими из-под прямых бровей, вспыхнуло.
Her hair, brushed in fine, high curves back from her forehead, was going grey, like his own, and this greyness made the sudden vivid colour in her cheeks painfully pathetic. Волосы, высоко зачесанные со лба, уже начинали седеть, как и у него, и эта седина с щемящей сердце трогательностью только подчеркивала румянец, внезапно загоревшийся у нее на щеках.
The look on her face, such as he had never seen there before, such as she had always hidden from him, was full of secret resentments, and longings, and fears. Это лицо - такое, каким он никогда не знал его раньше, какое она всегда прятала от него, - было полно долго таимой враждебности, тоски и страха.
Her eyes, under their twitching brows, stared painfully. В глазах, под тревожно подергивающимися бровями, была боль.
And she was silent. Она молчала.
Jolly alone sustained the conversation; he had many possessions, and was anxious that his unknown friend with extremely large moustaches, and hands all covered with blue veins, who sat with legs crossed like his own father (a habit he was himself trying to acquire), should know it; but being a Forsyte, though not yet quite eight years old, he made no mention of the thing at the moment dearest to his heart-a camp of soldiers in a shop-window, which his father had promised to buy. Разговор поддерживал один Джолли; у него было много сокровищ, и этот новый друг с длинными усами и голубыми жилками на руках, сидевший, положив ногу на ногу, как папа (Джолли давно уже старался научиться сидеть так), должен был узнать об этих сокровищах; но будучи истым Форсайтом, хотя всего-навсего восьми лет от роду, он не обмолвился ни словом о самом дорогом его сердцу - об оловянных солдатиках в витрине игрушечного магазина, которые отец обещал подарить ему.
No doubt it seemed to him too precious; a tempting of Providence to mention it yet. Эта вещь казалась Джолли бесценной; лучше даже не заикаться о ней, чтобы не искушать судьбу.
And the sunlight played through the leaves on that little party of the three generations grouped tranquilly under the pear-tree, which had long borne no fruit. Солнце, пробравшись сквозь листву, играло на этой маленькой группе, на представителях трех поколений, спокойно сидевших под грушевым деревом, которое уже давно не приносило плодов.
Old Jolyon's furrowed face was reddening patchily, as old men's faces redden in the sun. Морщинистое лицо старого Джолиона покраснело пятнами, как краснеют на солнце лица стариков.
He took one of Jolly's hands in his own; the boy climbed on to his knee; and little Holly, mesmerized by this sight, crept up to them; the sound of the dog Balthasar's scratching arose rhythmically. Он взял Джолли за руку; мальчик вскарабкался ему на колени; и маленькая Холли, зачарованная этим зрелищем, подобралась к ним поближе; пес Балтазар принялся ритмически почесывать себе спину.
Suddenly young Mrs. Jolyon got up and hurried indoors. A minute later her husband muttered an excuse, and followed. Вдруг миссис Джолион встала и быстро пошла к дому; минутой позже муж пробормотал какое-то извинение и ушел за ней.
Old Jolyon was left alone with his grandchildren. Старый Джолион остался один с внуками.
And Nature with her quaint irony began working in him one of her strange revolutions, following her cyclic laws into the depths of his heart. И природа со свойственной ей тонкой иронией принялась за старого Джолиона, испытывая на его сердце свой закон циклического чередования.
And that tenderness for little children, that passion for the beginnings of life which had once made him forsake his son and follow June, now worked in him to forsake June and follow these littler things. Та нежность к детям, та страстная любовь к росткам жизни, которая заставила его однажды бросить сына и пойти за Джун, теперь заставляла его бросить Джун и пойти за этими совсем крохотными существами.
Youth, like a flame, burned ever in his breast, and to youth he turned, to the round little limbs, so reckless, that wanted care, to the small round faces so unreasonably solemn or bright, to the treble tongues, and the shrill, chuckling laughter, to the insistent tugging hands, and the feel of small bodies against his legs, to all that was young and young, and once more young. Молодость незатухающим пламенем горела в сердце старого Джолиона, и к молодости он потянулся, к пухлым ручонкам, таким шаловливым и требующим такой заботы о себе, к пухлым личикам - то важным, то веселым, к звонким голосам, громкому, захлебывающемуся смеху, к настойчивым цепким пальцам, к этим крошкам, копошившимся у его ног, - ко всему, что было молодо, молодо и еще раз молодо.
And his eyes grew soft, his voice, and thin-veined hands soft, and soft his heart within him. В его глазах появилась нежность, нежным стал голос и худые, со вздутыми венами руки, нежность затеплилась у него в сердце.
And to those small creatures he became at once a place of pleasure, a place where they were secure, and could talk and laugh and play; till, like sunshine, there radiated from old Jolyon's wicker chair the perfect gaiety of three hearts. И крохотные создания сразу же нашли здесь убежище для своих забав, убежище, где их никто не тронет, где можно и поболтать, и посмеяться, и поиграть; и вскоре плетеное кресло и те, кто сидел в нем, стали, как солнце, излучать радость, царившую во всех трех сердцах.
But with young Jolyon following to his wife's room it was different. Но молодой Джолион, последовавший за женой в комнаты, чувствовал себя по-иному.
He found her seated on a chair before her dressing-glass, with her hands before her face. Он нашел жену в кресле перед зеркалом; она сидела, закрыв лицо руками.
Her shoulders were shaking with sobs. Плечи ее вздрагивали от рыданий.
This passion of hers for suffering was mysterious to him. Эта способность так легко поддаваться горю всегда была непонятна молодому Джолиону.
He had been through a hundred of these moods; how he had survived them he never knew, for he could never believe they were moods, and that the last hour of his partnership had not struck. Сотни раз приходилось ему быть свидетелем таких вспышек отчаяния; он и сам не знал, как удавалось переносить их, ибо ему не верилось, что это всего лишь вспышки, что последний час их совместной жизни еще не пробил.
In the night she would be sure to throw her arms round his neck and say: А ночью она обхватит его шею руками и скажет:
"Oh! Jo, how I make you suffer!" as she had done a hundred times before. "Зачем я тебя мучаю, Джо!" - как бывало уже сотни раз.
He reached out his hand, and, unseen, slipped his razor-case into his pocket. Он протянул руку и незаметно спрятал в карман футляр с бритвой.
'I cannot stay here,' he thought, 'I must go down!' "Я не могу здесь оставаться, - думал молодой Джолион, - надо идти туда!"
Without a word he left the room, and went back to the lawn. Не говоря ни слова, он вышел из комнаты в сад.
Old Jolyon had little Holly on his knee; she had taken possession of his watch; Jolly, very red in the face, was trying to show that he could stand on his head. Старый Джолион усадил Холли на колени; она завладела его часами; Джолли, весь побагровевший, пытался показать, что умеет стоять на голове.
The dog Balthasar, as close as he might be to the tea-table, had fixed his eyes on the cake. Пес Балтазар сидел вплотную у стола, не сводя глаз с печенья.
Young Jolyon felt a malicious desire to cut their enjoyment short. Молодой Джолион почувствовал недоброе желание нарушить эту идиллию.
What business had his father to come and upset his wife like this? Зачем отец явился сюда и так взволновал его жену?
It was a shock, after all these years! После всех этих лет - такое потрясение!
He ought to have known; he ought to have given them warning; but when did a Forsyte ever imagine that his conduct could upset anybody! Он должен был сам догадаться; должен был предупредить их; но разве Форсайту придет когда-нибудь в голову, что его поведение может причинить неприятность другим!
And in his thoughts he did old Jolyon wrong. Молодой Джолион был несправедлив к отцу.
He spoke sharply to the children, and told them to go in to their tea. Он резко заговорил с детьми, послав их пить чай в комнаты.
Greatly surprised, for they had never heard their father speak sharply before, they went off, hand in hand, little Holly looking back over her shoulder. Удивленные его резкостью - отец никогда еще не разговаривал с ними таким тоном, они пошли, взявшись за руки, и, уходя, Холли несколько раз оглянулась через плечо.
Young Jolyon poured out the tea. Молодой Джолион налил себе и отцу чаю.
"My wife's not the thing today," he said, but he knew well enough that his father had penetrated the cause of that sudden withdrawal, and almost hated the old man for sitting there so calmly. - Жена немного нездорова сегодня, - сказал он, отлично зная, что отцу понятна причина ее внезапного ухода, и почти ненавидя старика за то, что тот сидит с таким невозмутимым видом.
"You've got a nice little house here," said old Jolyon with a shrewd look; - У тебя славный домик, - сказал старый Джолион, пристально глядя на сына.
"I suppose you've taken a lease of it!" - Ты снимаешь его?
Young Jolyon nodded. Молодой Джолион кивнул.
"I don't like the neighbourhood," said old Jolyon; "a ramshackle lot." - Хотя самый район мне не нравится, - сказал старый Джолион, - очень убогий.
Young Jolyon replied: Молодой Джолион ответил:
"Yes, we're a ramshackle lot."' - Да, у нас убого.
The silence was now only broken by the sound of the dog Balthasar's scratching. Теперь молчание прерывал только пес Балтазар, почесывавший себе спину.
Old Jolyon said simply: Старый Джолион сказал просто:
"I suppose I oughtn't to have come here, Jo; but I get so lonely!" - Я, должно быть, напрасно пришел, Джо, но мне так тоскливо одному!
At these words young Jolyon got up and put his hand on his father's shoulder. В ответ на эти слова молодой Джолион встал и положил руку отцу на плечо.
In the next house someone was playing over and over again: В соседнем доме кто-то бесконечно наигрывал на расстроенном рояле
'La Donna mobile' on an untuned piano; and the little garden had fallen into shade, the sun now only reached the wall at the end, whereon basked a crouching cat, her yellow eyes turned sleepily down on the dog Balthasar. "La donna e mobile"; на садик спустилась тень, солнце доходило теперь только до задней стены, на которой, греясь в последних лучах, пристроилась кошка; ее желтые глаза сонно поглядывали вниз на Балтазара.
There was a drowsy hum of very distant traffic; the creepered trellis round the garden shut out everything but sky, and house, and pear-tree, with its top branches still gilded by the sun. Издалека доносился глухой шум уличного движения; увитые плющом стены садика скрывали все, кроме неба, дома и грушевого дерева, верхушку которого все еще золотило солнце.
For some time they sat there, talking but little. Некоторое время они сидели, изредка перекидываясь словами.
Then old Jolyon rose to go, and not a word was said about his coming again. Потом старый Джолион собрался уходить, и о его дальнейших посещениях ничего сказано не было.
He walked away very sadly. Он вышел от сына с горечью на сердце.
What a poor miserable place; and he thought of the great, empty house in Stanhope Gate, fit residence for a Forsyte, with its huge billiard-room and drawing-room that no one entered from one week's end to another. Какой жалкий домишко! И он вспомнил о большом пустынном доме на Стэнхоп-Г ейт, достойной резиденции для Форсайта, с громадной бильярдной и гостиной, куда по целым неделям никто не заходил.
That woman, whose face he had rather liked, was too thin-skinned by half; she gave Jo a bad time he knew! Эта женщина, лицо которой ему даже понравилось, какая она чувствительная! Джолиону, должно быть, очень трудно с ней ладить.
And those sweet children! А дети, что за прелесть!
Ah! what a piece of awful folly! Как это все тяжело и нелепо!
He walked towards the Edgware Road, between rows of little houses, all suggesting to him (erroneously no doubt, but the prejudices of a Forsyte are sacred) shady histories of some sort or kind. Он пошел по направлению к Эджуэр-Род между двумя рядами маленьких домиков, вызывавших у него мысли (ничем, конечно, не оправданные, но предрассудки Форсайтов священны) о всевозможных непозволительных историях.
Society, forsooth, the chattering hags and jackanapes-had set themselves up to pass judgment on his flesh and blood! Так называемое общество - болтливые мегеры и всякий сброд - произнесло приговор его плоти и крови!
A parcel of old women! Старые бабы!
He stumped his umbrella on the ground, as though to drive it into the heart of that unfortunate body, which had dared to ostracize his son and his son's son, in whom he could have lived again! Он стукнул по тротуару зонтиком, точно хотел вогнать его в самое сердце жалкого общества, осмелившегося отвергнуть его сына и сына его сына, в котором он мог бы снова жить на старости лет.
He stumped his umbrella fiercely; yet he himself had followed Society's behaviour for fifteen years-had only today been false to it! Старый Джолион гневно стукнул зонтиком; но ведь он сам вот уже пятнадцать лет следовал законам этого общества и только сегодня изменил им!
He thought of June, and her dead mother, and the whole story, with all his old bitterness. Он вспомнил Джун, ее покойную мать и всю катастрофу, и прежняя горечь поднялась в нем.
A wretched business! Тяжелая история!
He was a long time reaching Stanhope Gate, for, with native perversity, being extremely tired, he walked the whole way. Путь до Стэнхоп-Гейт был долгий, потому что, словно назло самому себе, старый Джолион, чувствуя сильную усталость, шел всю дорогу пешком.
After washing his hands in the lavatory downstairs, he went to the dining-room to wait for dinner, the only room he used when June was out-it was less lonely so. Вымыв внизу руки, старый Джолион пошел в ожидании обеда в столовую единственную комнату, где он проводил время, когда Джун не бывало дома: здесь не так тоскливо одному Вечерняя газета еще не пришла;
The evening paper had not yet come; he had finished the Times, there was therefore nothing to do. "Таймс" он уже просмотрел, значит делать было решительно нечего.
The room faced the backwater of traffic, and was very silent. Окна столовой выходили на спокойную улицу, и в комнате было очень тихо.
He disliked dogs, but a dog even would have been company. Старый Джолион не любил собак, но сейчас он обрадовался бы и такому обществу.
His gaze, travelling round the walls, rested on a picture entitled: Его взгляд, блуждающий по стенам, остановился на картине
'Group of Dutch fishing boats at sunset'; the chef d'oeuvre of his collection. "Г олландские рыбачьи лодки на закате" - гордость всей его коллекции.
It gave him no pleasure. Сейчас она не доставила ему никакого удовольствия.
He closed his eyes. Он закрыл глаза.
He was lonely! Тоскливо одному!
He oughtn't to complain, he knew, but he couldn't help it: He was a poor thing-had always been a poor thing-no pluck! Жаловаться бесполезно, он прекрасно знает это, но трудно сдержать себя. Жалкий старик, всегда был жалким - хватки не было в жизни!
Such was his thought. Такие мысли бродили в голове старого Джолиона.
The butler came to lay the table for dinner, and seeing his master apparently asleep, exercised extreme caution in his movements. Лакей пришел накрыть на стол и, решив, что хозяин спит, старался двигаться с величайшей осторожностью.
This bearded man also wore a moustache, which had given rise to grave doubts in the minds of many members-of the family-, especially those who, like Soames, had been to public schools, and were accustomed to niceness in such matters. Этот бородач носил также и усы, что вызывало большие сомнения у многих членов семьи, особенно у тех, кто, подобно Сомсу, кончил закрытую школу и с сугубой щепетильностью разбирался в таких вопросах.
Could he really be considered a butler? В самом деле, разве он похож на лакея?
Playful spirits alluded to him as: Игриво настроенные умы называли его "дядин сектант".
'Uncle Jolyon's Nonconformist'; George, the acknowledged wag, had named him: 'Sankey.' Джордж, известный остряк, прозвал его "миссионером".
He moved to and fro between the great polished sideboard and the great polished table inimitably sleek and soft. Лакей с неподражаемой мягкостью бесшумно двигался между большим полированным буфетом и большим полированным столом.
Old Jolyon watched him, feigning sleep. Старый Джолион наблюдал за ним, притворившись спящим.
The fellow was a sneak-he had always thought so-who cared about nothing but rattling through his work, and getting out to his betting or his woman or goodness knew what! Низкая душонка - он всегда считал его таким -только и думает, как бы отделаться поскорей и удрать на скачки, или к своей даме, или черт его знает куда!
A slug! Тунеядец!
Fat too! А как разжирел!
And didn't care a pin about his master! И ни малейшего чувства привязанности к своему хозяину!
But then against his will, came one of those moments of philosophy which made old Jolyon different from other Forsytes: Но тут против его собственной воли старым Джолионом вдруг завладела обычная склонность пофилософствовать, которая так сильно выделяла его из среды остальных Форсайтов.
After all why should the man care? В конце концов, разве лакей обязан чувствовать привязанность к хозяину?
He wasn't paid to care, and why expect it? Ведь за это не платят, значит нечего с него и требовать.
In this world people couldn't look for affection unless they paid for it. В этом мире нельзя надеяться на бескорыстные чувства.
It might be different in the next-he didn't know-couldn't tell! В другом, может быть, все пойдет поиному, кто знает, кто может угадать?
And again he shut his eyes. И он снова закрыл глаза.
Relentless and stealthy, the butler pursued his labours, taking things from the various compartments of the sideboard. Упорно продолжая заниматься своим делом, лакей бесшумно доставал посуду из разных отделений буфета.
His back seemed always turned to old Jolyon; thus, he robbed his operations of the unseemliness of being carried on in his master's presence; now and then he furtively breathed on the silver, and wiped it with a piece of chamois leather. Он ни разу не повернулся к старому Джолиону лицом, вероятно, стараясь скрыть неприглядность своих манипуляций, заключавшуюся в том, что они совершались в присутствии хозяина; время от времени он дышал украдкой на серебро и протирал его кусочком замши.
He appeared to pore over the quantities of wine in the decanters, which he carried carefully and rather high, letting his head droop over them protectingly. Можно было подумать, что лакей размышляет, достаточно ли вина в графинах, которые он осторожно нес к столу, высоко держа их в руках и покровительственно прикрывая сверху бородой.
When he had finished, he stood for over a minute watching his master, and in his greenish eyes there was a look of contempt: Кончив приготовления, он с минуту глядел на хозяина, и в его зеленоватых глазах было презрение.
After all, this master of his was an old buffer, who hadn't much left in him! В конце концов, хозяин у него старая развалина, совсем сдал старик!
Soft as a tom-cat, he crossed the room to press the bell. Тихо, как кошка, он прошел через комнату к звонку.
His orders were 'dinner at seven.' Было приказано: "обед в семь".
What if his master were asleep; he would soon have him out of that; there was the night to sleep in! Хозяин спит. Ну что ж, он его живо разбудит; успеет выспаться за ночь!
He had himself to think of, for he was due at his Club at half-past eight! Надо и о себе подумать: в половине девятого его ждут в клубе.
In answer to the ring, appeared a page boy with a silver soup tureen. В ответ на звонок в столовую вошел мальчик с серебряной суповой миской.
The butler took it from his hands and placed it on the table, then, standing by the open door, as though about to usher company into the room, he said in a solemn voice: Лакей принял от него миску и поставил на стол, потом остановился в дверях и, словно обращаясь к большому обществу, провозгласил торжественным голосом:
"Dinner is on the table, sir!" - Кушать подано, сэр!
Slowly old Jolyon got up out of his chair, and sat down at the table to eat his dinner. Старый Джолион медленно поднялся с кресла и перешел к столу обедать.
CHAPTER VIII-PLANS OF THE HOUSE VIII ПРОЕКТ ДОМА ГОТОВ
Forsytes, as is generally admitted, have shells, like that extremely useful little animal which is made into Turkish delight, in other words, they are never seen, or if seen would not be recognised, without habitats, composed of circumstance, property, acquaintances, and wives, which seem to move along with them in their passage through a world composed of thousands of other Forsytes with their habitats. Все Форсайты, как это общеизвестно, живут в раковинах, подобно тому чрезвычайно полезному моллюску, который идет в пищу как величайший деликатес; другими словами, в натуральном виде Форсайты никогда не встречаются, а если и встречаются, то никто их не узнает без этой оболочки, сотканной из различных обстоятельств их жизни, их имущества, знакомств и жен, без всего того, что на каждом шагу сопутствует им в этом мире, кишащем тысячами других Форсайтов, запрятанных в такие же оболочки.
Without a habitat a Forsyte is inconceivable-he would be like a novel without a plot, which is well-known to be an anomaly. Представить себе Форсайта без раковины немыслимо, в таком случае он уподобился бы роману без интриги, что, как известно, явление противоестественное.
To Forsyte eyes Bosinney appeared to have no habitat, he seemed one of those rare and unfortunate men who go through life surrounded by circumstance, property, acquaintances, and wives that do not belong to them. На взгляд Форсайтов, Босини жил без такой оболочки; по-видимому, он принадлежал к тому редкостному и незадачливому типу мужчин, которые шествуют по своему пути в окружении обстоятельств чужой жизни, чужого имущества, чужих знакомых и чужих жен.
His rooms in Sloane Street, on the top floor, outside which, on a plate, was his name, Его квартира в верхнем этаже дома на Слоун-стрит, с дощечкой на дверях, на которой было написано
'Philip Baynes Bosinney, Architect,' were not those of a Forsyte.-He had no sitting-room apart from his office, but a large recess had been screened off to conceal the necessaries of life-a couch, an easy chair, his pipes, spirit case, novels and slippers. "Архитектор Филип Бейнз Босини", не имела ничего общего с жилищами Форсайтов, Гостиной у Босини не было, а такие необходимые в обиходе вещи, как диван, кресло, трубки, винный погребец, книги и домашние туфли, хранились в большой нише, отгороженной от рабочей комнаты ширмой.
The business part of the room had the usual furniture; an open cupboard with pigeon-holes, a round oak table, a folding wash-stand, some hard chairs, a standing desk of large dimensions covered with drawings and designs. Мебель в деловой половине его квартиры была самая обычная; бюро с множеством ящичков, круглый дубовый стол, складной умывальник, несколько стульев и еще один стол очень больших размеров, заваленный рисунками и чертежами.
June had twice been to tea there under the chaperonage of his aunt. Джун два раза пила здесь чай под охраной тетки Босини.
He was believed to have a bedroom at the back. Предполагалось, что позади рабочей комнаты имеется спальня.
As far as the family had been able to ascertain his income, it consisted of two consulting appointments at twenty pounds a year, together with an odd fee once in a way, and-more worthy item-a private annuity under his father's will of one hundred and fifty pounds a year. Насколько семье Форсайтов удалось выяснить, доходы Босини сводились к сорока фунтам в год за консультацию в двух строительных конторах, случайным приработкам и - что заслуживало большего внимания - ежегодной ренте в сто пятьдесят фунтов, предусмотренной в завещании его отца.
What had transpired concerning that father was not so reassuring. В сведениях, которые удалось получить об отце, утешительного было мало.
It appeared that he had been a Lincolnshire country doctor of Cornish extraction, striking appearance, and Byronic tendencies-a well-known figure, in fact, in his county. Деревенский врач, родом из Кориуэлса, практиковал в Линкольншире, байронические замашки, эксцентричная внешность - весьма видная фигура в своих местах.
Bosinney's uncle by marriage, Baynes, of Baynes and Bildeboy, a Forsyte in instincts if not in name, had but little that was worthy to relate of his brother-in-law. Бейнз - контора "Бейнз и Байлдбой" - дядя Боснии с материнской стороны, Форсайт по духу, хоть и не по имени, мало что мог рассказать о своем девере такого, что бы заслуживало внимания.
"An odd fellow!' he would say: 'always spoke of his three eldest boys as 'good creatures, but so dull'; they're all doing capitally in the Indian Civil! - Чудак-человек! - говорил Бейнз. - О своих трех старших сыновьях отзывался так: "Хорошие ребята, только нудные". Они сейчас в Индии и прекрасно устроены!
Philip was the only one he liked. Филип был его любимцем.
I've heard him talk in the queerest way; he once said to me: Странные вещи приходилось от него выслушивать; как-то раз заявил мне:
'My dear fellow, never let your poor wife know what you're thinking of! But I didn't follow his advice; not I! "Друг мой, никогда не делитесь с женой своими мыслями" Но я его совета не послушался; слуга покорный!
An eccentric man! Чудак был!
He would say to Phil: Постоянно вразумлял Фила:
'Whether you live like a gentleman or not, my boy, be sure you die like one! and he had himself embalmed in a frock coat suit, with a satin cravat and a diamond pin. "Жизнь можно прожить как угодно, дружок, но умереть ты обязан, как джентльмен!" - и сам лежал в гробу в парадном сюртуке и шелковом галстуке с бриллиантовой булавкой.
Oh, quite an original, I can assure you!" Большой был оригинал!
Of Bosinney himself Baynes would speak warmly, with a certain compassion: О самом Босини Бейнз отзывался тепло, но с некоторым состраданием:
"He's got a streak of his father's Byronism. - Байронизм он унаследовал от отца.
Why, look at the way he threw up his chances when he left my office; going off like that for six months with a knapsack, and all for what?-to study foreign architecture-foreign! Да вот посудите сами: отказался от работы у меня в конторе, где столько возможностей; бродил шесть месяцев с мешком за плечами, а зачем? Изучал иностранную архитектуру; иностранную, видите ли!
What could he expect? На что он рассчитывал?
And there he is-a clever young fellow-doesn't make his hundred a year! И вот вам: талантливый молодой человек, а не может заработать и сотни в год!
Now this engagement is the best thing that could have happened-keep him steady; he's one of those that go to bed all day and stay up all night, simply because they've no method; but no vice about him-not an ounce of vice. Лучше этой помолвки для него ничего не придумаешь, это его подтянет: ведь он принадлежит к тому сорту людей, которые спят днем, а работают ночью, и только потому, что не приучены к порядку; но ничего дурного в нем нет - решительно ничего дурного.
Old Forsyte's a rich man!" Старик Форсайт очень богатый человек!
Mr. Baynes made himself extremely pleasant to June, who frequently visited his house in Lowndes Square at this period. Мистер Бейнз был чрезвычайно любезен с Джун, которая в те дни часто бывала у него на Лаундес-сквер.
"This house of your cousin's-what a capital man of business-is the very thing for Philip," he would say to her; "you mustn't expect to see too much of him just now, my dear young lady. - Постройка мистера Сомса - какой у него блестящий, деловой ум! - так вот, эта постройка -именно то, что Филу нужно, - говорил он Джун. -Теперь уж вам не придется так часто видеться с ним, милая барышня.
The good cause-the good cause! Уважительные причины, весьма уважительные.
The young man must make his way. Молодому человеку надо пробивать себе дорогу в жизни.
When I was his age I was at work day and night. В его годы я работал не покладая рук.
My dear wife used to say to me, Бывало, жена говорит мне:
'Bobby, don't work too hard, think of your health'; but I never spared myself!" "Бобби, ты совсем заработался, подумай о своем здоровье", но я себя не жалел!
June had complained that her lover found no time to come to Stanhope Gate. Джун жаловалась, что жених не может урвать время, чтобы заглянуть на Стэнхоп-Гейт.
The first time he came again they had not been together a quarter of an hour before, by one of those coincidences of which she was a mistress, Mrs. Septimus Small arrived. Когда Босини впервые после долгого перерыва пришел к Джун, они не побыли вдвоем и четверти часа, как приехала миссис Септимус Смолл -великая мастерица на такие случайные совпадения.
Thereon Bosinney rose and hid himself, according to previous arrangement, in the little study, to wait for her departure. Босини сейчас же встал и, согласно предварительному уговору, перешел в маленький кабинет, чтобы там переждать миссис СМОЛА.
"My dear," said Aunt Juley, "how thin he is! - Ах, милочка, - начала тетя Джули, - он так похудел!
I've often noticed it with engaged people; but you mustn't let it get worse. Мне часто приходилось замечать это за женихами; ты последи за ним.
There's Barlow's extract of veal; it did your Uncle Swithin a lot of good." Есть такой мясной экстракт Барлоу; дяде Суизину он прекрасно помог.
June, her little figure erect before the hearth, her small face quivering grimly, for she regarded her aunt's untimely visit in the light of a personal injury, replied with scorn: Джун, с сердито подергивающимся личиком, вытянулась во весь свой крохотный рост перед камином - она рассматривала несвоевременный приезд тетки как личное оскорбление - и ответила презрительно:
"It's because he's busy; people who can do anything worth doing are never fat!" - Это потому, что он много работает; люди, которые способны на что-нибудь дельное, никогда не бывают толстыми!
Aunt Juley pouted; she herself had always been thin, but the only pleasure she derived from the fact was the opportunity of longing to be stouter. Тетя Джули надула губы; сама она всегда отличалась худобой, и единственным удовольствием, которое ей удавалось извлекать из этого обстоятельства, была возможность страстно мечтать о полноте.
"I don't think," she said mournfully, "that you ought to let them call him 'The Buccaneer'; people might think it odd, now that he's going to build a house for Soames. - По-моему, - грустно сказала она, - ты не должна позволять, чтобы его звали "пиратом", это может показаться странным, ведь он будет строить дом для Сомса.
I do hope he will be careful; it's so important for him. Soames has such good taste!" Я надеюсь, что он отнесется к своей работе со вниманием; это так важно для него, ведь у Сомса прекрасный вкус!
"Taste!" cried June, flaring up at once; "wouldn't give that for his taste, or any of the family's!" - Вкус! - воскликнула Джун, вспыхнув. - Нет у него никакого вкуса ни у него, ни у кого другого в нашей семье!
Mrs. Small was taken aback. Миссис Смолл остолбенела.
"Your Uncle Swithin," she said, "always had beautiful taste! - У дяди Суизина, - сказала она, - всегда был прекрасный вкус!
And Soames's little house is lovely; you don't mean to say you don't think so!" И у самого Сомса очаровательный домик; ты же не станешь отрицать это!
"H'mph!" said June, "that's only because Irene's there!" - Гм! - вырвалось у Джун. - Только потому, что там Ирэн!..
Aunt Juley tried to say something pleasant: Тетя Джули попыталась сказать что-нибудь приятное:
"And how will dear Irene like living in the country?" - А Ирэн довольна, что они переезжают за город?
June gazed at her intently, with a look in her eyes as if her conscience had suddenly leaped up into them; it passed; and an even more intent look took its place, as if she had stared that conscience out of countenance. Джун смотрела так пристально, как будто из глаз ее вдруг глянула совесть; потом это прошло, и взгляд Джун стал еще более пристальным, словно ей удалось смутить свою совесть.
She replied imperiously: Она ответила высокомерно:
"Of course she'll like it; why shouldn't she?" - Конечно довольна, а почему бы нет?
Mrs. Small grew nervous. Миссис Смолл забеспокоилась.
"I didn't know," she said; "I thought she mightn't like to leave her friends. - Не знаю, - сказала она, - может быть, Ирэн не захочется покидать своих друзей.
Your Uncle James says she doesn't take enough interest in life. Дядя Джемс говорит, что у нее мало интереса к жизни.
We think-I mean Timothy thinks-she ought to go out more. Мы считаем, то есть Тимоти считает, что ей надо побольше выезжать.
I expect you'll miss her very much!" Ты, наверное, будешь скучать без нее!
June clasped her hands behind her neck. Джун завела руки за голову.
"I do wish," she cried, "Uncle Timothy wouldn't talk about what doesn't concern him!" - Мне бы очень хотелось, - крикнула она, - чтобы дядя Тимоти поменьше говорил о том, что его совершенно не касается!
Aunt Juley rose to the full height of her tall figure. Тетя Джули вытянулась во весь рост.
"He never talks about what doesn't concern him," she said. - Он никогда не говорит о том, что его не касается, - ответила она.
June was instantly compunctious; she ran to her aunt and kissed her. Джун сразу же почувствовала угрызения совести, подбежала к тетке и расцеловала ее.
"I'm very sorry, auntie; but I wish they'd let Irene alone." - Простите меня, тетечка; только оставьте вы Ирэн в покое.
Aunt Juley, unable to think of anything further on the subject that would be suitable, was silent; she prepared for departure, hooking her black silk cape across her chest, and, taking up her green reticule: Тетя Джули не смогла больше придумать ничего такого, что можно было бы сказать на эту тему, и умолкла; собравшись уходить, она застегнула на груди черную шелковую пелеринку и взяла свой зеленый ридикюль.
"And how is your dear grandfather?" she asked in the hall, - А как себя чувствует дедушка? - спросила она уже в холле.
"I expect he's very lonely now that all your time is taken up with Mr. Bosinney." - Ему, должно быть, тоскливо одному, ты ведь теперь все время с мистером Босини.
She bent and kissed her niece hungrily, and with little, mincing steps passed away. - Она нагнулась к внучке, с жадностью поцеловала ее и удалилась мелкими, семенящими шажками.
The tears sprang up in June's eyes; running into the little study, where Bosinney was sitting at the table drawing birds on the back of an envelope, she sank down by his side and cried: На глазах у Джун выступили слезы: она убежала в маленький кабинет, где Боснии сидел у стола, рисуя на конверте каких-то птиц, и бросилась в кресло со словами:
"Oh, Phil! it's all so horrid!" - Ох, Фил, как это тяжело!
Her heart was as warm as the colour of her hair. Сердце ее горело тем же огнем, что и копна золотисторыжих волос.
On the following Sunday morning, while Soames was shaving, a message was brought him to the effect that Mr. Bosinney was below, and would be glad to see him. В следующее воскресенье утром, когда Сомс брился, ему доложили, что мистер Боснии дожидается внизу и хочет его видеть.
Opening the door into his wife's room, he said: Приотворив дверь в комнату жены, он сказал:
"Bosinney's downstairs. - Там пришел Боснии.
Just go and entertain him while I finish shaving. Займи его, пока я бреюсь.
I'll be down in a minute. Я сейчас приду.
It's about the plans, I expect." Он, должно быть, хочет поговорить о проекте.
Irene looked at him, without reply, put the finishing touch to her dress and went downstairs. Ирэн молча взглянула на него, закончила свой туалет и сошла вниз.
He could not make her out about this house. Сомс все еще не знал, как она относится к постройке дома.
She had said nothing against it, and, as far as Bosinney was concerned, seemed friendly enough. Возражений с ее стороны он не слышал, а что касается Босини, то к нему она, кажется, относилась дружелюбно.
From the window of his dressing-room he could see them talking together in the little court below. Из окна Сомсу было видно, что Ирэн и Босини разговаривают внизу в маленьком дворике.
He hurried on with his shaving, cutting his chin twice. Он заторопился и в двух местах порезал подбородок.
He heard them laugh, and thought to himself: Потом, услышав их смех, подумал:
"Well, they get on all right, anyway!" "Ну, им, кажется, не скучно вдвоем!"
As he expected, Bosinney had come round to fetch him to look at the plans. Как он и предполагал, Босини зашел за ним, чтобы показать планы.
He took his hat and went over. Сомс взял шляпу, и они вышли на улицу.
The plans were spread on the oak table in the architect's room; and pale, imperturbable, inquiring, Soames bent over them for a long time without speaking. Планы были разложены в комнате архитектора на дубовом столе; и Сомс, бледный, внимательный, внешне совершенно невозмутимый, нагнувшись над ними, долгое время не говорил ни слова.
He said at last in a puzzled voice: Наконец он сказал недоуменно:
"It's an odd sort of house!" - Странный дом!
A rectangular house of two stories was designed in a quadrangle round a covered-in court. Двухэтажное здание, обведенное по второму этажу галереей, охватывало двор с четырех сторон.
This court, encircled by a gallery on the upper floor, was roofed with a glass roof, supported by eight columns running up from the ground. Двор этот был покрыт стеклянной крышей на восьми колоннах.
It was indeed, to Forsyte eyes, an odd house. Действительно, на взгляд Форсайта, дом был странный.
"There's a lot of room cut to waste," pursued Soames. - Много места пропадает зря, - продолжал Сомс.
Bosinney began to walk about, and Soames did not like the expression on his face. Босини заходил по комнате, и выражение его лица не понравилось Сомсу.
"The principle of this house," said the architect, "was that you should have room to breathe-like a gentleman!" - Проект делался с тем расчетом, - сказал архитектор, - чтобы хозяину было где повернуться в собственном доме, как и подобает джентльмену.
Soames extended his finger and thumb, as if measuring the extent of the distinction he should acquire; and replied: Сомс растопырил большой и указательный пальцы, словно измеряя степень уважения, которое он заслужит, выстроив такой дом, и ответил:
"Oh! yes; I see." - Да, да! Я понимаю.
The peculiar look came into Bosinney's face which marked all his enthusiasms. То своеобразное выражение, которым отличалось лицо Босини, когда он загорался чем-нибудь, появилось и сейчас.
"I've tried to plan you a house here with some self-respect of its own. - Я хотел выстроить вам дом, который обладал бы... ну, чувством собственного достоинства, что ли!
If you don't like it, you'd better say so. Если вам не нравится, скажите прямо.
It's certainly the last thing to be considered-who wants self-respect in a house, when you can squeeze in an extra lavatory?" Обычно мало кто думает об этом - кого интересует чувство собственного достоинства в доме, если можно втиснуть в план лишнюю уборную?
He put his finger suddenly down on the left division of the centre oblong: - Он ткнул пальцем в левую часть чертежа.
"You can swing a cat here. - Здесь есть где размахнуться.
This is for your pictures, divided from this court by curtains; draw them back and you'll have a space of fifty-one by twenty-three six. Вот тут помещение для ваших картин, отделяется от двора портьерами; отдерните их, и у вас будет пространство пятьдесят один на двадцать три и шесть десятых.
This double-faced stove in the centre, here, looks one way towards the court, one way towards the picture room; this end wall is all window; You've a southeast light from that, a north light from the court. Вот здесь, в середине, печь - выходит одной стороной во двор, другой - в картинную галерею; эта стена сплошь из стекла, выходит на юго-восток, со двора будет литься северный свет.
The rest of your pictures you can hang round the gallery upstairs, or in the other rooms." Часть картин можно развесить в верхней галерее или в других комнатах.
"In architecture," he went on-and though looking at Soames he did not seem to see him, which gave Soames an unpleasant feeling-"as in life, you'll get no self-respect without regularity. В архитектуре, - продолжал он, глядя на собеседника, но словно не видя его, что коробило Сомса, - в архитектуре, так же как и в жизни, без правильности линий не может быть чувства собственного достоинства.
Fellows tell you that's old fashioned. Вам скажут, что это старомодно.
It appears to be peculiar any way; it never occurs to us to embody the main principle of life in our buildings; we load our houses with decoration, gimcracks, corners, anything to distract the eye. Странная вещь! Мы никогда не заботимся о том, чтобы сделать наши жилища воплощением основных принципов жизни; мы загромождаем дома обстановкой, всякой мишурой, устраиваем в комнатах какие-то ниши - что угодно, лишь бы развлекало глаз.
On the contrary the eye should rest; get your effects with a few strong lines. Глаз должен отдыхать; сумейте добиться эффекта двумя-тремя мужественными линиями.
The whole thing is regularity there's no self-respect without it." Все дело в правильности линий, без нее вам не добиться чувства собственного достоинства.
Soames, the unconscious ironist, fixed his gaze on Bosinney's tie, which was far from being in the perpendicular; he was unshaven too, and his dress not remarkable for order. Сомс с бессознательной иронией посмотрел на его галстук, лежавший отнюдь не перпендикулярно; Босини был к тому же небрит, и костюм его не отличался идеальным порядком.
Architecture appeared to have exhausted his regularity. Архитектура, по-видимому, поглотила все стремления Босини к правильности линий.
"Won't it look like a barrack?" he inquired. - Не будет ли это смахивать на казармы? - спросил Сомс.
He did not at once receive a reply. Ответ он получил не сразу.
"I can see what it is," said Bosinney, "you want one of Littlemaster's houses-one of the pretty and commodious sort, where the servants will live in garrets, and the front door be sunk so that you may come up again. - Теперь я понимаю, - сказал Босини, - вам нужен Литлмастер. У вас будет хорошенький уютный домик, прислугу загоните на чердак, а входную дверь опустите на несколько ступенек, чтобы было откуда подниматься.
By all means try Littlemaster, you'll find him a capital fellow, I've known him all my life!" Ради бога, обратитесь к Литлмастеру, он вас очарует, я-то его давно знаю!
Soames was alarmed. Сомс заволновался.
He had really been struck by the plans, and the concealment of his satisfaction had been merely instinctive. В действительности план ему очень нравился, и свое удовлетворение он прятал просто инстинктивно.
It was difficult for him to pay a compliment. На комплименты Сомс всегда был скуп.
He despised people who were lavish with their praises. Люди, щедрые на похвалу, вызывали у него чувство презрения.
He found himself now in the embarrassing position of one who must pay a compliment or run the risk of losing a good thing. Сейчас он очутился в затруднительном положении человека, который должен сказать комплимент или пойти на риск и потерять хорошую вещь.
Bosinney was just the fellow who might tear up the plans and refuse to act for him; a kind of grown-up child! Босини способен на все - чего доброго, разорвет планы и откажется от работы.
This grown-up childishness, to which he felt so superior, exercised a peculiar and almost mesmeric effect on Soames, for he had never felt anything like it in himself. Взрослый ребенок! Однако эта ребячливость, на которую Сомс смотрел с высоты собственного величия, возымела на него странное, почти магическое действие; ведь сам он был совершенно чужд таким настроениям.
"Well," he stammered at last, "it's-it's, certainly original." - Что ж, - выдавил он из себя наконец, - во всяком случае, это... это оригинально!
He had such a private distrust and even dislike of the word 'original' that he felt he had not really given himself away by this remark. Сомс питал такое недоверие и даже тайную ненависть ж слову "оригинально", что сейчас, как ему показалось, это замечание никак не выдало его истинных чувств.
Bosinney seemed pleased. Босини, по-видимому, остался доволен.
It was the sort of thing that would please a fellow like that! Как раз то, что надо подобному субъекту.
And his success encouraged Soames. Успех приободрил Сомса.
"It's-a big place," he said. - Места здесь много, - сказал он.
"Space, air, light," he heard Bosinney murmur, "you can't live like a gentleman in one of Littlemaster's-he builds for manufacturers." - Простор, воздух, свет, - донеслись до него невнятные слова Босини. - Литлмастер строит не для джентльменов, он работает на фабрикантов.
Soames made a deprecating movement; he had been identified with a gentleman; not for a good deal of money now would he be classed with manufacturers. Сомс сделал протестующий жест; его причислили к джентльменам - теперь уже он ни за какие деньги не согласится, чтобы его поставили на одну доску с фабрикантами.
But his innate distrust of general principles revived. Но врожденная недоверчивость взяла верх.
What the deuce was the good of talking about regularity and self-respect? Кому нужна эта болтовня о правильности линий и достоинстве?
It looked to him as if the house would be cold. Как бы не замерзнуть в этом доме.
"Irene can't stand the cold!" he said. - Ирэн не выносит холода, - сказал он.
"Ah!" said Bosinney sarcastically. - А! - насмешливо ответил Босини.
"Your wife? - Ваша жена?
She doesn't like the cold? Не выносит холода?
I'll see to that; she shan't be cold. Я об этом позабочусь; ей не придется мерзнуть.
Look here!" he pointed, to four marks at regular intervals on the walls of the court. Смотрите! - он показал четыре значка на стенах дворика, расположенные на равном расстоянии друг от друга.
"I've given you hot-water pipes in aluminium casings; you can get them with very good designs." - Вот здесь я поставлю радиаторы за алюминиевой решеткой; для решетки можно заказать прекрасный рисунок.
Soames looked suspiciously at these marks. Сомс недоверчиво посмотрел на значки.
"It's all very well, all this," he said, "but what's it going to cost?" - Все это прекрасно, - сказал он, - но во что это мне обойдется?
The architect took a sheet of paper from his pocket: Архитектор вынул из кармана листок бумаги.
"The house, of course, should be built entirely of stone, but, as I thought you wouldn't stand that, I've compromised for a facing. - Дом, конечно, следовало бы построить целиком из камня, но вы вряд ли на это пойдете, и я примирюсь на каменной облицовке.
It ought to have a copper roof, but I've made it green slate. Крыша должна быть из меди, но я ставлю зеленую черепицу.
As it is, including metal work, it'll cost you eight thousand five hundred." Все вместе, включая металлическую отделку, обойдется вам в восемь тысяч пятьсот фунтов.
"Eight thousand five hundred?" said Soames. - Восемь тысяч пятьсот? - сказал Сомс.
"Why, I gave you an outside limit of eight!" - Как же так, ведь моей предельной цифрой было восемь тысяч!
"Can't be done for a penny less," replied Bosinney coolly. - Дешевле ничего не выйдет, - холодно ответил Босини.
"You must take it or leave it!" - Выбирайте.
It was the only way, probably, that such a proposition could have been made to Soames. Вероятно, с Сомсом только так и можно было вести дело.
He was nonplussed. Он был ошарашен.
Conscience told him to throw the whole thing up. Рассудок подсказывал бросить эту затею.
But the design was good, and he knew it-there was completeness about it, and dignity; the servants' apartments were excellent too. Но проект был хорош, он отлично понимал это, - в нем чувствовалась законченность и благородство замысла; и помещение для прислуги прекрасное.
He would gain credit by living in a house like that-with such individual features, yet perfectly well-arranged. Такой дом поднимет его в глазах общества - в нем столько своеобразия, а вместе с тем и комфорт не упущен из виду.
He continued poring over the plans, while Bosinney went into his bedroom to shave and dress. Сомс продолжал внимательно изучать проект, пока Босини брился и переодевался у себя в спальне.
The two walked back to Montpellier Square in silence, Soames watching him out of the corner of his eye. Затем они молча пошли на Монпелье-сквер, и Сомс всю дорогу уголком глаза поглядывал на Босини.
The Buccaneer was rather a good-looking fellow-so he thought-when he was properly got up. "Пират" очень недурен собой, - думал Сомс, если приоденется как следует".
Irene was bending over her flowers when the two men came in. Ирэн поливала цветы, когда они вошли в дом.
She spoke of sending across the Park to fetch June. Она предложила послать за Джун.
"No, no," said Soames, "we've still got business to talk over!" - Нет, нет! - сказал Сомс, - нам еще надо поговорить о делах!
At lunch he was almost cordial, and kept pressing Bosinney to eat. За завтраком он был почти радушен и усиленно угощал Босини.
He was pleased to see the architect in such high spirits, and left him to spend the afternoon with Irene, while he stole off to his pictures, after his Sunday habit. Ему нравилось, что архитектор так оживлен. Оставив его после завтрака с Ирэн, Сомс ушел к своим картинам, с которыми он всегда проводил воскресные дни.
At tea-time he came down to the drawing-room, and found them talking, as he expressed it, nineteen to the dozen. К чаю Сомс опять сошел в гостиную и увидел, что Ирэн и Босини все еще говорят, "точно заведенные", как он мысленно выразился.
Unobserved in the doorway, he congratulated himself that things were taking the right turn. Остановившись в дверях, не замеченный ими, он поздравил себя с благоприятным оборотом дела.
It was lucky she and Bosinney got on; she seemed to be falling into line with the idea of the new house. Хорошо, что Ирэн ладит с Босини; кажется, она начинает увлекаться идеей постройки дома.
Quiet meditation among his pictures had decided him to spring the five hundred if necessary; but he hoped that the afternoon might have softened Bosinney's estimates. Спокойно поразмыслив среди картин, Сомс решила - на лишние пятьсот фунтов, если понадобится; - впрочем: он надеялся, что после приятно проведенного дня Босини будет сговорчивее.
It was so purely a matter which Bosinney could remedy if he liked; there must be a dozen ways in which he could cheapen the production of a house without spoiling the effect. Ведь, собственно говоря, все зависит исключительно от него; он может найти тысячи способов удешевить стройку без всякого ущерба для общего плана.
He awaited, therefore, his opportunity till Irene was handing the architect his first cup of tea. Сомс дождался подходящего момента, когда Ирэн передавала архитектору первую чашку чая.
A chink of sunshine through the lace of the blinds warmed her cheek, shone in the gold of her hair, and in her soft eyes. Солнечный луч, пробравшись сквозь кружево занавесок, коснулся ее щек своим теплом, зажег золотистые волосы и мягкие глаза.
Possibly the same gleam deepened Bosinney's colour, gave the rather startled look to his face. Быть может, тот же луч зарумянил лицо Босини, зажег и его глаза тревогой.
Soames hated sunshine, and he at once got up, to draw the blind. Сомс, не переносивший солнца, встал и задернул занавески.
Then he took his own cup of tea from his wife, and said, more coldly than he had intended: Затем взял чашку из рук жены и сказал более холодно, чем намеревался:
"Can't you see your way to do it for eight thousand after all? - Может быть, вы все-таки устроите так, чтобы смета не превышала восьми тысяч?
There must be a lot of little things you could alter." Ведь можно сократить за счет всяких мелочей.
Bosinney drank off his tea at a gulp, put down his cup, and answered: Босини одним глотком выпил чай, поставил чашку и ответил:
"Not one!" - Нельзя!
Soames saw that his suggestion had touched some unintelligible point of personal vanity. Сомс понял, что его слова задели архитектора за живое:
"Well," he agreed, with sulky resignation; "you must have it your own way, I suppose." - Хорошо, - сказал он с мрачной покорностью, -придется предоставить вам свободу.
A few minutes later Bosinney rose to go, and Soames rose too, to see him off the premises. Через несколько минут Босини встал, и Сомс пошел проводить его.
The architect seemed in absurdly high spirits. Архитектор был в состоянии ничем не объяснимого радостного волнения.
After watching him walk away at a swinging pace, Soames returned moodily to the drawing-room, where Irene was putting away the music, and, moved by an uncontrollable spasm of curiosity, he asked: Посмотрев вслед размашисто шагавшему Босини, Сомс, насупившись, вернулся в гостиную, где Ирэн убирала ноты с рояля, и, повинуясь непреодолимому чувству любопытства, спросил:
"Well, what do you think of 'The Buccaneer'?" - Ну, что ты думаешь об этом "пирате"?
He looked at the carpet while waiting for her answer, and he had to wait some time. Он смотрел себе под ноги, дожидаясь ответа, и ждать ему пришлось довольно долго.
"I don't know," she said at last. - Не знаю, - сказала наконец Ирэн.
"Do you think he's good-looking?" - По-твоему, он красивый?
Irene smiled. Ирэн улыбнулась.
And it seemed to Soames that she was mocking him. И в ее улыбке Сомс почувствовал насмешку.
"Yes," she answered; "very." - Да, - ответила она, - очень!
CHAPTER IX-DEATH OF AUNT ANN IX СМЕРТЬ ТЕТИ ЭНН
There came a morning at the end of September when Aunt Ann was unable to take from Smither's hands the insignia of personal dignity. Наступил день в конце сентября, когда тетя Энн уже не смогла принять из рук Смизер знаки своего личного достоинства.
After one look at the old face, the doctor, hurriedly sent for, announced that Miss Forsyte had passed away in her sleep. Бросив взгляд на ее старческое лицо, спешно вызванный доктор возвестил, что мисс Форсайт скончалась во время сна.
Aunts Juley and Hester were overwhelmed by the shock. Тети Джули и Эстер были сражены этим ударом.
They had never imagined such an ending. Они не мыслили себе такого конца.
Indeed, it is doubtful whether they had ever realized that an ending was bound to come. Да и вообще сомнительно, постигали ли они, что конец неизбежен.
Secretly they felt it unreasonable of Ann to have left them like this without a word, without even a struggle. В глубине души сестрам казалось, что Энн поступила безрассудно, уйдя от них без единого слова, без малейшей борьбы.
It was unlike her. Это было так непохоже на нее.
Perhaps what really affected them so profoundly was the thought that a Forsyte should have let go her grasp on life. Возможно, что больнее всего их поразила самая мысль о том, что и Форсайту суждено выпустить жизнь из своих цепких рук.
If one, then why not all! Если суждено одной, значит и всем!
It was a full hour before they could make up their minds to tell Timothy. Прошел час, прежде чем они решились сообщить горестную весть Тимоти.
If only it could be kept from him! Если бы только можно было скрыть это от него!
If only it could be broken to him by degrees! Если бы только его можно было подготовить постепенно!
And long they stood outside his door whispering together. И долго еще сестры перешептывались, стоя у дверей его комнаты.
And when it was over they whispered together again. А когда миссия их была выполнена, они снова пошептались между собой.
He would feel it more, they were afraid, as time went on. - Джули и Эстер опасались, что в дальнейшем Тимоти почувствует горе больнее.
Still, he had taken it better than could have been expected. Но пока что он принял известие лучше, чем можно было ожидать.
He would keep his bed, of course! Он, конечно; останется в постели.
They separated, crying quietly. Они разошлись, тихо плача.
Aunt Juley stayed in her room, prostrated by the blow. Тетя Джули синела у себя в комнате, совершенно потрясенная таким ударом.
Her face, discoloured by tears, was divided into compartments by the little ridges of pouting flesh which had swollen with emotion. Кожа на ее покрасневшем от слез лице собралась в мелкие припухлые складочки.
It was impossible to conceive of life without Ann, who had lived with her for seventy-three years, broken only by the short interregnum of her married life, which seemed now so unreal. Она не могла представить себе дальнейшую жизнь без Энн, которая прожила с ней семьдесят три года, если не считать короткого замужества Джули, казавшегося ей теперь чем-то совершенно нереальным.
At fixed intervals she went to her drawer, and took from beneath the lavender bags a fresh pocket-handkerchief. Время от времени она подходила к комоду и доставала из надушенного лавандой саше чистый носовой платок.
Her warm heart could not bear the thought that Ann was lying there so cold. Ее теплое сердце не хотело смириться с мыслью, что Энн лежит у себя в комнате холодная, застывшая.
Aunt Hester, the silent, the patient, that backwater of the family energy, sat in the drawing-room, where the blinds were drawn; and she, too, had wept at first, but quietly, without visible effect. Тетя Эстер - молчальница, воплощение кротости, тихая заводь, где спокойно отстаивалась энергия, бушевавшая в других членах семьи, - сидела в гостиной, окна которой были задернуты шторами; она тоже всплакнула сначала, но спокойные слезы не оставили следов на ее лице.
Her guiding principle, the conservation of energy, did not abandon her in sorrow. Даже в горе она осталась верна своему основному принципу, не позволявшему ей зря расходовать энергию.
She sat, slim, motionless, studying the grate, her hands idle in the lap of her black silk dress. Хрупкая, неподвижная, в черном шелковом платье, она сидела, вперив взгляд в каминную решетку, сложив на коленях руки.
They would want to rouse her into doing something, no doubt. Вряд ли ее оставят в покое, впереди столько хлопот.
As if there were any good in that! Как будто от этого станет легче!
Doing something would not bring back Ann! Энн уже не вернешь!
Why worry her? Зачем же беспокоить себя понапрасну?
Five o'clock brought three of the brothers, Jolyon and James and Swithin; Nicholas was at Yarmouth, and Roger had a bad attack of gout. К пяти часам приехали братья: Джолион, Джемс и Суизин. Николае был в Ярмуте, Роджер лежал с подагрой.
Mrs. Hayman had been by herself earlier in the day, and, after seeing Ann, had gone away, leaving a message for Timothy-which was kept from him-that she ought to have been told sooner. Миссис Хэймен приезжала днем одна и, выйдя из комнаты Энн, сейчас же уехала, попросив передать Тимоти - ему так и не передали, - что следовало бы известить ее пораньше.
In fact, there was a feeling amongst them all that they ought to have been told sooner, as though they had missed something; and James said: В сущности говоря, остальным тоже казалось, что их не потрудились известить вовремя и что из-за этой оплошности они упустили что-то. Джемс заметил:
"I knew how it'd be; I told you she wouldn't last through the summer." - Так я и знал: я же говорил, что она не протянет до осени.
Aunt Hester made no reply; it was nearly October, but what was the good of arguing; some people were never satisfied. Тетя Эстер промолчала; на дворе был почти октябрь месяц, но что пользы спорить: есть такие люди, на которых ничем не угодишь.
She sent up to tell her sister that the brothers were there. Она послала сказать сестре, что братья приехали.
Mrs. Small came down at once. Миссис Смолл сейчас же вышла к ним.
She had bathed her face, which was still swollen, and though she looked severely at Swithin's trousers, for they were of light blue-he had come straight from the club, where the news had reached him-she wore a more cheerful expression than usual, the instinct for doing the wrong thing being even now too strong for her. Перед тем как сойти вниз, она вымыла лицо, все еще опухшее, и, хотя взгляд ее, брошенный на светло-синие брюки Суизина, был суров - Суизин приехал прямо из клуба, как только узнал о смерти Энн, все же Джули казалась бодрее обычного: так силен в ней был инстинкт, всегда заставлявший ее делать не то, что нужно.
Presently all five went up to look at the body. Немного погодя все пятеро пошли взглянуть на умершую.
Under the pure white sheet a quilted counter-pane had been placed, for now, more than ever, Aunt Ann had need of warmth; and, the pillows removed, her spine and head rested flat, with the semblance of their life-long inflexibility; the coif banding the top of her brow was drawn on either side to the level of the ears, and between it and the sheet her face, almost as white, was turned with closed eyes to the faces of her brothers and sisters. Под белоснежной простыней было постелено стеганое одеяло, потому что теперь, больше чем когда-либо, тетя Энн нуждалась в тепле; подушки были убраны, и ее голова покоилась на одном уровне с туловищем, таким же прямым, каким оно было всю ее долгую жизнь; чепец, закрывавший ей лоб, спускался и на уши; и лицо Энн, видневшееся между краями чепца и простыней -почти такое же белое, - смотрело закрытыми глазами на братьев и сестер.
In its extraordinary peace the face was stronger than ever, nearly all bone now under the scarce-wrinkled parchment of skin-square jaw and chin, cheekbones, forehead with hollow temples, chiselled nose-the fortress of an unconquerable spirit that had yielded to death, and in its upward sightlessness seemed trying to regain that spirit, to regain the guardianship it had just laid down. Невыразимый покой делал это лицо еще более властным, чем при жизни; желтоватая, чуть тронутая морщинами кожа обтягивала квадратные челюсти и подбородок, скулы, лоб с запавшими висками, заострившийся нос. Лицо Энн казалось теперь твердыней непобедимого духа, уступившего смерти и тщившегося даже в слепоте своей вновь обрести непобедимость, вновь стать на сторожевой пост, только что оставленный им.
Swithin took but one look at the face, and left the room; the sight, he said afterwards, made him very queer. Суизин взглянул в лицо сестры и сейчас же вышел из комнаты; это зрелище, как он после рассказывал, странно взволновало его.
He went downstairs shaking the whole house, and, seizing his hat, clambered into his brougham, without giving any directions to the coachman. Он спустился по лестнице, сотрясая весь дом, схватил шляпу и сел в кабриолет, даже не сказав кучеру, куда ехать.
He was driven home, and all the evening sat in his chair without moving. Его отвезли домой, где он весь вечер и просидел в кресле не шелохнувшись.
He could take nothing for dinner but a partridge, with an imperial pint of champagne.... За обедом он прикоснулся только к куропатке, запив ее бутылкой отменного шампанского.
Old Jolyon stood at the bottom of the bed, his hands folded in front of him. Старый Джолион стал в ногах кровати, сложив руки на груди.
He alone of those in the room remembered the death of his mother, and though he looked at Ann, it was of that he was thinking. Он единственный из всех находившихся в комнате помнил смерть матери, о ней он и думал, глядя на Энн.
Ann was an old woman, but death had come to her at last-death came to all! Энн была совсем дряхлая, и смерть наконец пришла за ней - смерть приходит за всеми!
His face did not move, his gaze seemed travelling from very far. Лицо Джолиона было неподвижно, взгляд его блуждал где-то очень далеко.
Aunt Hester stood beside him. Тетя Эстер стала рядом с ним.
She did not cry now, tears were exhausted-her nature refused to permit a further escape of force; she twisted her hands, looking not at Ann, but from side to side, seeking some way of escaping the effort of realization. Она уже не плакала сейчас, слез больше не было -ее организм отказывался расточать столько сил. Эстер сжимала руки и смотрела не на Энн, а по сторонам, ища способа уйти от необходимости осознать смерть сестры.
Of all the brothers and sisters James manifested the most emotion. Из всех присутствующих здесь братьев и сестер один Джемс проявил внешние признаки горя.
Tears rolled down the parallel furrows of his thin face; where he should go now to tell his troubles he did not know; Juley was no good, Hester worse than useless! Слезы сбегали по морщинам его худого лица. К кому он пойдет теперь со своими бедами? От Джули толку мало, Эстер уж совсем никуда не годится!
He felt Ann's death more than he had ever thought he should; this would upset him for weeks! Смерть Энн опечалила его больше, чем он сам ожидал. От такого удара не оправишься и в несколько недель!
Presently Aunt Hester stole out, and Aunt Juley began moving about, doing 'what was necessary,' so that twice she knocked against something. Вскоре тетя Эстер вышла, а тетя Джули принялась ходить по комнате, "приводя все в порядок", и дважды налетела на мебель.
Old Jolyon, roused from his reverie, that reverie of the long, long past, looked sternly at her, and went away. Старый Джолион очнулся от своих дум о давнем, давнем прошлом, строго взглянул на нее и вышел.
James alone was left by the bedside; glancing stealthily round, to see that he was not observed, he twisted his long body down, placed a kiss on the dead forehead, then he, too, hastily left the room. Джемс один остался у постели; бросив по сторонам беглый взгляд и убедившись, что никто за ним не наблюдает, он согнул свое длинное туловище, запечатлел поцелуй на мертвом лбу и тоже торопливо вышел из комнаты.
Encountering Smither in the hall, he began to ask her about the funeral, and, finding that she knew nothing, complained bitterly that, if they didn't take care, everything would go wrong. Встретив в холле Смизер, он расспросил ее о похоронах и, убедившись, что ей ничего не известно, сказал с горечью: если никто об этом не позаботится вовремя, все будет сделано кое-как.
She had better send for Mr. Soames-he knew all about that sort of thing; her master was very much upset, he supposed-he would want looking after; as for her mistresses, they were no good-they had no gumption! Пусть она пошлет за мистером Сомсом - ом знает, как это делается; сам хозяин, должно быть, очень расстроен - за ним нужен уход; что касается хозяек, с них нечего и спрашивать - они в таких делах ничего не смыслят!
They would be ill too, he shouldn't wonder. Еще сами расхвораются чего доброго.
She had better send for the doctor; it was best to take things in time. Пусть она пошлет за доктором; никогда не надо запускать болезни.
He didn't think his sister Ann had had the best opinion; if she'd had Blank she would have been alive now. Вряд ли у Энн был хороший доктор; следовало обратиться к Бланку она бы и сейчас была жива.
Smither might send to Park Lane any time she wanted advice. Если Смизер понадобится что-нибудь, пусть сейчас же посылает на Парк-Лейн.
Of course, his carriage was at their service for the funeral. Его карета, конечно, в их полном распоряжении в день похорон.
He supposed she hadn't such a thing as a glass of claret and a biscuit-he had had no lunch! Вряд ли у Смизер найдется стакан красного вина и кусочек бисквита, но он не завтракал сегодня!
The days before the funeral passed quietly. Дни перед похоронами прошли спокойно.
It had long been known, of course, that Aunt Ann had left her little property to Timothy. Давно уже было известно, что тетя Энн завещала свое небольшое состояние Тимоти.
There was, therefore, no reason for the slightest agitation. Следовательно, поводов для волнения не могло и быть.
Soames, who was sole executor, took charge of all arrangements, and in due course sent out the following invitation to every male member of the family: Сомс - единственный душеприказчик тети Энн -взял на себя заботы о похоронах и в соответствующий день разослал мужской половине семьи следующее извещение:
To........... Your presence is requested at the funeralof Miss Ann Forsyte, in Highgate Cemetery, at noon of Oct. 1st. "Просим Вас почтить своим присутствием погребение мисс Энн Форсайт, имеющее быть 1 октября с. г. на Хайгетском кладбище.
Carriages will meet at "The Bower," Bayswater Road, at 10.45. Съезд на Бэйсуотер-Род к 10.45.
No flowers by request. Просьба венков не возлагать.
'R.S.V.P.' R. S. V. Р. [6]".
The morning came, cold, with a high, grey, London sky, and at half-past ten the first carriage, that of James, drove up. Утро похорон выдалось холодное; лондонское небо серело высоко над городом.
It contained James and his son-in-law Dartie, a fine man, with a square chest, buttoned very tightly into a frock coat, and a sallow, fattish face adorned with dark, well-curled moustaches, and that incorrigible commencement of whisker which, eluding the strictest attempts at shaving, seems the mark of something deeply ingrained in the personality of the shaver, being especially noticeable in men who speculate. В половине одиннадцатого подъехала первая карета - Джемса. В ней сидел сам Джемс и его зять Дарти, коренастый мужчина с широкой грудью, затянутой в плотно облегающий сюртук, с темными холеными усами на бледном обрюзгшем лице и явным намеком на бакенбарды, которые, ускользая от самых тщательных попыток бритья, кажутся печатью чего-то неискоренимого в самой натуре их обладателя - печатью, особенно ярко выраженной в людях, занимающихся биржевыми спекуляциями.
Soames, in his capacity of executor, received the guests, for Timothy still kept his bed; he would get up after the funeral; and Aunts Juley and Hester would not be coming down till all was over, when it was understood there would be lunch for anyone who cared to come back. Приезжающих в качестве душеприказчика встречал Сомс, так как Тимоти все еще лежал в постели - он встанет только после похорон, а тетки Джули и Эстер сойдут вниз, когда все будет кончено и для тех, кто пожелает заехать на обратном пути, будет подан завтрак.
The next to arrive was Roger, still limping from the gout, and encircled by three of his sons-young Roger, Eustace, and Thomas. Вслед за Джемсом, все еще прихрамывая после приступа подагры, появился Роджер в окружении трех сыновей - молодого Роджера, Юстаса и Томаса.
George, the remaining son, arrived almost immediately afterwards in a hansom, and paused in the hall to ask Soames how he found undertaking pay. Четвертый сын, Джордж, подъехал в кабриолете почти следом за ними и, задержавшись в холле, спросил Сомса, хорошо ли оплачивается его новая профессия гробовщика.
They disliked each other. Они не любили друг друга.
Then came two Haymans-Giles and Jesse perfectly silent, and very well dressed, with special creases down their evening trousers. Затем в полном молчании появились двое Хэйменов - Джайлс и Джесс, прекрасно одетые, с аккуратно заглаженными складками на парадных брюках.
Then old Jolyon alone. За ними старый Джолион - один.
Next, Nicholas, with a healthy colour in his face, and a carefully veiled sprightliness in every movement of his head and body. Потом Николае, румяный, старательно прячущий веселость, прорывающуюся у него в каждом движении головы и тела.
One of his sons followed him, meek and subdued. За ним кротко и послушно следовал один из сыновей.
Swithin Forsyte, and Bosinney arrived at the same moment,-and stood-bowing precedence to each other,-but on the door opening they tried to enter together; they renewed their apologies in the hall, and, Swithin, settling his stock, which had become disarranged in the struggle, very slowly mounted the stairs. Суизин Форсайт и Боснии подъехали одновременно и, столкнувшись у входа, все извинялись и старались пропустить один другого вперед, но, когда дверь отворилась, оба протиснулись в нее вместе; в холле они возобновили свои извинения, затем Суизин поправил галстук, съехавший несколько набок во время суетни в дверях, и медленно поднялся по лестнице.
The other Hayman; two married sons of Nicholas, together with Tweetyman, Spender, and Warry, the husbands of married Forsyte and Hayman daughters. Прибыл третий Хэймен; двое женатых сыновей Николаев вместе с Туитименом, Спендером и Уорри, мужьями форсайтских и хэйменских дочерей.
The company was then complete, twenty-one in all, not a male member of the family being absent but Timothy and young Jolyon. Общество было в сборе - двадцать один человек. Мужская половина семьи Форсайтов была представлена полностью, если не считать отсутствующих Тимоти и молодого Джолиона.
Entering the scarlet and green drawing-room, whose apparel made so vivid a setting for their unaccustomed costumes, each tried nervously to find a seat, desirous of hiding the emphatic blackness of his trousers. Войдя в красную с зеленым гостиную, на фоне которой таким разительным контрастом выступали их необычные костюмы, каждый поторопился поскорее усесться на стул, чтобы как-нибудь скрыть бросающиеся в глаза черные брюки.
There seemed a sort of indecency in that blackness and in the colour of their gloves-a sort of exaggeration of the feelings; and many cast shocked looks of secret envy at 'the Buccaneer,' who had no gloves, and was wearing grey trousers. В черных брюках и перчатках, казалось, была какая-то непристойность, какое-то показное преувеличение чувства, и многие из Форсайтов бросали возмущенные, но втайне завистливые взгляды на "пирата", сидевшего без перчаток и в серых брюках.
A subdued hum of conversation rose, no one speaking of the departed, but each asking after the other, as though thereby casting an indirect libation to this event, which they had come to honour. Вскоре в гостиной раздалось приглушенное жужжание разговора; об усопшей не было упомянуто ни словом, но все осведомлялись друг у друга о здоровье, отдавая этим дань событию, ради которого они собрались здесь.
And presently James said: Немного погодя Джемс сказал:
"Well, I think we ought to be starting." - Ну что ж, пора, я думаю.
They went downstairs, and, two and two, as they had been told off in strict precedence, mounted the carriages. Все спустились по лестнице и в строгой последовательности, как было указано заранее, парами разместились по каретам.
The hearse started at a foot's pace; the carriages moved slowly after. Катафалк медленно двинулся; кареты последовали за ним.
In the first went old Jolyon with Nicholas; in the second, the twins, Swithin and James; in the third, Roger and young Roger; Soames, young Nicholas, George, and Bosinney followed in the fourth. В первой ехали старый Джолион и Николае; во второй - близнецы Суизин и Джемс; в третьей -Роджер и молодой Роджер; Сомс, молодой Николае, Джордж и Босини ехали в четвертой.
Each of the other carriages, eight in all, held three or four of the family; behind them came the doctor's brougham; then, at a decent interval, cabs containing family clerks and servants; and at the very end, one containing nobody at all, but bringing the total cortege up to the number of thirteen. В остальных каретах (всех их было восемь) по трое и четверо разместились другие члены семьи; за ними двигался экипаж доктора, затем, на приличном расстоянии, - кэбы с клерками и прислугой; и в самом хвосте - пустая карета, которая участвовала в похоронной процессии только для того, чтобы общее число экипажей равнялось тринадцати.
So long as the procession kept to the highway of the Bayswater Road, it retained the foot's-pace, but, turning into less important thorough-fares, it soon broke into a trot, and so proceeded, with intervals of walking in the more fashionable streets, until it arrived. По Бэйсуотер-Род процессия двигалась шагом, но, свернув на менее людные улицы, перешла на рысцу и так и продолжала трусить до самого кладбища, замедляя шаг только в фешенебельных кварталах.
In the first carriage old Jolyon and Nicholas were talking of their wills. В первой карете старый Джолион и Николае беседовали о своих завещаниях.
In the second the twins, after a single attempt, had lapsed into complete silence; both were rather deaf, and the exertion of making themselves heard was too great. Во второй - близнецы после единственной попытки завязать разговор замолчали надолго: оба были глуховаты и не пожелали напрягать слух, чтобы расслышать друг друга.
Only once James broke this silence: Джемс только раз прервал молчание:
"I shall have to be looking about for some ground somewhere. - Надо присмотреть себе место на кладбище.
What arrangements have you made, Swithin?" Ты уже сделал какие-нибудь распоряжения на этот счет?
And Swithin, fixing him with a dreadful stare, answered: И Суизин, в ужасе уставившись на него, ответил:
"Don't talk to me about such things!" - Не говори мне о таких вещах!
In the third carriage a disjointed conversation was carried on in the intervals of looking out to see how far they had got, George remarking, В четвертой карете разговаривали, время от времени выглядывая из окна, чтобы определить, долго ли еще осталось ехать. Джордж заявил:
"Well, it was really time that the poor old lady went." "Старушке уже давно пора было отправиться на тот свет".
He didn't believe in people living beyond seventy, Young Nicholas replied mildly that the rule didn't seem to apply to the Forsytes. Он считал, что переваливать за седьмой десяток не стоит. Молодой Николае кротко заметил, что это правило как будто не распространяется на Форсайтов.
George said he himself intended to commit suicide at sixty. Джордж сказал, что покончит самоубийством в шестьдесят лет.
Young Nicholas, smiling and stroking a long chin, didn't think his father would like that theory; he had made a lot of money since he was sixty. Молодой Николае улыбнулся, поглаживая свой длинный подбородок, и позволил себе усомниться в том, что его отцу понравится подобная теория: он нажил большое состояние уже после шестидесяти лет.
Well, seventy was the outside limit; it was then time, George said, for them to go and leave their money to their children. Хорошо, сказал Джордж, семьдесят - это предел; самое время умереть и оставить деньги детям.
Soames, hitherto silent, here joined in; he had not forgotten the remark about the 'undertaking,' and, lifting his eyelids almost imperceptibly, said it was all very well for people who never made money to talk. Тут в разговор вмешался Сомс, который до сих пор молчал; он не забыл еще "гробовщика" и теперь, еле приподняв веки, заявил, что так могут говорить люди, у которых, собственно, денег никогда и не водилось.
He himself intended to live as long as he could. Сам он намерен прожить как можно дольше.
This was a hit at George, who was notoriously hardup. Это был намек на Джорджа, денежные дела которого находились в очень скверном состоянии.
Bosinney muttered abstractedly Боснии пробормотал рассеянно:
"Hear, hear!" and, George yawning, the conversation dropped. "Браво, браво!" Джордж зевнул, и разговор прекратился.
Upon arriving, the coffin was borne into the chapel, and, two by two, the mourners filed in behind it. Катафалк подъехал к кладбищу; гроб понесли к часовне, и провожающие парами последовали за ним.
This guard of men, all attached to the dead by the bond of kinship, was an impressive and singular sight in the great city of London, with its overwhelming diversity of life, its innumerable vocations, pleasures, duties, its terrible hardness, its terrible call to individualism. Эта стража, связанная с умершей узами родства, представляла собой внушительное, примечательное зрелище на фоне громадного Лондона с его ошеломляющим многообразием жизни, его бесчисленными делами, радостями, обязанностями, с его ужасающей черствостью и эгоизмом.
The family had gathered to triumph over all this, to give a show of tenacious unity, to illustrate gloriously that law of property underlying the growth of their tree, by which it had thriven and spread, trunk and branches, the sap flowing through all, the full growth reached at the appointed time. Форсайты собрались, чтобы восторжествовать над всем этим, показать свою цепкость и свою сплоченность, блестящим образом продемонстрировать закон собственности, в который уходило корнями их семейное древо, широко раскинувшее свои ветви, - закон, питающий соками это древо, достигшее зрелости в положенный час.
The spirit of the old woman lying in her last sleep had called them to this demonstration. Дух старой женщины, покоившейся вечным сном, взывал к ним.
It was her final appeal to that unity which had been their strength-it was her final triumph that she had died while the tree was yet whole. Это был ее последний призыв к сплоченности, в которой коренилась их мощь; умерев в тот миг, когда древо было еще в полном расцвете, она в последний раз восторжествовала над жизнью.
She was spared the watching of the branches jut out beyond the point of balance. Жизнь уберегла ее. Энн не суждено было видеть, как ветви этого древа поникнут под собственной тяжестью.
She could not look into the hearts of her followers. Она не могла знать, что происходит в сердцах людей, провожающих ее.
The same law that had worked in her, bringing her up from a tall, straight-backed slip of a girl to a woman strong and grown, from a woman grown to a woman old, angular, feeble, almost witchlike, with individuality all sharpened and sharpened, as all rounding from the world's contact fell off from her-that same law would work, was working, in the family she had watched like a mother. Тот же самый закон, повинуясь которому из прямой тоненькой девушки она стала женщиной, взрослой и сильной, из взрослой женщины -старухой, костлявой, дряхлой, похожей на колдунью, старухой, чья индивидуальность с каждым годом проявлялась все резче и резче, как будто мало-помалу с нее спадал тот лоск, который наводит на нас общение с внешним миром, - тот же самый закон действовал всегда, он действовал и сейчас в семье, за ростом которой она следила, как мать.
She had seen it young, and growing, she had seen it strong and grown, and before her old eyes had time or strength to see any more, she died. She would have tried, and who knows but she might have kept it young and strong, with her old fingers, her trembling kisses-a little longer; alas! not even Aunt Ann could fight with Nature. Она знала ее молодой, набирающей силы, она знала ее окрепшей, сильной, и прежде чем глазам Энн суждено было увидеть иное, она умерла Энн напрягла бы всю свою волю, и, кто знает, может быть, ее старческим пальцам и трепетным поцелуям удалось бы продлить молодость и поддержать мощь семьи, хотя бы не надолго. Увы, даже тетя Энн не могла бороться с Природой.
'Pride comes before a fall!' "На пороге гибели стоит гордость!"
In accordance with this, the greatest of Nature's ironies, the Forsyte family had gathered for a last proud pageant before they fell. И согласно этому изречению - такова злая ирония Природы - семья Форсайтов выстроилась на последний торжественный парад, предшествующий ее гибели.
Their faces to right and left, in single lines, were turned for the most part impassively toward the ground, guardians of their thoughts; but here and there, one looking upward, with a line between his brows, searched to see some sight on the chapel walls too much for him, to be listening to something that appalled. Их лица - тюремщики мыслей большей частью были бесстрастно обращены вниз; но время от времени кто-нибудь поднимал голову и хмурил брови, будто следя за каким-то тревожным видением, промелькнувшим на стенах часовни, будто прислушиваясь к звукам, таившим какую-то угрозу.
And the responses, low-muttered, in voices through which rose the same tone, the same unseizable family ring, sounded weird, as though murmured in hurried duplication by a single person. И слова молитвы, произносимые невнятными голосами, в которых слышалась одна и та же нотка, придававшая всем им неуловимое семейное сходство, звучали странно, словно ктото один торопливо бормотал их, повторяя каждое слово по нескольку раз подряд.
The service in the chapel over, the mourners filed up again to guard the body to the tomb. Служба в часовне кончилась, и провожающие снова выстроились в ряды, охраняя путь умершей к могиле.
The vault stood open, and, round it, men in black were waiting. Склеп был открыт, и вокруг него стояли люди, одетые во все черное.
From that high and sacred field, where thousands of the upper middle class lay in their last sleep, the eyes of the Forsytes travelled down across the flocks of graves. Отсюда, с этого священного поля, где нашли последний покой многие сыны и дочери великого класса буржуазии, глаза Форсайтов устремились вдаль, поверх стада могил.
There-spreading to the distance, lay London, with no sun over it, mourning the loss of its daughter, mourning with this family, so dear, the loss of her who was mother and guardian. Там, растянувшись на необозримое пространство, под сумрачным небом лежал Лондон, скорбящий о потере своей дочери, скорбящий вместе с этими людьми, столь дорогими ее сердцу, о потере той, кто была для них матерью и защитницей.
A hundred thousand spires and houses, blurred in the great grey web of property, lay there like prostrate worshippers before the grave of this, the oldest Forsyte of them all. Тысячи шпилей и домов, смутно видневшихся сквозь серую мглу, затянувшую паутиной эту твердыню собственности, благоговейно склонялись перед могилой, где лежала старейшая представительница рода Форсайтов.
A few words, a sprinkle of earth, the thrusting of the coffin home, and Aunt Ann had passed to her last rest. Несколько слов, горсточка земли, гроб поставлен на место - и тетя Энн обрела последнее успокоение.
Round the vault, trustees of that passing, the five brothers stood, with white heads bowed; they would see that Ann was comfortable where she was going. Склонив седые головы, вокруг склепа стали пятеро братьев, пятеро опекунов усопшей; они позаботятся, чтобы Энн было хорошо там, куда она ушла.
Her little property must stay behind, but otherwise, all that could be should be done.... Ее небольшое состояние пусть останется здесь с ними, но все то, что должно сделать, будет сделано.
Then severally, each stood aside, and putting on his hat, turned back to inspect the new inscription on the marble of the family vault: Затем они отошли один за другим и, надев цилиндры, повернулись к новой надписи на мраморной доске семейного склепа:
SACRED TO THE MEMORY OF ANN FORSYTE, THE DAUGHTER OF THE ABOVE JOLYON AND ANN FORSYTE, WHO DEPARTED THIS LIFE THE 27TH DAY OF SEPTEMBER, 1886, AGED EIGHTY-SEVEN YEARS AND FOUR DAYS СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ ЭНН ФОРСАЙТ, дочери погребенных здесь Джолиона и Энн Форсайт, усопшей сентября 27-го 1886 года в возрасте восьмидесяти семи лет и четырех дней.
Soon perhaps, someone else would be wanting an inscription. Скоро, - может быть, понадобится еще одна надпись.
It was strange and intolerable, for they had not thought somehow, that Forsytes could die. Странной и мучительной казалась эта мысль, потому что они как-то не задумывались над тем, что Форсайты могут умирать.
And one and all they had a longing to get away from this painfulness, this ceremony which had reminded them of things they could not bear to think about-to get away quickly and go about their business and forget. И всем им захотелось оставить" позади эту боль, этот обряд, напоминавший о том, о чем невыносимо думать, поскорее оставить все позади, вернуться к своим делам и забыть.
It was cold, too; the wind, like some slow, disintegrating force, blowing up the hill over the graves, struck them with its chilly breath; they began to split into groups, and as quickly as possible to fill the waiting carriages. К тому же было прохладно; ветер, проносившийся над могилами, словно медленно разъединяющая Форсайтов сила, дохнул в лицо холодом; они разбились на группы и стали торопливо рассаживаться по каретам, ожидавшим у выхода.
Swithin said he should go back to lunch at Timothy's, and he offered to take anybody with him in his brougham. Суизин сказал, что поедет завтракать к Тимоти, и предложил подвезти кого-нибудь.
It was considered a doubtful privilege to drive with Swithin in his brougham, which was not a large one; nobody accepted, and he went off alone. Привилегия ехать с Суизином в его маленьком экипаже показалась весьма сомнительной; никто не воспользовался этим предложением, и он уехал один.
James and Roger followed immediately after; they also would drop in to lunch. The others gradually melted away, Old Jolyon taking three nephews to fill up his carriage; he had a want of those young faces. Джемс и Роджер двинулись следом - они тоже заедут позавтракать - Постепенно разъехались и остальные; старый Джолион захватил троих племянников: он чувствовал потребность видеть перед собой молодые лица.
Soames, who had to arrange some details in the cemetery office, walked away with Bosinney. Сомс, которому нужно было сделать кое-какие распоряжения в кладбищенской конторе, отправился вместе с Босини.
He had much to talk over with him, and, having finished his business, they strolled to Hampstead, lunched together at the Spaniard's Inn, and spent a long time in going into practical details connected with the building of the house; they then proceeded to the tram-line, and came as far as the Marble Arch, where Bosinney went off to Stanhope Gate to see June. Ему хотелось поговорить с ним, и, покончив дела на кладбище, они пошли пешком на Хэмстед, позавтракали в "Спэньярдс-Инн" и занялись обсуждением деталей постройки дома; затем оба сели в трамвай и доехали до Мраморной арки, где Боснии распрощался и пошел на Стэнхоп-Гейт навестить Джун.
Soames felt in excellent spirits when he arrived home, and confided to Irene at dinner that he had had a good talk with Bosinney, who really seemed a sensible fellow; they had had a capital walk too, which had done his liver good-he had been short of exercise for a long time-and altogether a very satisfactory day. Сомс вернулся домой в прекрасном настроении и за обедом сообщил Ирэн о своем разговоре с Боснии, который, оказывается, на самом деле толковый человек; кроме того, они отлично прогулялись, а это хорошо действует на печень -Сомс мало двигался за последнее время, - и вообще день прошел прекрасно.
If only it hadn't been for poor Aunt Ann, he would have taken her to the theatre; as it was, they must make the best of an evening at home. Если бы не смерть тети Энн, он повез бы Ирэн в театр; но ничего не поделаешь, придется провести вечер дома.
"The Buccaneer asked after you more than once," he said suddenly. - "Пират" несколько раз спрашивал о тебе, - вдруг сказал Сомс.
And moved by some inexplicable desire to assert his proprietorship, he rose from his chair and planted a kiss on his wife's shoulder. И, повинуясь какому-то безотчетному желанию утвердить свое право собственности, он встал с кресла и запечатлел поцелуй на плече жены.
PART II ЧАСТЬ ВТОРАЯ
CHAPTER I-PROGRESS OF THE HOUSE I ДОМ СТРОИТСЯ
The winter had been an open one. Зима выдалась бесснежная.
Things in the trade were slack; and as Soames had reflected before making up his mind, it had been a good time for building. В делах особой спешки не было, и, поразмыслив, прежде чем прийти к окончательному решению.
The shell of the house at Robin Hill was thus completed by the end of April. Сомс понял, что сейчас самое подходящее время для стройки. Таким образом, к концу апреля остов дома в Робин-Хилле был готов.
Now that there was something to be seen for his money, he had been coming down once, twice, even three times a week, and would mouse about among the debris for hours, careful never to soil his clothes, moving silently through the unfinished brickwork of doorways, or circling round the columns in the central court. Теперь, когда деньги его принимали видимую форму, Сомс ездил в Робин-Хилл один, два, а то и три раза в неделю и часами бродил по участку, стараясь не запачкаться, безмолвно проходил сквозь рамки будущих дверей, кружил на дворе у колонн.
And he would stand before them for minutes' together, as though peering into the real quality of their substance. Возле колонн Сомс застаивался по нескольку минут, словно стараясь прощупать взглядом их добротность.
On April 30 he had an appointment with Bosinney to go over the accounts, and five minutes before the proper time he entered the tent which the architect had pitched for himself close to the old oak tree. На тридцатое апреля у него с Боснии была назначена проверка счетов, и за пять минут до условленного времени Сомс вошел в палатку, которую архитектор разбил для себя возле старого дуба.
The accounts were already prepared on a folding table, and with a nod Soames sat down to study them. Счета были уже разложены на складном столе, и Сомс, молча кивнув, углубился в них.
It was some time before he raised his head. Прошло довольно долгое время, прежде чем он поднял голову.
"I can't make them out," he said at last; "they come to nearly seven hundred more than they ought." - Ничего не понимаю, - сказал он наконец. - Тут же перерасходовано чуть ли не семьсот фунтов!
After a glance at Bosinney's face he went on quickly: Бросив взгляд на лицо Босини, он быстро добавил:
"If you only make a firm stand against these builder chaps you'll get them down. - Надо быть потверже с этим народом, сдерживайте их.
They stick you with everything if you don't look sharp.... Если не присматривать, они будут драть без всякого стеснения.
Take ten per cent. off all round. Сбрасывайте на круг процентов десять.
I shan't mind it's coming out a hundred or so over the mark!" Я не буду возражать, если вы перерасходуете какую-нибудь сотню фунтов!
Bosinney shook his head: Босини покачал головой.
"I've taken off every farthing I can!" - Я сократил все, что мог, до последнего фартинга!
Soames pushed back the table with a movement of anger, which sent the account sheets fluttering to the ground. Сомс раздраженно толкнул стол, так что все счета разлетелись по земле.
"Then all I can say is," he flustered out, "you've made a pretty mess of it!" - Ну, знаете, - взволнованно сказал он, -натворили вы дел!
"I've told you a dozen times," Bosinney answered sharply, "that there'd be extras. - Я вам сто раз говорил, - резко ответил архитектор, - что расходы сверх сметы неизбежны.
I've pointed them out to you over and over again!" Я же предупреждал вас об этом!
"I know that," growled Soames: "I shouldn't have objected to a ten pound note here and there. - Знаю, - буркнул Сомс, - и я бы не стал спорить из-за каких-нибудь десяти фунтов.
How was I to know that by 'extras' you meant seven hundred pounds?" Но кто мог предположить, что ваше "сверх сметы" вырастет в семь сотен?
The qualities of both men had contributed to this not-inconsiderable discrepancy. Это далеко не пустяковое столкновение обострялось характерными особенностями их обоих.
On the one hand, the architect's devotion to his idea, to the image of a house which he had created and believed in-had made him nervous of being stopped, or forced to the use of makeshifts; on the other, Soames' not less true and wholehearted devotion to the very best article that could be obtained for the money, had rendered him averse to believing that things worth thirteen shillings could not be bought with twelve. Увлечение своей идеей, образом дома, который он создал и мысленно видел осуществленным, заставляло Босини нервничать при мысли, что его остановят на середине работы или заставят пойти на компромисс; не менее искреннее и горячее желание Сомса получить за свои деньги все самое лучшее лишало его способности понять, почему вещи стоимостью в тринадцать шиллингов нельзя купить за двенадцать.
"I wish I'd never undertaken your house," said Bosinney suddenly. - Не надо мне было связываться с вашим домом, -сказал вдруг Босини.
"You come down here worrying me out of my life. - Вы не даете мне ни минуты покоя.
You want double the value for your money anybody else would, and now that you've got a house that for its size is not to be beaten in the county, you don't want to pay for it. Вам хочется получить за свои деньги ровно вдвое больше, чем получил бы на вашем месте другой, а теперь, когда я выстроил вам дом, равного которому не будет во всем графстве, вы отказываетесь платить за него.
If you're anxious to be off your bargain, I daresay I can find the balance above the estimates myself, but I'm d--d if I do another stroke of work for you!" Если вам хочется расторгнуть договор, я найду средства покрыть перерасход, но будь я проклят, если хоть пальцем шевельну для вашего дома!
Soames regained his composure. Сомс взял себя в руки.
Knowing that Bosinney had no capital, he regarded this as a wild suggestion. Зная, что у Боснии нет денег, он счел его угрозу нелепой.
He saw, too, that he would be kept indefinitely out of this house on which he had set his heart, and just at the crucial point when the architect's personal care made all the difference. Кроме того, он понимал, что постройка дома, захватившая его целиком, оттянется на неопределенное время и как раз в тот критический момент, когда личное наблюдение архитектора решает все дело.
In the meantime there was Irene to be thought of! Уж не говоря о том, что надо подумать и об Ирэн!
She had been very queer lately. Она очень странно держится последнее время.
He really believed it was only because she had taken to Bosinney that she tolerated the idea of the house at all. Сомс был убежден, что Ирэн примирилась с мыслью о новом Доме только из расположения к Боснии.
It would not do to make an open breach with her. Не стоит идти на открытую ссору с ней.
"You needn't get into a rage," he said. - Вы напрасно злитесь, - сказал он.
"If I'm willing to put up with it, I suppose you needn't cry out. - Уж если я как-то мирюсь с этим, то вам нечего выходить из себя.
All I meant was that when you tell me a thing is going to cost so much, I like to-well, in fact, I-like to know where I am." Я только хотел сказать, что, раз вы называете мне определенную сумму, я хочу... я хочу наконец составить себе ясную картину.
"Look here!" said Bosinney, and Soames was both annoyed and surprised by the shrewdness of his glance. - Послушайте меня, - сказал Боснии, и Сомса неприятно поразила злоба, горевшая в его глазах.
"You've got my services dirt cheap. - Вы купили мои знания баснословно дешево.
For the kind of work I've put into this house, and the amount of time I've given to it, you'd have had to pay Littlemaster or some other fool four times as much. За те труды и за то количество времени, которые я вкладываю в эту постройку, вам пришлось бы уплатить Литлмастеру или какомунибудь другому болвану в четыре раза больше.
What you want, in fact, is a first-rate man for a fourth-rate fee, and that's exactly what you've got!" В сущности говоря, вы ищете первосортного архитектора за третьесортный гонорар, и вы нашли как раз то, что вам нужно!
Soames saw that he really meant what he said, and, angry though he was, the consequences of a row rose before him too vividly. Сомс понял, что Боснии не шутит, и, несмотря на все свое раздражение, живо представил себе последствия ссоры.
He saw his house unfinished, his wife rebellious, himself a laughingstock. Постройка не докончена, жена взбунтовалась, сам он - всеобщее посмешище.
"Let's go over it," he said sulkily, "and see how the money's gone." - Давайте просмотрим счета как следует, - угрюмо сказал он, - и выясним, куда ушли деньги.
"Very well," assented Bosinney. "But we'll hurry up, if you don't mind. - Хорошо, - согласился Босини, - только не будем затягивать.
I have to get back in time to take June to the theatre." Мне еще надо заехать за Джун перед театром.
Soames cast a stealthy look at him, and said: Сомс покосился на него и спросил:
"Coming to our place, I suppose to meet her?" - Где вы встретитесь с Джун, у нас?
He was always coming to their place! Босини вечно торчал на Монпелье-сквер!
There had been rain the night before-a spring rain, and the earth smelt of sap and wild grasses. Накануне ночью был дождь - весенний дождь, и от земли шел сочный запах трав.
The warm, soft breeze swung the leaves and the golden buds of the old oak tree, and in the sunshine the blackbirds were whistling their hearts out. Теплый, мягкий ветер шевелил листья и золотистые почки на старом дубе, черные дрозды, пригретые солнцем, высвистывали сердце до дна.
It was such a spring day as breathes into a man an ineffable yearning, a painful sweetness, a longing that makes him stand motionless, looking at the leaves or grass, and fling out his arms to embrace he knows not what. Был один из тех дней, когда весна вдруг вдохнет в человека смутное томление, сладкую тоску, негу, и он станет недвижно, смотрит на листья, цветы и протягивает руки навстречу сам не зная чему.
The earth gave forth a fainting warmth, stealing up through the chilly garment in which winter had wrapped her. Земля дышала слабым теплом, украдкой пробивавшимся сквозь холодные покровы, в которые ее укутала зима.
It was her long caress of invitation, to draw men down to lie within her arms, to roll their bodies on her, and put their lips to her breast. Своей долгой лаской земля манила людей лечь в ее объятия, приникнуть к ней всем телом, прижать губы к ее груди.
On just such a day as this Soames had got from Irene the promise he had asked her for so often. В такой же день Сомс добился от Ирэн слова, которого ему пришлось так долго ждать.
Seated on the fallen trunk of a tree, he had promised for the twentieth time that if their marriage were not a success, she should be as free as if she had never married him! Сидя на стволе упавшего дерева, он в двадцатый раз повторял ей, что, если брак их окажется неудачным, она получит свободу, полную свободу!
"Do you swear it?" she had said. - Поклянитесь! - сказала тогда Ирэн.
A few days back she had reminded him of that oath. Несколько дней назад она напомнила ему об этой клятве.
He had answered: Он ответил:
"Nonsense! - Глупости!
I couldn't have sworn any such thing!" Я не мог обещать подобный вздор!
By some awkward fatality he remembered it now. И, как нарочно, сейчас Сомс вспомнил об этом.
What queer things men would swear for the sake of women! Чего только влюбленный не наобещает женщине!
He would have sworn it at any time to gain her! Тогда он готов был поклясться в чем угодно, лишь бы завоевать ее!
He would swear it now, if thereby he could touch her-but nobody could touch her, she was cold-hearted! Он повторил бы свою клятву и сейчас, если б этим можно было расшевелить Ирэн, но ее ничем не расшевелишь, у нее ледяная кровь!
And memories crowded on him with the fresh, sweet savour of the spring wind-memories of his courtship. И вместе со сладкой свежестью весеннего ветра на Сомса нахлынули воспоминания -воспоминания о его сватовстве.
In the spring of the year 1881 he was visiting his old school-fellow and client, George Liversedge, of Branksome, who, with the view of developing his pine-woods in the neighbourhood of Bournemouth, had placed the formation of the company necessary to the scheme in Soames's hands. Весной 1881 года он гостил у своего школьного товарища и клиента Джорджа Ливерседжа, который, решив заняться разработкой лесных участков, имевшихся у него по соседству с Борнмутом, поручил Сомсу образовать компанию из подходящих людей для проведения этих планов в жизнь.
Mrs. Liversedge, with a sense of the fitness of things, had given a musical tea in his honour. Миссис Ливерседж, полагая, что такая затея будет вполне уместна, устроила в честь Сомса музыкальный вечер.
Later in the course of this function, which Soames, no musician, had regarded as an unmitigated bore, his eye had been caught by the face of a girl dressed in mourning, standing by herself. Когда развлечение это, от которого Сомс -человек не музыкальный - ничего, кроме скуки, не испытывал, подходило к концу, взгляд его остановился на девушке в трауре, стоявшей поодаль от других гостей.
The lines of her tall, as yet rather thin figure, showed through the wispy, clinging stuff of her black dress, her black-gloved hands were crossed in front of her, her lips slightly parted, and her large, dark eyes wandered from face to face. Черное платье из легкой, облегающей материи обрисовывало линии ее стройного, еще совсем худенького тела, руки в черных перчатках были сложены, губы слегка улыбались, большие темные глаза блуждали с одного лица на другое.
Her hair, done low on her neck, seemed to gleam above her black collar like coils of shining metal. Ее волосы, собранные в узел низко на затылке, поблескивали над черным воротником, словно кольца отполированного металла.
And as Soames stood looking at her, the sensation that most men have felt at one time or another went stealing through him-a peculiar satisfaction of the senses, a peculiar certainty, which novelists and old ladies call love at first sight. И пока Сомс глядел на нее, им незаметно овладело то чувство, которое рано или поздно настигает многих людей, - чувство какого-то странного удовлетворения, какой-то странной полноты; словом, то, что романисты и пожилые дамы называют любовью с первого взгляда.
Still stealthily watching her, he at once made his way to his hostess, and stood doggedly waiting for the music to cease. Продолжая украдкой наблюдать за девушкой, Сомс подошел к хозяйке и, став рядом, стал упрямо ждать, когда кончится музыка.
"Who is that girl with yellow hair and dark eyes?" he asked. - Кто эта блондинка с темными глазами? - спросил он.
"That-oh! Irene Heron. - А, это мисс Эрон.
Her father, Professor Heron, died this year. Ее отец, профессор Эрон, умер в этом году.
She lives with her stepmother. Она живет у мачехи.
She's a nice girl, a pretty girl, but no money!" Славная девушка, хорошенькая, но совсем без денег!
"Introduce me, please," said Soames. - Представьте меня, пожалуйста, - сказал Сомс.
It was very little that he found to say, nor did he find her responsive to that little. Тем для беседы с ней у Сомса нашлось не много, да и это немногое не помогло ей разговориться.
But he went away with the resolution to see her again. Но Сомс уехал с твердым намерением снова повидать ее.
He effected his object by chance, meeting her on the pier with her stepmother, who had the habit of walking there from twelve to one of a forenoon. Он достиг своей цели случайно, встретив Ирэн как-то на набережной в обществе мачехи, которая обычно прогуливалась здесь между двенадцатью и часом дня.
Soames made this lady's acquaintance with alacrity, nor was it long before he perceived in her the ally he was looking for. Сомс не замедлил познакомиться с этой дамой и вскоре же распознал в ней ту союзницу, которая и была ему нужна.
His keen scent for the commercial side of family life soon told him that Irene cost her stepmother more than the fifty pounds a year she brought her; it also told him that Mrs. Heron, a woman yet in the prime of life, desired to be married again. Безошибочное чутье к материальной подоплеке семейной жизни быстро помогло ему разобраться в том, что Ирэн стоила мачехе гораздо больше тех пятидесяти фунтов в год, которые оставил ей отец; кроме того, он понял, что миссис Эрон -женщина в расцвете лет - мечтает о вторичном замужестве.
The strange ripening beauty of her stepdaughter stood in the way of this desirable consummation. Необычная расцветающая красота падчерицы мешала осуществлению этих мечтаний.
And Soames, in his stealthy tenacity, laid his plans. И Сомс, вкрадчивый и упорный, как и всегда, составил себе план действий.
He left Bournemouth without having given himself away, but in a month's time came back, and this time he spoke, not to the girl, but to her stepmother. Он уехал из Борнмута, ничем не выдав своих чувств, но через месяц вернулся и на этот раз повел разговор не с самой девушкой, а с мачехой.
He had made up his mind, he said; he would wait any time. Он пришел к окончательному решению, он согласен ждать сколько угодно.
And he had long to wait, watching Irene bloom, the lines of her young figure softening, the stronger blood deepening the gleam of her eyes, and warming her face to a creamy glow; and at each visit he proposed to her, and when that visit was at an end, took her refusal away with him, back to London, sore at heart, but steadfast and silent as the grave. И Сомсу пришлось ждать долго, а тем временем Ирэн расцветала, смягчались линии ее девической фигуры, молодая кровь зажигала ее глаза, согревала теплом матовые щеки; и, встречаясь с Ирэн, Сомс всякий раз делал ей предложение и после каждой встречи с тяжестью на сердце, но попрежнему настойчивый и безмолвный, как могила, уезжал обратно в Лондон, увозя с собой ее отказ.
He tried to come at the secret springs of her resistance; only once had he a gleam of light. Он пытался уяснить себе тайные причины ее упорства, но проблеск истины мелькнул перед ним только раз.
It was at one of those assembly dances, which afford the only outlet to the passions of the population of seaside watering-places. Это было на одном из тех танцевальных вечеров, которые служат единственной отдушиной для темперамента курортной публики.
He was sitting with her in an embrasure, his senses tingling with the contact of the waltz. Сомс сидел рядом с Ирэн в нише окна, взволнованный вальсом, который только что протанцевал с ней.
She had looked at him over her, slowly waving fan; and he had lost his head. Она взглянула на него поверх медленно колыхавшегося веера, и Сомс потерял голову.
Seizing that moving wrist, he pressed his lips to the flesh of her arm. Схватив ее руку, он прижался к ней губами повыше кисти.
And she had shuddered-to this day he had not forgotten that shudder-nor the look so passionately averse she had given him. Ирэн содрогнулась - до сих пор он не может забыть ни той дрожи, ни того неудержимого отвращения, которое было в ее глазах.
A year after that she had yielded. Спустя год она уступила.
What had made her yield he could never make out; and from Mrs. Heron, a woman of some diplomatic talent, he learnt nothing. Что побудило ее к этому, Сомс так и не мог узнать; он не добился объяснений и от миссис Эрон - женщины, не лишенной дипломатических талантов.
Once after they were married he asked her, Как-то раз, уже после свадьбы, он спросил Ирэн:
"What made you refuse me so often?" "Почему ты столько раз отказывала мне?"
She had answered by a strange silence. Она ответила молчанием.
An enigma to him from the day that he first saw her, she was an enigma to him still.... Загадка с первого же дня встречи - она осталась неразгаданной и до сих пор...
Bosinney was waiting for him at the door; and on his rugged, good-looking, face was a queer, yearning, yet happy look, as though he too saw a promise of bliss in the spring sky, sniffed a coming happiness in the spring air. Боснии стоял в дверях палатки; на его красивом, резко очерченном лице мелькало какое-то странное, и тоскливое и радостное, выражение, словно он тоже ждал, что весеннее небо пошлет ему блаженство, и чуял близость счастья в весеннем воздухе.
Soames looked at him waiting there. Сомс смотрел на архитектора.
What was the matter with the fellow that he looked so happy? Почему у него такой счастливый вид?
What was he waiting for with that smile on his lips and in his eyes? Что значат эти улыбающиеся губы и глаза? Чего он ждет?
Soames could not see that for which Bosinney was waiting as he stood there drinking in the flower-scented wind. Сомс не понимал, чего может ждать Боснии, вдыхая всей грудью ветер, несущий запах цветов.
And once more he felt baffled in the presence of this man whom by habit he despised. И снова Сомс почувствовал неловкость в присутствии этого человека, которого привык презирать.
He hastened on to the house. Он быстро пошел к дому.
"The only colour for those tiles," he heard Bosinney say,-"is ruby with a grey tint in the stuff, to give a transparent effect. - Единственный подходящий цвет для изразцов, -услышал Сомс, - красный с сероватым отливом, это даст впечатление прозрачности.
I should like Irene's opinion. Мне бы хотелось посоветоваться с Ирэн.
I'm ordering the purple leather curtains for the doorway of this court; and if you distemper the drawing-room ivory cream over paper, you'll get an illusive look. Я заказал лиловые кожаные портьеры для дверей во внутренний двор; а если стены в гостиной покрыть легким слоем кремовой краски, то впечатление прозрачности еще усилится.
You want to aim all through the decorations at what I call charm." Надо добиться, чтобы вся внутренняя отделка была пронизана тем, что я бы назвал обаянием.
Soames said: "You mean that my wife has charm!" - Вы хотите сказать, что у моей жены есть обаяние?
Bosinney evaded the question. Босини уклонился от ответа.
"You should have a clump of iris plants in the centre of that court." - В центре двора нужно посадить ирисы.
Soames smiled superciliously. Сомс высокомерно улыбнулся.
"I'll look into Beech's some time," he said, "and see what's appropriate!" - Я загляну как-нибудь к Бичу, - сказал он, -посмотрим, что у него найдется.
They found little else to say to each other, but on the way to the Station Soames asked: Больше говорить было не о чем, но по дороге на станцию Сомс спросил:
"I suppose you find Irene very artistic." - Вы, вероятно, очень высокого мнения о вкусе Ирэн?
"Yes." - Да.
The abrupt answer was as distinct a snub as saying: В этом резком ответе ясно послышалось:
"If you want to discuss her you can do it with someone else!" "Если вам хочется поговорить о ней, найдите себе другого собеседника!"
And the slow, sulky anger Soames had felt all the afternoon burned the brighter within him. И угрюмая тихая злоба, не оставлявшая Сомса все это утро, разгорелась в нем еще сильнее.
Neither spoke again till they were close to the Station, then Soames asked: Дальше они шли молча, и только у самой станции Сомс спросил:
"When do you expect to have finished?" - Когда вы думаете кончить?
"By the end of June, if you really wish me to decorate as well." - К концу июня, если вы действительно хотите поручить мне и отделку.
Soames nodded. Сомс кивнул.
"But you quite understand," he said, "that the house is costing me a lot beyond what I contemplated. - Но вы, конечно, сами понимаете, - сказал он, -что дом обходится мне гораздо дороже, чем я рассчитывал.
I may as well tell you that I should have thrown it up, only I'm not in the habit of giving up what I've set my mind on." Не мешает вам также знать, что я мог бы отказаться от постройки, но не в моих правилах бросать начатое дело!
Bosinney made no reply. Боснии промолчал.
And Soames gave him askance a look of dogged dislike-for in spite of his fastidious air and that supercilious, dandified taciturnity, Soames, with his set lips and squared chin, was not unlike a bulldog.... И Сомс покосился на него с выражением какой-то собачьей злости в глазах, ибо, несмотря на всю его утонченность и высокомерную выдержку денди, квадратная челюсть и линия рта придавали ему сходство с бульдогом.
When, at seven o'clock that evening, June arrived at 62, Montpellier Square, the maid Bilson told her that Mr. Bosinney was in the drawing-room; the mistress-she said-was dressing, and would be down in a minute. Когда в тот же вечер Джун приехала к семи часам на Монпелье-сквер, горничная Билсон сказала ей, что мистер Босини в гостиной, миссис Сомс одевается и сейчас сойдет.
She would tell her that Miss June was here. Она доложит ей, что мисс Джун приехала.
June stopped her at once. Но Джун остановила ее.
"All right, Bilson," she said, - Ничего, Билсон, - сказала она.
"I'll just go in. - Я пройду в комнаты.
You, needn't hurry Mrs. Soames." Не торопите миссис Сомс.
She took off her cloak, and Bilson, with an understanding look, did not even open the drawing-room door for her, but ran downstairs. Джун сняла пальто, а Билсон, даже не открыв перед ней дверь в гостиную, с понимающим видом убежала вниз, в кухню.
June paused for a moment to look at herself in the little old-fashioned silver mirror above the oaken rug chest-a slim, imperious young figure, with a small resolute face, in a white frock, cut moon-shaped at the base of a neck too slender for her crown of twisted red-gold hair. Джун задержалась на секунду перед небольшим старинным зеркалом в серебряной раме, висевшим над дубовым сундучком, - стройная, горделивая фигурка, решительное личико, белое платье, вырезанное полумесяцем вокруг шеи, слишком тоненькой для такой копны золотисто-рыжих вьющихся волос.
She opened the drawing-room door softly, meaning to take him by surprise. Она тихонько открыла дверь в гостиную, чтобы захватить Босини врасплох.
The room was filled with a sweet hot scent of flowering azaleas. В комнате плавал сладкий, душный запах цветущих азалий.
She took a long breath of the perfume, and heard Bosinney's voice, not in the room, but quite close, saying. Джун глубоко вдохнула аромат и услышала его голос не в самой комнате, а где-то совсем близко:
"Ah! there were such heaps of things I wanted to talk about, and now we shan't have time!" - Мне так хотелось поговорить с вами, а теперь уже нет времени!
Irene's voice answered: Голос Ирэн ответил:
"Why not at dinner?" - А за обедом?
"How can one talk...." - Как можно говорить, когда...
June's first thought was to go away, but instead she crossed to the long window opening on the little court. Первой мыслью Джун было уйти, но вместо этого она прошла через всю комнату к стеклянной двери, выходившей во дворик.
It was from there that the scent of the azaleas came, and, standing with their backs to her, their faces buried in the golden-pink blossoms, stood her lover and Irene. Запах азалий шел оттуда, и спиной к Джун, низко склонясь над золотисто-розовыми цветами, стояли ее жених и Ирэн.
Silent but unashamed, with flaming cheeks and angry eyes, the girl watched. Молча, но не чувствуя ни малейшего стыда, с пылающим лицом и горящими гневом глазами девушка смотрела на них.
"Come on Sunday by yourself-We can go over the house together." - Приезжайте в воскресенье одна, я покажу вам дом.
June saw Irene look up at him through her screen of blossoms. Джун видела, как Ирэн взглянула на него поверх азалий.
It was not the look of a coquette, but-far worse to the watching girl-of a woman fearful lest that look should say too much. Это не был взгляд кокетки - нет, Джун уловила в нем нечто худшее для себя: так могла смотреть только женщина, боявшаяся сказать своим взглядом слишком много.
"I've promised to go for a drive with Uncle...." - Я обещала поехать кататься с дядей...
"The big one! - С тем толстым?
Make him bring you; it's only ten miles-the very thing for his horses." Пусть привезет вас в Робин-Хилл; каких-нибудь десять миль - и лошади его промнутся.
"Poor old Uncle Swithin!" - Бедный дядя Суизин!
A wave of the azalea scent drifted into June's face; she felt sick and dizzy. Запах азалий повеял Джун в лицо; она почувствовала дурноту и головокружение.
"Do! ah! do!" - Приезжайте! Я прошу вас!
"But why?" - Зачем?
"I must see you there-I thought you'd like to help me...." - Мне нужно, чтобы вы приехали, я думал, что вы хотите помочь мне.
The answer seemed to the girl to come softly with a tremble from amongst the blossoms: Девушке показалось, что ответ прозвучал так мягко, словно это затрепетали цветы:
"So I do!" - Я и хочу помочь!
And she stepped into the open space of the window. Джун шагнула в открытую дверь.
"How stuffy it is here!" she said; - Как здесь душно! - сказала она.
"I can't bear this scent!" - Я задыхаюсь от этого запаха!
Her eyes, so angry and direct, swept both their faces. Ее глаза, гневные, смелые, смотрели им прямо в лицо.
"Were you talking about the house? - Вы говорили о доме?
I haven't seen it yet, you know-shall we all go on Sunday?"' Я его еще не видела, давайте поедем в воскресенье!
From Irene's face the colour had flown. Румянец сбежал с лица Ирэн.
"I am going for a drive that day with Uncle Swithin," she answered. - В воскресенье я поеду кататься с дядей Суизином, - ответила она.
"Uncle Swithin! - С дядей Суизином!
What does he matter? Вот еще.
You can throw him over!" Его можно отставить!
"I am not in the habit of throwing people over!" - Нет, это не в моих привычках!
There was a sound of footsteps and June saw Soames standing just behind her. Раздались шаги. Джун обернулась и увидела Сомса.
"Well! if you are all ready," said Irene, looking from one to the other with a strange smile, "dinner is too!" - Ну что ж, все ждут обеда, - сказала Ирэн, со странной улыбкой переводя взгляд с одного лица на другое, - а обед ждет нас.
CHAPTER II-JUNE'S TREAT II ПРАЗДНИК ДЖУН
Dinner began in silence; the women facing one another, and the men. Обед начался в молчании: Джун сидела напротив Ирэн, Босини - напротив Сомса.
In silence the soup was finished-excellent, if a little thick; and fish was brought. В молчании был съеден суп - прекрасный, хотя чуточку и густоватый; подали рыбу.
In silence it was handed. В молчании разложили ее по тарелкам.
Bosinney ventured: Босини отважился:
"It's the first spring day." - Сегодня первый весенний день.
Irene echoed softly: Ирэн тихо отозвалась:
"Yes-the first spring day." - Да, первый весенний день.
"Spring!" said June: "there isn't a breath of air!" - Какая это весна! - сказала Джун. - Дышать нечем!
No one replied. Никто не возразил ей.
The fish was taken away, a fine fresh sole from Dover. Рыбу унесли - чудесную дуврскую камбалу.
And Bilson brought champagne, a bottle swathed around the neck with white.... И Билсон подала бутылку шампанского, закутанную вокруг горлышка белой салфеткой.
Soames said: Сомс сказал:
"You'll find it dry." - Шампанское сухое.
Cutlets were handed, each pink-frilled about the legs. Подали отбивные котлеты, украшенные розовой гофрированной бумагой.
They were refused by June, and silence fell. Джун отказалась от них, и снова наступило молчание.
Soames said: Сомс сказал:
"You'd better take a cutlet, June; there's nothing coming." - Советую тебе съесть котлету, Джун. Больше ничего не будет.
But June again refused, so they were borne away. Но Джун снова отказалась, и котлеты унесли.
And then Irene asked: Ирэн спросила:
"Phil, have you heard my blackbird?" - Фил, вы слышали моего дрозда?
Bosinney answered: Босини ответил:
"Rather-he's got a hunting-song. - Как же! Он теперь заливается по-весеннему.
As I came round I heard him in the Square." Я еще в сквере его слышал, когда шел сюда.
"He's such a darling!" - Он такая прелесть!
"Salad, sir?" - Прикажете салату, сэр?
Spring chicken was removed. Унесли и жареных цыплят.
But Soames was speaking: Заговорил Сомс:
"The asparagus is very poor. - Спаржа неважная.
Bosinney, glass of sherry with your sweet? Босини, стаканчик хереса к сладкому?
June, you're drinking nothing!" Джун, ты совсем ничего не пьешь!
June said: Джун сказала:
"You know I never do. - Ты же знаешь, что я никогда не пью.
Wine's such horrid stuff!" Вино - гадость!
An apple charlotte came upon a silver dish, and smilingly Irene said: Подали яблочную шарлотку на серебряном блюде. И, улыбаясь, Ирэн сказала:
"The azaleas are so wonderful this year!" - Азалии в этом году необыкновенные!
To this Bosinney murmured: Босини пробормотал в ответ:
"Wonderful! - Необыкновенные!
The scent's extraordinary!" Совершенно изумительный запах!
June said: Джун сказала:
"How can you like the scent? - Не понимаю, как можно восхищаться этим запахом!
Sugar, please, Bilson." Билсон, дайте мне сахару, пожалуйста.
Sugar was handed her, and Soames remarked: Ей подали сахар, и Сомс заметил:
"This charlottes good!" - Шарлотка удалась!
The charlotte was removed. Шарлотку унесли.
Long silence followed. Наступило долгое молчание.
Irene, beckoning, said: Ирэн подозвала Билсон и сказала:
"Take out the azalea, Bilson. - Уберите азалии.
Miss June can't bear the scent." Мисс Джун не нравится их запах.
"No; let it stay," said June. - Нет, пусть стоят, - сказала Джун.
Olives from France, with Russian caviare, were placed on little plates. По маленьким тарелочкам разложили французские маслины и русскую икру.
And Soames remarked: И Сомс спросил:
"Why can't we have the Spanish?" - Почему у нас не бывает испанских маслин?
But no one answered. Но никто не ответил ему.
The olives were removed. Маслины убрали.
Lifting her tumbler June demanded: Подняв бокал, Джун попросила:
"Give me some water, please." - Налейте мне воды, пожалуйста.
Water was given her. Ей налили.
A silver tray was brought, with German plums. Принесли серебряный поднос с немецкими сливами.
There was a lengthy pause. Долгая пауза.
In perfect harmony all were eating them. Все мирно занялись едой.
Bosinney counted up the stones: Босини пересчитал косточки:
"This year-next year-some time." - Нынче - завтра - сбудется...
Irene finished softly: Ирэн докончила мягко:
"Never! - Нет...
There was such a glorious sunset. Какой сегодня красивый закат!
The sky's all ruby still-so beautiful!" Небо красное как рубин.
He answered: Он ответил:
"Underneath the dark." - А сверху тьма.
Their eyes had met, and June cried scornfully: Глаза их встретились, и Джун воскликнула презрительным тоном:
"A London sunset!" - Лондонский закат!
Egyptian cigarettes were handed in a silver box. Подали египетские сигареты в серебряном ящичке.
Soames, taking one, remarked: Взяв одну. Сомс спросил:
"What time's your play begin?" - Когда начало спектакля?
No one replied, and Turkish coffee followed in enamelled cups. Никто не ответил; подали турецкий кофе в эмалевых чашечках.
Irene, smiling quietly, said: Ирэн сказала, спокойно улыбаясь:
"If only...." - Если бы...
"Only what?" said June. - Если бы что? - спросила Джун.
"If only it could always be the spring!" - Если бы всегда была весна!
Brandy was handed; it was pale and old. Подали коньяк; коньяк был старый, почти бесцветный.
Soames said: Сомс сказал:
"Bosinney, better take some brandy." - Боснии, наливайте себе.
Bosinney took a glass; they all arose. Боснии выпил рюмку коньяку; все поднялись из-за стола.
"You want a cab?" asked Soames. - Позвать кэб? - спросил Сомс.
June answered: Джун ответила:
"No! - Нет.
My cloaks please, Bilson." Принесите мне пальто, Билсон.
Her cloak was brought. Пальто принесли.
Irene, from the window, murmured: Ирэн подошла к окну и тихо сказала:
"Such a lovely night! - Какой чудесный вечер!
The stars are coming out!" Вон уж и звезды.
Soames added: Сомс прибавил:
"Well, I hope you'll both enjoy yourselves." - Ну, желаю вам хорошо провести время.
From the door June answered: Джун ответила с порога:
"Thanks. - Благодарю.
Come, Phil." Пойдемте, Фил.
Bosinney cried: Боснии отозвался:
"I'm coming." - Иду.
Soames smiled a sneering smile, and said: Сомс улыбнулся язвительной улыбкой и сказал:
"I wish you luck!" - Всего хорошего!
And at the door Irene watched them go. Стоя в дверях, Ирэн провожала их взглядом.
Bosinney called: Боснии крикнул:
"Good night!" - Спокойной ночи!
"Good night!" she answered softly.... - Спокойной ночи! - мягко ответила Ирэн.
June made her lover take her on the top of a 'bus, saying she wanted air, and there sat silent, with her face to the breeze. Джун потащила жениха на империал омнибуса, сказав, что ей хочется подышать воздухом, и всю дорогу просидела молча, подставив лицо ветру.
The driver turned once or twice, with the intention of venturing a remark, but thought better of it. Кучер оглянулся на них разок-другой, собираясь пуститься в разговор, но передумал.
They were a lively couple! Не очень-то веселая парочка!
The spring had got into his blood, too; he felt the need for letting steam escape, and clucked his tongue, flourishing his whip, wheeling his horses, and even they, poor things, had smelled the spring, and for a brief half-hour spurned the pavement with happy hoofs. Весна хозяйничала и у него в крови. Ему не терпелось поболтать, он причмокивал губами, размахивал кнутом, подгоняя лошадей, и даже они, бедняжки, учуяли весну и целых полчаса весело цокали копытами по мостовой.
The whole town was alive; the boughs, curled upward with their decking of young leaves, awaited some gift the breeze could bring. Весь город ожил в этот вечер; ветви в уборе молодой листвы, тянувшиеся к небу, ждали, что ветерок принесет им какой-то дар.
New-lighted lamps were gaining mastery, and the faces of the crowd showed pale under that glare, while on high the great white clouds slid swiftly, softly, over the purple sky. Недавно зажженные фонари мало-помалу разгоняли сумрак, и человеческие лица Казались бледными под их светом, а наверху большие белые облака быстро и легко летели по пурпурному небу.
Men in, evening dress had thrown back overcoats, stepping jauntily up the steps of Clubs; working folk loitered; and women-those women who at that time of night are solitary-solitary and moving eastward in a stream-swung slowly along, with expectation in their gait, dreaming of good wine and a good supper, or-for an unwonted minute, of kisses given for love. Мужчины во фраках шли, распахнув пальто, бойко взбегали по ступенькам клубов; рабочий люд бродил по улицам; и женщины - Те женщины, которые гуляют одиночками в этот час, одиночками движутся против течения, -медленной, выжидающей походкой проходили по тротуару, мечтая о хорошем вине, хорошем ужине да изредка, урывками, о поцелуях, не оплаченных деньгами.
Those countless figures, going their ways under the lamps and the moving-sky, had one and all received some restless blessing from the stir of spring. Эти люди, бесконечной вереницей проходившие в свете уличных фонарей, под небом, затянутым бегущими облаками, все как один несли с собой будоражащую радость, которую вселило в них пробуждение весны.
And one and all, like those clubmen with their opened coats, had shed something of caste, and creed, and custom, and by the cock of their hats, the pace of their walk, their laughter, or their silence, revealed their common kinship under the passionate heavens. Все до одного, как те мужчины в пальто нараспашку, они сбросили с себя броню касты, верований, привычек и лихо заломленной шляпой, походкой, смехом и даже молчанием раскрывали то, что единило их всех под этим пылающим страстью небом.
Bosinney and June entered the theatre in silence, and mounted to their seats in the upper boxes. Боснии и Джун молча вошли в театр и поднялись на свои места в ложе верхнего яруса.
The piece had just begun, and the half-darkened house, with its rows of creatures peering all one way, resembled a great garden of flowers turning their faces to the sun. Пьеса уже началась, и полутемный зал с правильными рядами людей, смотрящих в одном направлении, напоминал огромный сад, полный цветов, которые повернули головки к солнцу.
June had never before been in the upper boxes. Джун еще ни разу в жизни не была в верхнем ярусе.
From the age of fifteen she had habitually accompanied her grandfather to the stalls, and not common stalls, but the best seats in the house, towards the centre of the third row, booked by old Jolyon, at Grogan and Boyne's, on his way home from the City, long before the day; carried in his overcoat pocket, together with his cigar-case and his old kid gloves, and handed to June to keep till the appointed night. С тех пор как ей исполнилось пятнадцать лет, она всегда ходила с дедушкой в партер, и не просто в партер, а на самые лучшие места - в середину третьего ряда кресел, - которые старый Джолион задолго до спектакля заказывал у Грогэна и Бойнза по дороге домой из Сити; билеты клались во внутренний карман пальто, туда, где лежал портсигар и неизменная пара кожаных перчаток, а потом передавались Джун, с тем чтобы она держала их у себя до дня спектакля.
And in those stalls-an erect old figure with a serene white head, a little figure, strenuous and eager, with a red-gold head-they would sit through every kind of play, and on the way home old Jolyon would say of the principal actor: И в этих креслах они терпеливо высиживали любую пьесу - высокий, прямой старик с величаво-спокойной седой головой и миниатюрная девушка, подвижная, возбужденная, с золотисто-рыжей головкой, - а на обратном пути Джолион неизменно говорил об актере, исполнявшем главную роль:
"Oh, he's a poor stick! - Э-э, какое убожество!
You should have seen little Bobson!" Ты бы посмотрела Бобсона!
She had looked forward to this evening with keen delight; it was stolen, chaperone-less, undreamed of at Stanhope Gate, where she was supposed to be at Soames'. Джун предвкушала много радости от этого вечера: они пошли в театр, никому не сказавшись, без провожатых; на Стэнхоп-Г ейт и не подозревали об этом - там считалось, что Джун уехала к Сомсу.
She had expected reward for her subterfuge, planned for her lover's sake; she had expected it to break up the thick, chilly cloud, and make the relations between them which of late had been so puzzling, so tormenting-sunny and simple again as they had been before the winter. Джун надеялась получить вознаграждение за эту маленькую хитрость, на которую она пошла ради жениха: она надеялась, что сегодняшний вечер разгонит плотное холодное облако, и их отношения - такие странные, такие мучительные за последнее время - станут снова простыми и радостными, как это было до зимы.
She had come with the intention of saying something definite; and she looked at the stage with a furrow between her brows, seeing nothing, her hands squeezed together in her lap. Она пришла сюда с твердым намерением добиться определенности и теперь смотрела на сцену, сдвинув брови, ничего не видя перед собой, крепко стиснув руки.
A swarm of jealous suspicions stung and stung her. Ревнивые подозрения терзали и терзали ее сердце.
If Bosinney was conscious of her trouble he made no sign. Может быть, Босини и догадывался о том, что происходит с ней, но виду он не показывал.
The curtain dropped. Опустился занавес.
The first act had come to an end. Первый акт кончился.
"It's awfully hot here!" said the girl; - Здесь страшно жарко! - сказала девушка.
"I should like to go out." - Мне хочется на воздух.
She was very white, and she knew-for with her nerves thus sharpened she saw everything-that he was both uneasy and compunctious. Она была очень бледна, и она прекрасно знала -нервы ее были напряжены, и ничто не могло ускользнуть от ее внимания, - что Босини и неловко и мучительно с ней.
At the back of the theatre an open balcony hung over the street; she took possession of this, and stood leaning there without a word, waiting for him to begin. В глубине театра был балкон, выходивший на улицу; Джун завладела им и, облокотившись на балюстраду, молча ждала, когда Босини заговорит.
At last she could bear it no longer. Наконец она не выдержала:
"I want to say something to you, Phil," she said. - Я хотела поговорить с вами. Фил.
"Yes?" - Да?
The defensive tone of his voice brought the colour flying to her cheek, the words flying to her lips: Настороженная нотка в его голосе заставила ее вспыхнуть, слова сами слетели с губ:
"You don't give me a chance to be nice to you; you haven't for ages now!" - Вы не позволяете мне быть ласковой с вами; вот уже сколько времени я...
Bosinney stared down at the street. Босини пристально смотрел на улицу.
He made no answer.... Он молчал.
June cried passionately: Джун горячо продолжала:
"You know I want to do everything for you-that I want to be everything to you...." - Вы же знаете, ради вас я готова на все - я хочу быть всем для вас...
A hum rose from the street, and, piercing it with a sharp 'ping,' the bell sounded for the raising of the curtain. С улицы донесся шум, и, смешавшись с ним, пронзительный звонок возвестил о конце антракта.
June did not stir. Джун не шевельнулась.
A desperate struggle was going on within her. В ее душе происходила отчаянная борьба.
Should she put everything to the proof? Поставить все на карту?
Should she challenge directly that influence, that attraction which was driving him away from her? Бросить вызов тому влиянию, той притягательной силе, которые отнимают у нее Босини?
It was her nature to challenge, and she said: Не в ее характере было отступать, и она сказала:
"Phil, take me to see the house on Sunday!" - Фил, возьмите меня в Робин-Хилл в воскресенье!
With a smile quivering and breaking on her lips, and trying, how hard, not to show that she was watching, she searched his face, saw it waver and hesitate, saw a troubled line come between his brows, the blood rush into his face. Улыбаясь робкой улыбкой, то и дело сбегавшей с ее губ, прилагая все старания - какие старания! - к тому, чтобы он не заметил пытливости ее взгляда, Джун впилась глазами в его лицо, увидела, как оно дрогнуло в нерешительности, увидела беспокойную складку, залегшую между бровями, румянец, заливший его щеки.
He answered: Он ответил:
"Not Sunday, dear; some other day!" - Только не в это воскресенье, дорогая, как-нибудь в другой раз.
"Why not Sunday? - Почему не в это?
I shouldn't be in the way on Sunday." Я не помешаю вам.
He made an evident effort, and said: Он сделал над собой видимое усилие и сказал:
"I have an engagement." - Я буду занят.
"You are going to take...." - Вы поедете с...
His eyes grew angry; he shrugged his shoulders, and answered: Глаза Босини загорелись гневом; он пожал плечами и ответил:
"An engagement that will prevent my taking you to see the house!" - Я буду занят и не смогу показать вам дом!
June bit her lip till the blood came, and walked back to her seat without another word, but she could not help the tears of rage rolling down her face. Джун до крови закусила губу; она пошла обратно в зал, не сказав больше ни слова, но не смогла сдержать слезы гнева, залившие ей лицо.
The house had been mercifully darkened for a crisis, and no one could see her trouble. К счастью, огни были уже потушены, и никто не видел ее горя.
Yet in this world of Forsytes let no man think himself immune from observation. Но в мире Форсайтов ни один человек не может считать себя застрахованным от посторонних взглядов.
In the third row behind, Euphemia, Nicholas's youngest daughter, with her married-sister, Mrs. Tweetyman, were watching. Из третьего ряда за ними следили Юфимия -младшая дочь Николаев - и ее замужняя сестра, миссис Туитимен.
They reported at Timothy's, how they had seen June and her fiance at the theatre. Они рассказали у Тимоти, что видели в театре Джун и ее жениха.
"In the stalls?" - В партере?
"No, not in the...." - Нет, не в...
"Oh! in the dress circle, of course. - А! В амфитеатре.
That seemed to be quite fashionable nowadays with young people!" У молодежи теперь считается очень модным ходить в амфитеатр!
Well-not exactly. - Да нет, не в этом дело...
In the.... Они были в...
Anyway, that engagement wouldn't last long. Вообще вся эта история не надолго.
They had never seen anyone look so thunder and lightningy as that little June! Маленькая Джун просто метала гром и молнии!
With tears of enjoyment in their eyes, they related how she had kicked a man's hat as she returned to her seat in the middle of an act, and how the man had looked. Со слезами восторга они рассказали, как Джун, возвращаясь на свое место посредине действия, отшвырнула ногой чей-то цилиндр и каким взглядом ответил на хозяин цилиндра.
Euphemia had a noted, silent laugh, terminating most disappointingly in squeaks; and when Mrs. Small, holding up her hands, said: Юфимия имела привычку закатываться беззвучным смехом, в конце неожиданно переходившим в визг, и когда миссис Смолл всплеснула руками, сказав:
"My dear! "Господи боже!
Kicked a ha-at?" she let out such a number of these that she had to be recovered with smelling-salts. Отшвырнула цилиндр? Юфимия начала так взвизгивать, что пришлось приводить ее в чувство нюхательными солями.
As she went away she said to Mrs. Tweetyman: Выйдя от тетушек, она сказала миссис Туитимен:
"Kicked a-ha-at! - Отшвырнула цили-индр!
Oh! О-о!
I shall die." Я больше не могу!
For 'that little June' this evening, that was to have been 'her treat,' was the most miserable she had ever spent. Для "маленькой Джун" этот вечер, задуманный, как праздник, был самым тяжелым за всю ее жизнь.
God knows she tried to stifle her pride, her suspicion, her jealousy! Видит бог, она делала все, чтобы задушить свою гордость, свои подозрения, свою ревность!
She parted from Bosinney at old Jolyon's door without breaking down; the feeling that her lover must be conquered was strong enough to sustain her till his retiring footsteps brought home the true extent of her wretchedness. Прощаясь с женихом у дверей дома, Джун все еще крепилась; сознание, что Босини нужно отвоевать во что бы то ни стало, поддерживало ее, и, только прислушиваясь к его удаляющимся шагам, она поняла, как велико ее несчастье.
The noiseless 'Sankey' let her in. Безмолвный "миссионер" открыл ей дверь.
She would have slipped up to her own room, but old Jolyon, who had heard her entrance, was in the dining-room doorway. Она хотела проскользнуть незамеченной к себе в комнату, но старый Джолион, услышав ее шаги, вышел из столовой.
"Come in and have your milk," he said. - Зайди выпить молока, - сказал он.
"It's been kept hot for you. - Тебе оставили горячее.
You're very late. Как ты поздно!
Where have you been?" Где ты была?
June stood at the fireplace, with a foot on the fender and an arm on the mantelpiece, as her grandfather had done when he came in that night of the opera. Джун стала у камина в той самой позе, в какой стоял ее дед, вернувшись в тот июньский вечер из оперы: поставив одну ногу на решетку, опершись рукой - о каминную доску.
She was too near a breakdown to care what she told him. Каждую минуту готовая разрыдаться, она не заботилась о своих словах.
"We dined at Soames's." - Мы обедали у Сомса.
"H'm! the man of property! - Гм! У этого собственника!
His wife there and Bosinney?" Кто там был? Его жена, Босини?
"Yes." - Да.
Old Jolyon's glance was fixed on her with the penetrating gaze from which it was difficult to hide; but she was not looking at him, and when she turned her face, he dropped his scrutiny at once. От глаз старого Джолиона, прикованных к внучке, было так трудно скрыть что-нибудь; но в эту минуту Джун не смотрела на деда, а когда она повернулась к нему, старый Джолион сейчас же опустил глаза.
He had seen enough, and too much. Того, что он видел, было достаточно, вполне достаточно.
He bent down to lift the cup of milk for her from the hearth, and, turning away, grumbled: Старый Джолион нагнулся к камину достать молоко и, отвернувшись, проворчал:
"You oughtn't to stay out so late; it makes you fit for nothing." - Не надо так поздно засиживаться в гостях: ты совсем расклеилась.
He was invisible now behind his paper, which he turned with a vicious crackle; but when June came up to kiss him, he said: Он закрылся газетой, сердито зашуршав страницами; но когда Джун подошла поцеловать его, старый Джолион сказал
"Good-night, my darling," in a tone so tremulous and unexpected, that it was all the girl could do to get out of the room without breaking into the fit of sobbing which lasted her well on into the night. "Спокойной ночи, родная!" таким взволнованным, таким необычным для него голосом, что девушке не оставалось ничего другого, как поскорее выйти из комнаты, чтобы не разразиться при нем рыданиями, которые стихли в ее спальне только поздно ночью.
When the door was closed, old Jolyon dropped his paper, and stared long and anxiously in front of him. Когда дверь за Джун затворилась, старый Джолион бросил газету и уставился прямо перед собой долгим, тревожным взглядом.
' The beggar!' he thought. "Негодяй! - думал он.
' I always knew she'd have trouble with him!' - Я так и знал, что она хлебнет с ним горя!"
Uneasy doubts and suspicions, the more poignant that he felt himself powerless to check or control the march of events, came crowding upon him. Тревожные мысли и подозрения, тем более мучительные, что он чувствовал себя бессильным остановить или повернуть по-своему ход событий, надвинулись на старого Джолиона со всех сторон.
Was the fellow going to jilt her? Уж не собирается ли этот субъект играть ею?
He longed to go and say to him: Ему хотелось пойти и крикнуть:
"Look here, you sir! "Эй вы, сэр!
Are you going to jilt my grand-daughter?" Уж не собираетесь ли вы играть моей внучкой?"
But how could he? Но разве это возможно?
Knowing little or nothing, he was yet certain, with his unerring astuteness, that there was something going on. Зная мало, вернее, ничего не зная, он все же с безошибочной проницательностью чувствовал что-то неладное.
He suspected Bosinney of being too much at Montpellier Square. Он подозревал, что Босини слишком зачастил на Монпельесквер.
'This fellow,' he thought, 'may not be a scamp; his face is not a bad one, but he's a queer fish. "Может быть, он и не мерзавец, - думал старый Джолион. - У него хорошее лицо, но что-то странное в нем есть.
I don't know what to make of him. Я не понимаю этого человека!
I shall never know what to make of him! И никогда не пойму!
They tell me he works like a nigger, but I see no good coming of it. Говорят, он работает как вол, но ничего путного из этого пока что не получается.
He's unpractical, he has no method. Он совершенно непрактичный, беспорядочный.
When he comes here, he sits as glum as a monkey. Приходит сюда и сидит, как - сыч.
If I ask him what wine he'll have, he says: Спросишь, каким вином его угостить, отвечает:
"Thanks, any wine." "Благодарю вас! Все равно!"
If I offer him a cigar, he smokes it as if it were a twopenny German thing. Предложишь сигару - он курит ее с таким видом, словно это дешевая немецкая гадость.
I never see him looking at June as he ought to look at her; and yet, he's not after her money. Я никогда не замечал, чтобы он смотрел на Джун так, как ему полагалось бы смотреть; а между тем, он не гонится за ее деньгами.
If she were to make a sign, he'd be off his bargain to-morrow. Достаточно одного ее знака, и он сейчас же вернет ей слово.
But she won't-not she! Но она никогда не пойдет на это никогда!
She'll stick to him! Будет цепляться за него!
She's as obstinate as fate-She'll never let go!' Упорная как рок! Она от него не отступится!"
Sighing deeply, he turned the paper; in its columns, perchance he might find consolation. Глубоко вздохнув, старый Джолион взялся за газету; может быть, хоть здесь он найдет утешение.
And upstairs in her room June sat at her open window, where the spring wind came, after its revel across the Park, to cool her hot cheeks and burn her heart. А Джун сидела у себя в комнате, и весенний ветерок, набушевавшись вволю в парке, врывался в открытое окно, охлаждая ее пылающие щеки и сжигая ей сердце.
CHAPTER III-DRIVE WITH SWITHIN III ПОЕЗДКА С СУИЗИНОМ
Two lines of a certain song in a certain famous old school's songbook run as follows: В одном всем известном старинном сборнике школьных песен есть такие строки:
'How the buttons on his blue frock shone, tra-la-la! Смотрите! пуговицы в ряд на синем фраке как горят!
How he carolled and he sang, like a bird!...' Поет, свистит он, точно дрозд, -тра-ля-ля-ля-тра-ля-ля-ля!
Swithin did not exactly carol and sing like a bird, but he felt almost like endeavouring to hum a tune, as he stepped out of Hyde Park Mansions, and contemplated his horses drawn up before the door. Не то чтобы Суизин пел и свистал, как дрозд, но, выйдя из дому и осмотрев свой выезд, остановившийся у подъезда, он был близок к тому, чтобы промурлыкать себе под нос какой-нибудь мотивчик.
The afternoon was as balmy as a day in June, and to complete the simile of the old song, he had put on a blue frock-coat, dispensing with an overcoat, after sending Adolf down three times to make sure that there was not the least suspicion of east in the wind; and the frock-coat was buttoned so tightly around his personable form, that, if the buttons did not shine, they might pardonably have done so. Утро было теплое, как в июне. Подтверждая слова старинной песенки, Суизин нарядился в синий фрак и решил обойтись без пальто, предварительно сгоняв Адольфа три раз подряд на улицу, чтобы окончательно убедиться, что сегодня нет ни малейшего намека на восточный ветер; синий фрак так плотно облегал его внушительную фигуру, что, вздумай пуговицы действительно гореть на солнце, это было бы простительно с их стороны.
Majestic on the pavement he fitted on a pair of dog-skin gloves; with his large bell-shaped top hat, and his great stature and bulk he looked too primeval for a Forsyte. Огромный и величественный, он стоял на панели, натягивая лайковые перчатки; высокий, похожий на колокол цилиндр и величавость осанки придавали облику Суизина первобытность, пожалуй, чрезмерную для Форсайта.
His thick white hair, on which Adolf had bestowed a touch of pomatum, exhaled the fragrance of opoponax and cigars-the celebrated Swithin brand, for which he paid one hundred and forty shillings the hundred, and of which old Jolyon had unkindly said, he wouldn't smoke them as a gift; they wanted the stomach of a horse! От его густых, совершенно белых волос, которые Адольф слегка напомадил, шел аромат опопанакса и сигар - тех самых сигар по сто сорок шиллингов сотня, о которых старый Джолион так пренебрежительно отозвался, заявив, что не стал бы курить их и даром; для таких сигар надо иметь лошадиный желудок!..
"Adolf!" - Адольф!
"Sare!" - Сэр!
"The new plaid rug!" - Дайте новый плед!
He would never teach that fellow to look smart; and Mrs. Soames he felt sure, had an eye! Никакими силами не добьешься, чтобы у этого бездельника был элегантный вид; а у миссис Сомс на этот счет глаз, наверное, наметан!
"The phaeton hood down; I am going-to-drive-a-lady!" - Откиньте верх у фаэтона; я еду... кататься... с дамой!
A pretty woman would want to show off her frock; and well-he was going to drive a lady! Хорошенькой женщине непременно захочется показать свой наряд. Да, он едет с дамой!
It was like a new beginning to the good old days. Словно опять вернулись прежние золотые денечки.
Ages since he had driven a woman! Вот уже целая вечность, как Суизин не катался с женщиной!
The last time, if he remembered, it had been Juley; the poor old soul had been as nervous as a cat the whole time, and so put him out of patience that, as he dropped her in the Bayswater Road, he had said: Последний раз, если память ему не изменяет, это была Джули; несчастная старушенция волновалась всю дорогу как кошка, и до такой степени вывела его из себя, что, высадив ее на Бэйсуотер-Род, Суизин заявил:
"Well I'm d--d if I ever drive you again!" "Чтобы я еще раз повез тебя кататься?! Да никогда в жизни!"
And he never had, not he! И так и не возил, нет, слуга покорный!
Going up to his horses' heads, he examined their bits; not that he knew anything about bits-he didn't pay his coachman sixty pounds a year to do his work for him, that had never been his principle. Подойдя к лошадям, Суизин внимательно осмотрел удила: вряд ли, впрочем, он понимал что-нибудь в удилах - не за тем он платит кучеру шестьдесят фунтов в год, чтобы брать на себя чужую работу, это не в его принципах.
Indeed, his reputation as a horsey man rested mainly on the fact that once, on Derby Day, he had been welshed by some thimble-riggers. В сущности говоря, его репутация знатока лошадей покоилась главным образом на том факте, что однажды на дерби он попался на удочку мошенникам.
But someone at the Club, after seeing him drive his greys up to the door-he always drove grey horses, you got more style for the money, some thought-had called him Но кто-то из товарищей по клубу, увидев, как Суизин подкатил к дверям на своей серой упряжке - он всегда держал серых лошадей, деньги те же, а элегантности больше, - прозвал Суизина
' Four-in-hand Forsyte.' "Форсайт четверкой".
The name having reached his ears through that fellow Nicholas Treffry, old Jolyon's dead partner, the great driving man notorious for more carriage accidents than any man in the kingdom-Swithin had ever after conceived it right to act up to it. Прозвище дошло до ушей Суивина благодаря Николасу Трефри, покойному компаньону старого Джолиона - любителю лошадей, славившемуся чуть ли не самым большим во всем королевстве количеством несчастных случаев во время езды по улицам, - и Суизин счел себя обязанным не снижать репутации.
The name had taken his fancy, not because he had ever driven four-in-hand, or was ever likely to, but because of something distinguished in the sound. Прозвище поразило его воображение не потому, что он действительно правил или собирался когда-нибудь править четверкой, но в самом звуке этих слов ему чудилось какое-то благородство.
Four-in-hand Forsyte! "Форсайт четверкой!"
Not bad! Недурно!
Born too soon, Swithin had missed his vocation. Родившись на свет слишком рано, Суизин не мог должным образом развить свои склонности.
Coming upon London twenty years later, he could not have failed to have become a stockbroker, but at the time when he was obliged to select, this great profession had not as yet became the chief glory of the upper-middle class. Появись он в Лондоне двадцатью годами позже, его не миновала бы профессия маклера, но в то время, когда Суизин должен был сделать окончательный выбор, эта великая профессия еще не успела увенчать славой класс крупной буржуазии.
He had literally been forced into land agency. Суизину просто не оставалось ничего другого, как заняться аукционами.
Once in the driving seat, with the reins handed to him, and blinking over his pale old cheeks in the full sunlight, he took a slow look round-Adolf was already up behind; the cockaded groom at the horses' heads stood ready to let go; everything was prepared for the signal, and Swithin gave it. Усевшись в фаэтон, он взял вожжи и, щурясь от яркого солнца, бившего ему прямо в бледное старческое лицо, медленно осмотрелся по сторонам. Адольф уже занял свое место позади; грум с кокардой на фуражке держал лошадей под уздцы, готовый каждую минуту отскочить в сторону; все дожидалось знака Суизина, и он подал этот знак.
The equipage dashed forward, and before you could say Jack Robinson, with a rattle and flourish drew up at Soames' door. Экипаж рванулся вперед и в мгновение ока с грохотом подкатил к дому Сомса.
Irene came out at once, and stepped in-he afterward described it at Timothy's-"as light as-er-Taglioni, no fuss about it, no wanting this or wanting that;" and above all, Swithin dwelt on this, staring at Mrs. Septimus in a way that disconcerted her a good deal, "no silly nervousness!" Ирэн не заставила себя ждать и села в фаэтон, как Суизии рассказывал потом у Тимоти, "с легкостью... э-э... с легкостью Тальони, без всякой суетни, без всяких этих "ах! мне неудобно, ах! мне тесно! ", а главное Суизин особенно напирал на это, глядя на миссис Смолл, которая не знала, куда деваться от смущения, - без всяких дурацких страхов!"
To Aunt Hester he portrayed Irene's hat. Тете Эстер он описал шляпу Ирэн так:
"Not one of your great flopping things, sprawling about, and catching the dust, that women are so fond of nowadays, but a neat little-" he made a circular motion of his hand, "white veil-capital taste." - Ничего похожего на теперешние лопухи, которые собирают на себя пыль, - маленькая, аккуратненькая, - он описал рукой круг, - с белой вуалеткой, столько вкуса!
"What was it made of?" inquired Aunt Hester, who manifested a languid but permanent excitement at any mention of dress. - А из чего она? - спросила тетя Эстер, с томным воодушевлением встречавшая всякое упоминание о нарядах.
"Made of?" returned Swithin; "now how should I know?" - Из чего? - переспросил Суизин.
He sank into silence so profound that Aunt Hester began to be afraid he had fallen into a trance. - Ну почем я знаю? - и погрузился в такое глубокое молчание, что тетя Эстер начала побаиваться, не столбняк ли у него.
She did not try to rouse him herself, it not being her custom. Она не пыталась растолкать Суизина, это было не в ее обычаях.
'I wish somebody would come,' she thought; 'I don't like the look of him!' "Хоть бы пришел кто-нибудь, - думала тетя Эстер, - не нравится мне его вид!"
But suddenly Swithin returned to life. Но вдруг Суизин очнулся.
"Made of" he wheezed out slowly, "what should it be made of?" - - Из чего? - протянул он хрипло. - Из чего же она была сделана?..
They had not gone four miles before Swithin received the impression that Irene liked driving with him. Не успели проехать и четырех миль, как Суизин окончательно уверился, что Ирэн довольна поездкой.
Her face was so soft behind that white veil, and her dark eyes shone so in the spring light, and whenever he spoke she raised them to him and smiled. Ее лицо было так нежно под белой вуалью, темные глаза так сияли на весеннем солнце, а когда Суизин говорил что-нибудь, она взглядывала на него и улыбалась.
On Saturday morning Soames had found her at her writing-table with a note written to Swithin, putting him off. В субботу утром Сомс застал Ирэн за письмом к Суизину, в котором она отказывалась от поездки.
Why did she want to put him off? he asked. Почему ей вдруг понадобилось отказывать ляде Суизину, спросил Сомс.
She might put her own people off when she liked, he would not have her putting off his people! Пусть отказывает своей родне, но его родственникам он не позволит отказывать.
She had looked at him intently, had torn up the note, and said: Она пристально посмотрела на Сомса, разорвала записку и сказала:
"Very well!" - Хорошо!
And then she began writing another. И начала писать другую.
He took a casual glance presently, and saw that it was addressed to Bosinney. Он случайно заглянул ей через плечо и увидел, что записка адресована Босини.
"What are you writing to him about?" he asked. - О чем ты ему пишешь? - спросил Сомс.
Irene, looking at him again with that intent look, said quietly: Ирэн посмотрела на него все тем же пристальным взглядом и спокойно ответила:
"Something he wanted me to do for him!" - Он просил меня кое-что сделать для него.
"Humph!" said Soames,-"Commissions!" - Гм! - сказал Сомс. - Комиссии!
"You'll have your work cut out if you begin that sort of thing!" He said no more. В таком случае тебе скоро придется забросить все свои дела! - и замолчал.
Swithin opened his eyes at the mention of Robin Hill; it was a long way for his horses, and he always dined at half-past seven, before the rush at the Club began; the new chef took more trouble with an early dinner-a lazy rascal! Суизин вытаращил глаза, услышав о Робин-Хилле; для его лошадей это был солидный конец, и он привык обедать в половине восьмого, до того, как в клубе наберется народ; новый шеф внимательнее относится к ранним обедам -ленивая бестия!
He would like to have a look at the house, however. Однако Суизину хотелось взглянуть на постройку.
A house appealed to any Forsyte, and especially to one who had been an auctioneer. Такая вещь, как дом, способна заинтересовать любого Форсайта, в особенности Форсайта, работавшего когда-то по части аукционов.
After all he said the distance was nothing. В конце концов расстояние - пустяки.
When he was a younger man he had had rooms at Richmond for many years, kept his carriage and pair there, and drove them up and down to business every day of his life. В молодые годы он снимал комнаты в Ричмонде, держал экипаж и пару лошадей и каждый божий день ездил по делам в город.
Four-in-hand Forsyte they called him! Недаром ему дали прозвище "Форсайт четверкой"!
His T-cart, his horses had been known from Hyde Park Corner to the Star and Garter. Его кабриолет и лошадей хорошо знали между Хайд-парком и "Звездой и подвязкой".
The Duke of Z.... wanted to get hold of them, would have given him double the money, but he had kept them; know a good thing when you have it, eh? Герцог Z. хотел купить у него выезд, давал двойную цену, но он не продал; он сам умеет отличить плохое от хорошего, так ведь?
A look of solemn pride came portentously on his shaven square old face, he rolled his head in his stand-up collar, like a turkey-cock preening himself. Квадратное, чисто выбритое старческое лицо Суизина озарилось горделивым торжеством, он повел головой между уголками стоячего воротничка, охорашиваясь, как индюк.
She was really-a charming woman! Какая очаровательная женщина!
He enlarged upon her frock afterwards to Aunt Juley, who held up her hands at his way of putting it. Он подробно описал ее платье тете Джули, которая только всплескивала руками, приходя в ужас от его выражений.
Fitted her like a skin-tight as a drum; that was how he liked 'em, all of a piece, none of your daverdy, scarecrow women! Облегающее, как перчатка, ни одной морщинки, как на барабане; вот это ему нравится, не то что теперешние общипанные пугала!
He gazed at Mrs. Septimus Small, who took after James-long and thin. Он уставился на миссис Септимус Смолл, которая была копией Джемса - такая же длинная и тощая.
"There's style about her," he went on, "fit for a king! - В ней чувствуешь стиль, - продолжал Суиэин. -такая подстать самому королю!
And she's so quiet with it too!" И вместе с тем как спокойно держится!
"She seems to have made quite a conquest of you, any way," drawled Aunt Hester from her corner. - Она, кажется, совсем тебя покорила, - протянула из своего угла тетя Эстер.
Swithin heard extremely well when anybody attacked him. Когда кто-нибудь нападал на Суизина, он прекрасно все слышал.
"What's that?" he said. - Что такое?
"I know a-pretty-woman when I see one, and all I can say is, I don't see the young man about that's fit for her; but perhaps-you-do, come, perhaps-you-do!" Я сумею... отличить... хорошенькую... женщину от дурнушки и заявляю, что среди нашей молодежи для нее нет достойного человека; может быть... ты знаешь такого... ну... может быть... ты знаешь?
"Oh?" murmured Aunt Hester, "ask Juley!" - А, - протянула тетя Эстер, - спроси Джули!..
Long before they reached Robin Hill, however, the unaccustomed airing had made him terribly sleepy; he drove with his eyes closed, a life-time of deportment alone keeping his tall and bulky form from falling askew. Однако еще задолго до Робин-Хилла Суизин, не привыкший к таким прогулкам, почувствовал неодолимую сонливость; он правил с закрытыми глазами, и только благодаря многолетней выдержке его высокая статная фигура не клонилась набок.
Bosinney, who was watching, came out to meet them, and all three entered the house together; Swithin in front making play with a stout gold-mounted Malacca cane, put into his hand by Adolf, for his knees were feeling the effects of their long stay in the same position. Боснии, поджидавший их, вышел навстречу, и все трое направились к дому. Суизин впереди, поигрывая тяжелой тростью с золотым набалдашником, которую Адольф сунул ему в руку, ибо езда в экипаже сказывалась на коленях Суизина.
He had assumed his fur coat, to guard against the draughts of the unfinished house. Он надел меховое пальто, предвидя, что в недостроенном доме будут гулять сквозняки.
The staircase-he said-was handsome! the baronial style! Лестница великолепная! Как во дворце!
They would want some statuary about! Не мешало бы здесь поставить какую-нибудь статую!
He came to a standstill between the columns of the doorway into the inner court, and held out his cane inquiringly. Он остановился как вкопанный между колоннами внутреннего дворика и с недоумевающим видом поднял трость.
What was this to be-this vestibule, or whatever they called it? - А здесь что будет, в этом вестибюле, или как это называется?
But gazing at the skylight, inspiration came to him. "Ah! the billiard-room!" - Суизин взглянул на стеклянный потолок, и вдруг его осенило: - А-а! бильярдная!
When told it was to be a tiled court with plants in the centre, he turned to Irene: Услышав, что здесь будет мощеный двор с клумбой посередине, он повернулся к Ирэн:
"Waste this on plants? - Загубить столько места под цветы?
You take my advice and have a billiard table here!" Послушайтесь моего совета и поставьте здесь бильярд!
Irene smiled. Ирэн улыбнулась.
She had lifted her veil, banding it like a nun's coif across her forehead, and the smile of her dark eyes below this seemed to Swithin more charming than ever. Она подняла вуаль, повязав ее вокруг лба, как монашескую косынку, и темные глаза, улыбавшиеся из-под белой вуали, показались Суизину еще более очаровательными.
He nodded. Он кивнул.
She would take his advice he saw. Он знает, что Ирэн последует его совету.
He had little to say of the drawing or dining-rooms, which he described as "spacious"; but fell into such raptures as he permitted to a man of his dignity, in the wine-cellar, to which he descended by stone steps, Bosinney going first with a light. Мало что найдя сказать о гостиной и столовой, Суизин отметил лишь, что комнаты эти "поместительные", зато пришел в восторг -насколько ему позволяло чувство собственного достоинства - от винного погреба, куда он спустился по каменным ступенькам вслед за Босини, освещавшим путь фонарем.
"You'll have room here," he said, "for six or seven hundred dozen-a very pooty little cellar!" - Здесь хватит места для шести - семисот дюжин, -сказал Суизин, солидный погребок!
Bosinney having expressed the wish to show them the house from the copse below, Swithin came to a stop. Босини выразил желание показать им дом с опушки рощицы под откосом, но Суизин решительно остановился.
"There's a fine view from here," he remarked; "you haven't such a thing as a chair?" - Отсюда тоже прекрасный вид, - сказал он, - у вас тут найдется что-нибудь вроде стула?
A chair was brought him from Bosinney's tent. Стул принесли из палатки Босини.
"You go down," he said blandly; "you two! - Вы ступайте, - кротко сказал он, - ступайте вдвоем!
I'll sit here and look at the view." А я посижу здесь, полюбуюсь видом.
He sat down by the oak tree, in the sun; square and upright, with one hand stretched out, resting on the nob of his cane, the other planted on his knee; his fur coat thrown open, his hat, roofing with its flat top the pale square of his face; his stare, very blank, fixed on the landscape. Суизин сел под дубом, на солнышке: квадратный, прямой, он вытянул одну руку, опиравшуюся на трость, другую положил на колени; меховое пальто нараспашку, плоские поля цилиндра, как кровля, нависшая над бледным квадратом его лица; взгляд неподвижный, пустой, устремленный на расстилавшийся перед ним вид.
He nodded to them as they went off down through the fields. Суизин закивал головой, глядя, как они идут полем внизу.
He was, indeed, not sorry to be left thus for a quiet moment of reflection. В сущности говоря, нечего жалеть, что его оставили одного посидеть спокойно и подумать.
The air was balmy, not too much heat in the sun; the prospect a fine one, a remarka.... Воздух был мягкий, на солнце не очень припекало, вид отсюда прекрасный, замеча...
His head fell a little to one side; he jerked it up and thought: Odd! Его голова склонилась немного набок. Он встрепенулся и подумал: "Странно!
He-ah! Я, кажется..."
They were waving to him from the bottom! Они машут ему снизу!
He put up his hand, and moved it more than once. Он поднял руку и тоже помахал им.
They were active-the prospect was remar.... "Вон куда забрались, вид заме..."
His head fell to the left, he jerked it up at once; it fell to the right. It remained there; he was asleep. Г олова у него склонилась влево; он снова встрепенулся; голова склонилась вправо и так и осталась: он спал.
And asleep, a sentinel on the-top of the rise, he appeared to rule over this prospect-remarkable-like some image blocked out by the special artist, of primeval Forsytes in pagan days, to record the domination of mind over matter! И спящий Суизин, страж на вершине холма, царил над, этим видом - замечательным! - как некое изваяние, высеченное художником в далекие языческие времена по заказу первобытного Форсайта в знак торжества духа над материей!
And all the unnumbered generations of his yeoman ancestors, wont of a Sunday to stand akimbo surveying their little plots of land, their grey unmoving eyes hiding their instinct with its hidden roots of violence, their instinct for possession to the exclusion of all the world-all these unnumbered generations seemed to sit there with him on the top of the rise. И все его бесчисленные предки, которые по воскресным дням выходили, бывало, подбоченясь, окинуть свои поля взглядом серых неподвижных глаз, таивших захватнический инстинкт, инстинкт обладания, исключавший все интересы, кроме своих собственных, - все эти бесчисленные поколения, казалось, собрались вокруг Суизина на вершине холма.
But from him, thus slumbering, his jealous Forsyte spirit travelled far, into God-knows-what jungle of fancies; with those two young people, to see what they were doing down there in the copse-in the copse where the spring was running riot with the scent of sap and bursting buds, the song of birds innumerable, a carpet of bluebells and sweet growing things, and the sun caught like gold in the tops of the trees; to see what they were doing, walking along there so close together on the path that was too narrow; walking along there so close that they were always touching; to watch Irene's eyes, like dark thieves, stealing the heart out of the spring. Но жадный форсайтский дух Суизина бодрствовал; он пустился в далекое странствование по неведомым чащам фантазии, вслед за теми двумя, посмотреть, что они делают в роще - в той роще, которую Весна наполнила запахом земли и набухающих почек, пением птиц без числа, полчищем колокольчиков и нежной молодой травы, золотом! солнца, разлившимся по верхушкам деревьев; посмотреть, как те двое идут рядом, плечо к плечу, по узкой тропинке, идут так близко, что то и дело касаются друг друга; заглянуть в темные глаза Ирэн, от которых Весна, словно от воришек, не уберегла своего сердца.
And a great unseen chaperon, his spirit was there, stopping with them to look at the little furry corpse of a mole, not dead an hour, with his mushroom-and-silver coat untouched by the rain or dew; watching over Irene's bent head, and the soft look of her pitying eyes; and over that young man's head, gazing at her so hard, so strangely. И дух его, как незримый страж, останавливался вместе с ними взглянуть на мертвый пушистый комочек крота, серебристую шкурку которого еще не тронули ни роса, ни дождь; посмотреть на склоненную голову Ирэн, на ее мягкие, подернувшиеся грустью глаза; на молодого человека, не сводившего с нее пристального, странного взгляда.
Walking on with them, too, across the open space where a wood-cutter had been at work, where the bluebells were trampled down, and a trunk had swayed and staggered down from its gashed stump. Дух Суизина шел с ними дальше, через вырубку, расчищенную топором дровосека, по смятому ковру колокольчиков, мимо срубленного дерева, лежавшего рядом с зияющим раной пнем.
Climbing it with them, over, and on to the very edge of the copse, whence there stretched an undiscovered country, from far away in which came the sounds, 'Cuckoo-cuckoo!' Вместе с ними перелез через упавший ствол и отправился дальше, к опушке, откуда открывалась неведомая страна, издалека славшая им свое "ку-ку! ку-ку!"
Silent, standing with them there, and uneasy at their silence! Молча стоит он рядом с ними, встревоженный их молчанием!
Very queer, very strange! Очень странно, очень подозрительно!
Then back again, as though guilty, through the wood-back to the cutting, still silent, amongst the songs of birds that never ceased, and the wild scent-hum! what was it-like that herb they put in-back to the log across the path.... Потом назад, словно виноватый, через рощицу, назад к вырубке, все еще молча, среди пения птиц, не затихавших ни на минуту, среди буйных запахов... гм! чем это пахнет? Похоже на ту травку, которую кладут в...
And then unseen, uneasy, flapping above them, trying to make noises, his Forsyte spirit watched her balanced on the log, her pretty figure swaying, smiling down at that young man gazing up with such strange, shining eyes, slipping now-a-ah! falling, o-oh! sliding-down his breast; her soft, warm body clutched, her head bent back from his lips; his kiss; her recoil; his cry: Нажал к стволу, лежавшему поперек тропинки. А потом дух Суизина - невидимый, тревожный -носится, стараясь прошуметь крыльями у них над головой, видит, как она встает на упавшее дерево, ее прекрасное тело чуть покачивается, она улыбается молодому человеку, а он смотрит на нее странными, сияющими глазами; вот она скользит а! падает ему на грудь - а-ах! ее мягкое теплое тело в его объятиях, лицо прячется от его губ; поцелуй; она отпрянула назад; возглас:
"You must know-I love you!" "Вы же знаете, я люблю вас!"
Must know-indeed, a pretty...? Она знает - вот как?
Love! Любовь!
Hah! Ха!
Swithin awoke; virtue had gone out of him. Суизин проснулся, чувствуя себя совершенно разбитым.
He had a taste in his mouth. Во рту неприятный вкус.
Where was he? Где это он?
Damme! Ах черт!
He had been asleep! Заснул!
He had dreamed something about a new soup, with a taste of mint in it. Ему снился какой-то новый суп, пахнувший мятой.
Those young people-where had they got to? Где эти двое? Куда они забрались?
His left leg had pins and needles. Левая нога у него затекла.
"Adolf!" - Адольф!
The rascal was not there; the rascal was asleep somewhere. Этого бездельника тоже нет; бездельник спит где-нибудь!
He stood up, tall, square, bulky in his fur, looking anxiously down over the fields, and presently he saw them coming. Он вытянулся во весь рост, квадратный, массивный в меховом пальто, тревожно посмотрел вниз, на поле, и вскоре увидел их.
Irene was in front; that young fellow-what had they nicknamed him-'The Buccaneer?' looked precious hangdog there behind her; had got a flea in his ear, he shouldn't wonder. Ирэн шла впереди; этот молодчик - как его прозвали? "пират"? - с унылым видом плелся сзади: ему, должно быть, здорово влетело.
Serve him right, taking her down all that way to look at the house! Поделом! Нечего было таскать ее бог знает куда, чтобы посмотреть на дом!
The proper place to look at a house from was the lawn. На любой дом лучше всего смотреть с лужайки.
They saw him. Они заметили его.
He extended his arm, and moved it spasmodically to encourage them. Он поднял руку и судорожно замахал им.
But they had stopped. Но они остановились.
What were they standing there for, talking-talking? Зачем остановились? О чем они говорят, говорят без конца?
They came on again. Вот опять пошли.
She had been, giving him a rub, he had not the least doubt of it, and no wonder, over a house like that-a great ugly thing, not the sort of house he was accustomed to. Она, должно быть, отчитывает его, у Суиэина нет на этот счет никаких сомнений: за такой дом следует отчитать - экая уродина, он таких домов и не видывал.
He looked intently at their faces, with his pale, immovable stare. Суизин воззрился на их лица белесыми неподвижными глазами.
That young man looked very queer! У этого молодчика очень странный вид!
"You'll never make anything of this!" he said tartly, pointing at the mansion;-"too newfangled!" - Ничего хорошего у вас не получится! -брюзгливо сказал он, показывая на дом. -Слишком новомодно!
Bosinney gazed at him as though he had not heard; and Swithin afterwards described him to Aunt Hester as "an extravagant sort of fellow very odd way of looking at you-a bumpy beggar!" Босини посмотрел на Суизина, как будто не слыша его слов. И Суизин впоследствии описал его тете Эстер так: "Экстравагантная личность! Весьма странная манера смотреть на своего собеседника... Корявый субъект!"
What gave rise to this sudden piece of psychology he did not state; possibly Bosinney's, prominent forehead and cheekbones and chin, or something hungry in his face, which quarrelled with Swithin's conception of the calm satiety that should characterize the perfect gentleman. Что дало ему повод к таким психологическим прозрениям, Суизин не сказал; возможно, виной тому были крутой лоб, выдающиеся скулы и подбородок Босини или какое-то голодное выражение его лица, что в корне расходилось с представлением Суизина о той спокойной сытости, которая является неотъемлемым качеством истого джентльмена.
He brightened up at the mention of tea. Он оживился при упоминании о чае.
He had a contempt for tea-his brother Jolyon had been in tea; made a lot of money by it-but he was so thirsty, and had such a taste in his mouth, that he was prepared to drink anything. Правда, чай презренный напиток Джолион торговал чаем и нажил на нем большие деньги, -но теперь, чувствуя жажду и неприятный вкус во рту, Суизин был готов пить все что угодно.
He longed to inform Irene of the taste in his mouth-she was so sympathetic-but it would not be a distinguished thing to do; he rolled his tongue round, and faintly smacked it against his palate. Ему очень хотелось рассказать Ирэн, какой у него неприятный вкус во рту - она всегда ему сочувствует, - "но говорить на такие темы не принято; он провел языком по деснам и легонько прищелкнул им о небо.
In a far corner of the tent Adolf was bending his cat-like moustaches over a kettle. В углу палатки Адольф возился с чайником, склонив над ним свои кошачьи усы.
He left it at once to draw the cork of a pint-bottle of champagne. Как только они вошли, он оставил чайник и занялся бутылкой шампанского.
Swithin smiled, and, nodding at Bosinney, said: Суизин улыбнулся и, кивнув в сторону Босини, сказал:
"Why, you're quite a Monte Cristo!" - Да вы настоящий Монте-Кристо!
This celebrated novel-one of the half-dozen he had read-had produced an extraordinary impression on his mind. Этот знаменитый роман, одна из пяти-шести книг, прочитанных Суизином, произвел на него неизгладимое впечатление.
Taking his glass from the table, he held it away from him to scrutinize the colour; thirsty as he was, it was not likely that he was going to drink trash! Взяв со стола бокал, Суизин отставил руку, разглядывая вино на свет: хоть он и чувствует сильную жажду, но всякую бурду пить не станет!
Then, placing it to his lips, he took a sip. Затем, поднеся бокал к губам, сделал глоток.
"A very nice wine," he said at last, passing it before his nose; "not the equal of my Heidsieck!" - Хорошее вино, - сказал он наконец, водя бокалом перед самым носом, - но далеко до моего Хайдсика!
It was at this moment that the idea came to him which he afterwards imparted at Timothy's in this nutshell: В эту минуту у него и мелькнула мысль, которую позднее, уже у Тимоти, он изложил так:
"I shouldn't wonder a bit if that architect chap were sweet upon Mrs. Soames!" - Ни капельки бы не удивился, если бы мне сказали, что этот архитектор неравнодушен к миссис Сомс!
And from this moment his pale, round eyes never ceased to bulge with the interest of his discovery. И с этих пор его белесые круглые глаза уже не покидало выражение любопытства, рожденного таким интересным открытием.
"The fellow," he said to Mrs. Septimus, "follows her about with his eyes like a dog-the bumpy beggar! - Он смотрел на нее как собачонка, - рассказывал Суизин миссис Смоллm - корявый субъект.
I don't wonder at it-she's a very charming woman, and, I should say, the pink of discretion!" И ничего удивительного - она очаровательная женщина и, надо отдать ей должное, скромна, как полевой цветок!
A vague consciousness of perfume caging about Irene, like that from a flower with half-closed petals and a passionate heart, moved him to the creation of this image. - Смутное воспоминание об аромате, исходившем от Ирэн, как от цветка, который прикрывает лепестками свое благоухающее сердце, исторгло из Суизина этот образ.
"But I wasn't sure of it," he said, "till I saw him pick up her handkerchief." - Но я не был окончательно уверен в этом, пока не заметил, как он поднял ее платок.
Mrs. Small's eyes boiled with excitement. Глаза миссис Смолл загорелись от волнения.
"And did he give it her back?" she asked. - И отдал ей? - спросила она.
"Give it back?" said Swithin: - Отдал?! - сказал Суизин.
"I saw him slobber on it when he thought I wasn't looking!" - Так и присосался к нему - воображал, что я ничего не вижу.
Mrs. Small gasped-too interested to speak. У миссис Смолл перехватило дыхание - она лишилась дара речи от любопытства.
"But she gave him no encouragement," went on Swithin; he stopped, and stared for a minute or two in the way that alarmed Aunt Hester so-he had suddenly recollected that, as they were starting back in the phaeton, she had given Bosinney her hand a second time, and let it stay there too.... - Но с ее стороны не чувствовалось ни малейшего поощрения... - начал было Суизин, но запнулся и минуты две молча таращил глаза, опять приведя тетю Эстер в замешательство: он вдруг вспомнил, что, уже сидя в фаэтоне, Ирэн вторично подала руку Боснии и к тому же долго не отнимала ее...
He had touched his horses smartly with the whip, anxious to get her all to himself. Тогда Суизин лихо стегнул лошадей, не желая ни с кем делиться обществом Ирэн.
But she had looked back, and she had not answered his first question; neither had he been able to see her face-she had kept it hanging down. Но она оглянулась и даже не ответила на его первый вопрос; и лица ее Суизин не мог рассмотреть - она опустила голову.
There is somewhere a picture, which Swithin has not seen, of a man sitting on a rock, and by him, immersed in the still, green water, a sea-nymph lying on her back, with her hand on her naked breast. Есть где-то картина (Суизин ее, конечно, не видел), на которой изображен человек, сидящий на скале, а рядом с ним, омываемая тихой зеленой волной, положив руку на обнаженную грудь, лежит морская нимфа.
She has a half-smile on her face-a smile of hopeless surrender and of secret joy. Легкая улыбка блуждает на ее губах - улыбка, которая говорит о полной покорности и о затаенном счастье.
Seated by Swithin's side, Irene may have been smiling like that. Может быть, и Ирэн улыбалась той же улыбкой, сидя рядом с Суизином.
When, warmed by champagne, he had her all to himself, he unbosomed himself of his wrongs; of his smothered resentment against the new chef at the club; his worry over the house in Wigmore Street, where the rascally tenant had gone bankrupt through helping his brother-in-law as if charity did not begin at home; of his deafness, too, and that pain he sometimes got in his right side. Разомлев от шампанского, чувствуя, что теперь уж он завладел Ирэн полностью, Суизин поделился с ней всеми своими горестями: глухим раздражением, которое вызывал у него новый шеф в клубе; беспокойством по поводу дома на Уигмор-стрит, съемщик которого разорился, подлец, помогая своему зятю - заботился бы лучше о своих собственных делах; пожаловался и на глухоту и на боль в правом боку.
She listened, her eyes swimming under their lids. Она слушала, и в ее полузакрытых глазах стояли слезы.
He thought she was thinking deeply of his troubles, and pitied himself terribly. Суизин решил, что его горести повергли Ирэн в глубокое раздумье, и ему стало ужасно жалко самого себя.
Yet in his fur coat, with frogs across the breast, his top hat aslant, driving this beautiful woman, he had never felt more distinguished. И вместе с тем меховое пальто на шелковых шнурах через всю грудь, цилиндр, сдвинутый набекрень, и красивая женщина, сидевшая в его фаэтоне, придавали ему такую элегантность, какой он не чувствовал в себе еще никогда в жизни.
A coster, however, taking his girl for a Sunday airing, seemed to have the same impression about himself. Но какой-то лавочник, выехавший со своей девицей на воскресное катанье, был о себе, по-видимому, столь же высокого мнения.
This person had flogged his donkey into a gallop alongside, and sat, upright as a waxwork, in his shallopy chariot, his chin settled pompously on a red handkerchief, like Swithin's on his full cravat; while his girl, with the ends of a fly-blown boa floating out behind, aped a woman of fashion. Этот субъект разогнал своего ослика в галоп рядом с фаэтоном Суизина и восседал в таратайке, прямой и неподвижный, словно восковая кукла, величественно уткнув подбородок в красный шарф точь-в-точь, как Суизин свой - в пышный галстук; а девица с развевающимся по ветру потрепанным боа корчила из себя светскую даму.
Her swain moved a stick with a ragged bit of string dangling from the end, reproducing with strange fidelity the circular flourish of Swithin's whip, and rolled his head at his lady with a leer that had a weird likeness to Swithin's primeval stare. Ее кавалер помахивал палкой с обрывком веревки на конце, с поразительной точностью воспроизводя взмахи кнута Суизина, и, пяля глаза на свою даму, становился до странности похожим на Суизина с его первобытно-неподвижным взглядом.
Though for a time unconscious of the lowly ruffian's presence, Swithin presently took it into his head that he was being guyed. Сначала Суизин не обращал внимания на это ничтожество, но мало-помалу пришел к убеждению, что его передразнивают.
He laid his whip-lash across the mares flank. Он стегнул лошадей.
The two chariots, however, by some unfortunate fatality continued abreast. Однако оба экипажа, как нарочно, продолжали катиться рядом.
Swithin's yellow, puffy face grew red; he raised his whip to lash the costermonger, but was saved from so far forgetting his dignity by a special intervention of Providence. A carriage driving out through a gate forced phaeton and donkey-cart into proximity; the wheels grated, the lighter vehicle skidded, and was overturned. Желтое одутловатое лицо Суизина покраснело; он замахнулся кнутом, чтобы вытянуть лавочника, и только вмешательство провидения уберегло его от недостойного поступка: навстречу из ворот выехала повозка, фаэтон и таратайка столкнулись, задели друг друга колесами, и более легкий экипаж опрокинулся.
Swithin did not look round. Суизин даже не оглянулся.
On no account would he have pulled up to help the ruffian. Ни за что на свете не станет он останавливать лошадей и помогать этому негодяю.
Serve him right if he had broken his neck! Сломал шею? - и поделом.
But he could not if he would. Но он не мог бы остановить экипаж, даже если б захотел помочь.
The greys had taken alarm. Лошади понесли.
The phaeton swung from side to side, and people raised frightened faces as they went dashing past. Фаэтон бросало из стороны в сторону, прохожие поворачивали испуганные лица вслед мчавшимся лошадям.
Swithin's great arms, stretched at full length, tugged at the reins. Толстые руки Суизина, вытянутые во всю длину, изо всех сил натягивали вожжи.
His cheeks were puffed, his lips compressed, his swollen face was of a dull, angry red. Щеки его надулись, губы были сжаты, одутловатое лицо побагровело от гнева.
Irene had her hand on the rail, and at every lurch she gripped it tightly. Ирэн держалась за поручни и при каждом толчке крепко сжимала их рукой.
Swithin heard her ask: Суизин расслышал ее голос:
"Are we going to have an accident, Uncle Swithin?" - Мы разобьемся, дядя Суизин?
He gasped out between his pants: Он ответил, еле переводя дух:
"It's nothing; a-little fresh!" - Пустяки, горячатся немного!
"I've never been in an accident." - Я первый раз такое испытываю.
"Don't you move!" - Не шевелитесь!
He took a look at her. - Он покосился на нее.
She was smiling, perfectly calm. Она улыбалась и была абсолютно спокойна.
"Sit still," he repeated. - Сидите смирно! - повторил он.
"Never fear, I'll get you home!" - Не бойтесь, я доставлю вас домой.
And in the midst of all his terrible efforts, he was surprised to hear her answer in a voice not like her own: Ив этот момент, когда Суизин напрягал все усилия, чтобы остановить лошадей, его поразили слова Ирэн, произнесенные голосом, непохожим на ее обычный голос:
"I don't care if I never get home!" - Мне все равно, попаду я дом или нет!
The carriage giving a terrific lurch, Swithin's exclamation was jerked back into his throat. Фаэтон так тряхнуло, что возглас удивления застрял у Суизина в горле.
The horses, winded by the rise of a hill, now steadied to a trot, and finally stopped of their own accord. Подъем лошади взяли уже тише, перешли на рысь и, наконец, остановились сами.
"When"-Swithin described it at Timothy's-"I pulled 'em up, there she was as cool as myself. - Когда я их остановил, - рассказывал Суизин у Тимоти, - она сидела такая же спокойная, как я сам.
God bless my soul! she behaved as if she didn't care whether she broke her neck or not! Черт возьми! Точно ей было совершенно безразлично, сломает она себе шею или не сломает!
What was it she said: Как это она сказала?
'I don't care if I never get home?" Leaning over the handle of his cane, he wheezed out, to Mrs. Small's terror: "And I'm not altogether surprised, with a finickin' feller like young Soames for a husband!" "Мне все равно, попаду я домой или нет!" -Наклонясь над своей тростью, он прохрипел к величайшему ужасу миссис Смолл: - И ничего удивительного - с такой деревяшкой вместо мужа, как ваш Сомс!
It did not occur to him to wonder what Bosinney had done after they had left him there alone; whether he had gone wandering about like the dog to which Swithin had compared him; wandering down to that copse where the spring was still in riot, the cuckoo still calling from afar; gone down there with her handkerchief pressed to lips, its fragrance mingling with the scent of mint and thyme. Суизин не задумался над тем, что делал Босини, оставшись один после их отъезда, - пошел ли он бродить, как собачонка, с которой Суизин сравнил его; бродить в роще, где все еще бушевала весна, все еще слышался издалека зов кукушки; прижимал ли он к губам платок Ирэн, вдыхая его аромат вместе с запахом мяты и тмина.
Gone down there with such a wild, exquisite pain in his heart that he could have cried out among the trees. Бродил ли с болью в сердце, такой острой, такой невыносимой, что вот еще немного и роща услышит его рыдания.
Or what, indeed, the fellow had done. В самом деле, что он делал там один?
In fact, till he came to Timothy's, Swithin had forgotten all about him. Откровенно говоря, по дороге к Тимоти Суизин успел окончательно забыть о Босини.
CHAPTER IV-JAMES GOES TO SEE FOR HIMSELF IV ДЖЕМС РЕШИЛ УБЕДИТЬСЯ СОБСТВЕННЫМИ ГЛАЗАМИ
Those ignorant of Forsyte 'Change would not, perhaps, foresee all the stir made by Irene's visit to the house. Люди, не имеющие представления о Форсайтской Бирже, наверное, не смогли бы предугадать то волнение, которое вызвала среди Форсайтов поездка Ирэн в РобинХилл.
After Swithin had related at Timothy's the full story of his memorable drive, the same, with the least suspicion of curiosity, the merest touch of malice, and a real desire to do good, was passed on to June. После того как Суизин сделал у Тимоти полный отчет об этом памятном дне, рассказ его, уже с едва уловимым оттенком любопытства, не без легкого коварства, но с искренним желанием сделать добро, был передан Джун.
"And what a dreadful thing to say, my dear!" ended Aunt Juley; "that about not going home. - Ты только подумай; милочка, какой ужас! -закончила тетя Джули. Заявить, что ей не хочется ехать домой!
What did she mean?" Что это значит?
It was a strange recital for the girl. Рассказ тетки показался Джун диким.
She heard it flushing painfully, and, suddenly, with a curt handshake, took her departure. Она выслушала его, мучительно краснея, и вдруг поднялась, быстро пожала тете Джули руку и ушла.
"Almost rude!" Mrs. Small said to Aunt Hester, when June was gone. - Она прямо-таки груба! - сказала миссис Смолл тете Эстер после ухода внучки.
The proper construction was put on her reception of the news. То, как Джун восприняла эту новость, получило соответствующее истолкование.
She was upset. Она взволновалась.
Something was therefore very wrong. Значит, там происходит что-то неладное.
Odd! Странно!
She and Irene had been such friends! Ведь они с Ирэн были такими друзьями!
It all tallied too well with whispers and hints that had been going about for some time past. Все это слишком хорошо подтверждало те намеки и слухи, которые циркулировали последнее время.
Recollections of Euphemia's account of the visit to the theatre-Mr. Bosinney always at Soames's? Вспоминался рассказ Юфимии о театре... Мистер Босини постоянно бывает у Сомса?
Oh, indeed! Вот как?
Yes, of course, he would be about the house! Впрочем, конечно, что ж тут удивительного - ведь он строит дом!
Nothing open. Обо всем говорилось обиняками.
Only upon the greatest, the most important provocation was it necessary to say anything open on Forsyte 'Change. Необходимость говорить открыто возникала на Форсайтской Бирже только в крайних, совершенно исключительных случаях.
This machine was too nicely adjusted; a hint, the merest trifling expression of regret or doubt, sufficed to set the family soul so sympathetic-vibrating. Аппарат этот был слишком хорошо налажен: малейшего намека, выраженного мимоходом сожаления или недоверия было достаточно, чтобы душа семьи - такая отзывчивая - заволновалась.
No one desired that harm should come of these vibrations-far from it; they were set in motion with the best intentions, with the feeling, that each member of the family had a stake in the family soul. Никто из Форсайтов не хотел, чтобы это волнение причинило комунибудь неприятность - совсем нет; они действовали с самыми лучшими намерениями в твердой уверенности, что каждый из них связан крепкими узами с душой семьи.
And much kindness lay at the bottom of the gossip; it would frequently result in visits of condolence being made, in accordance with the customs of Society, thereby conferring a real benefit upon the sufferers, and affording consolation to the sound, who felt pleasantly that someone at all events was suffering from that from which they themselves were not suffering. И в основе всех пересудов лежала доброта; она проскальзывала в визитах, которые наносились с целью проявить участие, согласно лучшим обычаям общества, оказать истинное благодеяние страждущим, а заодно утешиться мыслью, что люди страдают от того, от чего не страдаю я сам.
In fact, it was simply a desire to keep things well-aired, the desire which animates the Public Press, that brought James, for instance, into communication with Mrs. Septimus, Mrs. Septimus, with the little Nicholases, the little Nicholases with who-knows-whom, and so on. В сущности говоря, только потребность "провентилировать вопрос", потребность, на которой держится и наша пресса, привела, например, Джемса к миссис Септимус, миссис Септимус к детям Николаев, детей Николаса к кому-то еще и так далее, и так далее.
That great class to which they had risen, and now belonged, demanded a certain candour, a still more certain reticence. Великий класс, принявший Форсайтов в свое лоно как полноправных членов, требовал от них большой прямоты и еще большей сдержанности.
This combination guaranteed their membership. Такое сочетание обеспечивало им право на участие в жизни этого великого класса.
Many of the younger Forsytes felt, very naturally, and would openly declare, that they did not want their affairs pried into; but so powerful was the invisible, magnetic current of family gossip, that for the life of them they could not help knowing all about everything. Форсайтская молодежь, как и следовало ожидать, в большинстве случаев восставала против контроля над собой, часто заявляя об атом совершенно открыто; но не приметный для глаза магнетический ток семейных пересудов обладал такой силой, что они просто не могли не знать друг о друге всей подноготной.
It was felt to be hopeless. Оставалось только махнуть рукой и подчиниться.
One of them (young Roger) had made an heroic attempt to free the rising generation, by speaking of Timothy as an 'old cat.' Один из них (молодой Роджер) сделал героическую попытку высвободить молодое поколение из-под ига и наззал Тимоти "старым хрычом".
The effort had justly recoiled upon himself; the words, coming round in the most delicate way to Aunt Juley's ears, were repeated by her in a shocked voice to Mrs. Roger, whence they returned again to young Roger. Отдача после такого выстрела дала себя почувствовать немедленно же: слова его в самой деликатной форме были переданы тете Джули, которая возмущенным голосом повторила их миссис Роджер, и отсюда уже они вернулись к молодому Роджеру.
And, after all, it was only the wrong-doers who suffered; as, for instance, George, when he lost all that money playing billiards; or young Roger himself, when he was so dreadfully near to marrying the girl to whom, it was whispered, he was already married by the laws of Nature; or again Irene, who was thought, rather than said, to be in danger. И ведь в конце концов страдания выпадали только на долю тех, кто поступал дурно: например, на долю Джорджа, проигравшего такие деньги на бильярде, или того же молодого Роджера, который чуть не женился на девушке, по слухам, уже связанной с ним узами естества, или опять же на долю Ирэн, которая, как все думали, хоть и не произносили этого вслух, ступила на опасный путь.
All this was not only pleasant but salutary. Семейные толки приносили с собой не только удовольствие, но и пользу.
And it made so many hours go lightly at Timothy's in the Bayswater Road; so many hours that must otherwise have been sterile and heavy to those three who lived there; and Timothy's was but one of hundreds of such homes in this City of London-the homes of neutral persons of the secure classes, who are out of the battle themselves, and must find their reason for existing, in the battles of others. Столько часов пробежало незаметно в доме Тимоти на Бэйсуотер-Род - часов, которые могли бы показаться и пустыми и долгими для троих его обитателей, а в необъятном Лондоне дом Тимоти был всего-навсего одним из сотен домов, где живут нейтральные представители обеспеченного класса, те, что уже не участвуют в битвах и ищут оправдания своей жизни в интересе к битвам других людей.
But for the sweetness of family gossip, it must indeed have been lonely there. Тоскливым было бы существование на Бэйсуотер-Род, если бы лишить его сладости семейных сплетен.
Rumours and tales, reports, surmises-were they not the children of the house, as dear and precious as the prattling babes the brother and sisters had missed in their own journey? Слухи и толки, пересуды, предположения наполняли дом жизнью, были дороги и милы сердцу, как те малютки, лепета которых не хватало брату и сестрам на их жизненном пути.
To talk about them was as near as they could get to the possession of all those children and grandchildren, after whom their soft hearts yearned. Разговоры ближе всего подводили к обладанию этими детьми и внуками, к которым страстно тянулись их добрые сердца.
For though it is doubtful whether Timothy's heart yearned, it is indubitable that at the arrival of each fresh Forsyte child he was quite upset. Правда, вряд ли сердце Тимоти тянулось так уж страстно, но достоверно известно, что появление на свет новых Форсайтов совершенно выводило его из равновесия.
Useless for young Roger to say, Напрасно молодой Роджер говорит:
"Old cat!" for Euphemia to hold up her hands and cry: "Старый хрыч! ", напрасно Юфимия всплескивает руками:
"Oh! those three!" and break into her silent laugh with the squeak at the end. "Ох, уж эта троица! ", заливается беззвучным смехом и взвизгивает.
Useless, and not too kind. Напрасно, и не так уж хорошо с их стороны.
The situation which at this stage might seem, and especially to Forsyte eyes, strange-not to say 'impossible'-was, in view of certain facts, not so strange after all. Положение, создавшееся к этому времени, могло показаться, особенно на взгляд Форсайтов, странным, чтобы не сказать "немыслимым", однако, учитывая некоторые факты, придется признать, что ничего странного в нем не было.
Some things had been lost sight of. Кое-что Форсайты упускали из виду.
And first, in the security bred of many harmless marriages, it had been forgotten that Love is no hot-house flower, but a wild plant, born of a wet night, born of an hour of sunshine; sprung from wild seed, blown along the road by a wild wind. И прежде всего, привыкнув к степенности благополучных браков, они забывали, что Любовь не тепличный цветок, а свободное растение, рожденное сырой ночью, рожденное мигом солнечного тепла, поднявшееся из свободного семени, брошенного возле дороги свободным ветром.
A wild plant that, when it blooms by chance within the hedge of our gardens, we call a flower; and when it blooms outside we call a weed; but, flower or weed, whose scent and colour are always, wild! Свободное растение, которое мы зовем цветком, если волей случая оно распускается у нас в саду, зовем плевелом, если оно распускается на воле; но цветок это или плевел - в запахе его и красках всегда свобода!
And further-the facts and figures of their own lives being against the perception of this truth-it was not generally recognised by Forsytes that, where, this wild plant springs, men and women are but moths around the pale, flame-like blossom. Кроме того - факты и цифры, из которых складывалась жизнь Форсайтов, мешали им осознать эту истину, - они не всегда понимали, что стоит только подняться этому свободному растению, как люди, словно мошки, летят на бледный язычок его пламени.
It was long since young Jolyon's escapade-there was danger of a tradition again arising that people in their position never cross the hedge to pluck that flower; that one could reckon on having love, like measles, once in due season, and getting over it comfortably for all time-as with measles, on a soothing mixture of butter and honey-in the arms of wedlock. История с молодым Джолионом отошла далеко в прошлое: они снова были готовы считать, что люди их круга не выходят за ограду, чтобы сорвать этот цветок; что любовь - это нечто вроде кори, настигающей человека в положенное время, с тем чтобы он отделался от нее раз и навсегда и, излечившись от любви, как от кори, целительной смесью из масла и меда, обрел спокойствие в брачном союзе.
Of all those whom this strange rumour about Bosinney and Mrs. Soames reached, James was the most affected. Странные слухи, ходившие о Боснии и миссис Сомс, никого так не волновали, как Джемса.
He had long forgotten how he had hovered, lanky and pale, in side whiskers of chestnut hue, round Emily, in the days of his own courtship. Джемс забыл то время, когда, худой, с рыжеватыми бакенбардами, обрамлявшими его бледное лицо, он неотступно следовал за Эмили в дни своего сватовства.
He had long forgotten the small house in the purlieus of Mayfair, where he had spent the early days of his married life, or rather, he had long forgotten the early days, not the small house,-a Forsyte never forgot a house-he had afterwards sold it at a clear profit of four hundred pounds. Забыл и маленький домик около Мейфера [7], где он провел первые дни после женитьбы, точнее, забыл первые дни, но не домик - Форсайт никогда не забудет дома; впоследствии Джемс продал его с прибылью в четыреста фунтов чистых.
He had long forgotten those days, with their hopes and fears and doubts about the prudence of the match (for Emily, though pretty, had nothing, and he himself at that time was making a bare thousand a year), and that strange, irresistible attraction which had drawn him on, till he felt he must die if he could not marry the girl with the fair hair, looped so neatly back, the fair arms emerging from a skin-tight bodice, the fair form decorously shielded by a cage of really stupendous circumference. Джемс давно забыл то время, полное надежд и страхов и сомнений относительно благоразумия такого брака (у хорошенькой Эмили не было денег, а сам он зарабатывал какую-нибудь тысячу в год), и то странное, непреодолимое чувство, которое овладело им с такой силой, что ему не оставалось ничего другого, как умереть или жениться на этой девушке с прекрасными волосами, собранными на затылке жгутом, прекрасными плечами, выступавшими над плотно облегающим ее грудь корсажем, прекрасной фигуркой, запрятанной в клетку криколина Необъятной ширины.
James had passed through the fire, but he had passed also through the river of years which washes out the fire; he had experienced the saddest experience of all-forgetfulness of what it was like to be in love. В свое время Джемс прошел сквозь горнило любви, но он прошел и сквозь поток долгих лет, потушивших огонь в этом горниле, он принял от жизни самый печальный дар ее - забыл, что такое любовь.
Forgotten! Забыл!
Forgotten so long, that he had forgotten even that he had forgotten. Забыл так основательно, что забыл и то, что все уже забыто.
And now this rumour had come upon him, this rumour about his son's wife; very vague, a shadow dodging among the palpable, straightforward appearances of things, unreal, unintelligible as a ghost, but carrying with it, like a ghost, inexplicable terror. He tried to bring it home to his mind, but it was no more use than trying to apply to himself one of those tragedies he read of daily in his evening paper. И вдруг до него дошли слухи, слухи о жене сына. Смутные, они пронеслись тенью среди осязаемого, понятного мира вещей; странные, неуловимые, они казались призраками и, подобно призракам, вселяли необъяснимый страх, Джемс пытался разобраться в этих слухах, но с таким же успехом он мог бы применить к себе одну из тех житейских драм, которые ежедневно Попадаются в вечерних газетах.
He simply could not. Он просто был не в состоянии понять, в чем тут дело.
There could be nothing in it. It was all their nonsense. Все это пустяки Все это глупые выдумки.
She didn't get on with Soames as well as she might, but she was a good little thing-a good little thing! У нее не такие гладкие отношения с Сомсом, какие могли бы быть, но она милая, славная женщина - милая, славная!
Like the not inconsiderable majority of men, James relished a nice little bit of scandal, and would say, in a matter-of-fact tone, licking his lips, Подобно значительному большинству людей. Джемс любил посмаковать скандальные истории, и нередко можно было услышать, как он, облизнув губы, деловито отпускав такое замечание:
"Yes, yes-she and young Dyson; they tell me they're living at Monte Carlo!" "Да-да, она с молодым Дайсоном; говорят, их видели в Монте-Карло!"
But the significance of an affair of this sort-of its past, its present, or its future-had never struck him. What it meant, what torture and raptures had gone to its construction, what slow, overmastering fate had lurked within the facts, very naked, sometimes sordid, but generally spicy, presented to his gaze. Но над подлинным значением таких историй - над тем, как они начинаются, как протекают и что ждет их в будущем - он никогда не задумывался; он не знал, что таилось под ними, из каких мук и восторгов они складывались, какой медлительный грозный рок вырастал за этими иногда неприглядными в своей наготе, но большей частью пикантными фактами, которые открывались его взору.
He was not in the habit of blaming, praising, drawing deductions, or generalizing at all about such things; he simply listened rather greedily, and repeated what he was told, finding considerable benefit from the practice, as from the consumption of a sherry and bitters before a meal. Он не порицал, не хвалил, таких историй, не делал из них каких-либо выводов или обобщающих заключений, а просто жадно прислушивался к ним и повторял то, что слышал, получая от этих пересудов большое удовольствие, как от предобеденной рюмки хереса или английской горькой.
Now, however, that such a thing-or rather the rumour, the breath of it-had come near him personally, he felt as in a fog, which filled his mouth full of a bad, thick flavour, and made it difficult to draw breath. Теперь же, когда самого Джемса коснулось нечто подобное, вернее - какой-то слух, легчайшие намеки, он почувствовал себя, точно в тумане, который наполняет рот чем-то тошнотворным и липким и мешает дышать.
A scandal! Скандал!
A possible scandal! Это грозит скандалом!
To repeat this word to himself thus was the only way in which he could focus or make it thinkable. Только повторяя это слово, мог Джемс сосредоточиться на нем, вникнуть в его смысл.
He had forgotten the sensations necessary for understanding the progress, fate, or meaning of any such business; he simply could no longer grasp the possibilities of people running any risk for the sake of passion. Он забыл уже те ощущения, без которых нельзя понять развития, судьбы и сущности подобных событий, ему уже не дано было знать, что люди могут идти на риск ради страсти.
Amongst all those persons of his acquaintance, who went into the City day after day and did their business there, whatever it was, and in their leisure moments bought shares, and houses, and ate dinners, and played games, as he was told, it would have seemed to him ridiculous to suppose that there were any who would run risks for the sake of anything so recondite, so figurative, as passion. Одно предположение, будто среди его знакомых, тех, что изо дня в день ходят в Сити и вершат там свои дела, а в свободное время покупают акции, дома, обедают, может быть, даже играют в карты, одно предположение, что среди них найдется человек, способный рисковать ради такой непонятной, такой фантастической вещи, как страсть, показалось бы ему просто нелепым.
Passion! Страсть!
He seemed, indeed, to have heard of it, and rules such as Действительно, он кое-что слышал о ней, и такие правила, как
'A young man and a young woman ought never to be trusted together' were fixed in his mind as the parallels of latitude are fixed on a map (for all Forsytes, when it comes to 'bed-rock' matters of fact, have quite a fine taste in realism); but as to anything else-well, he could only appreciate it at all through the catch-word 'scandal.' "Никогда нельзя оставлять вдвоем молодого мужчину и молодую женщину", залегли у него в мозгу, точно параллели на географической карте (когда дело касается "основы основ", Форсайты обнаруживают подлинный вкус в реалистическом подходе к жизни), но все, что начиналось дальше, Джемс воспринимал только через магическое слово "скандал".
Ah! but there was no truth in it-could not be. Да нет! Это неправда, этого не может быть.
He was not afraid; she was really a good little thing. Он и не думает тревожиться. Ирэн - славная, милая женщина.
But there it was when you got a thing like that into your mind. Но стоит только подпустить к себе такие мысли -и кончено!
And James was of a nervous temperament-one of those men whom things will not leave alone, who suffer tortures from anticipation and indecision. Характер у Джемса был беспокойный - он принадлежал к тому типу людей, которым нелегко отделаться от раз запавшего в голову подозрения и которые мучаются тревожными предчувствиями и собственной нерешительностью.
For fear of letting something slip that he might otherwise secure, he was physically unable to make up his mind until absolutely certain that, by not making it up, he would suffer loss. Боясь выпустить из рук что-то такое, что можно было бы удержать, действуй ты иным способом, Джемс просто физически не мог прийти к определенному решению без твердой веры в то, что всякий иной путь привел бы его к потерям.
In life, however, there were many occasions when the business of making up his mind did not even rest with himself, and this was one of them. Однако в жизни Джемса было много таких случаев, когда окончательное решение зависело не от него. Так случилось и на этот раз.
What could he do? Что предпринять?
Talk it over with Soames? Поговорить с Сомсом?
That would only make matters worse. Но этим только испортишь дело.
And, after all, there was nothing in it, he felt sure. Да в конце концов все это пустяки, он уверен, что пустяки.
It was all that house. Всему причиной дом.
He had mistrusted the idea from the first. Эта затея не нравилась ему с самого начала.
What did Soames want to go into the country for? Зачем Сомсу понадобилось перебираться за город?
And, if he must go spending a lot of money building himself a house, why not have a first-rate man, instead of this young Bosinney, whom nobody knew anything about? Наконец, если ему так уж хочется швырять деньги яа постройку дома, почему не пригласить первоклассного архитектора вместо этого Боснии, о котором никто ничего не знает толком?
He had told them how it would be. Он ведь предупреждал.
And he had heard that the house was costing Soames a pretty penny beyond what he had reckoned on spending. Вот теперь говорят, что постройка обойдется Сомсу куда дороже, чем он рассчитывал.
This fact, more than any other, brought home to James the real danger of the situation. Последнее обстоятельство больше всего остального и помогло Джемсу уяснить всю опасность положения.
It was always like this with these 'artistic' chaps; a sensible man should have nothing to say to them. С этими "талантами" всегда так; разумному человеку не стоит с ними и связываться.
He had warned Irene, too. Он ведь и Ирэн предостерегал.
And see what had come of it! Вот смотрите теперь, что получилось!
And it suddenly sprang into James's mind that he ought to go and see for himself. И вдруг Джемса осенило: надо поехать в Робин-Хилл я убедиться во всем собственными глазами.
In the midst of that fog of uneasiness in which his mind was enveloped the notion that he could go and look at the house afforded him inexplicable satisfaction. Мысль, что можно самому взглянуть на этот дом, рассеяла тревогу, обволакивавшую Джемса, как туман, и почему-то доставила ему удовольствие.
It may have been simply the decision to do something-more possibly the fact that he was going to look at a house-that gave him relief. Душевный покой принесло ему, вероятно, само решение предпринять что-то - точнее, съездить и посмотреть какой-то дом.
He felt that in staring at an edifice of bricks and mortar, of wood and stone, built by the suspected man himself, he would be looking into the heart of that rumour about Irene. Джемсу казалось, что, всматриваясь в здание из кирпича и известки, из камня и дерева - в то самое здание, которое выстроила эта подозрительная личность, он проникнет в тайну слухов, ходивших вокруг имени Ирэн.
Without saying a word, therefore, to anyone, he took a hansom to the station and proceeded by train to Robin Hill; thence-there being no 'flies,' in accordance with the custom of the neighbourhood-he found himself obliged to walk. И, не сказав никому ни слова. Джемс отправился в кэбе на вокзал, доехал поездом до Робин-Хилла и, не найдя на станции лошадей, как это и полагалось в здешних местах, был вынужден пойти дальше пешком.
He started slowly up the hill, his angular knees and high shoulders bent complainingly, his eyes fixed on his feet, yet, neat for all that, in his high hat and his frock-coat, on which was the speckless gloss imparted by perfect superintendence. Emily saw to that; that is, she did not, of course, see to it-people of good position not seeing to each other's buttons, and Emily was of good position-but she saw that the butler saw to it. Он медленно поднимался в гору, сутулясь, с трудом сгибая свои острые колени, опустив голову, но все такой же опрятный, в сверкающем чистотой цилиндре и пальто, всегда находившихся дома под тщательным наблюдением, за вещами Джемса следила Эмили; то есть сама она, конечно, не следила женщины с положением не следят за тем, пришиты ли у членов их семьи пуговицы, а Эмили была женщина с положением - она следила за тем, чтобы следил лакей.
He had to ask his way three times; on each occasion he repeated the directions given him, got the man to repeat them, then repeated them a second time, for he was naturally of a talkative disposition, and one could not be too careful in a new neighbourhood. Джемсу пришлось трижды спросить дорогу; и каждый раз он повторял полученные указания, затем просил снова повторить их и повторял сам еще раз; Джемс был человек разговорчивый, а кроме того, когда идешь по незнакомым местам, излишняя осторожность делу не повредит.
He kept assuring them that it was a new house he was looking for; it was only, however, when he was shown the roof through the trees that he could feel really satisfied that he had not been directed entirely wrong. Всем попадавшимся на пути Джемс внушал, что ищет новый дом; только тогда, когда ему показали крышу, видневшуюся из-за деревьев, он окончательно убедился, что его посылают по правильной дороге.
A heavy sky seemed to cover the world with the grey whiteness of a whitewashed ceiling. Низкие облака, застилавшие небо, казалось, нависали над землей, как покрытый сероватой известью потолок.
There was no freshness or fragrance in the air. В воздухе не чувствовалось ни свежести, ни запаха травы.
On such a day even British workmen scarcely cared to do more then they were obliged, and moved about their business without the drone of talk which whiles away the pangs of labour. В такой день даже английские рабочие делали только то, что с них требовалось, и на постройке не было слышно обычного гула разговоров, под которые быстрее пробегают часы труда.
Through spaces of the unfinished house, shirt-sleeved figures worked slowly, and sounds arose-spasmodic knockings, the scraping of metal, the sawing of wood, with the rumble of wheelbarrows along boards; now and again the foreman's dog, tethered by a string to an oaken beam, whimpered feebly, with a sound like the singing of a kettle. По недостроенному дому не спеша ходили люди, слышалось то постукивание молотка, то грохот железа или звон пилы, то тачка катилась по деревянному настилу; собака десятника, привязанная к дубовой балке, время от времени начинала тихо скулить, выводя голосом нотки, напоминавшие пение закипающей в чайнике воды.
The fresh-fitted window-panes, daubed each with a white patch in the centre, stared out at James like the eyes of a blind dog. Только что вставленные и замазанные мелом стекла смотрели на Джемса, как глаза слепого пса.
And the building chorus went on, strident and mirthless under the grey-white sky. Звуки стройки поднимались к сероватому небу, сливаясь в хор, нестройный и унылый.
But the thrushes, hunting amongst the fresh-turned earth for worms, were silent quite. Но дрозды, искавшие червей в только что разрытой земле, молчали.
James picked his way among the heaps of gravel-the drive was being laid-till he came opposite the porch. Джемс пробрался между кучами гравия - к дому уже прокладывалась дорога - и подошел к подъезду.
Here he stopped and raised his eyes. Здесь он остановился и поднял глаза.
There was but little to see from this point of view, and that little he took in at once; but he stayed in this position many minutes, and who shall know of what he thought. С этого места не так уж много можно было увидеть, и это немногое Джемс сразу же окинул взором; но в таком положении он простоял не одну минуту, и кто знает, какие мысли бродили у него в голове.
His china-blue eyes under white eyebrows that jutted out in little horns, never stirred; the long upper lip of his wide mouth, between the fine white whiskers, twitched once or twice; it was easy to see from that anxious rapt expression, whence Soames derived the handicapped look which sometimes came upon his face. Светло-голубые глаза Джемса, смотревшие из-под седых, похожих на маленькие рожки бровей, не двигались; выдававшаяся вперед длинная верхняя губа, обрамленная пышными седыми бакенбардами, дрогнула раз-другой; глядя на сосредоточенное выражение его лица, нетрудно было догадаться, от кого Сомс унаследовал свой угрюмый вид.
James might have been saying to himself: Джемс словно повторял про себя:
' I don't know-life's a tough job.' "Да, сложная штука - жизнь!"
In this position Bosinney surprised him. В таком положении застал его Босини.
James brought his eyes down from whatever bird's-nest they had been looking for in the sky to Bosinney's face, on which was a kind of humorous scorn. Джемс перевел взгляд с заоблачных высот на лицо Босини, который посматривал на него с насмешливо-презрительным видом.
"How do you do, Mr. Forsyte? - Здравствуйте, мистер Форсайт!
Come down to see for yourself?" Приехали убедиться собственными глазами?
It was exactly what James, as we know, had come for, and he was made correspondingly uneasy. Как мы уже знаем. Джемс именно за этим и приехал, и ему сразу стало не по себе.
He held out his hand, however, saying: Тем не менее он протянул руку и сказал:
"How are you?" without looking at Bosinney. "Здравствуйте!" - не глядя на Босини.
The latter made way for him with an ironical smile. Босини с насмешливой улыбкой пропустил его вперед.
James scented something suspicious in this courtesy. Эта любезность заставила Джемса насторожиться.
"I should like to walk round the outside first," he said, "and see what you've been doing!" - Давайте сначала обойдем кругом, - сказал он, -посмотрим, что у вас тут происходит!
A flagged terrace of rounded stones with a list of two or three inches to port had been laid round the south-east and south-west sides of the house, and ran with a bevelled edge into mould, which was in preparation for being turfed; along this terrace James led the way. Терраса, выложенная тесаным камнем, с бордюром в три-четыре дюйма высотой, огибала дом с юга-востока и юга-запада, спускаясь по краям к свежевзрыхленной земле, приготовленной под газон. Джемс пошел вдоль террасы.
"Now what did this cost?" he asked, when he saw the terrace extending round the corner. - Во сколько же все это обошлось? - осведомился он, увидев, что терраса заворачивает за угол дома.
"What should you think?" inquired Bosinney. - Как вы думаете? - спросил Босини.
"How should I know?" replied James somewhat nonplussed; "two or three hundred, I dare say!" - Понятия не имею! - ответил Джемс, слегка озадаченный. - Фунтов двести - триста, наверно!
"The exact sum!" - Совершенно правильно!
James gave him a sharp look, but the architect appeared unconscious, and he put the answer down to mishearing. Джемс испытующе взглянул на архитектора, но тот даже глазом не моргнул, и Джемс решил, что не расслышал ответа.
On arriving at the garden entrance, he stopped to look at the view. У входа в сад он остановился и посмотрел на открывавшийся перед ним вид.
"That ought to come down," he said, pointing to the oak-tree. - Это надо срубить, - сказал он, показывая на старый дуб.
"You think so? - Вот как?
You think that with the tree there you don't get enough view for your money." Вам кажется, что за свои деньги вы недостаточно пользуетесь видом из-за этого дерева?
Again James eyed him suspiciously-this young man had a peculiar way of putting things: Джемс снова недоверчиво посмотрел на Босини -странный подход к вещам у этого молодого человека.
"Well!" he said, with a perplexed, nervous, emphasis, "I don't see what you want with a tree." - Не понимаю, - сказал он растерянным, взволнованным голосом, - зачем вам понадобилось это дерево.
"It shall come down to-morrow," said Bosinney. - Завтра же оно будет срублено, - сказал Босини.
James was alarmed. Джемс испугался.
"Oh," he said, "don't go saying I said it was to come down! - Не вздумайте сказать, что это я велел срубить.
I know nothing about it!" Я тут совершенно ни при чем!
"No?" - Да?
James went on in a fluster: Джемс взволнованно продолжал:
"Why, what should I know about it? - При чем здесь я?
It's nothing to do with me! Какое это имеет ко мне отношение?
You do it on your own responsibility." Делайте все под свою ответственность.
"You'll allow me to mention your name?" - Вы позволите сослаться на вас?
James grew more and more alarmed: Джемс окончательно перепугался.
"I don't know what you want mentioning my name for," he muttered; "you'd better leave the tree alone. - Не понимаю, зачем вам понадобилось ссылаться на меня, - пробормотал он, - и вообще оставьте дерево в покое.
It's not your tree!" Это не ваше дерево!
He took out a silk handkerchief and wiped his brow. Он вынул шелковый носовой платок и вытер лоб.
They entered the house. Они вошли в дом.
Like Swithin, James was impressed by the inner court-yard. Внутренний двор поразил Джемса не меньше, чем Суизина.
"You must have spent a deuce of a lot of money here," he said, after staring at the columns and gallery for some time. - Вы, должно быть, всадили сюда уйму денег, -сказал он после долгого созерцания колонн и галереи.
"Now, what did it cost to put up those columns?" - Во что, например, обошлись эти колонны?
"I can't tell you off-hand," thoughtfully answered Bosinney, "but I know it was a deuce of a lot!" - Не могу вам точно сказать, - задумчиво ответил Босини, - но действительно сюда всажена уйма денег!
"I should think so," said James. - Ну еще бы, - сказал Джемс.
"I should...." - Еще бы...
He caught the architect's eye, and broke off. Он поймал на себе взгляд архитектора и осекся.
And now, whenever he came to anything of which he desired to know the cost, he stifled that curiosity. И в дальнейшем, собираясь спросить, сколько стоила та или другая вещь, Джемс каждый раз старался подавить свое любопытство.
Bosinney appeared determined that he should see everything, and had not James been of too 'noticing' a nature, he would certainly have found himself going round the house a second time. Босини, по-видимому, решил показать ему все, и, будь Джемс менее наблюдательным, архитектор обвел бы его вокруг дома во второй раз.
He seemed so anxious to be asked questions, too, that James felt he must be on his guard. Кроме того, Босини проявлял такую готовность отвечать на любые вопросы, что Джемс все время был настороже.
He began to suffer from his exertions, for, though wiry enough for a man of his long build, he was seventy-five years old. Он начал уже уставать от прогулки, ибо, несмотря на то, что поджарое тело его отличалось выносливостью, все-таки семьдесят пять лет давали себя чувствовать.
He grew discouraged; he seemed no nearer to anything, had not obtained from his inspection any of the knowledge he had vaguely hoped for. Джемс приуныл; все оставалось по-прежнему, осмотр дома не принес ему облегчения, на которое он смутно надеялся.
He had merely increased his dislike and mistrust of this young man, who had tired him out with his politeness, and in whose manner he now certainly detected mockery. Появились только еще более сильная неприязнь и недоверие к этому молодому человеку, утомившему его своей вежливостью, сквозь которую явно проскальзывало издевательство.
The fellow was sharper than he had thought, and better-looking than he had hoped. Этот молодчик был умнее, чем он думал, и красивее, чем ему хотелось бы.
He had a-a 'don't care' appearance that James, to whom risk was the most intolerable thing in life, did not appreciate; a peculiar smile, too, coming when least expected; and very queer eyes. Джемса, который меньше всего на свете мирился с готовностью некоторых людей идти на риск, коробил беззаботно-небрежный тон Боснии. И улыбка у него тоже непростая, появляется, когда ее меньше всего ожидаешь, и глаза какие-то странные.
He reminded James, as he said afterwards, of a hungry cat. Босини напоминал Джемсу, как он потом выразился, голодную кошку.
This was as near as he could get, in conversation with Emily, to a description of the peculiar exasperation, velvetiness, and mockery, of which Bosinney's manner had been composed. Точнее он не мог передать Эмиля своего впечатления от той сдержанной злобы, вкрадчивости и насмешки, из которых складывалась повадка Босини.
At last, having seen all that was to be seen, he came out again at the door where he had gone in; and now, feeling that he was wasting time and strength and money, all for nothing, he took the courage of a Forsyte in both hands, and, looking sharply at Bosinney, said: Наконец, осмотрев решительно все до мелочей, Джемс снова прошел в ту дверь, через которую попал в дом, и чувствуя, что время, силы и деньги потрачены понапрасну, призвал на помощь все свое форсайтское мужество и, пристально глядя на Босини, спросил:
"I dare say you see a good deal of my daughter-in-law; now, what does she think of the house? - Вы, кажется, часто встречаетесь с моей невесткой. Ну как, ей нравится дом?
But she hasn't seen it, I suppose?" Впрочем, она, должно быть, еще не видела его?
This he said, knowing all about Irene's visit not, of course, that there was anything in the visit, except that extraordinary remark she had made about 'not caring to get home'-and the story of how June had taken the news! Он спрашивал, прекрасно зная о поездке Ирэн; разумеется, ничего дурного в самой поездке не было, если не считать этих странных слов: "Мне все равно, попаду я домой или нет", - и того, как отнеслась ко всему этому Джун.
He had determined, by this way of putting the question, to give Bosinney a chance, as he said to himself. Джемс, как он мысленно сказал себе, решил испытать Босини этим вопросом.
The latter was long in answering, but kept his eyes with uncomfortable steadiness on James. Архитектор ответил не сразу и долго смотрел на Джемса, смущая его пристальностью своего взгляда.
"She has seen the house, but I can't tell you what she thinks of it." - Она видела дом, но я не знаю ее мнения.
Nervous and baffled, James was constitutionally prevented from letting the matter drop. Взволнованный, сбитый с толку, Джемс уже органически не мог остановиться.
"Oh!" he said, "she has seen it? - А! - сказал он. - Видела?
Soames brought her down, I suppose?" Значит она была здесь с Сомсом?
Bosinney smilingly replied: Босини ответил с улыбкой:
"Oh, no!" - Нет, не с ним!
"What, did she come down alone?" - Как? Она приезжала одна?
"Oh, no!" - Нет, не одна.
"Then-who brought her?" - Так с кем же тогда?
"I really don't know whether I ought to tell you who brought her." - Вряд ли мне следует рассказывать, с кем она приезжала.
To James, who knew that it was Swithin, this answer appeared incomprehensible. Джемсу, прекрасно знавшему, что Ирэн приезжала с Суизином, такой ответ показался совершенно непонятным.
"Why!" he stammered, "you know that...." but he stopped, suddenly perceiving his danger. - Как так! - забормотал он. - Вы же знаете, что... -И запнулся, почувствовав вдруг, что становится на опасный путь.
"Well," he said, "if you don't want to tell me I suppose you won't! - Ну что ж, - сказал он, - не хотите говорить, не надо.
Nobody tells me anything." Мне никогда ничего не рассказывают.
Somewhat to his surprise Bosinney asked him a question. К его удивлению, архитектор задал ему вопрос.
"By the by," he said, "could you tell me if there are likely to be any more of you coming down? - Кстати, - сказал он, - кто-нибудь еще из ваших собирается приехать сюда?
I should like to be on the spot!" Я бы хотел быть на месте в это время!
"Any more?" said James bewildered, "who should there be more? - Кто-нибудь еще? - повторил Джемс, совершенно ошеломленный. - Кто же сюда поедет?
I don't know of any more. Я ничего не знаю.
Good-bye?" До свидания!
Looking at the ground he held out his hand, crossed the palm of it with Bosinney's, and taking his umbrella just above the silk, walked away along the terrace. Он протянул руку, не поднимая глаз, сунул свою ладонь в ладонь Босини и, взяв зонтик чуть повыше шелка, зашагал по террасе.
Before he turned the corner he glanced back, and saw Bosinney following him slowly-'slinking along the wall' as he put it to himself, 'like a great cat.' Заворачивая за угол, Джемс оглянулся и увидел, что Босини медленно идет за ним следом -"крадется вдоль стены, - мелькнуло у него, - точно кошка".
He paid no attention when the young fellow raised his hat. Джемс не ответил архитектору, когда тот приподнял шляпу.
Outside the drive, and out of sight, he slackened his pace still more. Выйдя на дорогу и скрывшись из виду у Босини, Джемс совсем замедлил шаги.
Very slowly, more bent than when he came, lean, hungry, and disheartened, he made his way back to the station. Сгорбившись больше обычного, худой, голодный, обескураженный, побрел он на станцию.
The Buccaneer, watching him go so sadly home, felt sorry perhaps for his behaviour to the old man. Глядя на его печальное возвращение, "пират", быть может, пожалел, что так круто обошелся со стариком.
CHAPTER V-SOAMES AND BOSINNEY CORRESPOND V СОМС И БОСИНИ ПЕРЕПИСЫВАЮТСЯ
James said nothing to his son of this visit to the house; but, having occasion to go to Timothy's one morning on a matter connected with a drainage scheme which was being forced by the sanitary authorities on his brother, he mentioned it there. Джемс ничего не сказал сыну о своей поездке; но, зайдя однажды утром к Тимоти по поводу канализации, которую городские власти заставили провести в доме на Бэйсуотер-Род, он упомянул о постройке в Робин-Хилле.
It was not, he said, a bad house. Дом, по словам Джемса, был неплохой.
He could see that a good deal could be made of it. Из него может кое-что получиться.
The fellow was clever in his way, though what it was going to cost Soames before it was done with he didn't know. Этот Босини по-своему толковый малый, но во что влетит Сомсу такая постройка, вот в чем вопрос!
Euphemia Forsyte, who happened to be in the room-she had come round to borrow the Rev. Mr. Scoles' last novel, Юфимия Форсайт, бывшая тут же, - она приехала к теткам за последним романом достопочтенного мистера Скоулза
'Passion and Paregoric', which was having such a vogue-chimed in. "Страсть и смирение", который пользовался таким успехом, - вмешалась в разговор:
"I saw Irene yesterday at the Stores; she and Mr. Bosinney were having a nice little chat in the Groceries." - Я видела вчера Ирэн в универсальном магазине; она очень мило разговаривала с мистером Босини в колониальном отделе.
It was thus, simply, that she recorded a scene which had really made a deep and complicated impression on her. Такими невинными, в сущности, словами. Юфимия описала сцену, которая на самом деле произвела на нее глубокое и очень сложное впечатление.
She had been hurrying to the silk department of the Church and Commercial Stores-that Institution than which, with its admirable system, admitting only guaranteed persons on a basis of payment before delivery, no emporium can be more highly recommended to Forsytes-to match a piece of prunella silk for her mother, who was waiting in the carriage outside. Она торопилась в отдел шелковых тканей при магазине церковно-экономического общества -учреждении, идеальная система организации которого, основанная на подборе солидной клиентуры, оплачивающей покупки до получения их на дом, заслуживала всяческого доверия со стороны Форсайтов, - чтобы подобрать шелк для матери, ожидавшей ее в экипаже.
Passing through the Groceries her eye was unpleasantly attracted by the back view of a very beautiful figure. Проходя через колониальный отдел, Юфимия с некоторым неудовольствием заметила прекрасную фигуру какой-то дамы, стоявшей спиной к ней.
It was so charmingly proportioned, so balanced, and so well clothed, that Euphemia's instinctive propriety was at once alarmed; such figures, she knew, by intuition rather than experience, were rarely connected with virtue-certainly never in her mind, for her own back was somewhat difficult to fit. Незнакомка была так идеально сложена, так изящна, так хорошо одета, что Юфимия инстинктивно почувствовала во всем этом какое-то нарушение благопристойности: такая внешность, как подсказывала ей скорее интуиция, чем опыт, редко сочетается с добродетелью - по крайней мере в представлении самой Юфимии, спина которой всегда доставляла много хлопот портнихам.
Her suspicions were fortunately confirmed. Ее подозрения оправдались.
A young man coming from the Drugs had snatched off his hat, and was accosting the lady with the unknown back. Молодой человек, появившийся из аптекарского отдела, поспешно снял шляпу и подошел к этой неизвестной даме.
It was then that she saw with whom she had to deal; the lady was undoubtedly Mrs. Soames, the young man Mr. Bosinney. И тут Юфимия узнала обоих: дама, несомненно, была миссис Сомс, молодой человек - мистер Боснии.
Concealing herself rapidly over the purchase of a box of Tunisian dates, for she was impatient of awkwardly meeting people with parcels in her hands, and at the busy time of the morning, she was quite unintentionally an interested observer of their little interview. Спешно занявшись покупкой тунисских фиников - неудобно же, в самом деле, показываться знакомым нагруженной свертками, да еще в такой ранний час, - Юфимия стала невольной, но весьма заинтересованной свидетельницей их короткой встречи.
Mrs. Soames, usually somewhat pale, had a delightful colour in her cheeks; and Mr. Bosinney's manner was strange, though attractive (she thought him rather a distinguished-looking man, and George's name for him, 'The Buccaneer'-about which there was something romantic-quite charming). Лицо миссис Сомс, обычно бледное, покрылось нежным румянцем; мистер Босини держался как-то странно, хотя был очень интересен (Юфимия находила, что у него благородная внешность, а кличка "пират", которой его наградил Джордж, казалась ей чрезвычайно романтичной - просто очаровательной).
He seemed to be pleading. Босини точно просил о чем-то.
Indeed, they talked so earnestly-or, rather, he talked so earnestly, for Mrs. Soames did not say much-that they caused, inconsiderately, an eddy in the traffic. Они так увлеклись своим разговором - вернее, Боснии увлекся, потому что миссис Сомс больше молчала, что загородили дорогу другим.
One nice old General, going towards Cigars, was obliged to step quite out of the way, and chancing to look up and see Mrs. Soames' face, he actually took off his hat, the old fool! Какому-то старенькому генералу, пробиравшемуся в табачное отделение, пришлось обойти их, но, взглянув на миссис Сомс, этот старый дуралей снял шляпу!
So like a man! Как это похоже на мужчин!
But it was Mrs. Soames' eyes that worried Euphemia. Но больше всего заинтриговали Юфимию глаза миссис Сомс.
She never once looked at Mr. Bosinney until he moved on, and then she looked after him. Она ни разу не взглянула на мистера Босини во время разговора, но когда он уходил, посмотрела ему вслед.
And, oh, that look! Боже, какими глазами!
On that look Euphemia had spent much anxious thought. Взгляд Ирэн Юфимия долго не могла забыть.
It is not too much to say that it had hurt her with its dark, lingering softness, for all the world as though the woman wanted to drag him back, and unsay something she had been saying. Не будет преувеличением, если мы скажем, что ее поразили тоска и нежность, светившиеся в этих глазах, словно она хотела вернуть его и взять обратно свои слова.
Ah, well, she had had no time to go deeply into the matter just then, with that prunella silk on her hands; but she was 'very intriguee'-very! Впрочем, где уж тут заниматься наблюдениями, когда надо идти покупать шелк, но Юфимия была "ужасно заинтригована, ужасно!"
She had just nodded to Mrs. Soames, to show her that she had seen; and, as she confided, in talking it over afterwards, to her chum Francie (Roger's daughter), Юфимия кивнула миссис Сомс, чтобы та знала, что ее видели; и, рассказывая после об этой встрече своей приятельнице Фрэнси (дочери Роджера), добавила:
"Didn't she look caught out just?..." "Она так смутилась!.."
James, most averse at the first blush to accepting any news confirmatory of his own poignant suspicions, took her up at once. Джемс, не хотевший сразу же поверить в это новое доказательство правильности своих опасений, прервал Юфимию:
"Oh" he said, "they'd be after wall-papers no doubt." - Они, вероятно, выбирали обои.
Euphemia smiled. Юфимия улыбнулась.
"In the Groceries?" she said softly; and, taking 'Passion and Paregoric' from the table, added: "And so you'll lend me this, dear Auntie? - В колониальном отделе? - мягко сказала она и, взяв со стола книгу, спросила: - Значит, вы разрешаете почитать ее, тетечка?
Good-bye!" and went away. До свидания! - и вышла из комнаты.
James left almost immediately after; he was late as it was. Джемс встал почти следом за ней; он и так засиделся.
When he reached the office of Forsyte, Bustard and Forsyte, he found Soames, sitting in his revolving, chair, drawing up a defence. Зайдя в контору "Форсайт, Бастард и Форсайт", он застал сына за составлением протеста по судебному делу.
The latter greeted his father with a curt good-morning, and, taking an envelope from his pocket, said: Сомс сдержанно поздоровался с отцом и, вынув из кармана письмо, сказал:
"It may interest you to look through this." - Посмотрите, вас это должно заинтересовать.
James read as follows: Джемс прочел следующее:
'309D, SLOANE STREET, May 15, "Слоун-стрит, 309Д. 15 мая.
'DEAR FORSYTE, Дорогой Форсайт!
'The construction of your house being now completed, my duties as architect have come to an end. Постройка Вашего дома закончена, и я считаю свои обязанности выполненными.
If I am to go on with the business of decoration, which at your request I undertook, I should like you to clearly understand that I must have a free hand. Но прежде чем продолжать внутреннюю отделку, которую я взял на себя по Вашей просьбе, мне бы хотелось предупредить Вас, что я согласен работать только в том случае, если мне будет предоставлена полная свобода действий.
'You never come down without suggesting something that goes counter to my scheme. Приезжая на стройку. Вы всякий раз привозите с собой новые предложения, которые идут вразрез с моими планами.
I have here three letters from you, each of which recommends an article I should never dream of putting in. У меня имеются три Ваших письма, в каждом из них Вы настаиваете на какой-нибудь детали, которая мне самому и в голову бы не пришла.
I had your father here yesterday afternoon, who made further valuable suggestions. Вчера днем на постройку приезжал Ваш отец и сделал целый ряд не менее ценных замечаний.
'Please make up your mind, therefore, whether you want me to decorate for you, or to retire which on the whole I should prefer to do. Я еще раз прошу Вас обдумать, намерены ли Вы поручить мне отделку дома или нет. Что касается меня, то я предпочел бы последнее.
'But understand that, if I decorate, I decorate alone, without interference of any sort. Но имейте в виду, что, взяв на себя эту работу, я буду действовать совершенно самостоятельно и не потерплю никакого вмешательства.
If I do the thing, I will do it thoroughly, but I must have a free hand. Если я возьмусь за дело, я выполню его как следует, но мне нужна полная свобода действий.
' Yours truly, 'PHILIP BOSINNEY.' Готовый к услугам Филип Босини".
The exact and immediate cause of this letter cannot, of course, be told, though it is not improbable that Bosinney may have been moved by some sudden revolt against his position towards Soames-that eternal position of Art towards Property-which is so admirably summed up, on the back of the most indispensable of modern appliances, in a sentence comparable to the very finest in Tacitus: Трудно сказать, почему Боснии написал такое письмо, - не исключена возможность, что одним из поводов был протест, внезапно вспыхнувший в нем против взаимоотношений с Сомсом -извечных взаимоотношений между Искусством и Собственностью, выраженных на многих необходимейших приспособлениях нашего века с предельным лаконизмом, который не уступит лаконизму лучших строк Тацита:
THOS. Томас Т.
T. SORROW, Inventor. BERT M. PADLAND, Proprietor. Сорроу, изобретатель, Берт. М. Пэдленд. владелец изобретения.
"What are you going to say to him?" James asked. - Что же ты думаешь ответить? - спросил Джемс.
Soames did not even turn his head. Сомс даже не повернул головы.
"I haven't made up my mind," he said, and went on with his defence. - Я еще не решил, - сказал он и снова занялся составлением протеста.
A client of his, having put some buildings on a piece of ground that did not belong to him, had been suddenly and most irritatingly warned to take them off again. Один из его клиентов застроил чужой участок и совершенно неожиданно получил неприятное уведомление о необходимости снести все постройки.
After carefully going into the facts, however, Soames had seen his way to advise that his client had what was known as a title by possession, and that, though undoubtedly the ground did not belong to him, he was entitled to keep it, and had better do so; and he was now following up this advice by taking steps to-as the sailors say-'make it so.' Внимательно изучив обстоятельства дела. Сомс, однако, усмотрел за своим клиентом так называемое право добросовестного владения, и хотя участок, несомненно, принадлежал кому-то другому, застройщик имел все основания не выпускать его из рук и должен был этими основаниями воспользоваться; и, дав такой совет, Сомс следовал теперь морской команде: "Так держать".
He had a distinct reputation for sound advice; people saying of him: Дельные указания Сомса создали ему прекрасную репутацию; о нем говорили:
"Go to young Forsyte-a long-headed fellow!" and he prized this reputation highly. "Обратитесь к молодому Форсайту - толковый малый!" И Сомс ценил такую репутацию превыше всего.
His natural taciturnity was in his favour; nothing could be more calculated to give people, especially people with property (Soames had no other clients), the impression that he was a safe man. Природная молчаливость чрезвычайно помогала ему; ничто другое не могло в такой же степени внушить клиентам, в особенности клиентам состоятельным (а других у Сомса не было), абсолютной уверенности, что они имеют дело с надежным человеком.
And he was safe. Да он и был надежный.
Tradition, habit, education, inherited aptitude, native caution, all joined to form a solid professional honesty, superior to temptation-from the very fact that it was built on an innate avoidance of risk. Традиции, привычки, воспитание, унаследованные склонности, природная осторожность - все это вместе складывалось в профессиональную честность, не поддающуюся никаким соблазнам уже по одному тому, что в основе ее лежало врожденное отвращение к риску.
How could he fall, when his soul abhorred circumstances which render a fall possible-a man cannot fall off the floor! Как мог он пасть, если душа его восставала против всего того, что ведет к падению! Человек, стоящий обеими ногами на полу, не может упасть.
And those countless Forsytes, who, in the course of innumerable transactions concerned with property of all sorts (from wives to water rights), had occasion for the services of a safe man, found it both reposeful and profitable to confide in Soames. И все те бесчисленные Форсайты, которым приходилось пользоваться услугами надежного человека для ведения нескончаемых дел, касающихся того или иного вида собственности (начиная с жен и кончая правом пользования водными источниками), находили, что обращаться к Сомсу можно без всякого риска и с выгодой для себя.
That slight superciliousness of his, combined with an air of mousing amongst precedents, was in his favour too-a man would not be supercilious unless he knew! Надменный вид и умение выискивать всевозможные прецеденты тоже шли ему на пользу - ни с того, ни с сего человек не станет держаться так надменно!
He was really at the head of the business, for though James still came nearly every day to, see for himself, he did little now but sit in his chair, twist his legs, slightly confuse things already decided, and presently go away again, and the other partner, Bustard, was a poor thing, who did a great deal of work, but whose opinion was never taken. Сомс был фактически главой фирмы, хотя Джемс до сих пор чуть ли не ежедневно заходил в контору убедиться собственными глазами, все ли тут в порядке; правда, выражалось это в том, что он садился в кресло, скрестив под столом ноги, слегка путал уже решенные вопросы и вскоре уходил; на третьего же компаньона - Бастарда, человека ничтожного, взваливали груду дел, но с мнением его никогда не считались.
So Soames went steadily on with his defence. Итак, Сомс упорно работал над составлением протеста.
Yet it would be idle to say that his mind was at ease. Однако из этого не следует, что он был совершенно спокоен.
He was suffering from a sense of impending trouble, that had haunted him for some time past. Вот уже сколько дней его мучило предчувствие неминуемой беды.
He tried to think it physical-a condition of his liver-but knew that it was not. Он пытался объяснить свое состояние нездоровьем - печень пошаливает, - но знал, что это неправда.
He looked at his watch. Сомс посмотрел на часы.
In a quarter of an hour he was due at the General Meeting of the New Colliery Company-one of Uncle Jolyon's concerns; he should see Uncle Jolyon there, and say something to him about Bosinney-he had not made up his mind what, but something-in any case he should not answer this letter until he had seen Uncle Jolyon. Через пятнадцать минут надо быть на общем собрании акционеров "Новой угольной компании", возглавляемой дядей Джолионом; там он увидится с дядей и поговорит относительно Босини; что именно будет сказано, Сомс еще не решил, но во всяком случае до разговора с дядей Джолионом он не станет отвечать на это письмо.
He got up and methodically put away the draft of his defence. Сомс встал и спрятал черновик протеста в ящик стола.
Going into a dark little cupboard, he turned up the light, washed his hands with a piece of brown Windsor soap, and dried them on a roller towel. Пройдя в маленькую темную уборную, он зажег свет, вымыл руки коричневым виндзорским мылом и насухо вытер их полотенцем.
Then he brushed his hair, paying strict attention to the parting, turned down the light, took his hat, and saying he would be back at half-past two, stepped into the Poultry. Затем причесал волосы, стараясь не спутать пробора, потушил свет, взял шляпу и, сказав, что вернется к половине третьего, вышел на Полтри.
It was not far to the Offices of the New Colliery Company in Ironmonger Lane, where, and not at the Cannon Street Hotel, in accordance with the more ambitious practice of other companies, the General Meeting was always held. До конторы "Новой угольной компании" было недалеко: она находилась на Айронмонгер-Лейн. Там, - а не в "Кэннон-стрит отеле", облюбованном другими компаниями, ставившими дело на более широкую ногу, - и происходили общие собрания пайщиков "Новой угольной".
Old Jolyon had from the first set his face against the Press. Старый Джолион с самого начала взбунтовался против репортеров.
What business-he said-had the Public with his concerns! Какое кому дело до его компаний, говорил он.
Soames arrived on the stroke of time, and took his seat alongside the Board, who, in a row, each Director behind his own ink-pot, faced their Shareholders. Сомс пришел минута в минуту и занял свое место среди членов правления, сидевших в ряд против акционеров, каждый за своей чернильницей.
In the centre of this row old Jolyon, conspicuous in his black, tightly-buttoned frock-coat and his white moustaches, was leaning back with finger tips crossed on a copy of the Directors' report and accounts. В самом центре ряда бросались в глаза черный наглухо застегнутый сюртук и седые усы старого Джолиона, который сидел, откинувшись на спинку кресла и сомкнув кончики пальцев над отчетом правления.
On his right hand, always a little larger than life, sat the Secretary, 'Down-by-the-starn' Hemmings; an all-too-sad sadness beaming in his fine eyes; his iron-grey beard, in mourning like the rest of him, giving the feeling of an all-too-black tie behind it. По правую руку от Джолиона восседал всегда казавшийся чуточку неправдоподобным секретарь Хэммингс Похоронное Бюро; в его красивых глазах светилась глубокая-преглубокая печаль; за седеющей бородой, траурной, как и весь Хэммингс, угадывалось присутствие черногопречерного галстука.
The occasion indeed was a melancholy one, only six weeks having elapsed since that telegram had come from Scorrier, the mining expert, on a private mission to the Mines, informing them that Pippin, their Superintendent, had committed suicide in endeavouring, after his extraordinary two years' silence, to write a letter to his Board. Повод для созыва собрания был действительно печальный: не прошло и шести недель с тех пор, как эксперт Скорьер, уехавший на рудники со специальным заданием, прислал телеграмму, извещавшую "Новую угольную" о том, что управляющий рудниками Пиппин покончил жизнь самоубийством, собравшись после двухлетнего молчания написать письмо в Лондон.
That letter was on the table now; it would be read to the Shareholders, who would of course be put into possession of all the facts. Письмо это лежало сейчас на столе; его зачитают акционерам, которые безусловно должны быть посвящены во все обстоятельства дела.
Hemmings had often said to Soames, standing with his coat-tails divided before the fireplace: Стоя спиной к камину и раздвинув фалды сюртука, Хэммингс не раз говорил Сомсу:
"What our Shareholders don't know about our affairs isn't worth knowing. - То, чего наши акционеры не знают, и не стоит знать.
You may take that from me, Mr. Soames." Поверьте мне, мистер Сомс.
On one occasion, old Jolyon being present, Soames recollected a little unpleasantness. Сомс вспомнил, как во время одного из таких разговоров, при котором присутствовал старый Джолион, произошла маленькая неприятность.
His uncle had looked up sharply and said: Дядя сердито взглянул на секретаря и сказал:
"Don't talk nonsense, Hemmings! - Не говорите глупостей, Хэммингс!
You mean that what they do know isn't worth knowing!" Не стоит знать то, что они знают, - вы, вероятно, это и хотели сказать!
Old Jolyon detested humbug. Старый Джолион не любил слушать вздор.
Hemmings, angry-eyed, and wearing a smile like that of a trained poodle, had replied in an outburst of artificial applause: Злобно сверкнув глазами и заулыбавшись, как дрессированный пудель, Хэммингс разразился нарочито бурными аплодисментами и ответил:
"Come, now, that's good, sir-that's very good. - Вот это я понимаю! Хорошо сказано, сэр, прекрасно сказано.
Your uncle will have his joke!" Ваш дядя, мистер Сомс, не упустит случая сострить!
The next time he had seen Soames he had taken the opportunity of saying to him: В следующую встречу с Сомсомон воспользовался, первой свободной минутой, чтобы сказать:
"The chairman's getting very old!-I can't get him to understand things; and he's so wilful-but what can you expect, with a chin like his?" - Наш председатель сильно постарел за последнее время - трудно с ним; невероятно упрям, но чего, же и ждать от человека с таким подбородком?
Soames had nodded. Сомс кивнул.
Everyone knew that Uncle Jolyon's chin was a caution. Все знали, что подбородок этот говорит об очень многом.
He was looking worried to-day, in spite of his General Meeting look; he (Soames) should certainly speak to him about Bosinney. Сегодня дядя Джолион казался встревоженным, несмотря на грозный вид, который он напускал на себя в дни общих собраний; Сомс окончательно решил поговорить с ним о Босини.
Beyond old Jolyon on the left was little Mr. Booker, and he, too, wore his General Meeting look, as though searching for some particularly tender shareholder. Слева от старого Джолиона сидел маленький мистер Букер. Этот тоже с грозным видом поглядывал по сторонам, словно выискивая среди присутствующих самого придирчивого акционера.
And next him was the deaf director, with a frown; and beyond the deaf director, again, was old Mr. Bleedham, very bland, and having an air of conscious virtue-as well he might, knowing that the brown-paper parcel he always brought to the Board-room was concealed behind his hat (one of that old-fashioned class, of flat-brimmed top-hats which go with very large bow ties, clean-shaven lips, fresh cheeks, and neat little, white whiskers). Рядом с ним хмурился глухой член правления, а сзади глухого с кроткой миной сидел старый мистер Блидхэм, исполненный чувства собственной добродетели - вполне оправданного чувства, так как мистер Блидхэм твердо знал, что коричневый сверток, сопутствующий ему на всех заседаниях, надежно спрятан за цилиндром (одним из тех цилиндров с прямыми полями, которые неизменно связываются в нашем представлении с пышным бантом галстука, чисто выбритыми щеками, ярким румянцем и седыми, аккуратно подстриженными бачками).
Soames always attended the General Meeting; it was considered better that he should do so, in case 'anything should arise!' Сомс всегда посещал общие собрания; его присутствие считалось весьма желательным на тот случай, если вдруг "возникнет какое-нибудь недоразумение".
He glanced round with his close, supercilious air at the walls of the room, where hung plans of the mine and harbour, together with a large photograph of a shaft leading to a working which had proved quite remarkably unprofitable. С надменным, непроницаемым видом он осматривал комнату, на стенах которой висели планы рудника и гавани и большая фотография ствола шахты, оказавшейся на редкость нерентабельной.
This photograph-a witness to the eternal irony underlying commercial enterprise-still retained its position on the wall, an effigy of the directors' pet, but dead, lamb. Эта фотография - свидетельство извечной иронии, таящейся во всех коммерческих начинаниях, все еще сохраняла свое место на стене как изображение нежно любимого, но мертвого детища директоров.
And now old Jolyon rose, to present the report and accounts. И вот старый Джолион встал, чтобы огласить собравшимся свой отчет.
Veiling under a Jove-like serenity that perpetual antagonism deep-seated in the bosom of a director towards his shareholders, he faced them calmly. Пряча под олимпийским спокойствием вечную вражду, глубоко сидящую в груди каждого члена правления по отношению к акционерам, он спокойно смотрел на них.
Soames faced them too. Смотрел на них и Сомс.
He knew most of them by sight. Почти всех он знал в лицо.
There was old Scrubsole, a tar man, who always came, as Hemmings would say, 'to make himself nasty,' a cantankerous-looking old fellow with a red face, a jowl, and an enormous low-crowned hat reposing on his knee. Вот, пристроив на коленях громадный цилиндр с низкой тульей, сидит Скрабсоул - поставщик дегтя, который, по выражению Хэммингса, является на собрания, только чтобы "устроить какую-нибудь гадость", сварливый старик с красным лицом и массивной челюстью.
And the Rev. Mr. Boms, who always proposed a vote of thanks to the chairman, in which he invariably expressed the hope that the Board would not forget to elevate their employees, using the word with a double e, as being more vigorous and Anglo-Saxon (he had the strong Imperialistic tendencies of his cloth). Дальше - его преподобие мистер Бомз, всегда предлагающий вынести благодарность председателю, в которой неизменно выражается надежда, что правление не забывает о воспитании христианского духа в своих служащих.
It was his salutary custom to buttonhole a director afterwards, and ask him whether he thought the coming year would be good or bad; and, according to the trend of the answer, to buy or sell three shares within the ensuing fortnight. У мистера Бомза был благой обычай ловить кого-нибудь из членов после собрания и выспрашивать, каковы перспективы на будущий год; в зависимости от ответа мистер Бомз в ближайшие же две недели покупал или продавал парочку акций.
And there was that military man, Major O'Bally, who could not help speaking, if only to second the re-election of the auditor, and who sometimes caused serious consternation by taking toasts-proposals rather-out of the hands of persons who had been flattered with little slips of paper, entrusting the said proposals to their care. Был среди присутствующих и майор О'Бэлли, который обычно не мог удержаться от коротенькой речи, хотя бы смысл ее заключался только в том, чтобы поддержать переизбрание контролера, и частенько внушал страх своей способностью перехватывать тосты - вернее, пожелания - у тех, кому в виде особой чести поручалось огласить эти пожелания, заранее записанные на маленьком листке бумаги.
These made up the lot, together with four or five strong, silent shareholders, with whom Soames could sympathize-men of business, who liked to keep an eye on their affairs for themselves, without being fussy-good, solid men, who came to the City every day and went back in the evening to good, solid wives. Группа собравшихся ограничивалась этими да еще пятью-шестью солидными молчаливыми акционерами, к которым Сомс относился довольно сочувственно: хорошие дельцы, любят сами присмотреть за делами без лишней суетни -солидные, почтенные люди, ежедневно бывают в Сити и возвращаются вечером домой к солидным, почтенным женам.
Good, solid wives! Солидные, почтенные жены!
There was something in that thought which roused the nameless uneasiness in Soames again. Мысль эта снова разбудила в Сомсе какое-то неясное беспокойство.
What should he say to his uncle? Что сказать дяде?
What answer should he make to this letter? Как ответить на это письмо?..
. . . . "If any shareholder has any question to put, I shall be glad to answer it." - Если кто-нибудь из акционеров желает задать вопрос, я готов ответить.
A soft thump. Мягкий стук.
Old Jolyon had let the report and accounts fall, and stood twisting his tortoise-shell glasses between thumb and forefinger. Старый Джолион бросил отчет на стол и замолчал, поворачивая большим и указательным пальцами очки в черепаховой оправе.
The ghost of a smile appeared on Soames' face. На губах Сомса промелькнула улыбка.
They had better hurry up with their questions! Пусть поторопятся со своими вопросами!
He well knew his uncle's method (the ideal one) of at once saying: Он прекрасно знал, что дядя сейчас же скажет (идеальный метод):
"I propose, then, that the report and accounts be adopted!" "В таком случае предлагаю считать отчет утвержденным!"
Never let them get their wind-shareholders were notoriously wasteful of time! Не надо давать им возможности прицепиться к чему-нибудь - акционеры народ медлительный!
A tall, white-bearded man, with a gaunt, dissatisfied face, arose: Поднялся высокий седобородый человек с изможденным, недовольным лицом.
"I believe I am in order, Mr. Chairman, in raising a question on this figure of L5000 in the accounts. - Господин председатель, мне кажется, я имею право задать вопрос относительно указанной в отчете суммы в пють тысяч фунтов стерлингов
'To the widow and family"' (he looked sourly round), "'of our late superintendent,' who so-er-ill-advisedly (I say-ill-advisedly) committed suicide, at a time when his services were of the utmost value to this Company. "Вдове и семье (он сердито посмотрел по сторонам) покойного управляющего", который совершил такой... э-э... неблагоразумный (я подчеркиваю: неблагоразумный) поступок, покончив с собой в то время, когда компания так нуждалась в его работе.
You have stated that the agreement which he has so unfortunately cut short with his own hand was for a period of five years, of which one only had expired-I-" Вы сказали, что договор, так злополучно расторгнутый им же самим, был подписан на пять лет, из которых истек только один год, и я...
Old Jolyon made a gesture of impatience. Старый Джолион сделал нетерпеливый жест.
"I believe I am in order, Mr. Chairman-I ask whether this amount paid, or proposed to be paid, by the Board to the er-deceased-is for services which might have been rendered to the Company-had he not committed suicide?" - Господин председатель, мне кажется, я имею право... я хотел бы знать, рассматривает ли правление выданную или назначенную к выдаче сумму как вознаграждение... э-э... покойному за те услуги, которые он мог бы оказать компании, если бы не покончил с собой, или нет?
"It is in recognition of past services, which we all know-you as well as any of us-to have been of vital value." - За прошлые услуги, которые, как известно всем нам и вам в том числе, очень ценились правлением.
"Then, sir, all I have to say is that the services being past, the amount is too much." - В таком случае, сэр, я должен сказать, что, поскольку услуги нашего управляющего дело прошлое, я считаю такую сумму чрезмерной.
The shareholder sat down. Акционер сел на место.
Old Jolyon waited a second and said: Старый Джолион переждал минуту и начал:
"I now propose that the report and-" - Предлагаю считать...
The shareholder rose again: Акционер снова встал:
"May I ask if the Board realizes that it is not their money which-I don't hesitate to say that if it were their money...." - Осмелюсь спросить, отдают ли члены правления себе отчет в том, что они распоряжаются не своими... я не побоюсь сказать, что будь это их деньги...
A second shareholder, with a round, dogged face, whom Soames recognised as the late superintendent's brother-in-law, got up and said warmly: Второй акционер, круглолицый, упрямый на вид -Сомс узнал в нем зятя покойного управляющего, -встал и заявил с жаром:
"In my opinion, sir, the sum is not enough!" - Я считаю сумму недостаточной, сэр!
The Rev. Mr. Boms now rose to his feet. Тогда поднялся его преподобие мистер Бомз.
"If I may venture to express myself," he said, "I should say that the fact of the-er-deceased having committed suicide should weigh very heavily-very heavily with our worthy chairman. - Осмеливаясь высказать свое мнение, - начал он,- я должен отметить, что наш достойнейший председатель учитывает - по всей вероятности, учитывает - самый факт самоубийства, совершенного... э-э... покойным управляющим.
I have no doubt it has weighed with him, for-I say this for myself and I think for everyone present (hear, hear)-he enjoys our confidence in a high degree. Я не сомневаюсь, что председатель принял этот факт ш) внимание, так как - я говорю от своего имени, думаю, и от имени всех присутствующих ("Браво, браво") - он пользуется нашим глубочайшим доверием.
We all desire, I should hope, to be charitable. Никто из нас не откажется, надеюсь, совершить акт милосердия.
But I feel sure" (he-looked severely at the late superintendent's brother-in-law) "that he will in some way, by some written expression, or better perhaps by reducing the amount, record our grave disapproval that so promising and valuable a life should have been thus impiously removed from a sphere where both its own interests and-if I may say so-our interests so imperatively demanded its continuance. Но я уверен - он строго посмотрел на зятя покойного управляющего, - что наш председатель сумеет как-нибудь отметить, занесением ли в протокол или, быть может, лучше уплатой несколько меньшей суммы, наше глубочайшее сожаление, что столь нужный и ценный человек столь неблагочестивым путем покинул ту сферу, в которой дальнейшая его деятельность была бы в интересах как его самого, так и, смею сказать, в наших собственных.
We should not-nay, we may not-countenance so grave a dereliction of all duty, both human and divine." Мы не должны - нет, мы не можем! - поощрять такое пренебрежение долгом по отношению к человечеству и всевышнему.
The reverend gentleman resumed his seat. Его преподобие мистер Бомэ опустился на место.
The late superintendent's brother-in-law again rose: Зять покойного управляющего снова встал.
"What I have said I stick to," he said; "the amount is not enough!" - Я настаиваю на своих словах, - сказал он, -сумма недостаточна!
The first shareholder struck in: Заговорил первый акционер:
"I challenge the legality of the payment. - Я оспариваю законность такой выплаты.
In my opinion this payment is not legal. Я считаю ее незаконной.
The Company's solicitor is present; I believe I am in order in asking him the question." Здесь присутствует поверенный компании: полагаю, что я вправе осведомиться у него.
All eyes were now turned upon Soames. Взоры всех обратились на Сомса.
Something had arisen! Недоразумение возникло!
He stood up, close-lipped and cold; his nerves inwardly fluttered, his attention tweaked away at last from contemplation of that cloud looming on the horizon of his mind. Он встал, сжав губы; от всей его фигуры веяло холодом, нервы были натянуты, он наконец-то оторвался от созерцания облака, которое смутно маячило у него в мозгу.
"The point," he said in a low, thin voice, "is by no means clear. - Вопрос отнюдь не ясен, - сказал он тихим, тонким голосом.
As there is no possibility of future consideration being received, it is doubtful whether the payment is strictly legal. If it is desired, the opinion of the court could be taken." - И поскольку дальнейшее расследование этого дела не представляется возможным, законность такой выплаты вызывает большие сомнения Если это признают желательным, дело можно передать в суд.
The superintendent's brother-in-law frowned, and said in a meaning tone: Зять управляющего нахмурился и сказал значительным тоном:
"We have no doubt the opinion of the court could be taken. - Мы не сомневаемся, что дело может быть передано в суд.
May I ask the name of the gentleman who has given us that striking piece of information? Могу я узнать фамилию джентльмена, давшего нам такую полезную справку?
Mr. Soames Forsyte? Мистер Сомс Форсайт?
Indeed!" Ах вот как!
He looked from Soames to old Jolyon in a pointed manner. Он перевел выразительный взгляд с Сомса на старого Джолиона.
A flush coloured Soames' pale cheeks, but his superciliousness did not waver. Old Jolyon fixed his eyes on the speaker. Бледные щеки Сомса вспыхнули, но надменность его осталась непоколебленной Старый Джолион пристально посмотрел на говорившего.
"If," he said, "the late superintendents brother-in-law has nothing more to say, I propose that the report and accounts...." - Если, - начал он, - зять покойного управляющего не имеет ничего сказать больше, я предлагаю считать отчет правления...
At this moment, however, there rose one of those five silent, stolid shareholders, who had excited Soames' sympathy. Но в эту минуту встал один из тех пяти молчаливых солидных акционеров, которые внушали симпатию Сомсу.
He said: Акционер сказал:
"I deprecate the proposal altogether. - Я категорически возражаю против этого пункта.
We are expected to give charity to this man's wife and children, who, you tell us, were dependent on him. Нам предлагают сделать пожертвование в пользу жены и детей этого человека, которых, как говорят, он содержал.
They may have been; I do not care whether they were or not. Возможно, что так оно и было; но меня это совершенно не касается.
I object to the whole thing on principle. Я возражаю с принципиальной точки зрения.
It is high time a stand was made against this sentimental humanitarianism. Пора, наконец, покончить с этой сентиментальной филантропией.
The country is eaten up with it. Она губит страну.
I object to my money being paid to these people of whom I know nothing, who have done nothing to earn it. Я не желаю, чтобы мои деньги попадали к людям, о которых мне ничего не известно, которые никак не заслужили этих денег.
I object in toto; it is not business. Я протестую in toto [8]; это не деловая постановка вопроса.
I now move that the report and accounts be put back, and amended by striking out the grant altogether." Предлагаю отложить утверждение отчета и изъять из него этот пункт.
Old Jolyon had remained standing while the strong, silent man was speaking. Старый Джолион стоя выслушал речь солидного молчаливого акционера.
The speech awoke an echo in all hearts, voicing, as it did, the worship of strong men, the movement against generosity, which had at that time already commenced among the saner members of the community. Она нашла отклик в сердцах присутствующих - в ней звучал культ солидного человека, протест против великодушной щедрости, уже возникавший в те времена у здравых умов общества.
The words 'it is not business' had moved even the Board; privately everyone felt that indeed it was not. Слова "это не деловая постановка вопроса" нашли отклик даже среди членов правления; в глубине души каждый чувствовал, что так оно и есть на самом деле.
But they knew also the chairman's domineering temper and tenacity. Но все они знали властный характер и упрямство председателя.
He, too, at heart must feel that it was not business; but he was committed to his own proposition. А он, вероятно, тоже понимал, что это не деловая постановка вопроса, но чувствовал себя связанным.
Would he go back upon it? Откажется он от своего предложения?
It was thought to be unlikely. Весьма сомнительно.
All waited with interest. Все с интересом ждали, что будет дальше.
Old Jolyon held up his hand; dark-rimmed glasses depending between his finger and thumb quivered slightly with a suggestion of menace. Старый Джолион поднял руку; зажатые между большим и указательным пальцем очки в темной оправе угрожающе дрогнули.
He addressed the strong, silent shareholder. Он обратился к солидному молчаливому акционеру:
"Knowing, as you do, the efforts of our late superintendent upon the occasion of the explosion at the mines, do you seriously wish me to put that amendment, sir?" - Зная заслуги нашего покойного управляющего во время взрыва на рудниках, сэр, вы все-таки с полной серьезностью предлагаете изъять эту сумму из отчета?
"I do." - Да
Old Jolyon put the amendment. Старый Джолион поставил вопрос на голосование.
"Does anyone second this?" he asked, looking calmly round. - Кто поддерживает это предложение? - спросил он, спокойно оглядывая акционеров.
And it was then that Soames, looking at his uncle, felt the power of will that was in that old man. И в эту минуту, глядя на дядю Джолиона, Сомс понял, какой силой воли обладает этот старик.
No one stirred. Никто не шелохнулся.
Looking straight into the eyes of the strong, silent shareholder, old Jolyon said: Не сводя глаз с молчаливого солидного акционера, старый Джолион сказал:
"I now move, 'That the report and accounts for the year 1886 be received and adopted.' - Предлагаю считать отчет правления за тысяча восемьсот восемьдесят шестой год принятым.
You second that? Поддерживаете?
Those in favour signify the same in the usual way. Кто за?
Contrary-no. Кто против? Никого.
Carried. Принято.
The next business, gentlemen...." Следующий вопрос, джентльмены...
Soames smiled. Сомс улыбнулся.
Certainly Uncle Jolyon had a way with him! Дядя Джолион умеет поставить на своем!
But now his attention relapsed upon Bosinney. Но тут внимание Сомса опять переключилось на Босини.
Odd how that fellow haunted his thoughts, even in business hours. Как странно, что мысли об этом человеке преследуют его даже в часы работы.
Irene's visit to the house-but there was nothing in that, except that she might have told him; but then, again, she never did tell him anything. Поездка Ирэн в Робин-Хилл... ничего особенного тут нет, хотя она могла бы все-таки сказать ему об этом; но ведь она никогда ничего не рассказывает.
She was more silent, more touchy, every day. С каждым днем Ирэн становится все молчаливее, все неприветливее.
He wished to God the house were finished, and they were in it, away from London. Поскорее бы достроить дом, переехать туда, разделаться с Лондоном.
Town did not suit her; her nerves were not strong enough. Ей не годится жить в городе; у нее не такие уж крепкие нервы.
That nonsense of the separate room had cropped up again! Опять начались глупые разговоры об отдельной комнате!
The meeting was breaking up now. Акционеры стали расходиться.
Underneath the photograph of the lost shaft Hemmings was buttonholed by the Rev. Mr. Boms. Стоя под фотографией злосчастной шахты, его преподобие мистер Бомз донимал Хэммингса разговорами.
Little Mr. Booker, his bristling eyebrows wreathed in angry smiles, was having a parting turn-up with old Scrubsole. Сердито улыбаясь и морща лохматые брови, маленький мистер Букер сцепился на прощание с дряхлым Скрабсоулом.
The two hated each other like poison. Они не терпели друг друга.
There was some matter of a tar-contract between them, little Mr. Booker having secured it from the Board for a nephew of his, over old Scrubsole's head. Неприязнь эта возникла из-за договора на поставку дегтя, который правление заключило с племянником маленького мистера Букера, обойдя старика Скрабсоула.
Soames had heard that from Hemmings, who liked a gossip, more especially about his directors, except, indeed, old Jolyon, of whom he was afraid. Сомс знал об этом от Хэммингса, любившего посплетничать, в особенности на счет членов правления, исключая, конечно, старого Джолиона, которого он побаивался.
Soames awaited his opportunity. Сомс выждал подходящий момент.
The last shareholder was vanishing through the door, when he approached his uncle, who was putting on his hat. Когда последний акционер скрылся за дверью, он подошел к дяде, который уже взялся за цилиндр.
"Can I speak to you for a minute, Uncle Jolyon?" - Мне нужно поговорить с вами, дядя Джолион.
It is uncertain what Soames expected to get out of this interview. Трудно сказать, каких результатов он ждал от этого разговора.
Apart from that somewhat mysterious awe in which Forsytes in general held old Jolyon, due to his philosophic twist, or perhaps-as Hemmings would doubtless have said-to his chin, there was, and always had been, a subtle antagonism between the younger man and the old. Несмотря на то мистическое благоговение, которое все Форсайты питали к старому Джолиону, побаиваясь его философских наклонностей или, может быть, его подбородка, как сказал бы Хэммингс, между дядей и племянником всегда чувствовалась какая-то враждебность.
It had lurked under their dry manner of greeting, under their non-committal allusions to each other, and arose perhaps from old Jolyon's perception of the quiet tenacity ('obstinacy,' he rather naturally called it) of the young man, of a secret doubt whether he could get his own way with him. Она сквозила в том холодке, с которым они здоровались, в той уклончивости, с которой они отзывались друг о друге, и, вероятно, возникла потому, что старый Джолион ощущал спокойное упорство (он называл это упрямством) племянника и втайне сомневался, сумеет ли он выйти победителем в случае столкновения с Сомсом.
Both these Forsytes, wide asunder as the poles in many respects, possessed in their different ways-to a greater degree than the rest of the family-that essential quality of tenacious and prudent insight into 'affairs,' which is the highwater mark of their great class. Эти два Форсайта, при всей их подчас полярной противоположности, обладали, каждый по-своему, - в значительно большей степени, чем остальные члены семьи, - способностью твердо и разумно подходить к делам, что является наивысшим достоинством великого класса собственников.
Either of them, with a little luck and opportunity, was equal to a lofty career; either of them would have made a good financier, a great contractor, a statesman, though old Jolyon, in certain of his moods when under the influence of a cigar or of Nature-would have been capable of, not perhaps despising, but certainly of questioning, his own high position, while Soames, who never smoked cigars, would not. И тот и другой при удачно сложившихся обстоятельствах могли бы сделать прекрасную карьеру; и тот и другой могли бы стать хорошими предпринимателями, государственными деятелями, - впрочем, старый Джолион, поддавшись настроению, - под влиянием сигары или красивого ландшафта, - был бы способен если не пренебречь своими успехами, то во всяком случае усомниться в них, тогда как Сомс, не куривший сигар, был застрахован от этого.
Then, too, in old Jolyon's mind there was always the secret ache, that the son of James-of James, whom he had always thought such a poor thing, should be pursuing the paths of success, while his own son...! Кроме того, старый Джолион не мог отделаться от ощущения боли при мысли, что сын Джемса -Джемса, которого он всегда считал глуповатым, преуспевает в жизни, а его собственный сын...
And last, not least-for he was no more outside the radiation of family gossip than any other Forsyte-he had now heard the sinister, indefinite, but none the less disturbing rumour about Bosinney, and his pride was wounded to the quick. И большую роль во всем этом играли те зловещие, неясные, но тем не менее тревожные слухи о Босини, которые докатились и до него; семейные сплетни не миновали старого Джолиона, как и остальных Форсайтов, и старик чувствовал себя уязвленным до глубины души.
Characteristically, his irritation turned not against Irene but against Soames. Но характерная вещь: его раздражение было направлено не против Ирэн, а против Сомса.
The idea that his nephew's wife (why couldn't the fellow take better care of her-Oh! quaint injustice! as though Soames could possibly take more care!)-should be drawing to herself June's lover, was intolerably humiliating. Мысль о том, что жена племянника (неужели он не может присмотреть за ней? О несправедливость! Как будто Сомс и так недостаточно присматривал!) отнимает жениха у его внучки, была невыносимо унизительна.
And seeing the danger, he did not, like James, hide it away in sheer nervousness, but owned with the dispassion of his broader outlook, that it was not unlikely; there was something very attractive about Irene! И, видя надвигавшуюся опасность, старый Джолион не старался укрыться от нее за нервозностью, как это делал Джемс, но сознавал своим ясным, спокойным умом, что такая вещь вполне правдоподобна: в Ирэн есть что-то очень привлекательное!
He had a presentiment on the subject of Soames' communication as they left the Board Room together, and went out into the noise and hurry of Cheapside. Выйдя из конторы компании на шумный, суетливый Чипсайд, старый Джолион уже предчувствовал, о чем будет говорить Сомс.
They walked together a good minute without speaking, Soames with his mousing, mincing step, and old Jolyon upright and using his umbrella languidly as a walking-stick. Некоторое время оба молчали; племянник семенил осторожными шажками, дядя держался очень прямо и устало Опирался на зонтик, как на трость.
They turned presently into comparative quiet, for old Jolyon's way to a second Board led him in the direction of Moorage Street. Вскоре они свернули на сравнительно спокойную улицу, так как путь старого Джолиона лежал в направлении Мургэйт-стрит, где помещалась контора другой компании.
Then Soames, without lifting his eyes, began: Сомс заговорил, не поднимая глаз:
"I've had this letter from Bosinney. - Я получил письмо от Босини.
You see what he says; I thought I'd let you know. Прочтите; мне думается, что вас следует поставить в известность.
I've spent a lot more than I intended on this house, and I want the position to be clear." Я истратил на этот дом гораздо больше, чем предполагал, и хотел бы выяснить положение.
Old Jolyon ran his eyes unwillingly over the letter: Старый Джолион нехотя пробежал письмо.
"What he says is clear enough," he said. - Тут все ясно, - сказал он.
"He talks about 'a free hand,'" replied Soames. - Он говорит о "свободе действий", - ответил Сомс.
Old Jolyon looked at him. Старый Джолион взглянул на него.
The long-suppressed irritation and antagonism towards this young fellow, whose affairs were beginning to intrude upon his own, burst from him. Долго сдерживаемый гнев и неприязнь к этому молокососу, который начинает впутывать его в свои дела, подымались в нем.
"Well, if you don't trust him, why do you employ him?" - Если ты не доверяешь Босини, зачем же было приглашать его?
Soames stole a sideway look: Сомс покосился на дядю.
"It's much too late to go into that," he said, - Теперь уже поздно сожалеть об этом, - сказал он.
"I only want it to be quite understood that if I give him a free hand, he doesn't let me in. - Мне бы хотелось только иметь твердую уверенность, что он не заведет меня бог знает куда, если я предоставлю ему свободу действий.
I thought if you were to speak to him, it would carry more weight!" Может быть, вы согласитесь поговорить с ним, вас он послушает!
"No," said old Jolyon abruptly; "I'll have nothing to do with it!" - Нет, - отрезал старый Джолион, - я не желаю вмешиваться в это дело!
The words of both uncle and nephew gave the impression of unspoken meanings, far more important, behind. В словах дяди и племянника чувствовался затаенный смысл, делавший их разговор гораздо более значительным, чем это могло показаться.
And the look they interchanged was like a revelation of this consciousness. И взгляд, которым они обменялись, свидетельствовал о том, что они знают это.
"Well," said Soames; "I thought, for June's sake, I'd tell you, that's all; I thought you'd better know I shan't stand any nonsense!" - Хорошо, - сказал Сомс, - я считал, что мне надо поговорить с вами хотя бы ради Джун; имейте в виду, я, не потерплю никаких глупостей!
"What is that to me?" old Jolyon took him up. - Какое мне до этого дело? - оборвал его старый Джолион.
"Oh! I don't know," said Soames, and flurried by that sharp look he was unable to say more. - Ну, не знаю, - сказал Сомс и, смущенный взглядом дяди, не мог продолжать.
"Don't say I didn't tell you," he added sulkily, recovering his composure. - Только не пеняйте потом, что я не предупредил вас, - хмуро добавил он, овладев собой.
"Tell me!" said old Jolyon; - Не предупредил?
"I don't know what you mean. Не понимаю, что ты хочешь сказать этим.
You come worrying me about a thing like this. Пристаешь ко мне со всякой ерундой.
I don't want to hear about your affairs; you must manage them yourself!" Я знать не хочу о твоих делах; улаживай их сам!
"Very well," said Soames immovably, "I will!" - Хорошо, - невозмутимо ответил Сомс, - так я и сделаю!
"Good-morning, then," said old Jolyon, and they parted. - До свидания, - сказал старый Джолион, и они расстались.
Soames retraced his steps, and going into a celebrated eating-house, asked for a plate of smoked salmon and a glass of Chablis; he seldom ate much in the middle of the day, and generally ate standing, finding the position beneficial to his liver, which was very sound, but to which he desired to put down all his troubles. Сомс повернул обратно и, зайдя в один прославленный ресторан, заказал себе копченую семгу и стакан шабли; обычно среди дня он ел мало, большей частью закусывал прямо у буфета, находя, что стоячее положение полезно для его печени, которая была в совершенном порядке, но казалась Сомсу причиной всех его горестей.
When he had finished he went slowly back to his office, with bent head, taking no notice of the swarming thousands on the pavements, who in their turn took no notice of him. Позавтракав, он медленно пошел в контору, опустив голову, не замечая людей, тысячами кишевших на улице, и эти люди в свою очередь тоже не замечали Сомса.
The evening post carried the following reply to Bosinney: С вечерней почтой Босини получил следующий ответ на свое письмо:
'FORSYTE, BUSTARD AND FORSYTE, "Форсайт, Бастард и Форсайт.
' Commissioners for Oaths, Поверенные в делах.
'92001, BRANCH LANE, POULTRY, EC., Полтри. Бранч-Лейн, 2001,
' May 17, 1887. 17 мая 1887 г.
'DEAR BOSINNEY, Дорогой Босини!
'I have, received your letter, the terms of which not a little surprise me. Ваше письмо немало удивило меня.
I was under the impression that you had, and have had all along, a "free hand"; for I do not recollect that any suggestions I have been so unfortunate as to make have met with your approval. Мне казалось, что Вы всегда пользовались абсолютной "свободой действий", так как я не помню ни одного случая, чтобы те соображения, которые я имел несчастье высказывать, были бы приняты Вами во внимание.
In giving you, in accordance with your request, this "free hand," I wish you to clearly understand that the total cost of the house as handed over to me completely decorated, inclusive of your fee (as arranged between us), must not exceed twelve thousand pounds-L12,000. Предоставляя Вам, согласно Вашей просьбе, "полную свободу действий", я бы хотел, чтобы Вы уяснили себе, что общая стоимость дома со всей отделкой, включая Ваше вознаграждение (согласно нашей договоренности), не должна превышать двенадцати тысяч фунтов (12000).
This gives you an ample margin, and, as you know, is far more than I originally contemplated. Эта сумма дает Вам очень широкие возможности и, как Вы знаете, сильно превышает мои первоначальные расчеты.
' I am, 'Yours truly, 'SOAMES FORSYTE.' Всегда готовый к услугам Сомс Форсайт".
On the following day he received a note from Bosinney: На следующий день он получил от Босини коротенькое письмо:
'PHILIP BAYNES BOSINNEY, "Филип Бейнз Боснии.
'Architect, Архитектор.
'309D, SLOANE STREET, S.W., Слоун-стрит, 309Д.
' May 18. 18 мая.
'DEAR FORSYTE, Дорогой Форсайт!
'If you think that in such a delicate matter as decoration I can bind myself to the exact pound, I am afraid you are mistaken. Если Вам кажется, что в таком сложном вопросе, как отделка дома, я могу связать себя определенной суммой, то Вы ошибаетесь.
I can see that you are tired of the arrangement, and of me, and I had better, therefore, resign. Я вижу, что Вы тяготитесь нашим договором и мной самим, и поэтому предпочитаю отказаться.
' Yours faithfully, 'PHILIP BAYNES BOSINNEY.' Ваш Филип Бейнз Босини".
Soames pondered long and painfully over his answer, and late at night in the dining-room, when Irene had gone to bed, he composed the following: Сомс долго и мучительно обдумывал ответ и поздно вечером, когда Ирэн уже ушла спать, написал в столовой следующее письмо:
' 62, MONTPELLIER SQUARE, S.W., "Монпелье-сквер, 62.
' May 19, 1887. 19 мая 1887 г.
'DEAR BOSINNEY, Дорогой Босини!
'I think that in both our interests it would be extremely undesirable that matters should be so left at this stage. Я думаю, что в наших обоюдных интересах было бы крайне нежелательно бросать дело на данной стадии.
I did not mean to say that if you should exceed the sum named in my letter to you by ten or twenty or even fifty pounds, there would be any difficulty between us. Я вовсе не хотел сказать, что перерасход суммы, указанной в моем письме, на десять, двадцать и даже пятьдесят фунтов послужит поводом для каких-либо недоразумений между нами.
This being so, I should like you to reconsider your answer. Поэтому прошу Вас подумать еще, прежде чем отказываться.
You have a "free hand" in the terms of this correspondence, and I hope you will see your way to completing the decorations, in the matter of which I know it is difficult to be absolutely exact. Вам предоставлена "полная свобода действий" в пределах, указанных в нашей переписке, и я надеюсь, что при этих условиях Вы сумеете закончить отделку дома, которую, как я знаю, трудно ограничить определенной суммой.
' Yours truly, 'SOAMES FORSYTE.' Готовый к услугам Сомс Форсайт".
Bosinney's answer, which came in the course of the next day, was: Ответ Босини, полученный на следующий день, гласил:
May 20. "20 мая.
'DEAR FORSYTE, Дорогой Форсайт!
' Very well. Согласен.
'PH. BOSINNEY.' Ф. Босини".
CHAPTER VI-OLD JOLYON AT THE ZOO VI СТАРЫЙ ДЖОЛИОН В ЗООЛОГИЧЕСКОМ САДУ
Old Jolyon disposed of his second Meeting-an ordinary Board-summarily. Со вторым совещанием старый Джолион покончил быстро - присутствовали только члены правления.
He was so dictatorial that his fellow directors were left in cabal over the increasing domineeringness of old Forsyte, which they were far from intending to stand much longer, they said. Он держался таким диктатором, что после его ухода все взбунтовались против самоуправства старика Форсайта, которое, как было сказано, просто нет сил сносить дальше.
He went out by Underground to Portland Road Station, whence he took a cab and drove to the Zoo. Старый Джолион проехал подземной дорогой до остановки на Портлэнд-Род и оттуда нанял кэб до Зоологического сада.
He had an assignation there, one of those assignations that had lately been growing more frequent, to which his increasing uneasiness about June and the 'change in her,' as he expressed it, was driving him. Там у него было назначено свидание, одно из тех свиданий, которые за последнее время назначались все чаще и чаще и на которые его толкало беспокойство по поводу Джун и "перемены в ней", как он выражался.
She buried herself away, and was growing thin; if he spoke to her he got no answer, or had his head snapped off, or she looked as if she would burst into tears. Она пряталась, заметно худела; если он задавал какойнибудь вопрос, она отмалчивалась, или отвечала резко, или готова была разрыдаться.
She was as changed as she could be, all through this Bosinney. Она невероятно изменилась, и все из-за этого Босини.
As for telling him about anything, not a bit of it! Хоть бы рассказала, что с ней творится, - да нет, куда там!
And he would sit for long spells brooding, his paper unread before him, a cigar extinct between his lips. И дома он не раз сидел в тяжелом раздумье за непрочитанной газетой, зажав в зубах потухшую сигару.
She had been such a companion to him ever since she was three years old! Каким товарищем она была для него еще трехлетней крошкой!
And he loved her so! И как он любил ее!
Forces regardless of family or class or custom were beating down his guard; impending events over which he had no control threw their shadows on his head. Силы, не считавшиеся ни с семьей, ни с классом, ни с обычаями, врывались в его жизнь; надвигавшиеся события, отвратить которые он был не властен, отбрасывали тень на его голову.
The irritation of one accustomed to have his way was roused against he knew not what. И в старом Джолионе, привыкшем все делать по-своему, закипал гнев - он и сам не знал против кого.
Chafing at the slowness of his cab, he reached the Zoo door; but, with his sunny instinct for seizing the good of each moment, he forgot his vexation as he walked towards the tryst. Досадуя на медленную езду, старый Джолион добрался наконец до ворот сада; и здоровый инстинкт, позволявший ему находить радость везде, где был хоть малейший намек на нее, прогнал его раздражение, пока он шел к условленному месту встречи.
From the stone terrace above the bear-pit his son and his two grandchildren came hastening down when they saw old Jolyon coming, and led him away towards the lion-house. Увидев старого Джолиона с каменной террасы, окружавшей ров с медведями, сын и внучата заторопились ему навстречу и повели его ко львам.
They supported him on either side, holding one to each of his hands,-whilst Jolly, perverse like his father, carried his grandfather's umbrella in such a way as to catch people's legs with the crutch of the handle. Малыши прильнули к деду с обеих сторон, взяли его за руки, причем Джолли испорченный мальчишка, весь в отца - волочил дедушкин зонтик по земле с таким расчетом, чтобы цеплять прохожих за ноги ручкой.
Young Jolyon followed. Молодой Джолион шел сзади.
It was as good as a play to see his father with the children, but such a play as brings smiles with tears behind. Забавно было видеть отца и детей вместе, но это забавное зрелище вызывало у него улыбку сквозь слезы.
An old man and two small children walking together can be seen at any hour of the day; but the sight of old Jolyon, with Jolly and Holly seemed to young Jolyon a special peep-show of the things that lie at the bottom of our hearts. Старик, гуляющий с двумя маленькими детьми, не такая уж редкость; однако молодому Джолиону казалось, что, глядя на отца в обществе Джолли и Холли, он проникает взором в то сокровенное, что таится в глубине наших сердец.
The complete surrender of that erect old figure to those little figures on either hand was too poignantly tender, and, being a man of an habitual reflex action, young Jolyon swore softly under his breath. Полная покорность, с которой старик отдавал всего себя этим малышам, уцепившим его за руки, была так трогательна, что молодой Джолион, быстро реагировавший на все явления жизни, шел сзади, бормоча себе под нос какие-то весьма выразительные словечки.
The show affected him in a way unbecoming to a Forsyte, who is nothing if not undemonstrative. Это зрелище подействовало на него так, как оно не могло бы подействовать на истого Форсайта, которого можно обвинить в чем угодно, только не в экспансивности.
Thus they reached the lion-house. Так они дошли до клетки со львами.
There had been a morning fete at the Botanical Gardens, and a large number of Forsy...'-that is, of well-dressed people who kept carriages had brought them on to the Zoo, so as to have more, if possible, for their money, before going back to Rutland Gate or Bryanston Square. В тот день в Ботаническом саду было праздничное гулянье, и множество Форс... то есть хорошо одетых людей, которые держат собственные выезды, заполнило и Зоологический сад, чтобы как можно больше насмотреться всего за собственные деньги, прежде чем уехать обратно на РэтлендГейт или Брайанстон-сквер.
"Let's go on to the Zoo," they had said to each other; "it'll be great fun!" - Давайте заедем в Зоологический! - говорили они друг другу. - Там очень забавно!
It was a shilling day; and there would not be all those horrid common people. Вход стоил шиллинг, значит простого народа там не бывало.
In front of the long line of cages they were collected in rows, watching the tawny, ravenous beasts behind the bars await their only pleasure of the four-and-twenty hours. Они выстроились перед длинным рядом клеток и смотрели, как кровожадные рыжие звери мечутся за решеткой в ожидании единственного удовольствия, выпадающего им за сутки.
The hungrier the beast, the greater the fascination. Чем голоднее зверь, тем интереснее.
But whether because the spectators envied his appetite, or, more humanely, because it was so soon to be satisfied, young Jolyon could not tell. Но почему это зрелище привлекало их - потому ли, что они завидовали такому аппетиту или проявляли более гуманные чувства и радовались, глядя, как быстро звери утоляют голод, - молодой Джолион не знал.
Remarks kept falling on his ears: До его слуха доносились обрывки разговоров:
"That's a nasty-looking brute, that tiger!" "Какой страшный тигр!" -
"Oh, what a love! "Ну что за прелесть!
Look at his little mouth!" Посмотри, какой у него ротик". -
"Yes, he's rather nice! "Да, славный зверь!
Don't go too near, mother." Мама, не подходи так близко!"
And frequently, with little pats, one or another would clap their hands to their pockets behind and look round, as though expecting young Jolyon or some disinterested-looking person to relieve them of the contents. И время от времени то один, то другой оглядывался по сторонам и похлопывал себя легонько по карманам, словно опасаясь, - как бы молодой Джолион или кто-нибудь еще не покусился на их содержимое, предварительно напустив на себя безразличный вид.
A well-fed man in a white waistcoat said slowly through his teeth: Какой-то толстяк в белом жилете процедил сквозь зубы:
"It's all greed; they can't be hungry. Why, they take no exercise." - Жадность - и больше ничего, не голодные же они в самом деле: сидят без движения.
At these words a tiger snatched a piece of bleeding liver, and the fat man laughed. В это время тигр схватил кусок кровавой печенки, и толстяк рассмеялся.
His wife, in a Paris model frock and gold nose-nippers, reproved him: Его жена в нарядном парижском туалете и В пенсне с золотой оправой возмутилась:
"How can you laugh, Harry? - Что тут смешного, Гарри!
Such a horrid sight!" Ужасное зрелище!
Young Jolyon frowned. Молодой Джолион нахмурился.
The circumstances of his life, though he had ceased to take a too personal view of them, had left him subject to an intermittent contempt; and the class to which he had belonged-the carriage class-especially excited his sarcasm. Обстоятельства его жизни - правда, теперь он смотрел на них уже с большим хладнокровием -сплошь и рядом вызывали у него вспышки презрения к окружающим; и свой сарказм молодой Джолион чаще всего изливал на представителей одного с ним класса - класса, который держит собственные выезды.
To shut up a lion or tiger in confinement was surely a horrible barbarity. Засадить льва или тигра в клетку - самое настоящее варварство.
But no cultivated person would admit this. Однако ни один цивилизованный человек не признает этого.
The idea of its being barbarous to confine wild animals had probably never even occurred to his father for instance; he belonged to the old school, who considered it at once humanizing and educational to confine baboons and panthers, holding the view, no doubt, that in course of time they might induce these creatures not so unreasonably to die of misery and heart-sickness against the bars of their cages, and put the society to the expense of getting others! Отцу, например, вряд ли когда приходило в голову, что держать диких зверей за решеткой -варварство; он принадлежал к старой школе, считавшей, что павианы и пантеры, посаженные в клетку, являют собой весьма возвышенное и поучительное зрелище, вдобавок животные эти могут умереть от тоски и горя и заставить общество позаботиться о покупке новых зверей.
In his eyes, as in the eyes of all Forsytes, the pleasure of seeing these beautiful creatures in a state of captivity far outweighed the inconvenience of imprisonment to beasts whom God had so improvidently placed in a state of freedom! В глазах отца, как и в глазах всех Форсайтов, удовольствие, которое они испытывали, глядя на прекрасных животных, сидевших в заточении, перевешивало все неудобства этого заточения для самих животных, коим бог столь неосмотрительно повелел жить на свободе.
It was for the animals good, removing them at once from the countless dangers of open air and exercise, and enabling them to exercise their functions in the guaranteed seclusion of a private compartment! Им же самим лучше - клетка оберегает от бесчисленных опасностей, что подстерегают их на воле, дает возможность спокойно существовать в надежном, отгороженном от остального мира уголке!
Indeed, it was doubtful what wild animals were made for but to be shut up in cages! Да и вообще сомнительно, чтобы у диких зверей было какое-нибудь другое назначение, кроме как сидеть за решеткой!
But as young Jolyon had in his constitution the elements of impartiality, he reflected that to stigmatize as barbarity that which was merely lack of imagination must be wrong; for none who held these views had been placed in a similar position to the animals they caged, and could not, therefore, be expected to enter into their sensations. Но так как беспристрастие было не чуждо молодому Джолиону, то он пришел к выводу, что называть варварством то, что есть лишь отсутствие воображения, - несправедливо: ведь никому из них не приходилось очутиться на месте зверя, посаженного в клетку, и напрасно было бы ждать, что эти люди поймут ощущения животного, лишенного свободы.
It was not until they were leaving the gardens-Jolly and Holly in a state of blissful delirium-that old Jolyon found an opportunity of speaking to his son on the matter next his heart. Они вышли из сада - Джолли и Холли в состоянии блаженного исступления, - и только тогда старому Джолиону представился случай поговорить с сыном о том, что лежало у него на сердце.
"I don't know what to make of it," he said; "if she's to go on as she's going on now, I can't tell what's to come. - Просто теряюсь, - сказал он, - если так будет продолжаться, я не знаю, чем она кончит.
I wanted her to see the doctor, but she won't. Просил ее позвать доктора - не желает.
She's not a bit like me. Ничего в ней нет моего.
She's your mother all over. Вся в бабушку.
Obstinate as a mule! Упряма как мул!
If she doesn't want to do a thing, she won't, and there's an end of it!" Уж если заартачится, так кончено дело!
Young Jolyon smiled; his eyes had wandered to his father's chin. Молодой Джолион улыбнулся; глаза его скользнули по подбородку отца.
'A pair of you,' he thought, but he said nothing. "Оба хороши!" - подумал он, но промолчал.
"And then," went on old Jolyon, "there's this Bosinney. - А тут еще этот Боснии, - продолжал старый Джолион.
I should like to punch the fellow's head, but I can't, I suppose, though-I don't see why you shouldn't," he added doubtfully. - Меня так и подбивает всыпать этому молодчику как следует, но я не могу, а вот почему бы тебе не попробовать? - добавил он с сомнением в голосе.
"What has he done? - Что же он, собственно, сделал?
Far better that it should come to an end, if they don't hit it off!" По-моему, пусть лучше расходятся, если не могут поладить.
Old Jolyon looked at his son. Старый Джолион взглянул на него.
Now they had actually come to discuss a subject connected with the relations between the sexes he felt distrustful. Затронув вопрос, касающийся взаимоотношений между полами, он сразу же почувствовал недоверие к сыну.
Jo would be sure to hold some loose view or other. Джо, наверное, придерживается на этот счет весьма сомнительных взглядов.
"Well, I don't know what you think," he said; - Не знаю, как ты на это смотришь, - сказал он.
"I dare say your sympathy's with him-shouldn't be surprised; but I think he's behaving precious badly, and if he comes my way I shall tell him so." - Мне кажется, ты становишься на его сторону. Что ж, это не удивительно, но я считаю, что Боснии ведет себя безобразно, и если он попадется мне когда-нибудь, я ему так и скажу.
He dropped the subject. Старый Джолион замолчал.
It was impossible to discuss with his son the true nature and meaning of Bosinney's defection. Невозможно обсуждать с сыном всю недопустимость поведения Боснии.
Had not his son done the very same thing (worse, if possible) fifteen years ago? Разве сам он не совершил такого же (даже худшего) поступка пятнадцать лет назад?
There seemed no end to the consequences of that piece of folly. И последствиям этого безумия не видно конца!
Young Jolyon also was silent; he had quickly penetrated his father's thought, for, dethroned from the high seat of an obvious and uncomplicated view of things, he had become both perceptive and subtle. Молодой Джолион тоже молчал; он сразу же понял мысли отца, так как, будучи свергнутым с тех высот, откуда все кажется слишком простым и очевидным, он поневоле приобрел проницательность и чуткость.
The attitude he had adopted towards sexual matters fifteen years before, however, was too different from his father's. Его взгляды на вопросы пола, сложившиеся пятнадцать лет назад, в корне расходились со взглядами отца.
There was no bridging the gulf. Этой пропасти не перешагнешь.
He said coolly: Он сказал холодно:
"I suppose he's fallen in love with some other woman?" - Босини, верно, увлекся другой?
Old Jolyon gave him a dubious look: Старый Джолион недоверчиво посмотрел на него.
"I can't tell," he said; "they say so!" - Не знаю, - сказал он, - говорят.
"Then, it's probably true," remarked young Jolyon unexpectedly; "and I suppose they've told you who she is?" - Должно быть, так оно и есть, - неожиданно ответил сын. - Вам, вероятно, сказали, кто она?
"Yes," said old Jolyon, - Да, - проговорил старый Джолион.
"Soames's wife!" - Жена Сомса.
Young Jolyon did not whistle: The circumstances of his own life had rendered him incapable of whistling on such a subject, but he looked at his father, while the ghost of a smile hovered over his face. Молодой Джолион не свистнул от изумления. Жизнь отучила его свистать в подобных случаях; он посмотрел на отца с еле заметной усмешкой.
If old Jolyon saw, he took no notice. Может быть, старый Джолион и заметил эту усмешку, но не показал вида.
"She and June were bosom friends!" he muttered. - Они с Джун были такими друзьями! -пробормотал он.
"Poor little June!" said young Jolyon softly. - Бедная девочка! - мягко сказал молодой Джолион.
He thought of his daughter still as a babe of three. В его представлении Джун все еще была трехлетним ребенком.
Old Jolyon came to a sudden halt. Старый Джолион вдруг остановился.
"I don't believe a word of it," he said, "it's some old woman's tale. - Я не верю ни одному слову в этой истории, -сказал он, - сплетни старых баб!
Get me a cab, Jo, I'm tired to death!" Позови мне кэб, Джо, я смертельно устал!
They stood at a corner to see if an empty cab would come along, while carriage after carriage drove past, bearing Forsytes of all descriptions from the Zoo. Они остановились на углу, поджидая свободный кэб, а мимо них одна за другой проезжали кареты, уносившие из Зоологического сада Форсайтов всех родов и оттенков.
The harness, the liveries, the gloss on the horses' coats, shone and glittered in the May sunlight, and each equipage, landau, sociable, barouche, Victoria, or brougham, seemed to roll out proudly from its wheels: Упряжь, ливреи, начищенные крупы лошадей сверкали и поблескивали на майском солнце, и каждый экипаж, ландо, кабриолет, карета, шарабан, фаэтон, казалось, горделиво отстукивал колесами:
'I and my horses and my men you know,' Indeed the whole turn-out have cost a pot. Я сам и лошади мои и кучер Да, черт возьми, весь выезд стоит уйму денег,
But we were worth it every penny. Но деньги плачены не даром.
Look At Master and at Missis now, the dawgs! Полюбуйтесь На нашего хозяина, хозяйку!
Ease with security-ah! that's the ticket! Полны достоинства! Вот у кого учиться!
And such, as everyone knows, is fit accompaniment for a perambulating Forsyte. И эти слова, как известно каждому, служат весьма достойным аккомпанементом к поездкам, которые совершают Форсайты.
Amongst these carriages was a barouche coming at a greater pace than the others, drawn by a pair of bright bay horses. Один кабриолет, запряженный парой светло-гнедых лошадей, мчался быстрее других.
It swung on its high springs, and the four people who filled it seemed rocked as in a cradle. Кузов его подпрыгивал на высоких рессорах, и четверо седоков раскачивались в кабриолете, как в колыбели.
This chariot attracted young Jolyon's attention; and suddenly, on the back seat, he recognised his Uncle James, unmistakable in spite of the increased whiteness of his whiskers; opposite, their backs defended by sunshades, Rachel Forsyte and her elder but married sister, Winifred Dartie, in irreproachable toilettes, had posed their heads haughtily, like two of the birds they had been seeing at the Zoo; while by James' side reclined Dartie, in a brand-new frock-coat buttoned tight and square, with a large expanse of carefully shot linen protruding below each wristband. Экипаж этот привлек внимание молодого Джолиона; и вдруг в одном из сидевших лицом к лошадям он узнал дядю Джемса. Бакенбарды у дяди поседели еще больше, но не узнать его было невозможно. Напротив с раскрытыми зонтиками в руках, в нарядных туалетах, высокомерно подняв головы, точно те птицы, которых они только что видели в Зоологическом саду, восседали Рэчел Форсайт и ее старшая замужняя сестра Уинифрид Дарти; а рядом с Джемсом, откинувшись на спинку, сидел сам Дарти в новом с иголочки сюртуке, с тщательно выпущенной из-под обшлагов широкой полоской манжет.
An extra, if subdued, sparkle, an added touch of the best gloss or varnish characterized this vehicle, and seemed to distinguish it from all the others, as though by some happy extravagance-like that which marks out the real 'work of art' from the ordinary 'picture'-it were designated as the typical car, the very throne of Forsytedom. Неуловимый блеск лежал на этом экипаже; казалось, по нему лишний раз прошлись самой лучшей краской или лаком; он выделялся из всех остальных, словно какая-то чрезвычайно удачная экстравагантная черточка, подобная той, которая отличает настоящее "произведение искусства" от обыкновенной "картины", помогла ему стать символической колесницей Форсайтов - троном, воздвигнутым в их царстве.
Old Jolyon did not see them pass; he was petting poor Holly who was tired, but those in the carriage had taken in the little group; the ladies' heads tilted suddenly, there was a spasmodic screening movement of parasols; James' face protruded naively, like the head of a long bird, his mouth slowly opening. Старый Джолион не видел кабриолета: он был занят бедняжкой Холли, уставшей от прогулки, но те, кто сидел в кабриолете, заметили эту маленькую группу; дамы вздернули головы и поспешно загородились зонтиками; Джемс простодушно вытянул шею и стал похож на долговязую птицу; рот его медленно приоткрылся.
The shield-like rounds of the parasols grew smaller and smaller, and vanished. Круглые щиты-зонтики становились все меньше, меньше и наконец исчезли.
Young Jolyon saw that he had been recognised, even by Winifred, who could not have been more than fifteen when he had forfeited the right to be considered a Forsyte. Молодой Джолион понял, что его узнала даже Уинифрид, а ей было не больше пятнадцати лет, когда он потерял право называться Форсайтом.
There was not much change in them! Они-то мало изменились за это время!
He remembered the exact look of their turn-out all that time ago: Horses, men, carriage-all different now, no doubt-but of the precise stamp of fifteen years before; the same neat display, the same nicely calculated arrogance ease with security! Молодой Джолион помнил, как выглядел когда-то их выезд: лошади, кучер, экипаж уже другие, конечно, но на всем лежит тот же отпечаток, что и пятнадцать лет назад; тот же опрятный вид, то же точно выверенное высокомерие - полны достоинства!
The swing exact, the pose of the sunshades exact, exact the spirit of the whole thing. Как и прежде, покачиваются на рессорах, как и прежде, держат зонтики, прежний дух сквозит во всех мелочах.
And in the sunlight, defended by the haughty shields of parasols, carriage after carriage went by. А залитые солнцем экипажи катились один за другим, кивая надменными щитами зонтиков.
"Uncle James has just passed, with his female folk," said young Jolyon. - Вон проехал дядя Джемс со своими дамами, -сказал молодой Джолион.
His father looked black. Отец помрачнел.
"Did your uncle see us? - Он видел нас?
Yes? Да?
Hmph! Гм!
What's he want, coming down into these parts?" Что ему здесь понадобилось?
An empty cab drove up at this moment, and old Jolyon stopped it. В эту минуту показался свободный кэб, и старый Джолион остановил его.
"I shall see you again before long, my boy!" he said. - До скорого свидания, мой мальчик! - сказал он.
"Don't you go paying any attention to what I've been saying about young Bosinney-I don't believe a word of it!" - Не думай о Босини - я не верю ни одному слову в этой истории!
Kissing the children, who tried to detain him, he stepped in and was borne away. Поцеловав детей, которые не хотели отпускать его, старый Джолион сел в кэб и уехал.
Young Jolyon, who had taken Holly up in his arms, stood motionless at the corner, looking after the cab. Взяв Холли на руки, молодой Джолион неподвижно стоял на углу и смотрел вслед удаляющемуся экипажу.
CHAPTER VII-AFTERNOON AT TIMOTHY'S VII СЪЕЗД У ТИМОТИ
If old Jolyon, as he got into his cab, had said: Если бы старый Джолион, садясь в кэб, сказал:
'I won't believe a word of it!' he would more truthfully have expressed his sentiments. "Я не хочу верить ни одному слову", - он выразил бы свои чувства более точно.
The notion that James and his womankind had seen him in the company of his son had awakened in him not only the impatience he always felt when crossed, but that secret hostility natural between brothers, the roots of which-little nursery rivalries-sometimes toughen and deepen as life goes on, and, all hidden, support a plant capable of producing in season the bitterest fruits. Мысль о том, что Джемс со своим курятником видел его в обществе сына, разбудила в старом Джолионе не только раздражение против того, что становилось помехой на его пути, но и столь понятную между братьями скрытую вражду, корни которой - детское соперничество - с течением жизни нередко крепнут, уходят в глубину и, скрытые от глаз, питают дерево, приносящее в свое время горькие плоды.
Hitherto there had been between these six brothers no more unfriendly feeling than that caused by the secret and natural doubt that the others might be richer than themselves; a feeling increased to the pitch of curiosity by the approach of death-that end of all handicaps-and the great 'closeness' of their man of business, who, with some sagacity, would profess to Nicholas ignorance of James' income, to James ignorance of old Jolyon's, to Jolyon ignorance of Roger's, to Roger ignorance of Swithin's, while to Swithin he would say most irritatingly that Nicholas must be a rich man. До сих пор между шестью братьями нельзя было заметить ничего более серьезного, чем недружелюбие, которое объяснялось скрытым, но вполне естественным "опасением, что кто-то из пяти богаче меня, шестого; чувство это начинало переходить в любопытство в связи с близостью смерти - конца всякого соперничества - и упорным "отмалчиванием" их поверенного, который, будучи человеком предусмотрительным, уверял Николаев, что не знает доходов Джемса, Джемсу говорил то же самое о старом Джолионе, Джолиону о Роджере, Роджеру - о Суизине, а Суизину, к его великому неудовольствию, заявлял, что Николае, вероятно, очень богатый человек.
Timothy alone was exempt, being in gilt-edged securities. Один Тимоти оставался в стороне со своими консолями.
But now, between two of them at least, had arisen a very different sense of injury. From the moment when James had the impertinence to pry into his affairs-as he put it-old Jolyon no longer chose to credit this story about Bosinney. Но теперь, по крайней мере между этими двумя братьями, замешалось новое чувство обиды С той минуты, как Джемс имел наглость сунуть нос не в свое дело, по выражению старого Джолиона, он отказался верить россказням о Босини.
His grand-daughter slighted through a member of 'that fellow's' family! Кто-то из членов семьи "этого Джемса" посмел не посчитаться с его внучкой!
He made up his mind that Bosinney was maligned. Старый Джолион решил, что Боснии просто оклеветали.
There must be some other reason for his defection. Причина его поведения кроется в чем-то другом.
June had flown out at him, or something; she was as touchy as she could be! Наверно, Джун повздорила с ним; ее вспыльчивость всем известна!
He would, however, let Timothy have a bit of his mind, and see if he would go on dropping hints! Он не станет церемониться с Тимоти, тогда посмотрим, прекратятся эти намеки или нет!
And he would not let the grass grow under his feet either, he would go there at once, and take very good care that he didn't have to go again on the same errand. И нечего откладывать в долгий ящик, надо ехать сейчас же и действовать решительно, чтобы не пришлось ездить второй раз за тем же самым.
He saw James' carriage blocking the pavement in front of 'The Bower.' Подступ к дому Тимоти загораживал экипаж Джемса.
So they had got there before him-cackling about having seen him, he dared say! И тут пролезли раньше всех - уже судачат, наверно, на его счет!
And further on, Swithin's greys were turning their noses towards the noses of James' bays, as though in conclave over the family, while their coachmen were in conclave above. А чуть дальше от подъезда стояли серые Суизина и, повернувшись мордами к гнедым Джемса, словно переговаривались о форсайтских делах, и кучера тоже переговаривались с высоты своих козел.
Old Jolyon, depositing his hat on the chair in the narrow hall, where that hat of Bosinney's had so long ago been mistaken for a cat, passed his thin hand grimly over his face with its great drooping white moustaches, as though to remove all traces of expression, and made his way upstairs. Старый Джолион положил цилиндр на стул в том самом маленьком холле, где когда-то шляпу Босини приняли за кошку, усталым движением провел худой рукой по лицу и длинным усам, словно стирая малейшие признаки волнения, и поднялся по лестнице.
He found the front drawing-room full. В большой гостиной было тесно.
It was full enough at the best of times-without visitors-without any one in it-for Timothy and his sisters, following the tradition of their generation, considered that a room was not quite 'nice' unless it was 'properly' furnished. Она казалась тесной и в лучшие минуты своей жизни, когда в ней не было ни единого гостя, так как Тимоти и сестры, следуя традициям своего поколения, считали, что комната будет "неуютной", если ее не обставить "