Суета сует (fb2)


Настройки текста:



Георгий Садовников Суета сует Повесть

1

Я — чемпион! Это сразу стало ясно, как только в коридоре затопали. Словно кто-то пробежал с полным двухпудовым мешком на руках. Пробежал, вминая половицы. Сусекин торопится в туалет, в этом ни у кого нет сомнений.

В нашу комнату вошел член жюри, дежуривший у постели Сусекина, и деловито сообщил:

— Сусекин спал двадцать два часа, семь минут, тринадцать и восемь десятых секунды.

Можно вставать, но я лежу с закрытыми глазами — жду официального признания своей победы.

— Итак, звание чемпиона общежития по сну завоевал Лев Зуев! — объявил председатель жюри.

Он склонился надо мной и участливо спросил:

— Идешь на побитие рекорда?

Я открыл глаза.

— Нет, нет, — сказал я поспешно. — Мне это ни к чему, — сказал я спокойнее. — Я не тщеславен.

— У меня даже оскома на зубах. Вот, думаю, терпит, — содрогнулся член жюри, парень со спортивного факультета, и скрипнул зубами.

Я не спеша сел на кровати. Жалок тот чемпион, что, завоевав первенство, сразу бежит в туалет. Это не победа, а убогое зрелище. Поэтому я терпел и даже сделал несколько гимнастических упражнений по системе йогов. Затем влез в брюки. Набросил пиджак. Причесался. И только тогда пошел в туалет. Не торопясь, вразвалочку.

— Не дай бог там уборщица! — ужаснулись за моей спиной.

Я остановился у стенгазеты. Прочитал передовицу — она призывала блюсти порядок в душевой, и, заложив руки в карманы, двинулся дальше.

— Знай наших!

Это Кирилл Севостьянов гордился моей выдержкой. Он мой однокурсник и лучший друг.

Выдержка у меня действительно железная. Я не преувеличиваю.

Как-то еще в десятом классе ребята спорили, кто выведет меня из равновесия. На что они бились об заклад, я не помню. Помню, что дело было на большой перемене. Я тогда играл в шахматы. Запутанная сложилась ситуация. Я мог сделать мат. Я это чувствовал, но не мог найти подходящий ход. Я стал усиленно думать. В тот момент ребята и поспорили. Мне не понравились их намерения. Не то, чтобы я боялся, просто хотелось доиграть партию — уж очень выгодная для меня была позиция. Я на секунду отвлекся от доски и пообещал треснуть стулом каждого, кто вздумает мешать.

Ребята еще плохо знали меня. Ко мне подошел Вася Сусекин, снял с доски слона, сунул в карман и вызывающе посмотрел мне в глаза. Вася уже тогда имел первый разряд по вольной борьбе. Он взял ферзя и отправил туда же — в карман. Но я не расстроился и не стал ругаться. Я не люблю ругаться и считаю это занятие недостойным культурного человека. Я только встал, поднял стул и опустил его на череп Сусекина. Как и обещал. Затем сел на тот же стул и выиграл партию. Оказывается, у меня был блестящий ход. Но я его просто не замечал. Спасибо Сусекину. Едва он пришел в себя, я поблагодарил его.

Признание Кирилла для меня очень ценно. Он гордо сказал: «Знай наших». И вообще-то он никак не поймет, что выдержка прежде всего, а потом уж может быть и все остальное. Он вечно суетится, будто на пожаре.

А я считаю так: держись спокойно, и все будет в порядке. Некоторые остряки ничего не понимают и смеются над этим. Они прозвали меня Йогом. За мою непроницаемость.

Я вернулся в комнату. Посреди комнаты сидел Сусекин и сжимал руками живот. Он взглянул на меня с надеждой.

— И у тебя болит? — спросил он.

— С чего бы? Для меня это — плевое дело.

— У меня болит.

— Не связывайся с Йогом, — сказал ему председатель жюри, — это добром не кончится. Может, у тебя оторвался мочевой пузырь? Шутка ли — двадцать два часа.

— Только не пузырь! У меня первенство зоны, — испугался Сусекин.

Васе не везет со мной. Повалить и то не может, хотя два года держит первенство области по борьбе. Я не имею представления о технике борьбы, но стоит мне двинуть рукой, ногой — и Сусекин лежит на лопатках, будто приклеенный к полу. Тихий такой и умиротворенный. Лежит и размышляет. Анализирует. И не поймет до сих пор, в чем загвоздка. А загвоздка в моем спокойствии. Он нервничает, бросаясь на меня. Он слепнет и ничего не соображает. А я безмятежен. Ничего страшного не случится, если меня и повалят. Я встану, отряхнусь — и все, будто и не был на полу. Поэтому я не волнуюсь. Я ставлю Васе заурядную подножку и толкаю в плечо — он падает на землю. Это продолжается с первого класса. Именно из-за фанатичного желания взять реванш он занялся борьбой и поступил на спортивный факультет. Теперь он носит значок мастера спорта, но и это ему не помогает. Видать, такая у него судьба.

Сусекин уже боится меня. Кажется, он скоро начнет верить в существование нечистого. Пока он держится из последних сил. Реванш стал его единственным стремлением. Его идефиксом. Его проклятием. Вот и сегодня он ввязался в безнадежную авантюру, решил переспать меня и при этом пустился на всякие ухищрения. На время соревнования поменялся койками со студентом из соседней комнаты. Чтобы не видеть мое невозмутимое лицо. Оно приводит его в трепет. Чем кончилась его затея, известно. Я покачал головой и дал Васе совет:

— Займись гимнастикой для йогов. Великие люди эти йоги.

2

Бывало, шагаю по этой лестнице через две ступеньки, а навстречу спускается Женя Тихомирова. Она смятенно опускает глаза и держится ближе к перилам.

«Нервы, — командую я себе. — Нервы».

Я прохожу мимо, не здороваясь, даже не глядя на нее. Странные у нас были отношения. Мы передавали друг другу приветы через общих знакомых. Встречаясь, делали вид, будто незнакомы.

После зимней сессии она сразу же уехала во Владивосток. Мне остались одни воспоминания. Да бесполезный номер домашнего телефона, который я запросил в справочном бюро Владивостока. Сделал это сгоряча, в первые дни. Нервы тогда еще не были достаточно крепкими...

Я медленно поднимаюсь по лестнице и вспоминаю. Меня догоняет Кирилл. Не отдышавшись, говорит:

— Достал Лорку.

Он имеет в виду сборник Гарсии Лорки. За его стихами мы охотимся второй месяц. Я специально зафлиртовал с хозяйкой одного такого сборника. Напросился в гости. Стянул книжицу из шкафа и сунул под пиджак. И лицо у меня, как всегда, было каменное. Но вот поди же, хозяйка догадалась и обыскала в прихожей. Даже не попрощалась потом.

Мы входим в аудиторию. Приветствуем всю группу скопом — сами поделят. Получаем в ответ разнобойный град голосов и пробираемся к себе, в конец аудитории. Тут нас караулит староста Жилина.

— Вас к декану обоих.

— Сию минуту?

— Ишь хитрые! В перерыв, конечно. Накапал Гусаков.

Вчера мы удрали с лекции Гусакова. Кирилл — в знак протеста. Он считает его лекции пустым времяпрепровождением. Я — по другой причине: мне предстоял финал чемпионата по сну.

Звонок. Открывается дверь, входит кандидат филологических наук Николай Николаевич Гусаков.

Конспекты лекций написал Гусаков лет пятнадцать назад. Теперь он будет читать их всю жизнь. Завидная работенка у человека — листай, читай и в ус не дуй. Гусаков так и делает. Он даже не вникает в смысл читаемого. По-моему, у него где-то есть подобие кнопки. Нажал — и пошла лекция. Я так предполагаю. Я философ по натуре и отчасти склонен к технике.

Кирилл, тот не рассуждает, он взял да перевернул конспект Гусакова на две страницы назад. Гусаков оставляет конспекты на кафедре и уходит на перерыв, не утруждает себя человек. Вот Кирилл взял да и перевернул две страницы. После звонка Гусаков вернулся на кафедру и стал читать то, что уже читал предыдущие сорок пять минут.

...Итак, Гусаков нажал кнопку, и мы занялись своим делом. Кирилл открыл Лорку, а я подмигнул Елочке.

Елочка сидит у стены, под углом к кафедре. Она пользуется этим и сидит вполоборота ко мне. Она демонстрирует профиль. У нее потрясающий профиль. Он принес ей титул «Мисс первый курс».

Я не против того, чтобы она демонстрировала профиль. Но ей очень важно лично удостовериться, какой эффект производит ее профиль на окружающих. Для этого Елочка изо всех сил косит глазом. Удостоверившись, она радуется вместе со всеми. Она не эгоистка и считает свой профиль общественным достоянием.

Вот и сейчас Елочка исподтишка следит за мной. Я подмигиваю вновь. Она не выдерживает, оборачивается и еле заметно показывает язык. Обычно в ответ она чарующе улыбается. Такая установилась традиция. Ежедневно в начале лекции я подмигиваю, а она улыбается.

Но сегодня Елочка сердита. Она недовольна Кириллом. Он игнорирует ее. Он читает Лорку.

Если бы Лорку читал я, а подмигивал Кирилл, Елочка бы злилась на меня. Она до сих пор не разберется, кто ей больше нравится — Кирилл или я. Она морочит нам головы в равной степени. Может, виной тому наша внешность. Мы с Кириллом похожи. Оба высокие. Оба чернявые. Энергичный разрез на подбородке — и тот одинаков. Нам обоим по девятнадцать лет. Даже профессия до института у нас была одна и та же. Он работал слесарем на ремонтном заводе, я — слесарем в мастерских научно-исследовательского института. Мы долго хохотали, когда выяснилось все это. Для смеха мы теперь носим черно-красные ковбойки. Такое у нас сходство. Я разве что немного поплотнее, тяжелее в плечах и особенно в нижней части туловища. Но к этому нужно еще приглядеться. Люди малознакомые так и зовут: «Эй, Севостьянов-Зуев! Иди сюда!» Чтоб было наверняка.

Наше тождество, вероятно, смущает Елочку. Пока нам удалось единственное — отвоевать ее у футболистов. Теперь она официально считается нашей девушкой. Желающих приударить за Елочкой отныне предостерегают:

— Бросьте. Не суйтесь. У нее парень. Даже двое.

Я озабоченно кидаю на Гусакова взгляд механика. Поршни и шестерни у того работают бесперебойно. Очевидно, у него там все смазано. И смазка первый сорт, можно не беспокоиться.

Я опять занимаюсь Елочкой и все-таки выжимаю из нее причитающуюся улыбку.

Тут же раздается звонок. Гусаков убирает конспект в папку, смотрит в нашу сторону и сухо говорит:

— Севостьянов и Зуев, в деканат!

Кирилл нехотя закрывает книгу. Трет лоб. Я подталкиваю его.

— Шевелись!

Мы идем в деканат.

— Ни пуха ни пера! — кричат однокурсники.

Комсорг Бурлаков хлопает меня ниже спины. Хлопок сопровождается цитатой из Франсуа Вийона: «И сколько весит этот зад, узнает скоро шея».

— Ладно. Мелочная, низкопробная зависть, — огрызаюсь я.

— В чем дело? — сурово допрашивает декан.

Он еле выглядывает из-за телефонного столика. Зато плечи его гораздо шире. Такое впечатление, будто телефонный столик раздвинули наподобие обеденного стола.

У окна скучает Гусаков.

Я невозмутимо смотрю на декана, на Гусакова и молчу. Это проверенный годами метод. Сколько бы меня ни ругали, я молчу. Отвечать ругающему — только подбрасывать ему свежие мысли. Со мной он иссякает быстрехонько. Не получив отдачу, он невольно начинает слушать свой голос. Ему становится стыдно за себя: мол, экий я тугодум, экий корявый у меня язык. Теперь уж не поймешь, кто виновник — я или он.

— В чем дело? — повторяет декан.

И Кирилл срывается.

Сколько раз я учил его уму-разуму, так нет — он срывается.

— Я ушел в знак протеста! — горячится Кирилл. — Разве у него лекции? Он писал их двадцать лет назад. За это время вышли тысячи книг, а он читает лекции двадцатилетней давности. Только вычеркнул некие изречения. Вот и весь труд!

Никудышные у Кирилла нервы. Я согласен: лекции Гусакова — дрянь. Вероятно, они ему самому осточертели порядком. Только переписать заново не доходят руки. Лень или заела обыденщина. И лезть из-за этого на скандал ни к чему. Просто нерационально во всех смыслах. Трудно, что ли, отсидеть два раза по сорок пять минут? Отсидел — и ступай на четыре стороны. Но Кириллу обязательно надо орать и размахивать руками. Суетливый он человек.

— Севостьянов, не забывайтесь, — ворчит декан, — вы всего-навсего студент, а Николай Николаевич — ученый, знающий свое дело.

— Пусть говорит, пусть говорит, — кротко просит Гусаков.

— Он Сартра называет мракобесом, трубадуром мировой реакции, — возмущается Кирилл. — А Сартр ездил на Кубу и писал о Фиделе. В Сартра бросили бомбу. Какой же он мракобес?

— Николай Николаевич — специалист, — уклончиво отвечает декан. Сам он преподает средневековую историю, а зарубежную литературу считает монополией Гусакова.

— Видите ли, — снисходительно поясняет Гусаков, — речь идет о Сартре-писателе. Вы путаете Сартра-писателя с Сартром-человеком.

— Это же неотделимо! — вопит Кирилл.

— Ну вот.

Гусаков разводит руками: полюбуйтесь на этого студента, — но тот почему-то сразу затихает.

— Можно посещать лекции другого преподавателя? Разрешите? — миролюбиво просит Кирилл, я бы сказал, умоляюще просит.

— Разрешите ему, разрешите, — оскорбляется Гусаков.

— Не разрешаю, — хмурится декан. — Порядок есть порядок. Заработайте кандидатскую степень, тогда и капризничайте. А пока марш на лекции.

Мы выходим в коридор.

— Ты словно Сусекин. Ты кисель, ты размазня, — говорю я Кириллу. — На экзамене Гусаков припомнит. Будет тебе наука.

— Я сам припомню! — петушится Кирилл.

У окна маячит Елочка. «Болеть» за нас она считает своим священным долгом. В качестве нашей девушки.

До этого она «болела» за футбольную команду. Раньше за ней ухаживали одиннадцать футболистов — команда мастеров класса «Б» в полном составе. Так было, пока в это дело не вмешались мы с Кириллом.

Елочка берет Кирилла под руку. Я это предчувствовал. То, что она возьмет под руку Кирилла, а не меня. Еще бы, он читал книгу и не смотрел на Елочку.

Кирилл мягко отнимает руку.

— Болит, возьми Йога.

— Вот как?

Елочка обиженно уходит по коридору. Что тут скажешь? Не владеет собой Кирилл. Так ли трудно пройти с Елочкой до аудитории? Даже если болит рука, хотя я раньше не замечал, чтобы она у него болела. Но сейчас я молчу. Меня это устраивает. То, что Елочка уходит. Она уходит не от меня. Она уходит от Кирилла. Я немного доволен. Мы не только друзья, но и соперники.

— Не забудь, вечером литгруппа, — напоминает Кирилл. Он задумчиво смотрит вслед Елочке.

Следующую лекцию, по истории СССР, читает доктор наук Спасский. Он грузно разваливается на стуле, чешет мизинцем ухо и ведет речь о стрелецком бунте. Временами доктор достает из бумажника пожелтевшие блокнотные листы и цитирует летописца.

Кирилл завороженно следит за Спасским: уж очень интересно читает этот доктор наук. Я и сам не могу заниматься посторонним делом. Пробовал листать Лорку — ничего не вышло. Лишь временами удается бросить взгляд на Елочку. Она сидит к нам спиной. Она сердита.

Всегда заметно по затылку, сердится человек или нет. Если сердится, затылок точно каменный. Твердый на взгляд.

После лекций мы подходим к Елочке. Она слишком увлечена своей папкой бежевого цвета и нас не замечает. Она перекладывает в папке учебники и конспекты. Закрывает замок «молнию». Сосредоточенно морщит лоб. Тянет замок «молнию» в обратную сторону, словно распарывает папку, и вновь копается в ее недрах. Будто от этого зависит ее молодая и прекрасная жизнь. Разве заметишь в этакой .серьезной ситуации двух мужчин? Тех, что подошли и терпеливо ждут. Куда там! Тут не до мужчин...

— Хватит тебе. Хочется есть, — произносит Кирилл укоризненно.

— Я еще должна с вами обедать? — спрашивает Елочка обреченно и поднимает глаза.

Они печальны. Они говорят: что ж, терзайте меня, нежное, беззащитное создание.

Я ни слова, мои нервы начеку. А вот на лице Кирилла страдание.

— Идем, Елочка, ну, пожалуйста.

— Что ж, идем, — грустно кивает Елочка.

Мы молча шагаем. В середине Елочка, Кирилл и я по бокам. Ее конвой. Елочка прерывисто вздыхает. Кирилл кривит губы. Я единственный держу себя в руках. Это тянется до первой магазинной витрины.


— Туфли! — вскрикивает Елочка и вспархивает к витрине. — Ой! — Она указывает на красные остроносые туфельки.

— Очень милые туфельки, — льстиво подтверждает мой друг Севостьянов.

Но Елочку теперь не остановишь, на этом она не успокоится. Пропал наш обед.

— Юбка!

Юбка из толстой шерсти — мечта Елочки. Когда у нее будут свои деньги, она первым делом купит такую юбку. Это нам известно давно, тем не менее минут двадцать мы топчемся вокруг молодой дамы (дама судачит с продавщицей кваса) и обсуждаем ее юбку, толстую, волосатую, будто сшитую из войлока.

Мы передвигаемся с минимальной скоростью, на какую способен человек. Если пойти в обратную сторону, и то больше шансов попасть в столовую. Во всяком случае, можно выйти с противоположной стороны земного шара. Нас гложет червь голода, а мы дискутируем возле каждой витрины. Вернее, Елочка дискутирует сама с собой. Она решает проблемы, волнующие блондинок и брюнеток тысячелетиями. Мы только изнеможенно бормочем: «Да, да...» Нам бы вопить во все горло. Но Кирилл не решается протестовать. А для меня это лишний повод потренировать нервы. Раз уж он подвернулся, почему бы его не использовать?

3

В столовую мы в этот день все-таки попали. Заявились в самое неподходящее время — в часы «пик». Нас, пожалуй, только и не хватало. Мы оптимистично пристроились в хвост очереди, вьющейся между столиками. Нам уже не важно, будет ли обед. Дорог сам факт: чудо произошло — мы все-таки в столовой. Словом, тот случай, когда стремление, вытряхнув свою материальную суть, становится самоцелью. Упрощенно, то есть по-житейски, это звучит так: когда человек лишился всяких шансов поесть, для него уже важен сам принцип. Нет на свете более принципиальных людей, чем голодные.

Впрочем, нам повезло. В голове очереди мелькнула тщедушная фигура волосатого студента-медика Жукова, нашего приятеля. Мы ему обрадовались вдвойне. То, что он стоит у самой раздачи, — это уже вполне объяснимый повод для радости. Кроме того, каждый студент считает за благо обедать за одним столом с медиком Жуковым. И чем меньше у студента денег, тем выше это благо... Нет, Жуков не меценат. Я в жизни не встречал более нищего студента. Дело тут в другом. Мы сейчас начнем обедать, и непосвященным все станет ясно.

Жуков взял и на нашу долю. Расплатился я. У меня всегда водятся деньжата, и при этом я добрый, компанейский парень. Кирилл, тот может посоперничать с Жуковым. Я имею в виду безденежье. Он существует на одну стипендию. Летом он еще кое-как перебивается редиской. Зимой ему туго. Тем не менее нет на курсе студента, который не был бы ему должен. Я тоже частенько даю взаймы, и странно получается: мне отдают, а ему не возвращают. Словно его карман — общекурсовой котел.

Мы несли подносы с обедом осторожно. Образовалась очень торжественная процессия. Елочка махала рукой из угла зала. Она заняла столик, на который много претендентов. Претенденты негодовали.

Мы заложили крутой вираж, и наши подносы точно спланировали на столик. Жуков прочистил горло и обратился к претендентам с речью.

— Товарищи, — сказал Жуков, — не ругайтесь! Скандалы в столовой ухудшают пищеварение, что ведет к неприятным последствиям и язве.

Напуганные претенденты оставили нас в покое. Жуков отправил в рот первую ложку перловки и деловито заметил:

— Между прочим, многие недооценивают перловку. Перловка — весьма калорийная пища.

Он назвал астрономическую цифру калорий. Мы жадно кинулись на перловку.

Как-то, взяв на ужин блинчики, он многозначительно произнес:

— Белки!

И тощие, сухие блинчики тогда мне показались самым вкусным блюдом из всех тех, что я уничтожил за свою жизнь. Таков авторитет науки. И удивительное совпадение: самая калорийная и полезная пища — самая доступная по цене. Вот почему каждый студент почитает благом откушать вместе с медиком Жуковым.

И особенно приятно жевать высококалорийную кашу и при этом смотреть на Елочку.

Вообразите Шоколадницу Лиотара с современной прической. С этаким слегка рассыпавшимся стогом соломы на голове. Оденьте Шоколадницу в короткую юбку колоколом, и получится портрет Елочки. Лиотар предвидел, что на улицах нашего земного шара появится Елочка. И написал ее. Одел он ее чуточку старомодно. Откуда ему было знать, до чего докатится женская мода. Тут уж его фантазия спасовала.

Кирилл подпер голову кулаком и тоже уставился на Елочку. Он отключил свои челюсти. Он завел их и оставил. Ушел в мысли. Челюсти теперь работают самостоятельно и чаще вхолостую, перетирая воздух.

Елочка нравится нам по-разному. Мы как-то спорили из-за этого. У Кирилла все выходит шиворот-навыворот. По его мнению, в наше время красивые женщины мало кого волнуют. В наше время мужчин привлекают женщины с «изюминкой». Каждый мужчина ищет свою «изюминку».

Я спросил, что он подразумевает под «изюминкой». Он не мог ответить. Ему трудно сформулировать сразу. Но, мол, у Елочки много всяких «изюминок». По этому поводу я недурно сострил:

— Широкий ассортимент! Как в булочной номер пять!

Потом я изложил свою точку зрения. Мне по душе истинная, классическая красота. Не будь у Елочки легкой асимметрии лица, я бы отнес ее к разряду классически красивых женщин.

Кирилл стукнул кулаком по столу и закричал:

— Асимметрия? Так это и есть ее «изюминка». В этом ее прелесть. В асимметрии!

Спор закончился вничью. Каждый унес свое мнение. Каждому до сих пор нравится в Елочке свое. Мне — ее сходство с Шоколадницей. Кириллу — то, что у нее одна бровь немного выше другой.

Елочка догадывается об этом. Она села сообразно нашим вкусам. Ко мне — великолепным профилем. К нему — асимметрией.

Я ничего не сказал о Жукове. Он развлекал ее по-своему. Она для него обаятельная слушательница, он щедро выложил перед ней все новые сведения о миокардите.

Я десять минут жевал одну ложку каши и не мог прожевать. Постепенно догадался, в чем дело. Осторожно полез пальцем в рот и достал гвоздь.

— Без паники! Только без паники!

Я предупредил своевременно. Ибо Елочка смертельно побледнела. А Кирилл приготовился к прыжку. Он еще не знает, на кого прыгать, свирепо водит глазами, выбирая цель, но еще минута, он прыгнет, и начнется грандиозный скандал.

— Перфорация... Экзитус леталис, — пробормотал Жуков, изучая гвоздь.

Я знаю, что такое экзитус леталис. Я парень начитанный. Медики под такой штукой подразумевают смертельный исход.

— Ты брось эти свои «экзитус», — посоветовал я Жукову. — Нервы не годятся? Я просто пошутил. Гвоздь был у меня в кармане. Вот здесь.

Пусть они думают, что это правда.

— А я бы им показал, — пригрозил Кирилл, все посматривая в сторону кухни.

— Лучше поторопись с кашей. Опоздаем на литгруппу.

Я попал в его уязвимое место. Институтская литературная группа — его слабость. Он ходит на ее заседания, чтобы прочитать свой очередной рассказ, выслушать чужие стихи и потом, разругавшись вдребезги, уйти. Впрочем, «уйти» не совсем подходящее для него слово. Для него необходимо новое понятие. Оно пока еще не найдено. Это — дело чести лингвистов, ибо он не уходит — он вылетает за дверь со снарядным шипением. И дверь за ним грохочет, будто взрыв. Кое-кто ходит на литгруппу только из-за Кирилла. Это народ из категории любителей боя быков. Они ходят смотреть, как бушует Кирилл.

На улице Елочка нежно взглянула на меня и взяла под руку. Ее можно понять. Она едва не лишилась Левы Зуева. Из-за этого противного гвоздя у него мог быть экзитус леталис. По той же причине она села рядом со мной и на литгруппе.

Ядро литгруппы составляем мы, студенты историко-филологического факультета. На остальные факультеты приходится три-четыре человека. Среди них — мастер спорта Сусекин. Он физически олицетворяет литгруппу. Без него мы были бы сборищем хлипкой и худосочной интеллигенции. Сусекин — наш пигмент. Наши бицепсы. Крепкая шея. Вася подражает Есенину и, выступая на литгруппе, каждый раз к месту и не к месту полемизирует с Фихте. Да, он изучает Фихте. Я сам видел: он стоял на четвереньках, разминал шею и читал Фихте. Знаете, как борцы разминают свою шею? Они упираются головой в ковер и медленно крутятся вокруг своей головы, используя ее в качестве шарнира. Так вот Сусекин при этом еще держит в руках Фихте и читает его.

Сам я не пишу. Писать только потому, что к этому тянет, я не собираюсь. У меня хватает силы воли сдерживать себя.

Заседание открыли, и первым, конечно, вызвался Кирилл. Он извлек из внутреннего кармана пиджака трубку бумаги, раскатал ее и принялся читать очередной рассказ. Я не люблю его рассказы. Они чересчур сентиментальны. Точно до Кирилла никто не любил людей за все миллионы лет их существования. Вот он и старается в один прием выдать человечеству эту миллионную норму любви. Можно представить, что у него получается.

Пока Кирилл читал, я развлекался как мог. Я пробовал привлечь Елочку к этому занятию, но она отмахнулась. Тогда я вытянул ящик стола. Вытряхнул клочья записок и стал их складывать. Передо мной поплыли события дня. «Во! Спасай! Если не пришлешь конспекты, я погибла. Твоя несчастная Ни». Мир праху твоему, милая Ни!

«Ты вчера не пришла. Что это значит?» В самом деле, что это значит?

«Лошади тих булоч Сася негоден брдяг». Эта мозаика собрана из разных записок.

Тем временем Кирилл закончил чтение. Он сразу сбычился. Ждал, кто первым покажет красный плащ.

— Неплохой рассказ, — громко сказал Сусекин.

Его поддержали. Поговорили о рассказе, и, к моему удивлению, все обошлось. Видно, надоело возиться с Кириллом. Трудно, что ли, выдать пару комплиментов? Зато потом тишь и спокойствие.

Кирилл подсел ко мне. Ноздри его еще вздрагивали. Он явно недоволен исходом. Ему подавай скандал.

После него сунулся со стихами Вася. Но с ним моментально расправились. Причем обошлись своими силами. Кириллу и рот открыть не дали.

А ему неймется. Наконец он растолкал другие голоса и высказался.

— Тихо уж слишком в институте, — заявил он с тревогой. — Уж больно все спокойно. Такая гладь и божья благодать, даже как-то не по себе. Тоска прямо. Хоть пиши декадентские стихи.

Что же плохого, если все спокойно? Значит, собрались выдержанные, волевые люди. Все-таки институт не базар какой-ни6удь. Но кое-кто в литгруппе другого мнения. Кое-кто спросил у Кирилла:

— Разве? Ты думаешь?

— Думаю.

— Что же ты думаешь?

Кирилл думает, что следует внести некоторое оживление. Он предложил издать свою литературно-сатирическую газету. Стенную, разумеется. Не листок сатирический, а газету с фельетонами и стихами.

Я облегченно вздохнул. Я опасался большего. От Кирилла можно ждать чего угодно. Он способен предложить пожар. Или бомбу в качестве катализатора. А газета — вещь безобидная. Даже интересная. Я сам поддержал Кирилла.

Идею с газетой одобрили все. Проголосовали: единогласно! Затем Кирилл предложил в главные редакторы меня.

— А что ему иначе делать в газете? Он ничего не умеет. Ему только и остается быть редактором.

Такое соображение высказал Кирилл. И он прав. Писать фельетоны я не умею. Способностью рисовать природа меня обошла. Сделала крюк километра два. Чем-то я ее напугал. Должно быть, орал излишне громко, когда на белый свет появился. Тогда я еще плохо собой управлял. Теперь мне ничего другого не остается, как быть главным редактором. Я понял это и дал согласие баллотироваться в редакторы. Ребята, в свою очередь, проявили чуткость и проголосовали «за».

Я занял председательский стул и провел первое редакционное собрание. Мы поделили прочие должности. Кириллу достался отдел фельетонов. Елочке, и той подобрали работенку. Она будет курьером.

Мы еще немного поболтали о красках, о бумаге и затем толпой вывалили в темный коридор. Впереди всех шагал Кирилл, окруженный поклонниками. В другое время Елочка не потерпела бы такого, но сейчас она цепко держится за мой локоть. Она боится привидений. Чего, чего, а привидений в нашем институте полно. По ночам коридоры кишат ими. Особенно много их слоняется у дверей деканата и кафедр. Привидения в нашем институте особенные. Все они в прошлом — провалившиеся студенты. Говорят, среди них есть очень милая пара выходцев с филологического факультета. Один — высокий, худой и неунывающий оптимист. Второй — печальный толстяк. Когда-то они завалили зачет по старославянскому. Пересдавали раз десять, и все неудачно. До сих пор бедняги ходят на кафедру в надежде получить «зачет». Жалко ребят. Такие славные привидения!

На улице Кирилл развязался с поклонниками, и мы проводили Елочку.

Она снимает угол в старинном особнячке, запрятавшемся в конце длинного двора.

Елочка ушла, а мы долго стояли под раскидистым ореховым деревом. Кирилл распространялся насчет смысла жизни. В конце концов мне это надоело. Я сказал:

— Жизнь бывает разная. У кого серая, у кого веселая. Что тут мудрствовать! Пойдем лучше спать.

— Подожди. Все зависит от самого человека. Есть у него талант к жизни или он бездарь.

— Как это понять?

— У тебя бывают скучные дни?

— Сколько угодно.

— А у меня не было ни одного. За всю жизнь.

— Не верю.

— Клянусь!

— Заливаешь. Идем спать.

— Подожди. День складывается из деталей. Иной человек их воспринимает. С иного — как с гуся вода. В этом и талант жить и бездарность.

— Довольно. Какие еще детали?

— Подожди. Вот ты проходишь мимо окна, а там Сарасате. «Цыганские напевы». Какие-то секунды — и ты прошел. Но одна деталь уже есть. Идешь дальше. У каких-нибудь ворот сидит умная чеховская Каштанка. Маленькая, неуклюжая, лохматая, сидит и, высунув язык, доброжелательно смотрит на тебя. Разве это не деталь?

— Хватит трепаться. Сентиментальный неврастеник.

— Подожди. Приходишь в институт и слушаешь мудрую лекцию Спасского. А вечером Елочка. Может такой день быть скучным?

Скрипнула дверь, высунулась Елочка и заявила тоном, исключающим возражения:

— Конечно, не может.

Она всплеснула руками и добавила:

— Мальчики, а вы у меня такая деталь! Даже не представляете. Словом, вот!

Она осторожно спустилась по ступенькам, подошла к нам. Встала на цыпочки, обняла Кирилла за шею и поцеловала в подбородок. За ее спиной руки Кирилла совершали неуверенные пассы — он не знал, что делать. Обнять или все-таки воздержаться.

— Вот вам! — сказала она. — На двоих, пополам.

Она так же осторожно поднялась на крыльцо. Мы будто наблюдали удивительный танец.

Этот поцелуй первый, полученный нами от Елочки. Принял его Кирилл. Такая ему выпала честь. Мне только непонятно одно: я-то стоял к ней ближе. Меня-то целовать было сподручней. Незачем делать лишний шаг. Я бы уж подставил Шоколаднице свой подбородок с удовольствием.

4

«Цыганские напевы» Сарасате — деталь нашей жизни. Так утверждает Кирилл Севостьянов. Вчера он неспроста помянул «Цыганские напевы». Я люблю их, и Кириллу это известно. Правда, сочетание немного нелепое: я — человек железной натуры, а тут... безвольная музыка Сарасате. Мне и самому непонятно, в чем дело. Но тем не менее я люблю Сарасате. Особенно его «Цыганские напевы», и от этого никуда не денешься.

В «Напевах» есть одно место: скрипка, распустив нюни, тоненько и тоскливо поет. Когда я слушаю ее, мне вспоминается Женя Тихомирова. Скрипка поет, и я вижу Тихомирову, будто это место написано для нее. Женя робко улыбается. Она очень застенчива, а тут ей приходится позировать в качестве видения, и она теряется совсем. Я в жизни не видел более пугливого существа. Елочка по сравнению с ней — истинный башибузук.

Я слушаю скрипку, смотрю на Женю, и в груди начинает ныть. Знаете, когда проворонишь что-нибудь важное в жизни, хочется скулить по-собачьи, протяжно и безысходно. Вот такое появляется у меня состояние. И приходится брать себя в руки. А ведь ничего особенного не произошло. Да и сама она простенькая девушка. Только и всего, что в начале учебного года мне было приятно смотреть на нее. Бывало, встретишь в институтском коридоре, взглянешь на нее, и на душу нисходит какая-то благодать. Тихо так становится. До сих пор не разберусь, что это такое, но тогда я начал ей улыбаться. В первое время мои улыбки пугали ее. Потом она осмелела и улыбалась сама. Нерешительно. Чуть-чуть, словно не была уверена, можно ли ей делать это.

За Женей еще никто не ухаживал. Некому было обратить на нее внимание — до того она неприметная. Училась она на отделении романских языков. Там у меня есть знакомые ребята. Они дали о ней все сведения. Они же устроили так, что мы с ней попали в одну компанию, гулявшую на чьей-то свадьбе.

Не думайте, я не гонялся за ней. Я распускаться себе не позволю. Все это получилось без шумихи и беготни. Я только намекнул ребятам, и они пригласили меня и ее. Им это не стоило труда.

Там я взял бутылку апельсиновой воды, подсел к Жене и принялся подливать в ее рюмку. Вокруг нас колобродила свадьба. Мы так и не поняли, кто молодые. По команде «горько» целовалось около десятка пар. Нам было немного не по себе среди малознакомых людей, и мы старались держаться друг друга. Я все время пытался затеять непринужденный разговор, но он у меня как-то не выходил. Я парень не робкого десятка, но тут что-то расклеился. Волнуюсь. Совсем потерял над собой контроль. Пришлось весь вечер бороться с собой.

Потом я разговаривал с ней несколько раз на перемене. Обычно это происходило возле расписания. Подойду к расписанию, а она стоит здесь и читает, какие занятия ей предстоят и в какой именно день. Я подумал и начал ходить к расписанию на каждой перемене. Приду, а она на месте. Постепенно выяснилось одно весьма важное обстоятельство. Мы оба не видели заграничный фильм «Смелый, как тигр». Для культурного человека это — непростительное упущение. Он обязан смотреть все фильмы. Я так и сказал Жене. Она согласилась с моей точкой зрения. После чего я довольно тонко намекнул на кое-что. Дескать, неплохо было бы сходить на этот фильм вдвоем. В одиночку можно упустить некоторые важные моменты. А двое — как-никак коллектив. Я очень ловко повел дело, и Женя согласилась. Ювелирная работа с моей стороны. Женя сама это оценила и посмотрела на меня с признательностью.

После лекций я потолкался у кассы предварительной продажи. Раздобыл билеты на вечер и пришел на место встречи в условленное время. Минута в минуту. Ну, может, и не совсем минута в минуту. Но и не так чтобы уж рано. Я умею себя приструнить. На каких-то десять минут я пришел раньше.

Я пришел и остановился на углу двух улиц. Я стоял на одном углу, а тут их еще три таких угла. Это я сообразил только сейчас. Раньше мне не приходило в голову. Я назвал ей угол вообще. Теперь неизвестно, какой из четырех выберет она. Может, у нас разные вкусы. Я раскинул мозгами и нашел выход. Определил точку, общую для всех углов. Оно оказалась там, где стоит милиционер. Я прошел к нему и стал рядом. Милиционер козырнул, свистнул и велел пройти на тротуар. Я спокойно стоял и не уходил до тех пор, пока не пришла Женя.

Она подошла ко мне и застенчиво покраснела. Я исподтишка оглядел ее. Она ради меня надела новенькое платье из черной тафты. И умопомрачительно узкие туфли. В них не очень-то ей удобно. Но она терпит специально из-за меня.

До сеанса было полтора часа, и мы побрели в сторону парка. После некоторых усилий я наладил разговор. И тут Женя разговорилась. Рассказала свою биографию до малейших подробностей. Как-то так у нее получилось, что она стала откровенной. Ее с матерью бросил отец и укатил во Владивосток. Даже это не утаила она. Видно, железное я внушал доверие, если она начала исповедоваться. В общем, она говорит, а глазенки ее так и блестят.

Подошли к парку, и я показал часы. Великолепные у меня часы — светящиеся. Я показал на зеленоватые стрелки — мол, еще целый час до сеанса. Она посмотрела на часы, подумала и нерешительно сказала:

— Извините, но я не пойду в кино.

— Почему?!

— Болит голова.

Причина серьезная. Тут уж действительно не до кино. Придется отложить до следующего раза. Я так и сказал. Больше того, я предложил взять в аптеке цитрамон. Но Женя отказалась. Цитрамон не помогает ей.

Как только я сказал, что в кино не пойдем, Женя повеселела и перешла к студенческому периоду своей жизни. Рассказывает разные случаи и смеется. Потом запрыгала на одной ноге. Весело так, будто головная боль для нее — большая радость. И меня осенило: она притворяется. Вовсе не болит голова. Просто она решила испытать на мне свою женскую силу. Намерилась взять меня под башмак. Вернее, под изящную туфельку тридцать четвертого размера. Этакую с каблучком-гвоэдиком.

Я догадался, в чем дело, и пожал плечами. Бедная, наивная Женя! Она не имеет понятия о моей выдержке. Жене явно не повезло. Для такой цели ей поискать бы кого-нибудь другого.

Мы повернули от парка назад, и, когда проходили мимо кинотеатра, я напомнил:

— Еще сорок минут. Может, пойдем?

— Нет, нет!

А по глазам видно: хочет пойти. Могла бы отказаться от затеи с больной головой. Да отступать поздно, из-за принципа.

— Проводите меня домой. Потом пойдете в кино. Успеете, — прошептала она упавшим голосом.

Я еле расслышал. Это было как дуновение. Едва уловимое движение воздуха, щемящее сердце. Но я взял себя в железные руки. Крепко так взял.

— Добро, — сказал я бодро и отвел ее домой.

Там, возле подъезда, я спросил еще раз:

— Может, пойдем все-таки? Надо же посмотреть фильм.

— Нет, нет! — чуть ли не закричала она. — А вы ступайте. Опоздаете.

— Бегу. Иначе и вправду опоздаю. До завтра! В восемь вечера зайду. Хорошо?

— Хорошо!

Я побежал, как меня учили в спортивной секции, прижав локти и выбрасывая ноги далеко вперед. Дабы она видела, что я вполне владею собой. Честно-то говоря, были минуты, когда я смалодушничал и готов был остаться. Мне пришлось изрядно повозиться с собой. Все же я укротил всякие там слабые чувства и заставил себя отсидеть фильм до конца.

Завтрашнего вечера я едва дождался. В восемь часов я прошагал через длиннющий коридор. Женщины-соседки стояли шпалерой возле своих газовых плит. Пока я шагал, нервы мои немного распустились. Сердце заколотилось ни с того ни с сего. Дыхание стало учащенным, и вдобавок заныло в животе. Я уж молчу о коленках. Я остановился перед дверью Тихомировых и привел себя в порядок. Духовно. Только после этого постучал. Вышла пожилая женщина с добрым лицом и осведомилась:

— Вы Лева?

— Да. Я Лева.

— Женечка ушла в кино.

Я смотрел на женщину бестолково. Она на меня — добродушно.

— Что передать Женечке?

— Ни... ничего... До свидания.

— До свидания.

Я ужасно долго шел назад по коридору, и соседки с любопытством взирали на меня. И шептались. Конечно, они сообразили, в чем дело. У них на такие случаи нюх. Я был возмущен. Мы взрослые люди. Не дети. Какая несерьезность! Если не нравлюсь, скажи прямо в лицо. Откровенно и мужественно.

Я хотел высказать Жене это. Я увидел ее тут же, в двух кварталах от дома. Она бежала, и вид у нее был встревоженный. Она бежала по той стороне улицы. Над ней раскачивался свет фонарей. Каблучки туфель отчаянно стучали по каменным плиткам тротуара. Я стоял в тени дерева, и Женя не заметила меня. Она торопилась. Она спешила ко мне. Я догадался сразу и хотел окликнуть. Но не понадеялся на нервы. Они тогда еще не были достаточно тренированы. До нужной прочности. И я промолчал.

Утром я встретил ее в институте и не поздоровался. Прошел мимо и бровью не повел. Это было глупо. Я хотел исправиться на другой день. Но и на другой день повторилось то же самое. И так случалось каждый раз, когда я встречал Женю. Пока она не уехала во Владивосток. Она и мать помирились с ее отцом. Тот вызвал их к себе.

В день отъезда мы столкнулись с Женей у входа в институт. Я знал об отъезде от ребят и все же не выдавил ни звука. Не пойму до сих пор, что со мной произошло. Возможно, я перетренировал нервы, и они теперь сильнее меня.

Как-то в шашлычной я поведал Кириллу историю с головной болью и билетами в кино. Кирилл медленно отодвинул тарелку в сторону, оперся грудью о стол и выпалил единым духом:

— Идиот! Это же поэзия. Это же немного «Алые паруса» Грина. Это же повесть о крошечном милом капризе юной девушки. Ты понимаешь, у нее никогда не было кавалера. Ей неведом вкус женской власти. Безобидной, нежной власти над огромным мужчиной. И вот, когда бог послал кавалера, она робко решила попробовать свои чары. Откуда бедной девчонке было знать, что ей подвернулся олух! Дубина!

Он начал высокопарно, а потом стал просто орать. Он кипел от негодования. Может, он в чем-то и был прав, все же я сказал:

— Не горячись. Спокойнее. Добивайся, чтобы пульс бил только шестьдесят ударов. Не больше. Лучше пусть будет меньше.

С нами сидел медик Жуков. Мы пригласили его пообедать. По каким причинам, известно. Он и теперь, подняв глаза в потолок, прикидывал, сколько калорий в чахохбили, которое мы съели. Я призвал его в свидетели.

— Нормальный пульс — это основное в жизни. Подтверди, Жуков!

Жуков встрепенулся.

— Нормальный пульс?

— Да, нормальный пульс.

— Нормальный пульс — свидетельство равновесия в организме, — изрек Жуков.

Я горжусь своим пульсом. Он всегда показывает равновесие.

5

За восточной трибуной рычат мотоциклы. Ни дать ни взять львы перед выходом на арену. Я потираю руки. Сейчас начнутся мотогонки на гаревой дорожке. Это — сногсшибательное зрелище. Сногсшибательное в прямом смысле слова. На этих гонках можно толкать локтями, резать соперникам дорогу и вообще нарушать правила, установленные ОРУДом, сколько душе угодно. Всласть. Даже лучше сказать так: чем больше ты их нарушишь, тем скорее придешь к финишу. И будет тебе и честь, и слава, и золотая медаль. Автоинспектора, попавшего случайно сюда после третьего заезда, непременно отправляют в психиатрическую больницу. Благо на гонках присутствует карета «Скорой помощи». И ему даже не удастся побуянить вволю. Его скрутят в один миг — и в карету.

А потом карета вернется на стадион как ни в чем не бывало. Через какой-нибудь десяток минут. Ей долго задерживаться нельзя. Она тут нужна. И еще тут нужна пожарная машина. На всякий случай она стоит возле южной трибуны. Ее бока полыхают багровым огнем. На траве сидят бдительные пожарники. Все это будоражит нервы. Поэтому я хожу на мотогонки отрабатывать центральную нервную систему.

Рядом охает Елочка. Она впервые на гонках. Сама напросилась и теперь тихонько жалеет об этом. До начала гонок пятнадцать минут, а она уже трусливо жмется ко мне. Ее пугает карета «Скорой помощи» и красная пожарная машина. Их ярая готовность ринуться на место предполагаемой катастрофы приводит Елочку о дрожь. Под стогом Елочкиных волос рисуются кровавые видения.

Я утешаю:

— У нас не Запад. У нас смерть исключена. Подумаешь, сломают ключицу. Вывернут ребро. Вместо ребра вставят железный прут. Это даже лучше для гонщика. Еще спасибо скажет.

Приходит Кирилл. Он пробирается между рядами В руках мороженое. Не знаю, где больше сладкого — в мороженом или в глазах Кирилла, устремленных на Елочку. Пожалуй, в глазах. Тем не менее Елочка без колебаний выбирает мороженое.

— Внимание!

Комментатор объявил состав первого заезда. Но гонки задерживаются. Динамики стадиона бормочут на разные голоса — видно, совещается судейское начальство.

— Судейская коллегия приняла решение! — возвестил комментатор. — Решение полить гаревую дорожку. Шофер поливочной машины вызывается к машине.

Трибуны заволновало.

— Шофер поливочной машины, где вы?!

— Не хватало, чтоб сбежал шофер! — волнуется Кирилл.

Он ерзает по скамье. Ему не терпится. Он уже настроен на гонки.

— Осторожней. Помнешь платье, — предупреждает его Елочка.

— Кирилл, спокойнее. Будь мужчиной, — говорю я.

С южной трибуны полетел дружный свист. Внизу вдоль трибуны бежит долговязый мужчина — шофер поливочной машины. Он на бегу вытирает губы. Хватил пивка.

Поливочная сделала круг. В ее пышных водяных усах играла радуга. Машина бережно пронесла радугу перед зрителями и уползла за трибуну. Гонки открыты!

На арену выкатываются четыре гонщика на чешских мотоциклах «Эсо». Я даю Елочке пояснения:

— Специальные мотоциклы. Без тормозов. Чтоб уж гнать так гнать!

Елочка трепещет.

Гонщики медленно подруливают к старту. Они в черных масках. Холодно блестят очки.

— Ой!

Елочка хватает меня за локоть. Я кажусь ей бывалым, стойким человеком. На меня можно положиться. Да так и есть на самом деле. Я не то, что Кирилл. Его здесь никто не примет всерьез. Крутится, будто на стержне. Лезет к соседу в таблицу заездов. Елочка хватает меня за локоть, а Кирилл все портит своей прозой.

— Маски — это так. От грязи. Из-под колес летит грязь, — говорит он обыденно.

Елочка облегченно вздыхает. Но по ее глазам заметно: она разочарована. Где-то в глубине души ей хочется немножечко страшного. С этими самыми масками.

Мотоциклы надсадно трещали, готовясь к рывку. Они выходили из себя. Подумать только, их всего-навсего сдерживала желтая резиновая лента. Ее тянул судья. Мотоциклисты совсем впали в ярость. Повеяло едким, приторным запахом метанола. Тогда судья отпустил ленту — мол, черт с вами, гоните. Резина сверкнула желтой змейкой, освобождая путь. Машины рванули с места. Оказывается, до этого они ревели в треть силы. Всего лишь шутили. Теперь они показали, что такое здоровый, полноценный рев. И что такое порядочная скорость показали. Одна из машин вылетела из-под гонщика в синем нашлемнике, подскочила вверх и, сотворив сальто, грохнулась на спину. Гонщик едва отскочил в сторону.

Зато гонщика в белом шлеме вынесло на вираж первым. Его машина хотела кинуться на барьер и разбить барьер в щепы. Но недаром этот гонщик был чемпионом страны. Он повернул машину боком и оттолкнулся от дорожки левой ногой, обутой в стальной башмак. Из-под башмака посыпались искры. В таком виде чемпион миновал поворот. А на прямой дал мотоциклу волю — помчался на заднем колесе. Переднее стлалось над землей. За чемпионом рвались гонщики в красном и желтом шлемах.

Был момент, когда чемпион опрометчиво повел машину вдоль внешней бровки, уступив внутреннюю соперникам. В открывшийся коридор устремился гонщик в красном шлеме.

— Дробязго атакует чемпиона! — сообщил комментатор сквозь грохот.

Трибуны взвыли, соревнуясь с моторами.

— Дробязго! Голубчик! — исступленно орал Кирилл.

— Дробязго! — визжала Елочка.

А ведь до этого сидела, уткнувшись в носовой платок, — брезговала метанолом.

Мне тоже хотелось закричать. Хороший, полновесный вопль так и просился наружу. Я, может, многое бы отдал, только бы запустить его ввысь. К белым облакам. Но я не таковский.

«Спокойнее. Нервы», — приказал я себе.

Я представляю себя в седле чемпиона. Я не умею водить мотоцикл и не знаю, что там, зачем и как все делается. Но я энергично сжимаю руль и стараюсь держать себя в руках. Мотоцикл рвется подо мной. Гудит наждачная дорожка. Но я остаюсь хладнокровным. И мы с чемпионом вновь вырываемся вперед. Дробязго остается за спиной. Вот что значат нервы! Мы проходим четыре круга первыми и зарабатываем три очка.

После четырех заездов дорожку трамбуют. Трибуны на это время затихают и погружаются в умственную работу: подсчитывают в таблице очки. А всего сегодня двадцать заездов.

Двадцать заездов — неплохая зарядка для такого человека, как я. Я спускаюсь с трибуны еще более закаленный. Готовый к новым испытаниям железный человек. А Кирилл и Елочка спорят. Елочка что-то недопоняла, и Кирилл доказывает. Елочка уперлась на своем — и ни в какую. Не согласна — и все. Хоть тресни. Чудаки! У них нет контроля над собой. Вот и спорят.

Над южной трибуной поднимается новый свист. Опять свистят шоферу поливочной машины. Он идет внизу с путевым листом. Неожиданно он стал тут популярным человеком. Ему свистят. Шофер величественно потрясает правой рукой. Он быстро привык к славе, будто всю жизнь только и делал, что купался в ее лучах.

— Шесть часов! — спохватился Кирилл.

Он потянул Елочку за собой. Они разом обогнали меня. Их головы замаячили в толпе у выхода. Сегодня мы выпускаем первый номер «Бучи», и Кирилл боится опоздать. Он трясется от нетерпения. А я вот не трясусь. Я главный редактор. Я отвечаю за газету и, как видите, не трясусь. Я только увеличиваю шаг.

Эх, суета сует!

6

Я откинулся на спинку стула и осмотрел свою армию. Семнадцать красавцев мужчин и Елочка — одно загляденье. И я у них главным редактором.

— Пли! — крикнул я, и ребята взялись за авторучки. И за кисти. По-моему, это остроумная команда. Я придумал ее сам. Я, признаться, парень с юмором. Иногда как скажу что-нибудь, так все лопаются от смеха.

Я решил еще раз попробовать свои силы в юморе.

— Ну-ка подбрось тему, — приказал я Мите Лаврову, заведующему отделом происшествий.

Митя полистал блокнот и предложил тему. Что-то о неуспевающих студентах.

— Не отвлекай, — сказал я Елочке и разложил на столе пачку чистой бумаги.

Смешно не получалось. Видно, сегодня я не в ударе. Тогда я оставил это дело и занялся своими прямыми обязанностями. Прежде всего прошелся по аудитории, в которой мы обосновались. Мое внимание привлек художник Петя Востряков. Он бездельничал.

— Почему не работаешь? — спросил я у Пети.

— Думаю.

— Что же думать? Вон дирекция открыла новый спортивный зал, а плакат «Добро пожаловать!» не повесили. Вот и нарисуй: зал открыли, а плаката нет.

— Как же я нарисую, что плаката нет?

— Прикинь. Думаешь, все это просто? Тяп-ляп? Хитер парень!

Я проверил другого художника. Другой художник, Коля Филиппенко, рисовал обобщенный образ девицы-стиляги. Он усадил перед собой Елочку и рисовал стилягу с нее.

Я сделал замечание:

— Идешь по пути наименьшего сопротивления, Коля. Так сможет каждый дурак.

— А я и есть каждый дурак. Не мешай, — увлеченно буркнул Коля.

— Да, не мешай, — жеманно поддакнула Елочка.

Еще бы: она позирует впервые в жизни. Для нее неважно, кого рисуют с нее. Коль ее внешность принадлежит обществу, пусть рисуют что угодно. То, что нужно. Она так рассуждает. Я знаю.

Я глянул за Колино плечо. Обобщенный образ стильной девочки получался на славу. Вылитая Елочка. Я зашел сбоку, закрыл правый глаз и посмотрел на нее одним левым.

— Ты, оказывается, стильная, — сказал я Елочке, — А мы с Кириллом не знали. Вот новость!

— Что еще? — фыркнула Елочка.

— Не мешай, — механически повторил Коля.

Он высунул язык и водил пером по бумаге. Даже забыл макать перо в тушь. Я посмотрел на Елочку одним правым глазом.

— Ты ее лучше отсюда рисуй. Отсюда она вылитая герлс. Видел в «Крокодиле»? Отсюда она точно такая.

Елочка зашипела в сторону, где я стою. Она боялась шевельнуться и не видела меня. Могла лишь предполагать.

Я пошел к Кириллу. Он сидел в углу аудитории и быстро строчил шариковой авторучкой. Она так и бегала по бумаге. Я сел рядом. Вспомнив, что он заведующий отделом фельетонов, спросил:

— О чем?

Он долго молчал. Все строчил. Потом, не поднимая головы, сказал:

— О Гусакове.

— Ты просто неврастеник.

Он не отвечал.

— Кирилл, а Елочка, оказывается, стильная. Я только сейчас заметил.

Он ожесточенно затряс кистью руки: отойди, не мешай.

У окна меня перехватил Вася Сусекин. Он сунул пачку бумаг.

— Здесь все прогульщики. Я побежал.

Он показал спортивный чемоданчик. Вася тренирует курсантов, ему и вправду надо бежать. Военные любят пунктуальность.

— Ладно, — сказал я. — Отдай бумажки Бурлакову.

Комсорг Бурлаков у нас ответственным секретарем. Он собирает готовые материалы и клеит на лист зеленой бумаги. Это занятие называется версткой. То есть когда человек ползает по полу с ножницами и банкой клея.

— Валяй, валяй, — подбодрил я Бурлакова.

Это мой долг — вливать бодрость в других. Скорее даже обязанность. Иначе мне станет стыдно. Если я не буду делать это, получится, что я бездельник.

Я совершил круг по аудитории и вернулся к Елочке. Теперь она позировала Пете Вострякову. Тот рисовал обобщенный образ передовой студентки. Я зашел со спины Вострякова, приставил ладонь к бровям и посмотрел на Елочку из-под этого козырьке. Если смотреть на нее таким манером, она действительно похожа но передовую студентку. Не поймешь Елочку. На кого она все-таки похожа? Не стильную девицу или передовую студентку?

Хлопнула дверь, и вбежал наш собственный корреспондент.

— Готово! — сообщил он и жестом удалого картежника швырнул на стол колоду фотографий.

Сверху в качестве туза лежал Вася Сусекин. Уж не знаю, какой он туз, бубновый или трефовый, но только именно он открывал колоду прогульщиков. Его сняли вполоборота. Словно его окликнули, и он обернулся. Я строго взглянул на корреспондента.

— Это как понять? Почему среди них Вася?

— Он драпал с лекции. Я окликнул, он обернулся — я сразу щелк! — похвастал корреспондент и показал, как нажимал на спуск фотоаппарата.

— Все равно нельзя. Он заведует отделом прогульщиков.

— Так это ж сенсация!

— А престиж?

— Без сенсации нет газеты. Сенсация — основа.

— А-а, золотая лихорадка? Клондайк? Ты это брось. Нервы и престиж. Вот главное сейчас.

Но он не согласен. Он разводит руками. Он пожимает плечами. Он кривит губы. Он призывает ребят в свидетели. Я смотрю на ребят: скажите ему в конце концов!

— Это не по-комсомольски, — важно произнес Бурлаков. — Васю нужно на самое видное место.

Я моментально сообразил, в чем дело.

— Вася не в твоей организации. Он на спортфаке. В этом все дело.

— Дурак!

Бурлаков обиженно отвернулся. Он меня обозвал дураком и при этом еще обиделся. Из своего угла пришел Кирилл. Сейчас он поможет.

— Никто не думает о чести мундира. Мы только образовались, и нельзя сразу пятнать мундир. Он совсем новенький. Правда, Кирилл?

— Наоборот, нас станут уважать. Ты неправ. Йог.

— Но...

Тут я подумал: «Я спорю — значит, распустились нервы. Это плохо».

— Хорошо. Даю санкцию. Вот она. Берите.

Я положил ладонь на фотографию Сусекина.

Потом дела пошли гладко. Ребята разошлись вовсю. Стихи, фельетоны и рисунки плодились, будто при массовом производстве. На фоне поэтов и художников я выглядел здесь лишним. На меня покрикивали:

— Эй, не путайся под руками!

— Эй, положи на место!

Будто я не руководитель. Я подумал и пришел к выводу, что виноват сам. Кто же руководит, слоняясь по аудитории? Руководить надо сидя. Через курьера. Я уселся за стол и подозвал Елочку.

— Вызови такого-то, — распоряжался я.

Елочка приводила такого-то, и я допрашивал:

— Над чем трудишься?

Или:

— Покажи, что ты там сделал?

И никто ни слова поперек. Все понимают: так надо. Бурлаков тащил свои листы по полу из конца в конец аудитории и после этого хотя бы бровью повел. Покорно выслушал замечания, кивнул — будет сделано, — так же безропотно уволок газету на прежнее место. Я не особенно-то вмешивался в его дела. Только попросил покрасить рубаху на одном рисунке в голубой цвет. Этот цвет мой любимый. А ребятам ничего не стоит покрасить рубашку в голубой. Им-то все равно, какого цвета будет она.

Елочка доставила Кирилла. Я прочитал фельетон о Гусакове. И не стал ругаться. Лишь сказал Кириллу, как друг:

— Ты развинтился окончательно.

— Разве что-нибудь не так? В фельетоне?

— Все так. Все правильно. Только к чему шум? К чему паника? Потом профком доставай путевки в нервно-соматический санаторий. А где их столько взять, путевок? Будь люди поспокойней, так и не нужны были бы нервные санатории. Люди сами виноваты. Все суета. И смотришь, вокруг сплошные шизофреники.

Кирилл счастливо засмеялся и легонько двинул меня в живот.

— Я рад, что получилось, — сказал Кирилл. — Я очень старался.

Он сочинил фельетон в форме стенограммы и здорово застенографировал лекцию Гусакова. Я так и представил, как тот нудно читает стихи Уитмена. И вставляет в стихи свое «так сказать» и «э-э, понимаете».

Кирилл ласково хлопнул меня по шее и понес фельетон Бурлакову.

Во втором часу ночи Бурлаков наклеил последний столбец и опять протащил газету по полу. Ко мне, разумеется. Я сполз на пол. Такой стенгазеты наш институт еще не видывал. Два метра в длину и метр в ширину! Куда там разным «Ежикам» и «Колючкам»! На мой затылок горячо дышали шестнадцать мужчин и Елочка. И где-то, после занятий в спортивном зале военного училища, думал о газете заведующий отделом прогульщиков. Я специально на миг ослабил управление собой и воскликнул:

— Высший класс!

Мы вынесли газету в коридор, положили на пол, взялись за руки и сплясали вокруг нее танец победы. Я тоже плясал. Я позволил себе такую слабость.

Газета лежала в параллелограмме света, выброшенном из аудитории в темный коридор. Наши лица исчезали в полумраке, и тогда из полумрака бешено сверкали счастливые глаза и белые зубы.

Из черной глубины коридора вышел вахтер. Он включил свет и спокойно смотрел на нас. Его удивить трудно. Он лучший друг институтских привидений и запросто с самим домовым.

Покончив с пляской, мы стащили газету в вестибюль и там торжественно приколотили. Прежде чем выйти на улицу, оглянулись: у газеты торчал ее первый читатель — вахтер.

На улице Кирилл затянул песню:

Глухо лаяли собаки
В затухающую даль.
Я пришел к вам в черном фраке.
Элегантный, как рояль.

Мы поддержали Кирилла. Эту песню нам оставили московские киношники. Они снимали в нашем городе фильм о гражданской войне, и мы принимали участие в массовках. Я, как сейчас, помню Кирилла в конноармейской буденовке. А вообще кем мы только не были! И партизанами и махновцами. Даже брели в крестном ходе. Зато нам уплатили за каждый съемочный день и еще подарили эту песню:

Вы сидели на диване,
Походили на портрет.
Молча я сжимал в кармане
Леденящий пистолет.

Елочка висела на наших руках. Глаза ее слипались. Она подпевала тоненьким голоском.

На главной улице наша орава рассыпалась. Часть залезла в дежурный троллейбус. Остальные стояли на углу — ждали, когда я и Кирилл свернем с Елочкой направо.

— Потопали, — сказал я.

— Лева... — Кирилл помедлил. — Проводи Елочку один. Я еще поболтаю с ребятами кое о чем важном. Спокойной ночи, Елочка.

Елочка сказала что-то вроде «подумаешь», схватила меня за рукав и сердито потянула за угол. Я обернулся. Кирилл поднял руку, прощаясь. Ребята тоже подняли руки.

Куда исчезла Елочкина сонливость? Елочка летела по тротуару со скоростью гонщика, вышедшего на финишную прямую. Ее туфельки без пятки, похожие на шлепанцы, стучали на весь город. Кто-нибудь, проснувшись, мог подумать, что бежит лошадь.

— Елочка, — сказал я, запыхавшись. — Пора выбрать одного. Таскаешь за собой и Кирилла и меня. Он тебе нравится больше?

— Нужен он мне сто лет!

— В чем же дело? Встречайся только со мной.


— Больно он воображает. У меня было одиннадцать футболистов и еще один запасной. Вратарь. Они все за мной ухаживали и дарили цветы. Один раз я опоздала на матч, так они чуть не проиграли кубок. А у него, подумаешь, дела! Дела в два часа ночи! Просто лень пройти четыре квартала.

— Елочка, вот и пойдем завтра в театр. Вдвоем. Без Кирилла.

— И без него обойдемся.

— Так пойдем в театр?

— Обязательно. И в театр. И в кино. А он пусть решает свои важные дела.

Мы остановились у ее ворот. Я раздумывал: пора целовать Елочку или пока еще рано? Я предложил напрямик:

— Поцелуемся, что ли?

— Потом, — ответила Елочка.

Я пришел в общежитие. Кирилл еще не вернулся. Он, очевидно, бродил по городу с ребятами. У него есть такая нелепая привычка. Я сидел на кровати, не ложился: хотел поговорить с Кириллом насчет Елочки, не откладывая.

Как назвать мои чувства к Елочке, я еще не знал. Зачем она мне нужна, я и этого не мог бы сказать. Мне понятно только одно: она очень красивая, и с ней наверняка приятно целоваться. И вообще пройтись с ней по городу — одно удовольствие. Словом, во всем этом еще следует разобраться. Может, я люблю ее даже? Это не исключено.

Я сидел впотьмах. На соседней койке сладко посапывал чемпион области Сусекин. Сегодня утром его ждет сюрприз. Его, заведующего отделом прогульщиков.

Я раздумал ждать. Незачем. Главное, я пойду с Елочкой в театр. Поэтому можно спать спокойно. Я разделся и лег. Перед тем, как провалиться в сон, увидел Женю Тихомирову. Без помощи Сарасате. Я приподнял голову. Прислушался к радио. Ни звука. В три часа ночи ему положено молчать. Я зарылся лицом в подушку и уснул.

7

Утром мы приступили к научному эксперименту. Наш объект — Стась Коровин с физико-математического факультета. Стася портят бюрократические замашки. С тех пор, как его избрали в институтский профком, он стал совершенно невыносим. Недавно я читал записку, которую он написал самому себе. Полюбуйтесь на ее содержание: «Уважаемый товарищ Коровин, Вам поручен инструктаж профоргов. Крайний срок — 24 апреля».

Под запиской его собственная подпись. Вот до чего докатился Стась Коровин! Но это еще не все. Он таскает в портфеле добрый десяток фолиантов, тяжелых, как свинец. С портфелем он не расстается, ходит даже на танцы. Но открывает его не чаще раза в неделю. Мы подозреваем это. Подозрения решено проверить с помощью широко поставленного научного эксперимента. Ставит опыт Вася Сусекин. Я ассистирую.

Едва Стась ушел в умывальник, Вася взялся за портфель и вытряхнул содержимое. Я подавал заготовленные булыжники. Завершив операцию, Вася застегнул портфель и прикинул на вес. Вес вызвал у него опасение.

— Коровин не выдержит, — сказал Вася.

— Выдержит. Он не такое носил.

Стась вернулся с полотенцем на шее. Наскоро съел кусок колбасы. Надел пиджак и схватился за портфель. Крякнул и, накренившись на левый бок, выбежал за дверь. Мы пили чай и вели наблюдение.

— Вес взят! — регистрировал Сусекин. — Запиши число. Это входит в обязанности ассистента.

Одеяло на Кирилловой койке зашевелилось. На белый свет высунулся Кирилл. Он пришел к утру и затем безуспешно пытался наверстать упущенное.

— Опаздываешь! — крикнули мы.

Кирилл взвился к потолку. Через десять минут мы мчались в институт. Кирилл на ходу жевал вчерашнюю булку.

В вестибюле толпа. Она опоясала дугой нашу «Бучу». Но возле газеты пустота. Кто-то не подпускает читателей. Мы врезались в толпу и увидели уборщицу. Она держала швабру наперевес. Ее поставил на часы сам директор института. Что-то не понравилось ему в «Буче». Однако снять газету он не решился. Черт знает, кто ее повесил? Нарвешься на скандал. И до выяснения выставил этот караул, вооруженный шваброй.

— Безобразие! — заорал мой друг Севостьянов и ринулся на второй этаж.

Я сообразил, куда он бежит. Я представлял, чем это ему грозит. И мне тоже. Я догнал его и ухватил за полы пиджака, но удержать не смог и удержаться не сумел. Въехал вместе с ним в кабинет директора.

Директор диктовал секретарше какие-то цифры. Последние надежды я связывал с ней, с секретаршей. Думал, не пустит. Прикроет телом директорскую дверь. А она, изволите, тут, внутри.

Директор поднял голову и недовольно уставился на Кирилла. И на меня, конечно. В доли секунды я понял все. Если первым откроет рот Кирилл, мы пропали. Тогда я открыл рот. Я еще не знал, что скажу, но рот открыл первым. Я спешил. Я знал: так нужно. Иначе нам каюк.

— Мы из редколлегии «Бучи». Произошло недоразумение. Мы хотели внести свежую струю, — сказал я поспешно.

— Куда внести?

— В институтскую жизнь.

— А кто это «мы»?

— Мы — это институтская литгруппа.

Директор повеселел: опасность миновала. Я покосился на Кирилла. Тот хотя и переминался нетерпеливо с ноги на ногу, но, видать, немного остыл. Морщил лоб. Подбирал аргументы.

Хорошо, когда крепкие нервы. Вот я не потерял самообладание и открыл рот первым. Спас себя. Спас Кирилла. И нашу «Бучу».

— Это — мальчишество, — сказал директор иронически. — Не хватило ума посоветоваться с директором? С партбюро? С комитетом комсомола? Это же так не делается. Мы бы поддержали. Помогли.

— Это не мальчишество! Это взрыв энтузиазма! — запальчиво возразил Кирилл. — И вы должны радоваться. Получили новую газету. Без всякой волокиты. И не пришлось «решать — постановлять». И уговаривать: «Будь добр, выпусти газету».

— А я радуюсь! — рассердился директор. — Но все равно это делается не так. Солидней делается. А у вас по-мальчишески.

Я вновь опередил Кирилла и открыл рот раньше его. Я не трус. Просто незачем трепать друг другу нервы. Я придерживаюсь такого мнения. А то, что я не трус, видно из того, что я сказал директору. Я сказал вполне миролюбиво:

— Ну какие мы мальчишки, Захар Петрович? Судите сами: Кирилл работал слесарем на заводе, я тоже.

Не помогло. Директор оказался слабонервным. Он быстро потерял терпение и разбушевался:

— Да кто считает вас мальчишками? С чего вы взяли? И что еще за фельетон с намеками? Уж не Гусакова ли имеете в виду?

— Обычный художественный образ, — пояснил я дипломатично.

— Да, это Гусаков! — твердо заявил Кирилл.

— Вы порочите преподавателя. Кто дал право?

— Во-первых, это форма критики. Во-вторых, на заводе я писал фельетоны на мастера. Почему я здесь не имею права? — резко спросил Кирилл.

— Здесь институт. Здесь специфика. И Гусаков — педагог. — Директору надоело с нами возиться, и он закончил так: — Отправляйтесь на лекции. Разберемся потом.

Я уже открыл дверь, когда директор спохватился. Он-то не знает наших фамилий. Кирилл назвался. А я успел уйти из кабинета. Но потом я подумал, что так или иначе он узнает. К тому же я не трус Я сунул голову в дверь и сообщил:

— Зуев.

Директор махнул карандашом: катитесь, мол, с глаз долой. Я захлопнул дверь и посмотрел на Кирилла.

— Будем бороться, — произнес тот озабоченно.

— Хватит тебе. Мобилизуй волю и держись.

Мы открыли дверь аудитории и вошли. Лекцию читал Спасский. Он неуклюже повернулся всей тушей. Недоуменно нахмурился. Он не любит опаздывающих. По его понятиям, тогда совсем не приходи.

Он прервал лекцию на полуслове и внимательно разглядывал нас по очереди. Вначале Кирилла, затем меня.

Мы встретили его неодобрительный взгляд независимо. Мы готовы сослаться на директора. К нам не подступись.

Спасский жестом показал: садитесь. И мы проследовали на свои места.

Елочка тотчас развернула ослепительный профиль. Она сделала это с состраданием к нам. С таким видом, вероятно, подают воду погибающему от жажды. По ее расчетам, мы на грани гибели, ибо уже шесть часов не видели ее профиль. Подумать только, на такой продолжительный срок мы были лишены этой жизненно важной необходимости! Она великолепна, наша Елочка! Не зря мы отбили ее у футболистов. Потратили столько усилий и времени. Мы сидели с ней на двух матчах. Ее кавалеры бегали по полю без брюк, а мы им до хрипоты орали «мазилы» и «баобабы». Почему именно «баобабы», сами не знаем. Как-то нечаянно подвернулось это слово на язык. Нашу задачу облегчило то, что Елочка в футболе не разбиралась. Честно говоря, ее ухажеры играли отлично. Но на Елочку подействовали наши вопли и особенно слово «баобабы», очень неуместное на стадионе. На следующий матч она не пошла. Мы торжественно повели ее на заседание литгруппы.

Решающий бой за Елочку произошел через несколько дней. На улице нас остановила футбольная команда. Она выстроилась по бразильской схеме. Перед нами маячили четверо мускулистых, коротко стриженных нападающих. Позади виднелась мощная защита. К сожалению, зрителей не было. Улица пуста. Захотели бы они продемонстрировать свое физическое превосходство, нам бы пришлось плохо. Но футболисты оказались деликатными ребятами. Они понимали: связываться с двумя интеллигентами — недостойное дело для спортсмена. Вперед выступил их центр нападения и сказал с упреком:

— Нехорошо, хлопцы. Елочка — наша девушка.

— Какая же она ваша, если не знает, за что бьют корнер? — мягко усмехнулся Кирилл.

— Елочка, скажи им, — обиженно загалдели футболисты.

— Мальчики, я и вправду не знаю, — прошептала стыдливо Елочка.

— Она шутит! — воскликнул левый край.

Кирилл только этого и ждал. Он сердечно заявил:

— Тем хуже для вас, ребята, если она шутит.

Левый край понял, что заскочил в офсайт. Спохватился. Но мы перешли в исступление.

— А вот кто такой Готфрид Бульонский, она знает, — заметил я как бы между прочим.

— И кто такой Эмиль Верхарн, — участливо добавил Кирилл.

— Ладно, хлопцы, — сумрачно сказал центр нападения своим товарищам. — Мы проиграли. Пойдем лучше потренируемся.

— Эмиль Верхарн — известный бельгийский поэт! — выкрикнула Елочка вслед удаляющимся футболистам.

Разошлись мы с ними любо-дорого. Без ругани. Тем более без потасовки. Как подобает сильным личностям. Втайне я опасался за Кирилла. Думал, все испортит, заведется, и нам намылят шею. А он меня удивил. Был тих и все время виновато улыбался. А когда они ушли, долго стоял молча. Потом грустно сказал:

— Как это нелепо! Насолили славным ребятишкам. А иначе нельзя было.

Такой ценой нам досталась эта Елочка, с которой я, впрочем, пойду в театр. Один. Без Кирилла.

Пока я это вспоминал, прошло пол-лекции. После звонка мы отправились в вестибюль. «Бучи» на месте не было. Слава богу, лекцию читает Спасский, иначе бы Кирилл извелся. Но перед ним он благоговеет. Если говорит Спасский, Кирилл забывает обо всем.

На большой перемене меня потребовали в профком. Там я увидел несчастную «Бучу». Ее распяли на столе для заседаний. Вокруг стола расхаживал суровый Стась Коровин. И еще мне бросился в глаза коровинский портфель, бесформенно громоздившийся на подоконнике.

Стась поднял руководящий перст и указал на «Бучу».

— Исправь героя фельетона Уткина на Сидорова. И вывешивай.

— И все?

— И все. Таков приказ свыше.

Я хотел разозлиться, но передумал. Я спросил спокойно:

— Неужели ты сам не мог?

— Положено рукой редактора. По закону.

Я открыл авторучку и переправил Уткина на Петрова. Не на Сидорова, а именно на Петрова. Чтобы все-таки было по-нашему. Мне даже стало весело. Я пожалел Коровина. Таскает человек этакую тяжесть. Уходя, я посоветовал:

— Ты бы кожаную папку купил вместо портфеля. А можно и клеенчатую. Три рубля с копейкой — красная цена. Зато одно удовольствие: под мышку, и пошел.

— Понимаешь, много литературы, — сказал Коровин. — Папка не та тара.

Я еще прибивал газету, а страсти уже пылали. Особенный успех имел фельетон. Гусакова узнали сразу. Вполне справедливо разделил с ним успех Вася Сусекин. Его снимок вызвал взрывы смеха. Вася — любимец института и вдруг на таком видном месте! Бурлаков приложил к этому особое старание.

Я вовремя слез с табуретки. Прибежал разъяренный Сусекин. Вася глянул на снимок и раскричался:

— Ренегаты! Предатели!

Но я не дрогнул ни единым мускулом.

— Ты ничего не понял. Мы просто принципиальный народ, — разъяснил я Сусекину.

— Кто снимал? Через бедро кину!

— Кинь меня.

Вася сделал вид, что ослышался. Меня-то он не кинул еще ни разу.

— Трусливые душонки! Не дали подпись под снимком! — Вася апеллировал к общественности.

— Вася, подпись есть, — сказали ребята со спортфака и перемигнулись.

— Где?

Ему показали — вот: «Заведующий отделом прогульщиков Василий Сусекин удирает с лекции».

— И вы заодно!

Вася слепо побежал по коридору.

Я вернулся в аудиторию и поискал глазами Кирилла. Мне не терпелось рассказать о событиях этой перемены. Уж очень много смешного случилось за двадцать минут. Кирилл нашел меня сам. Он подошел сбоку, озадаченно потирая лоб.

— Оказывается, мы пригласили Елочку в театр. На сегодня. Она уверяет, но я что-то этого не помню. К тому же у меня нет денег!

— Я одолжу.

— А мы действительно приглашали?

— Было дело.

Попробуй разберись теперь в Елочке.

8

— Йог, приехал твой батя.

— Ну и что?

— Как что? Ждет внизу. Просил поживее. Спешит вроде.

— Ничего. Подождет.

Я лежал лицом к потолку и курил.

— Но он в самом деле приехал и ждет.

— Ну и что?

— Не веришь?

— Верю. Ты у нас воплощение несгибаемой правды.

— Честное слово!

На этот раз я промолчал. Выпустил очередную струю «Любительских» и не сказал ни слова. Только молчанием можно отвадить разыгрывающего. Мы до того дошутились, что уже не верим друг другу. По известным причинам меня разыграть труднее, чем кого-либо из нашей комнаты. Я не поддаюсь искушению. Тем не менее Сусекин пристал ко мне и никак не отвяжется. Но я молчу.

— Могу встать на колени, — застонал Сусекин.

Мне захотелось глянуть на физиономию Сусекина. Я повернулся на бок и увидел трогательное представление. Вася стоял на коленях и, сложив ладони на груди, смотрел на меня умоляюще. На что не пойдет человек, только бы оставить ближнего в дураках! Я поаплодировал.

— Валяй следующий номер.

— Батя приехал, — тупо повторил Вася, поднимаясь на ноги.

В дверь постучали, и вошел отец. Я приподнялся на локтях. Менее всего я ожидал увидеть отца. Должно произойти нечто невероятное, чтобы он вылез из своей лаборатории и отправился в другой город.

— Все такой же соня, — пожурил отец.

— Он чемпион, — буркнул Вася из своего угла.

Отец присел на мою кровать. Мы потерлись щеками.

— Что случилось? — спросил я напрямик.

— Приехал за советом. В общем, это большой и серьезный разговор.

Отец почему-то конфузился. Для меня это новость. Отец рассеянный, отец сосредоточенный — таким я его знаю. Но отец сконфуженный не укладывается в моей голове. Кроме меня и палеонтологии, его ничто не интересует. Даже к смерти матери он, вероятно, отнесся как к сугубо биологическому факту, вполне объясненному наукой. Мне было пять лет, когда умерла мать, но я так предполагаю. Я слишком хорошо знаю отца. Что же касается меня и палеонтологии, так мы не даем повода для волнений. В нас он достаточно уверен. И мне кажется, стыдливый румянец был для него всегда такой же деталью быта, как веник, ведро или кошка. А тем нет места в его серьезном, строго рассчитанном мире. Впрочем, кошку он однажды заметил. Тогда он вернулся домой после крупного научного успеха. Что-то открыл или в этом роде. Он выдвинул рабочее кресло на середину комнаты, сел в него и благодушно улыбнулся. Тут через его поле зрения прошел котенок. Котенок был еще слаб. Он еле передвигал лапками, точно они прилипали к полу. Отцу захотелось позвать котенка, но он не представлял, как это делается. То есть как манят кошек. После некоторых затруднений он сказал:

— Коша, коша.

Котенок непонимающе посмотрел на отца чистыми голубыми глазами и ушел под кровать.

Может, и сейчас на отца нашло что-то подобное? И он вздумал сконфузиться?

— Погуляем? — предложил отец.

Кириллу повезло. Он сегодня пойдет в театр с Елочкой без меня. Я оставил у Сусекина записку и деньги. И мы с отцом отправились на улицу.

Отец долго стеснялся сказать о главном. Мы исколесили городской парк, переговорили о массе мелочей, а он все не решался. Если бы не случай, неизвестно, когда бы он перешел к делу.

— Как поживает Тамара Ивановна? — спросил я между прочим. Без всякого умысла.

Совместно с Тамарой Ивановной он ведет какие-то сложные исследования. Они торчат в лаборатории до позднего вечера. Потом расходятся по домам. Отец — в нашу гулкую, как собор, квартиру. Тамара Ивановна — в девичью келью. Хотя не пойму, как ей удалось засидеться в девах при такой впечатляющей наружности. Я и то был влюблен в нее по уши, когда еще ходил в желторотых десятиклассниках. Но отец не обращал на нее никакого внимания. Как-то я увидел их вместе и поставил крест. Отец держал Тамару Ивановну за руку и втолковывал непонятные мне термины. И оба при этом хоть бы что. Будто деревянные.

Поэтому я поинтересовался Тамарой Ивановной мимоходом. Поскольку она соавтор отца. Ничего иного я не имел в виду. Это был проходной вопрос, на который отвечать вовсе не обязательно. Но отца он невероятно задел.

— Она передает тебе большущий привет, — сказал он поспешно. Точно я сомневался в ее доброжелательном отношении ко мне.

— Вернешься, передай ей то же самое.

Это заявление обрадовало отца.

— Как бы ты посмотрел... если бы я...

Мне стало ясно: наконец-таки отец заметил, что, кроме палеонтологического таланта, у Тамары Ивановны есть и другие прелести.

— Я не против, отец. Я даже скажу: будь решительнее.

— Да, но...

— У нее кто-нибудь?..

— Нет. Но она, как бы сказать...

— Догадываюсь. Она равнодушна к мужчинам?

— Не то чтобы равнодушна. Вернее, они не интересуют ее в смысле...

— Ясно. Ты в этом твердо уверен?

— Мне кажется...

Отец немного растерян. Впрочем, я его понимаю. Человек для него был просто homo sapiens и вот теперь выкинул такую штуку. Выходит, этот homo sapiens «милый» и «ненаглядный». «Ненаглядный homo sapiens!» — каково на слух отца. Интересно, по каким признакам он выбрал мою мать из общей массы высших млекопитающих? Вероятно, дело решили слаборазвитые надбровные дуги. У матери были голубые выпуклые глаза.

Отец всегда смотрел на людей и события под углом своей науки. Помню, в Москве мы зашли к его старому приятелю. Приятель отсутствовал, и мы угодили в довольно крикливую компанию, собранную его дочерью. Приличия ради нам пришлось поторчать полчаса в этом шуме и гаме. Хозяйка представила отцу долговязого веснушчатого детину.

— Потомок князей Таракановых, — похвасталась хозяйка.

— Это что, — наивно возразил отец. — Ставропольские коллеги нашли скелет южного слона. Прекрасный экземпляр.

Отца сочли остряком и потребовали свежих анекдотов. Тогда мы едва отделались от хозяйки и ее бесцеремонной братии.

И вот к этому геометрически выверенному научному углу добавился светлый блуждающий луч. Отец влюбился. Есть от чего тут растеряться... Но я верю в нервы отца. Я не боюсь за отца.

— Отец, но, может, есть надежда?

— Я не уверен... И не знаю, как... Я приехал за советом. Ты понимаешь больше меня и...

Отец совершенно справедливо считает меня опытнее в некоторых вопросах. Он объективный ученый. В нем нет ложного самолюбия. Понадобься консультация по органике, он пойдет на поклон и к первокурснику химического факультета.

— Отец, есть простой и верный способ. Купи бутылку вина, коробку конфет и пригласи Тамару Ивановну к себе. Домой.

— Это и есть верный способ?

— Да, поставлены миллионы экспериментов. Способ проверен веками. Как ученый, ты не можешь не придать этому значения. Так вот, разлей вино по рюмкам, включи торшер и приемник. И убери остальной свет. Дальше все будет сказкой.

Мы ужинали в номере отца. Пили вермут и ели вкусную холодную индейку, приготовленную специально для меня домработницей тетей Лизой. Когда я впервые уезжал из дому, тетя Лиза плакала. Она абсолютно не придавала никакого значения моему житейскому опыту, ей казалось, что я пропаду в далеком городе. В этом она убеждена по сей день.

Вино ударило в головы, и мы принялись болтать о любви. Я рассказал отцу уйму разных происшествий из этой области. Некоторые я почерпнул из собственной практики. Отец слушал и, когда я заканчивал, начинал говорить о Тамаре Ивановне. Он раскраснелся. Глаза его блестели от вина и новых ощущений.

Ушел я от него в одиннадцать часов. Если бы не хмель, я бы отправился спать. Но я выпил вина, наговорился о любви, поэтому меня понесло в театр. Там я наткнулся на закрытые двери. В подъездах горели дежурные лампочки. Спектакль закончился давно. Не раздумывая, я повернул к дому Елочки. Я хочу видеть ее. Если она спит, я подниму ее на ноги. Я перебужу весь двор, а подниму Елочку на ноги. Она мне нужна — и точка!

В эту ночь Елочкин двор спал безмятежно. Будить никого не понадобилось. Потому что Елочка не спала. Она сидела на крыльце с каким-то парнем и не заметила меня, хотя я шагал довольно шумно. И парень не заметил. Я спрятался за ореховое дерево и стал подсматривать за ними. Вначале я хотел дать нахальному парню по шее. Но потом решил не связываться. Я не размазня какая-нибудь. У меня достаточно контроля над собой. К тому же парень, может, спортсмен. Боксер-тяжеловес.

Парень обнял Елочку за плечи и голосом Кирилла (так это он!) спросил:

— Тебе не холодно?

— Холодно, — сказала Елочка. — Я продрогла до ниточки.

Какая чудовищная ложь! На улице двадцать два градуса тепла. Причем в тени, где стою я. Под луной, там, где они, еще выше. Кирилл притянул Елочку к себе. Она не сопротивлялась. Во всяком случае, я не заметил этого. И они поцеловались!

Вот чего добился Кирилл. А я все мешкаю. Придется наверстывать. Я громко кашлянул и пошел назад, придерживаясь тени деревьев.

9

Коровин носил булыжники три дня. На четвертый он прямо с порога швырнул в нас жалким, отощавшим портфелем. Метил в Кирилла и угодил ему в плечо. Кирилл отправил портфель по обратному адресу. Портфель беспомощно спланировал и опустился на шифоньер. Мы валялись на койках — зубрили к экзаменам — и внимательно следили за его полетом. Когда портфель прочно засел на шифоньере, облегченно вздохнули.

Коровин сумрачно прошагал к своей тумбочке. Открыл. Потарахтел мыльницей и спросил:

— Кто дежурит?

Он по совместительству еще и староста комнаты. Круглое начальство.

— Дежурный кто?

Дежурный не нашелся. Что-то произошло у нас с графиком. Путаница какая-то несусветная.

— А кто не вынес ведро? Последним?

Он имел в виду ведро для мусора.

Дело с ведром тоже оказалось темным.

— Проведем эстафету, — злорадно сказал Стась.

Мы заныли:

— Вечером бы. В темноте бы.

— Я выразился довольно ясно. Вася, готовь аксессуары!

Когда назревает проблема ведра, мы не спорим. Не валим друг на дружку. Мы проводим эстафету. То есть выносим ведро всей комнатой. Каждый несет ведро на своем этапе.

Так и сейчас. Вася достал из тумбочки аксессуары: финишную ленточку и стартовый пистолет, выданный ему на кафедре легкой атлетики. Появились судьи из соседней комнаты, населенной спортсменами. Судьи по всей форме — с повязками, со значками. Они бросили жребий и развели нас по этапам.

Я стоял в подъезде наготове. На третьем этаже бухнул выстрел, и над головой затопали. Топот приблизился, и по ступенькам скатился Сусекин.

Я, как и положено, вытянул назад левую руку и начал бежать. Сусекин догнал меня и передал ведро. Я прибавил шаг. Я бегу по улице. Рукоятка ведра повизгивает. Мне достался самый неприятный этап — я бегу на глазах у прохожих. Наконец я достиг ворот и передал ведро Кириллу. Тот рванулся вдоль двора. Там, за финишной ленточкой, бак для мусора.

Наконец-таки ведро установлено в своем углу. Коровин немного отвел душу, а нам можно браться за учебники.

Вначале мы готовились втроем: Кирилл, Елочка и я. Хозяева Елочки весь день на работе, поэтому мы засели у нее дома и читали вслух. Вернее, читал я один, как обладатель лучшей дикции. Но, видно, пока я читал, между Кириллом и Елочкой началось это странное, непонятное для меня. Вдруг ни с того ни с сего Кирилл тихо крикнул:

— Елена!

Крикнул будто из далекого пространства. Будто между ним и Елочкой протянулись биллионы километров. Будто между ними лежали столетия. Будто они были в разных концах космоса. Он кричал ей. Я в счет не шел. Словно меня не было.

Она услышала и отозвалась издалека:

— Кирилл!

При этом глаза у обоих были сумасшедшие. Меня такое поведение возмутило. Насколько это слово подходит ко мне, и насколько я позволяю себе возмущаться. Для кого я читаю, спрашивается?

Больше ничего особенного они не делали, но между ними что-то произошло. Именно когда я читал. Тогда я предложил читать по очереди. Тут все и разладилось. Я и Кирилл наперебой сыпали комплименты Елочке, а та порхала по комнате, прихорашивалась и пела: «В чистом небе синева, синева, синева». Или мы по ее инициативе обсуждали шерстяную юбку, которую она когда-нибудь купит.

В первую же минуту отрезвления мы решили готовиться в одиночку. Иначе — провал. С профессором Спасским шутки плохи. Для Спасского билет — только лишь предлог для содержательного разговора. Он беседует со студентом по всему курсу. Собственно, экзамен начинается после ответа на билет.

Вот что такое профессор Спасский. Мы это знали и добросовестно грызли учебники.

Временами я устраивал небольшой отдых и развлекался. Для этого только стоило повернуться к соседней койке. На соседней койке штудировал анатомию Сусекин Вася, неисчерпаемый кладезь для острот. Другую такую удобную мишень для шуток природа вряд ли еще сотворит. Не хватит юмора. Вася — экспромт, который удается раз в тысячелетие, в Сусекина можно попасть с зажмуренными глазами.

Я достал из кармана кусочек провода и подвел к его руке. Вася вскочил и сел по ту сторону кровати. Он боится электрического удара. Каждая проволока, на его взгляд, таит в себе такую опасность.

— Ладно. Ложись.

Я бросил провод и снова стал листать страницы. Их сотни, тысячи. И все нужно прочитать. Я впился глазами в открытую страницу. И вот тут мне в голову пришла мысль о женитьбе. Когда-нибудь к каждому приходит эта мысль. Наступает срок, и она является. У каждого свой срок. Мой настал сегодня.

Я пытался выбросить ее вон из головы. Но ничего не получилось. Поэтому я начал перебирать в памяти всех знакомых девушек, годных для женитьбы. Постепенно остались две кандидатуры: Женя и Елочка.

Я стал думать о Жене. Когда я думаю о ней, у меня возникает тягостное чувство — смесь необходимости и боязни. Необходимости, потому что в эти минуты внутрь меня проникает какая-то потаенная сила, связанная с Женей, и заставляет делать то, что может выйти мне боком. Представьте такую картинку: стоит человек перед пропастью. Над пропастью — трухлявый мостик. Если человек ступит на мостик, то непременно провалится, а там собирай кости. Человек это знает, и, вполне понятно, ему не хочется на него ступать. И нет ему нужды на него ступать. Но он ступает. В животе у него пронзительно ноет, он проклинает свою слабость и отчаянно делает шаг на гнилые, рассыпающиеся доски. Вот и у меня происходит подобный процесс, когда я думаю о Жене. Женя — это что-то вроде пропасти. Отсюда вполне понятна и вторая половина чувства — боязнь.

Черт с ней, с Женей! Как-нибудь обойдемся, я отставил ее кандидатуру. Очень она сложная. С ней не оберешься хлопот. И, может, чего еще похуже.

Ребята перебили мои мысли.

— Йог, ты за брюки с манжетами? Или без? — спросил Коровин.

Сам он, ясно, за манжеты и ждет моей помощи против Сусекина и Кирилла.

— За манжеты, — сказал я, чтобы он отвязался, и опять ушел в свои мысли.

Елочка — самая подходящая супруга. Я представил, как мы пойдем по улице — муж и жена. Это выглядело довольно эффектно. Я в модном костюме с тремя пуговицами. Елочка в желанной шерстяной юбке. Отец пришлет деньги, и мы сразу купим эту юбку. Не откладывая.

— Йог, очнись!

Это ребята. Что за народ! Теперь они спорят о ракетах, фотонах и антивеществе. И Стась расправляется с оппонентами шутя. Это не манжеты. Это ядерная физика. Но Кирилл — закоренелый лирик. Он отмахивается от Стася. Законы и формулы отскакивают от него, точно от стенки. Новые открытия Кирилл переиначивает на свой лад. В его голове они принимают совершенно иной смысл. Он своего рода этакий сентиментальный трансформатор.

— Эй, Йог, подтверди! Скажи Коровину: были марсиане на земле? Или не были? — закричал Кирилл.

— Были. Были.

Мне не до марсиан. Я представил совсем другое. К театру подъехало такси. Из машины энергично вылез элегантный мужчина и придержал дверцу. Из-за дверцы появилась стройная ножка Елочки. А вышеупомянутый мужчина, конечно, я. Мы поднимаемся по ступенькам театра. Я вижу это, как в кино. И завистливые физиономии мужчин крупным планом. В манере известного оператора Урусевского.

Елочка на этот раз в вечернем платье. Так она красивее. Некоторые утверждают, что она была очень хороша на майском костюмированном балу. Она натянула черное трико и в таком виде скакала по залу. А на голове у нее торчали рожки. Я тогда попробовал станцевать с ней один фокстрот и извелся. Она вертелась, дергая людей за рукава, и тянула меня в разные стороны. Я еле держал ее в руках. Запарился.

Теперь она будет ходить в вечернем платье. Оно делает человека спокойным и выдержанным. Заставляет держать себя в рамках. Оно мобилизует. Днем Елочка пусть таскает свою юбку из толстой шерсти. Но если куда, так изволь вечернее платье. Надень, как доспехи перед битвой.

За чем же остановка? Я швырнул учебник на тумбочку, натянул туфли и побежал в дежурку. К телефону.

Тут меня стерегло легкое невезение. На телефон насел рыжий студент-физик. Я ждал, а он бубнил в трубку:

— Я не виноват. На этот вопрос не ответил бы и президент Академии наук... Разумеется, выгнал... И на втором заходе спикировал... Конечно, выгнал... А третий заход и совсем... Да. Выгнал... На пятом выгнал... Пойду на шестой...

Я его знаю: этот рыжий — будущее привидение. До сих пор не может сдать зачет по электронике. Сделал пять заходов, и все пять закончились провалом. Но рыжий не падает духом. Для привидения — это весьма ценное качество. Вместе с нашими привидениями он составит дружную компанию. Я имею в виду привидений с историко-филологического факультета. Говорят, они славные, неунывающие ребята.

Рыжий ушел. Я набрал номер соседей Елочки и долго стоял, пока за ней ходили. В мембране шуршало. Кто-то далеко звал: «Елена! Елена!» Наконец голос Елочки произнес:

— Я слушаю.

— Звонят из Московского дома моделей.

— Йог, не придуряйся. Это уже старо.

— В общем, сегодня в восемь приходи на остановку.

— А что будет?

— Побродим. Посудачим.

— И Кирилл?

— Видишь ли, у него сегодня уйма дел. Задание райкома.

В самом деле, не сказать же ей, что в прошлый раз она была в театре с Кириллом, значит, сегодня мой черед. По справедливости. Так что на ложь я имею право.

— Придешь?

— Ага, приду.

Вернувшись в комнату, я прямо-таки с порога наткнулся на вопросительный взгляд Кирилла. Он будто предчувствовал. Надо ему что-то сказать.

— Тебе привет от Елочки.

— Ты звонил?

— Нет, она звонила. Говорит, занята сегодня. Задание райкома.

— Жаль, — сказал Кирилл.

Вечером он позвал меня в шахматный клуб. Я отказался и пошел на свидание.

Елочка, как правило, опаздывает на полчаса. Я верно рассчитал время. Поколесил по городу, почитал «Комсомольскую правду», развешанную возле «Областной справки», и только тогда побрел на остановку. Я подошел к месту свидания почти одновременно с Елочкой. Мы шли от противоположных углов квартала. Я видел, как она торопилась. Возможно, и она видела меня идущим. Но на всякий случай я сказал:

— Я тут изнываю целых полчаса. Думаешь, это — большое удовольствие?

— Извини, пожалуйста. Я хотела вовремя, но потеряла помаду. Просто ужас! Еле нашла. Ты извини.

— Так и быть. Извиняю.

У нее виноватый вид. Это хорошо. Пусть считает себя обязанной. Я исподтишка оглядел ее. Она прелесть! При первой же возможности обниму ее и поцелую.

Я не стал ждать сложа руки, когда эта возможность придет сама. Я повел Елочку в парк. Там есть подходящие идиллические беседки. Но Елочку тянуло на людные, ярко освещенные аллеи. Только после невероятных ухищрений мне удалось заманить ее на скамейку, спрятанную в густом полумраке.

— Какой у тебя красивый подбородок! Я все забываю тебе сказать, — произнесла Елочка, едва мы сели на скамейку.

У меня волевой подбородок. А еще удачнее челюсти. Моим челюстям позавидует любой боксер.

— И вообще ты очень похож на Кирилла, — продолжала Елочка.

Тем более мне нечего осторожничать, если она это сказала. Значит, то, что можно Кириллу, разрешается и мне. Я так истолковал это.

— Тебе холодно? — спросил я Елочку и, не дожидаясь ответа, протянул руку за ее спиной и положил на плечо.

— Сейчас же убери, — сказала Елочка строго. — Мне не холодно.

Я не стал вилять и рубанул напрямик:

— Кириллу можно — мне нельзя? Чем я хуже Кирилла?

Елочка опешила, но затем сказала:

— Кирилла я люблю.

Возможно, я ослышался. Я не стал разбираться в этом. Я посмотрел на луну и сказал:

— Луна сегодня какая-то чудная.

Это лучшее, что я мог сейчас сделать.

— Ты слышал? Я люблю Кирилла, — повторила Елочка.

— Чудная сегодня луна, — повторил я.

Она дернула меня за рукав.

— Ты слышал, что я сказала о Кирилле?

— О Кирилле? Он неплохой парень.

— Он самый хороший парень.

— Надеюсь, относительно?

— Конечно, относительно. Для меня он самый хороший.

— Ты все-таки взгляни на луну.

Она опять дернула за рукав.

— У нас с Кириллом любовь.

Дальше я уклоняться не смог. Не знал, как. Пришлось признать, что я все слышал.

— А меня водите за нос? Зачем? Ведь я хотел на тебе жениться. Хотел завтра в загс.

— За тебя не пойду. Я люблю Кирилла.

— Но тогда зачем меня за нос? Это нечестно.

— Мы бы сказали, но еще не совсем уверены. Сейчас испытательный срок. Месяц.

— Кирилл установил? Этот месяц?

Что-то не похожи на Кирилла этакие рассудочные поступки.

— Я установила. Он, говорит, уже уверен.

Я вздохнул облегченно. Еще не все потеряно. Елочка колеблется. Но на сегодня хватит. Дальнейший разговор опасен.

— Идем домой. Пора бай-бай.

— Да. Пора, — сказала Елочка покорно.

Я шагал быстро. Она едва поспевала за мной.

— Сердишься? — спросила она, задыхаясь.

— У меня железные нервы. Забыла?

— Не забыла. Помню. Но думала, ты сердишься.

— Куда там!..

Я действительно держал себя в руках. Неприятно, конечно, все это. Я хотел жениться, но ничего не вышло. Кому понравится такое? Разумеется, никому. Теперь кандидатура Елочки под вопросом. Выходит, на всякий случай ищи замену. Ищи-свищи!

Доставив Елочку домой, я быстренько попрощался. Я спешил. Хотелось пробежать главную улицу из конца в конец, пока не разошелся народ, и поискать кое-кого. Я имею в виду подходящую девушку, которая бы заменила Елочку. Такую девушку, с которой не было бы одиноко. А мне стало немного одиноко после того, как Елочка сообщила про свою любовь к Кириллу. Теперь она с Кириллом, а я один. Я не могу быть один. Даже волк — и тот с волчихой. А я же не волк. Я неплохой парень — Лева Зуев.

— Но ведь ты любишь меня по-прежнему? — спросила Елочка с беспокойством.

Ох, уж эта женская жадность! Любить одного и в то же время требовать, чтобы другой хранил верность.

— Еще как! — крикнул я и побежал в сторону главной улицы.

Мне тотчас повезло. На углу главной улицы и той улицы, по которой я бежал, стояла обаятельная толстушка и уплетала большое румяное яблоко. Сплошное загляденье было на нее смотреть. На то, как впиваются ее ровные белые зубки в сочную мякоть яблока.

Я, не мешкая, предупредил:

— Не забывайтесь. Этот плод уже погубил одну женщину. Ее звали Евой.

Я предполагал, что толстушка ответит:

— А я не Ева.

После этого выудить ее имя будет сущим пустяком. А когда имя в кармане, считай: знакомство состоялось.

Но толстушка повернулась в сторону телефонной будки и позвала:

— Мама!

Из автомата вышла высокая пожилая дама и, смерив меня негодующим взглядом, увела толстушку.

Я пошел вдоль главной улицы. Навстречу попадались в основном мужчины. Те из них, что помоложе, стояли небольшими группами. Обсуждали вчерашний футбольный матч.

Но вот прямо на меня идет молодая женщина. У нее все высший класс. И лицо. И талия. И ноги. Только с ней мужчина. Он мягко держит ее под руку. Осторожно, точно она из хрупкого стекла. И стоящие группами мужчины тоже смотрят на нее ласково. Она прошла мимо меня. Я обернулся и посмотрел ей вслед. Любопытно, какая она со спины. И со спины она тоже высший класс.

Меня тряхнули за плечо. Верзила из группы, что стояла поодаль, не снимая руки с плеча, сказал:

— Я бы на месте ее парня дал тебе по морде. Чтобы не смотрел на нее так.

— А как смотрел? — спросил я осторожно.

— Не прикидывайся. Я знаю, как смотрел. Понял?

Он отпустил мое плечо и вернулся к своим. А я хотел ему сказать:

«Зачем мне эта женщина? Пусть она так и идет дальше со своим мужчиной. Мне нужна Женя Тихомирова. Она, единственная».

Я пошел звонить во Владивосток. Заказал квартиру Жени. Сонная телефонистка предложила подождать час. Пока она будет пробиваться через стихии и расстояния. Я уселся в кресло и поглядывал на онемевших в ожидании людей. Их немного. Они томятся, сонно клюют носами. По кабинам бродит дрема. Она-то и спасла меня. Я овладел собой. Я подошел к окошечку и потребовал аннулировать вызов. Телефонистка, уже добравшаяся до прибайкальской тайги, посмотрела на меня с откровенным разочарованием. Она-то старалась ради такого слабовольного типа. Пробиралась сквозь сибирские дебри. Даже сон слетел. Она-то считала, что у типа важное дело. Прибежал, глядя на ночь. Мало что тут подумаешь!

Я простил ее. Откуда ей знать, что как раз все было наоборот.


10

На экзамене Спасского обошлось. Профессор задал девять дополнительных вопросов, я ответил на все. Это у него называется «потолковать с умным человеком». Он увлекся, забыл, что находится на экзамене, обнял меня за плечи и проводил до дверей аудитории. Протянул руку на прощание и пригласил заходить почаще. Оценку он, разумеется, не поставил. Зачетная книжка так и лежала на его столе. Руку его я, конечно, пожал, но и напомнил об оценке. Мне не очень-то хотелось сдавать экзамен вторично. Я дал ему понять это.

— Да, да! А как же? Без оценки нельзя! — спохватился профессор.

Мы вернулись к столу. Спасский взял авторучку, открыл зачетную книжку и замер. Поджал нижнюю губу. Прищурился.

— А что вы думаете?..

Он задал десятый вопрос. На девяти предыдущих мне везло. А тут он попал в точку. На этот, десятый, я не знал, что сказать. Только мычал. Все же Спасский поставил «отлично».

Кирилл отвечал после меня и заработал лишь «хорошо». По свидетельству очевидцев, он ввязался с профессором в спор. Это ему и подпортило оценку.

Вроде бы речь зашла о патриархе Никоне, как вдруг они схватились из-за сущности демократии. Никто не заметил, с чего началось. Сидевшие на экзамене обратили внимание, когда Кирилл и Спасский уже вошли в азарт. Представьте двух мальчишек, сидящих в куче листьев. Мальчишки, запустив руки в листья, гребут их, подбрасывая друг другу в лицо. Так же вели себя Спасский и Кирилл. Они залезли в глубины истории и подбрасывали факты. Добрались до первобытного общества. Наконец Спасский очнулся и воскликнул:

— Вы ответили отлично! Но позвольте снизить вам оценку за материал первого семестра! Он усвоен нетвердо!

Кирилл позволил и получил «хорошо». Когда я увидел его, он был очень доволен. Ходил, потирая руки. И радужно улыбался.

Теперь мы идем на экзамен к Гусакову. С тех пор, как я сделал попытку жениться, прошла неделя. Я иду на экзамен по-прежнему холостым.

С утра прижарило солнце. Мы на ходу сняли пиджаки. Каждый пристроил его, как удобно. Я положил на плечо. А Стась Коровин, например, перекинул через правую руку, и пиджачок ему не мешает. То ли было раньше, когда приходилось таскать родной портфель!.. Отныне портфель валяется на шифоньере. Сегодня Стась шагает легко. Даже размахивает свободной рукой. Вот только правое плечо пока выше левого. Но тренер Сусекин поклялся исправить этот профессиональный порок.

Развязались шнурки. Я отстал. Вместе со мной отстал Кирилл.

— Сегодня будет черным днем для Гусакова, — сказал Кирилл, посматривая, как я завязываю шнурки.

— В чем это проявится?

— Я покажу его несостоятельность перед всем институтом. Об этом узнает весь город.

Кое о чем я догадываюсь. Неспроста он изучал подшивку «Советского спорта». Сидел вчера битых три часа. Но я пока промолчу. Может, для него это не кончится добром. Мне хочется об этом сказать, но я чувствую, что надо промолчать. Почему, мне не ясно. Так лучше для меня. И потом, с какой стати я скажу? Ведь я только догадываюсь.

Я нарочно медленно завязывал шнурки. Перевязывал их. По лицу Кирилла заметно, что он собирался сказать еще нечто важное. Я наготове.

— Как твои дела с Елочкой? — спросил Кирилл, подняв глаза к небу.

Значит, Елочка скрыла от него наш разговор. Он не подозревает, что я все знаю об их поцелуях. Если я признаюсь, то навсегда потеряю права на Елочку. Тогда мне ничего не останется, как отойти в сторону и оставить их вдвоем. И безнадежно будет ждать. Если у них что-нибудь начнется, то оно протянется до конца их жизни. Нет. Я сделаю вид, что будто ничего не ведаю. Если у них хватит нахальства целоваться при мне, я отвернусь. И не замечу. Словно ничего не произошло. Мои нервы выдержат и не это.

— Да ничего дела. Неплохие, — сказал я небрежно.

— Вот что. Ты бы поактивнее. Если она тебе нужна по-настоящему.

Он сказал, что хотел, и поспешил за ребятами. Я поднялся и пошел следом за ним. Мне есть над чем поразмыслить. Он преподнес новую задачу. Но уже понятно одно: Елочка солгала или Кирилл солгал Елочке. Он ее не любит. У него к ней то же, что и у меня. Даже меньше. Я-то не прочь жениться на Елочке. Как бескорыстный друг он считает своим долгом поделиться со мной. Он верный друг. Такого поискать.

Около нашей аудитории осиный гул. Конечно, все видели, как вьются осы возле какой-нибудь щели. Временами некоторые из них подлетают к ней, тычутся головой, потом, сложив крылья, вползают в щель. Наши студенты похожи на ос. Тоже вьются возле замочной скважины. Тоже тычутся головой. Только вот залезть в замочную скважину не удается. Сколько ни стукайся лбом, не втиснешься. Не пускают габариты. А там, за скважиной, есть на что посмотреть. Там сидит Гусаков и принимает экзамен. И чем больше страх перед Гусаковым, тем сильнее тянет посмотреть, как он расправляется с нашим братом.

Нас встретил восторженный женский визг. Оказывается, перед Гусаковым пустует один стол. И все мужчины сдали экзамен. Мы остались последней надеждой у девушек. Сами они отсиживаются до последнего. Соберутся в кружок и, еле владея дрожащими губами, рассказывают страшные были.

Когда мы подошли, их лица совсем сливались с белой стенкой. Только там-сям разбросаны черные точки — их зрачки.

— Мальчики, миленькие! Ваша очередь, мальчики! — завопила Елочка и потащила к дверям меня, ибо я шел первым.

Этому научили ее девчата. Они решили спекульнуть нашей слабостью. Я вырвался и как можно ехидней сказал:

— Как бы не так!

Пусть Елочка попросит подольше. Вот на что я рассчитывал. Но из-за моей спины вышел возбужденный Кирилл и заявил:

— Ну-ка расступись! Я пойду. У меня особые причины.

И многозначительно добавил:

— А вы потом расскажите всем. Знакомым. Соседям. Кому угодно. — И ушел за дверь, вооруженный планом, который задумал с помощью газеты «Советский спорт». У меня было мелькнуло желание удержать его. Но я не позволил себе этого. Мне вдруг захотелось, чтобы Кирилл сделал тот шаг, на который решился.

— Что он задумал? — спросили Стась и Сусекин. Они пришли «болеть».

— По-моему, ничего особенного.

Едва из аудитории вылетел распаренный Бурлаков, я пошел на его место. И никто меня не упрашивал. Девчата не успели. Стась и Сусекин собрались было вдохновить — сказать напутственное слово, но только спохватились. Я рывком дернул дверь на себя и перелетел пространство между порогом и Гусаковым. Взять билет тоже было секундным делом.

Я сел за стол и мимоходом глянул в билет. Схватил лишь два вопроса — о Ромене Роллане и Вапцарове. На третий пока не стал даже смотреть. Я следил за Кириллом. Меня почему-то больше всего интересовало его поведение. Если он поступит так, как я предполагал, значит, у меня великолепная выдержка. Потому что я должен был промолчать во что бы то ни стало. И не шевельнуть пальцем. Почему все-таки? У меня сейчас нет времени думать об этом. Я слежу за Кириллом.

И еще один человек внимательно следил за Кириллом. Это Гусаков. Он-то, по всему видно, не забыл тот зловредный фельетон. И если автор попал в его руки, этим случаем он воспользуется непременно.

Кирилл недолго мудрил над билетом. Он повозил пером по чистой бумаге и, только освободился стул перед Гусаковым, пересел на него. И вовремя. К стулу было направился увалень Петя Востряков. Петя пожал плечами и сел на место. А Кирилл даже не извинился. Ему было не до этого.

Он смотрел в упор на Гусакова. Тот подобрался. Насупился. Кириллу попался трудный билет, но отвечал он блестяще. Наизусть прочитал Гусакову порядочный кусок из Николаса Гильена. Гусаков хищно смотрел ему в рот. Сторожил первое неверное слово. Но рот Кирилла захлопнулся, а этого слова так и не было. Но Гусаков уже что-то задумал. И держал наготове.

— Назовите современных писателей Гондураса. Кого знаете, разумеется, — сказал Гусаков.

Гусаков мельком глянул на меня, и я уловил в его глазах торжество. Мало кто знает писателей Гондураса. Кирилл вряд ли входит в их число. Но Кирилл выпалил единым духом:

— Ди Стефано, Суарес, Рамальетс, Хенто.

Оказывается, знакомые имена. Я их тоже знал. Но запамятовал. А Кирилл вот не забыл. Феноменальная память у моего друга. Гусаков — и тот поднял брови. Мало того, не удержался и в сердцах сказал:

— Молодец, Севостьянов! — И, повернувшись к нам, закончил: — Так надо знать зарубежную литературу! Таким образом!

— Нет, не так, — возразил Кирилл. — Совсем не таким образом. Ди Стефано, Суарес и другие — просто футболисты из сборной Испании. Пушкаша я не тронул, потому что у него венгерская фамилия.

Я это предвидел. Не в деталях, конечно, а в общих чертах. Я догадывался, что Кирилл выбросит именно такой фортель. Теперь я удостоверился в этом, а на дальнейшее можно было не смотреть.

Не глядя, я представил, как что-то пытался сказать Гусаков и не смог. А вот хлопнула дверь — это Гусаков убежал в деканат.

— Что и требовалось доказать! — возвестил чуточку побледневший Севостьянов и вышел в коридор.

Я двинулся вслед за ним. Сидеть тут не было никакого смысла. Скандал затянется надолго. Чтобы понять это, не обязательно владеть даром предвидения.

В коридоре между тем началась паника. Вконец перепуганные девушки окружили Кирилла. Они не знали, что произошло. Зато видели, как из аудитории выскочил бледный Гусаков и затрусил по коридору прочь. Девушки теребили Кирилла. Требовали информации.

— Ничего не случилось. Только то, что и требовалось доказать, — механически твердил Севостьянов, пробиваясь сквозь окружение.

Я подошел к нему на лестничной площадке. Он стоял один. Наши «болельщики», видно, где-то слонялись. Он пытался закурить. У него ломались спички.

Я спросил:

— А если бы не Гондурас? А если бы понадобились английские фамилии? Тогда что?

Он все же закурил. Жадно затянулся.

— На этот случай я припас «Тоттенхэм хотспур». Еще у меня есть французский «Реймс», итальянский «Милан», турецкий «Галатасарай» и сборная ФРГ без правого инсайда. Того я не нашел.

— Все же не по-хозяйски. Нерациональная трата времени. Ты возился с подшивкой три часа, а можно было назвать вымышленные фамилии. Придумать тут же.

— В том-то и дело, нельзя. Иначе не будет анекдота. А мне нужен анекдот. Чтобы он разошелся по институту. Чтобы поднялся шум. Чтобы все увидели, каков Гусаков. Понимаешь?

Дело свершилось, события получили толчок, и молчать теперь уже не совсем обязательно. И я высказался:

— Что ты все лезешь и лезешь из кожи?

— А что в этом плохого?

— Плохого, может, и нет, но только сразу вспоминается городская эстафета.

Я неспроста припомнил эстафету. Это было второго мая. Наша институтская команда вырвалась вперед и постепенно наращивала разрыв. Я стоял на предпоследнем этапе и видел, как Севостьянов принял эстафетную палочку. Он мчался, будто лань. Легкий и длинноногий. В белоснежной майке и голубых трусах. Молодое облако, слетевшее на землю. К этому моменту мы оторвались от медицинского института метров на двадцать. Я уже не говорю о других командах. Кирилл мог бежать спокойно, тем более бегать быстро он горазд. Но я увидел на его лице гримасу отчаянной решимости. Он бежал свои четыре квартала так, словно от него одного зависела победа нашего института. Он развил скорость, точно шел стометровку. Сил, конечно, не хватило, и он бухнулся у самой черты. Прокатился по асфальту метра два. Посмотрели бы вы тогда на его майку! Я начал было бег, а тут пришлось возвращаться к Севостьянову за палочкой. Из-за него едва не упустили первое место.

— Помнишь городскую эстафету? — повторил я.

— Тогда не хватило сил. Теперь я крепче. И вообще это более важное дело. Я не упаду.

По лестнице застучали торопливые шаги. Прямо на нас поднимались Гусаков и декан. Гусаков прошел, даже не взглянув. Декан остановился перед нами.

— Николай Николаевич, продолжайте экзамен, а я разберусь сам, — сказал он вслед Гусакову.

Я побежал сдавать экзамен.

— Ну-с, голубчик, нахулиганили? Объясняйтесь, — произнес декан за моей спиной.

11

Кириллу запретили сдавать экзамены. Временно. До полного выяснения обстоятельств. Так сказали ему. После выяснения обстоятельств его исключат из института. В этом никто не сомневался в нашей группе. Голос декана громыхал по всем этажам, когда он распекал Кирилла. У нас при этом ныло сердце. Мы привыкли к Севостьянову. Мы любим его. Я смотрю на него, думаю: вот он уедет, и я никогда не увижу его, и у меня екает в груди.

— Чепуха. Исключат — не исключат. Не в этом соль, — сказал нам Кирилл. — Главное, будут выяснять обстоятельства. Я этого и хотел. Сам декан возьмется за дело. Он обещал.

— Хотя бы посоветовался, — обиженно заметил Бурлаков. — Все-таки мы большой, здоровый коллектив. И мы все считаем, что Гусаков — это не вещь.

— Некогда было рассусоливать, — бодро возразил Кирилл.

Он засунул руки в карманы и ходил по комнате. Довольный собой. Остальные, кроме меня, расселись вокруг стола. Я разлегся на кровати. Я коренной житель этой комнаты, и мне такое позволено. Остальные — это мужчины из нашей группы. Они поодиночке сбежались сюда из своих комнат, и возникло импровизированное собрание. Бурлаков по привычке председательствовал.

— Не так надо было. Не так, — огорченно скривился Бурлаков.

— Знал бы, не уступил место, — буркнул Востряков.

Кирилл остановился посреди комнаты и простер к нам руки.

— Чудаки! Все идет, как задумано.

Его погонят из института, а мы же еще, выходит, чудаки! А он не чудак. Интересно, как у него в голове складывается такое? Даже если упрощенно представить, что мысли слагают, как детские кубики, все равно непонятно.

Короткий, требовательный стук в дверь — на пороге возникла Елочка. Такой грозной ее я не видывал. При всем своем таланте предвидения я и предполагать не мог, что ее лицо способно на подобное выражение. На всякий случай я закрыл глаза и притворился спящим.

— Оставьте нас вдвоем! — звонко распорядилась Елочка.

Никто не рискнул ослушаться. Их оставили вдвоем. Если не брать в расчет меня. Меня в расчет и не брали.

— Елочка, любимая. Я соскучился! — выпалил Кирилл.

Мне стало совестно. Я подслушивал святая святых. Но затем стыд исчез. Дальше произошло такое, что я уже ни о чем не жалел. Вдобавок я вовремя вспомнил вчерашний совет Кирилла. Он рекомендовал быть активным.

— Ты циник! — процедила Елочка.

— Что с тобой? — забеспокоился Кирилл.

— Ты спрашиваешь? На экзамене безобразничаешь, как последний громила. А еще раньше целуешься со мной и потом рассказываешь друзьям. Так делают одни циники!

— Я не рассказывал! Хотя не считаю нужным скрывать это. Я готов целовать тебя при всем честном народе. Однако никому не говорил. С чего ты взяла?

— А Йог? Откуда он знает?

— И ему не говорил. Честное слово. Ты сама убедишься.

Он подошел ко мне и потряс за плечо.

— Йог! Ведь правда я ничего не говорил?

Я бы ни за что на свете не открыл глаза. И я их не открою.

— Йог! Проснись!

Я крепче слепил веки. Я думал о своем. Отец пришлет денег, я куплю юбку из толстой шерсти. Точь-в-точь такую, о какой мечтает Елочка. Это будет мой свадебный подарок Елочке. На моей свадьбе.

— Проснись же!

— Не тронь его! Он-то ни при чем. Ты сам рассказал. Похвастался.

— Не веришь?

— Нет! Откуда бы знать ему? Только от тебя.

— Йог! Подтверди!

— Прощай!

Она хлопнула дверью. Засеменила по коридору. Тук-тук...

— Открой же глаза, черт тебя дери!

А я не открою. Он раскатывает меня по кровати. Тормошит. Щекочет. Пытается усадить. Я болтаюсь у него в руках. Мотаю головой и прислушиваюсь к Елочкиным шагам. Вот они затихли. Елочка спускается по лестнице. Я мысленно прослеживаю ее путь. Будто где-то внутри меня работает портативный радиолокатор. Сейчас Елочка между вторым и первым этажом. Ей осталось ступенек пятнадцать. Десять. Три. Она распахнула дверь на улицу. Я открыл глаза.

— А? Пожар? В чем дело?

— Уже ни в чем. Поздно.

Он сел ко мне на кровать.

— Елочка с чего-то взяла, будто я тебе говорил кое о чем.

— Именно?

— Ну, что мы целовались.

— Она права. Ты говорил.

Он вытаращил глаза. Таращь, таращь!

— Да, ты говорил. О чем шла речь, не помню. И ты сказал как-то между прочим. Вскользь.

— Не может быть!

— Ты просто забыл. По-моему, ты не придал тогда этому значения.

Я зевнул с хрустом.

— Не может быть!

Он испытующе посмотрел мне в глаза. Я готовился к этому. Это — первое настоящее испытание моим нервам. Сейчас выяснится, напрасно я тренировал свою волю или не зря. Мой затылок нагрелся. Между лопаток выступил жар. Но я, не мигнув, выдержал его пристальный взгляд. Он опустил глаза.

— Странно. Йог, может, ты понял меня не так?

— Возможно. Но скорей ты сам выразился не так, как хотел.

— Значит, я поступил нечестно, Йог.

Он сгорбился. Устало положил кисти рук на колени. Мне стало жаль его.

— Кирилл, выбрось из головы ее. Мало тебе в городе женщин!

— Она единственная.

— Если так, зачем давал рекомендации? Насчет энергии и прочего?

— Я хотел по справедливости. По-честному.

Я сжал челюсти. О, своей образцовой честностью он нанес мне предательский удар! Но я выдержал и это. Я смолчал. Сказал другое:

— Спасибо, что разбудил. Нужно добить земельную ренту. Осталось страниц сорок.

12

Кирилла вызывали беспрестанно. Пожалуй, в институте осталась единственная организация, которая не разбирала его дело. Я имею в виду Красный Крест. По сути, Кирилл уже не студент и пока еще не исключенный. Когда мы сдавали экзамен по истории, он бродил здесь же по коридору. «Болел» за нас.

Но своего он добился. Его ответ Гусакову прочно вошел в классику институтских анекдотов и получил широкую известность. Кирилл и Гусаков стали популярны. На них показывают пальцами и фыркают. Гусаков отныне появляется на людях настолько редко, насколько это возможно в наш двадцатый век. Век суеты. А Кирилл свободно расхаживает по коридорам, наводя почти суеверный ужас на студенток с других курсов. Попадая под его рассеянный взгляд, они тихонько верещат от страха и жмутся к стене.

В эти дни я старался все время быть с Кириллом. Меня тянуло к нему. Поэтому на экзамене я сделал все, чтобы ответить быстренько, не очень-то заботясь об оценке. Преподаватель погонял меня немножко и поставил «удовлетворительно».

Я вышел в коридор. Помахал зачеткой, высушивая чернила, и посмотрел, где же мой друг Севостьянов. Я еле нашел его в углу, около окна. Его загнал туда профессор Спасский. Припер животом и выговаривал ему за что-то. Он неуклюже размахивал короткими, толстыми руками. А Кирилл виновато улыбался.

Потом Спасский его отпустил, и я предложил пообедать.

— Обождем Елочку.

Он посматривал в сторону девушек. В их гуще засела Елочка. Уткнулась в учебник. Демонстративно не смотрела на Севостьянова. Он ходил вокруг да около и на большее не решался. Стоило ему приблизиться, девушки поворачивали головы и следили за ним. Специфическим женским чутьем они угадывали разлад. И Кирилл отступал.

— Она не пойдет, — сказал я.

— Вытащи ее, — попросил Кирилл.

Я ничем не рисковал. Все, что скажет ей Кирилл, пойдет мне на руку. Я знал что он скажет. Я видел его насквозь. Скромно говоря, я прирожденный психолог.

Я выманил Елочку из крепости. Она подходила к нам неуверенно. Будто под ее ногами тонкий лед. Но постепенно шаг ее окреп. Она что-то затеяла. Я сообразил, что именно, и это меня обрадовало.

— Я виноват, Елочка, — торопливо сказал Кирилл. — Извини. Я действительно проговорился. Ненароком.

Елочка не ожидала этого. Она замешкалась. Но я спокоен. Все идет как надо. Я предвидел и признание Кирилла и ее замешательство. Словно сам заранее написал сценарий того, что происходит сейчас.

— Я-то надеялась на ошибку. А ты, оказывается, лгал, — прошептала Елочка и с надеждой взглянула на меня. — Йог, ты не возьмешь назад свое предложение?

— Нет, разумеется. Я тебя люблю.

— Тогда я выхожу за тебя замуж.

Нервы мои действовали без срыва. Они натянулись так, как это нужно для нормального функционирования. В управлении центральной нервной системы кнопки переключались точно, вовремя. Я спокойно ответил:

— Спасибо, Елочка. Я люблю тебя давно.

Кирилл повернулся и пошел вдоль коридора. Он отклонился от моего сценария. Он не психанул. Даже промолчал. Он удержал себя в руках. Это мне не понравилось. Я не мог оставить его так.

— Елочка, сдавай экзамен на здоровье. А я успокою парня. Ни пуха ни пера!

— Иди к черту!

Такова студенческая традиция: посылать к черту. Но, по-моему она послала меня к черту вполне искренне. Впрочем, меня это не беспокоило. Нервы у нее не то, что мои. Ей нелегко далась эта сложная сцена. Кирилл — вот кто беспокоил меня.

Я догнал его у выхода.

— Кирилл, я тоже люблю ее. Я держался твоего совета. Я был активным.

— Ну и правильно. Молодец.

— Не сердишься?

— Нет.

— Идем в ресторан? У меня завалялась пятерочка. Хватим по шашлыку. Зальем рислингом. А?

— Не хочется. Иди один. Я пошатаюсь по улицам. Просто так.

— По-честному, мне тоже не хочется. Походим вместе.

Не мог же я оставить его одного!

Если, сидя на скучном заседании, водить по бумаге пером, возможно, выйдет что-нибудь похожее на наш маршрут.

Говорил в основном я. Кирилл изредка кивал и поддакивал. Ради приличия. Сам он думал о своем. Меня это не устраивало. Я старался расшевелить его. Хотя бы подвернулось что-нибудь такое, из-за чего бы он поскандалил. Я молил об этом.

Он задержался у газетного стенда. Кажется, это были «Известия». Оглядел заголовки. Рассеянно сказал:

— Опять термоядерное оружие. Доиграются до всеобщего конца. Было человечество, и нет человечества.

Я тоже так думал. Но сейчас для меня важнее было не это. Я должен раздергать моего друга Севостьянова. Я упрекнул его:

— Тебя это беспокоит больше всех?

— Какая разница: больше всех, меньше всех. Арифметика здесь ни при чем. Просто некоторые не поймут. Другие не желают понять.

Полквартала он прошел опять молча. Но видно, я зацепил его за живое место. Глаза его замерцали. Он заговорил:

— Когда-то люди выжили только потому, что были вместе. Плечом к плечу. Куда им было в одиночку перед стихией и всяким зверьем! Что стоил, скажем, саблезубый тигр? Мы-то историки и помним это. А многие плохо учили в школе да вдобавок забыли и то, что знали. И зря. Теперь развелось зверье похлестче тигра. Теперь уж, если гибель, так всем. Порой хочется пойти по земному шару и дать персонально каждому человеку урок на тему «Возникновение человеческого общества». Хотя бы в объеме восьмого класса.

— Глупо.

— Знаю, глупо. Но я бы пошел. Уговорил бы сотню-другую, и то польза. А так сидеть и ждать, когда это случится?

— И что кипятишься? Для этого есть государственные деятели и специальные органы. Они делают все нужное.

— Деятели само собой. А мы, остальные, тоже обязаны шевелить мозгами. У нас миллионы голов. Без нас деятели ничего не сделают.

— Куда им без тебя! Они пропадут, бедняги.

Превосходно! Он сорвался с предохранителя. Незаметно я повел его на главную улицу. Там атмосфера более нервная — шум людской, визги автомобильного тормоза и прочие раздражители. Вдобавок по пути мы столкнулись с Гусаковым. Лучшего я не мог желать.

Гусаков и Кирилл невольно остановились. Я отошел немного в сторону.

— Добрый день, — сказал Кирилл, будто между ними были самые лучезарные отношения. — Тоже гуляете?

— Вы наглец! Вы еще смеете! Вы...

Гусаков подбирал слово покрепче. Но рафинированному интеллигенту такое слово обычно дается с трудом.

По лицу Кирилла пробежала тень сожаления.

— До вас так и не дошло, Николай Николаевич. К прискорбию, вы закостенели! — сказал он возмущенно.

— Угрожать? Вы за это ответите!

Гусаков погрозил пальцем, и они разошлись. Для меня всего этого достаточно. Нет нужды вести его на главную улицу. Теперь я спокоен. Могу оставить Кирилла и заняться своим делом.

— Зайду к Елочке, — сообщил я Кириллу. — Узнаю то да се. Что получила на экзамене и прочее. Ты уж извини. Обязывает положение. Все-таки я жених.

— Завидую тебе: увидишь Елочку, — сказал Кирилл простосердечно.

Его простосердечие когда-нибудь выйдет мне боком. Когда-нибудь я выкину глупость. Возможно, я бы выкинул ее сию минуту. Да вдруг отчетливо понял, что Кирилл для меня — это два человека. Один — мой самый близкий друг. Второй мне чем-то враждебен. Пока он существует на белом свете, мне не будет житья. И все эти простосердечные штучки стряпает он, второй. Стряпает, чтобы сбить меня с толку.

— До завтра, — сказал я. — Возможно, вернусь поздновато.

— Счастливо.

Кирилл улыбнулся неловко и грустно.

13

Утром в дежурку общежития позвонил декан. Потребовал к себе Кирилла. Тот явился, и декан выложил приблизительно следующее:

— Сегодня был Гусаков. Сказал, что вы ему угрожали. Может, это было не так, может, в этой истории вы кое в чем и правы. Но орудуете уж больно по-бандитски. Выписка из приказа об исключении у секретаря. Оформляйте документы. До свидания.

Когда Кирилл был в дверях, декан окликнул:

— Севостьянов, могу сообщить неофициально: Гусаков подал заявление об уходе. Я полагаю, он сделал это своевременно. И еще: вздумаете учиться на заочном — я поддержу вас. Тогда позвоните.

Это мы узнали от самого Кирилла. Мы шли в институт на консультацию, и он попался нам на дороге.

Все произошло закономерно. Хотел бы я этого или не хотел. Я сужу объективно. Иного финала я не ждал. Может, только Гусаков сложил оружие чересчур поспешно. Я считал его более сильным человеком. Значит, ошибся. Всякое бывает. Ошибаются и спокойные люди.

Ребята отнеслись к финалу иначе. Бурлаков затеял собрание прямо на улице. Вначале его смутило отсутствие стола. Негде сидеть президиуму. Но потом он смирился с этим.

— Хлопцы, к декану! Отстоим! Но пассаран! Это не пройдет! — завопил Бурлаков, потрясая кулаком по-испански. Я подразумеваю республиканцев тридцать шестого года.

Это было самое короткое собрание, какое я помню за год учебы. Бурлаков будто изменил самому себе.

— Отстоим! — закричали мужчины.

— Отстоим! — завизжали девушки.

Кирилла взяли под руки. Он вырвался.

— Что вы, ребята! Я не пойду. Да и вам не стоит. Я, может, и вправду сделал что-нибудь не так. Я над этим думаю. И потом ничего страшного. Вернусь в бригаду. У нас отличные мужики. Я вам говорил. Зимой приеду на экзамены. А дальше видно будет. Все в моих руках.

— Ему, конечно, незачем к декану, — заступился Востряков. — А мы сходим. Нам надо позарез.

Мы пошли к декану. Вернее, пошли они, а я отказался. Скажи Кирилл: «Я и вправду сделал не так», — я бы пошел. Но Кирилл вставил в эту фразу слово «может», что мне очень не понравилось.

— Я воздержусь от похода, — сказал я Бурлакову, когда поднимались по институтской лестнице. — И вам советую без крика. Криком только испортишь. Надо, чтобы все стало на свое место и отстоялось. Чтобы можно было разобраться и разложить по полочкам. Это сюда, а это туда.

— Ты мне давно не нравишься, — ответил Бурлаков. — Но я считал тебя другом Кирилла.

— Я друг Кирилла.

— Обойдемся без него, — предложил Востряков.

Они отжали меня к стене и прошли мимо. Все из нашей группы, кто жил в общежитии.

Я зашел в аудиторию и стал ждать, когда они придут. Почему-то не появлялись другие наши студенты. Вероятно, их перехватил Бурлаков. Пришла только Елочка. И та забилась в угол. Я было направился к ней, но она предупредила, что хочет кое-что прочитать до начала консультации.

Я надеялся на консультирующего преподавателя. Думал, он прекратит ералаш. Но не было и его. Очевидно, завяз в событиях, захлестнувших деканат.

Наконец я услышал топот.

— Он здесь, — сказал кто-то в коридоре.

В аудиторию ввалилась орава студентов. Они окружили меня и набычили лбы.

— Ты был вчера, когда Кирилл встретил Гусакова? — спросил Бурлаков.

— Я и не скрываю. Ну, был.

— Что же ты, единственный свидетель? Что же ты не пошел к декану? — зашипел Востряков.

— Ты бы помог, если бы рассказал все, как было, — строго сказал Стась Коровин. Он-то как затесался в эту компанию?

— Ребята, и я бы не помог, хотя бы расшибся вдребезги. Давайте спокойнее.

— Даже Спасский ходил к декану! Узнал и сходил! — крикнули из толпы.

— Йог, пойми. Спокойный, безразличный взгляд, брошенный на человека, — это уже шаг к подлости, — сказал Бурлаков, нервничая. Он-то разорвал бы меня в клочья. У него в горле так и клокотало.

— Зря ты, — сказал я примирительно. — Какой я подлец? Посуди сам.

— Ну, да. Под тебя не подкопаешься. На собрании почему-то ставили вопрос о Севостьянове, а надо бы о тебе. Тебя надо за ушко да на солнышко. Но получается наоборот. Видно, в этом особое ехидство логики.

Толпа за его спиной росла. Подходили новые и новые студенты. Против меня стоял почти весь курс.

— Ребята, Кирилл — мой друг, как и ваш, — сказал я еще миролюбивее. — Просто у меня нервы покрепче. У меня стальные нервы. Я их тренировал!

— А зачем тебе нервы? — поинтересовался Востряков. — Стальные нервы тебе к чему? Вот мне нужны стальные нервы. И ему нужны. И ему. А тебе к чему они? Ты обойдешься и шелковой ниткой.

Они совсем ошалели. Трясут кулаками. Вопят. Слава богу, Елочка не слушает это. Зажала уши и уставилась в одну точку на книге. Пока я не выйду, они не затихнут. Я выдержанней их. Я должен трезво оценить обстановку и уйти.

Я шмыгнул в дверь почти под мышкой у вошедшего преподавателя и тихонько пошел по коридору. В коридоре пусто. Благодать. Только из противоположного конца по коридору катилась коренастая фигура декана. Он издали сощурился, всматриваясь в меня. Мы поравнялись.

— Вы Зуев?

— Я Зуев.

Он пошевелил губами. Похоже, матерился про себя. Но не вымолвил ни слова и пошел своей дорогой.

— Все равно бы ему это не помогло, — объяснил я декану в спину.

Он остановился, только чтобы сказать:

— Да. Не помогло. Но я бы на вашем месте пришел.

Сказав, пошел дальше. Будто исполнил долг, который не давал ему покоя. Жег изнутри. Заставил корчиться.

И декан, выходит, свихнулся. Этого я не ожидал от него. Сегодня все точно сговорились и стали психами. Будто это в порядке вещей. Но, по-моему, люди со слабыми нервами опасны для общества. Я пришел к такому выводу.

Я миновал кафедру русской литературы. И там психи. У них двери вздрагивают, так они спорят. Кто-то из психов подошел к дверям, собираясь выйти, и гаркнул:

— А я буду ругаться! У меня своя точка зрения!

С меня довольно. Я побежал по гулкому коридору. Мои шаги грохотали под потолком. Перекатывались. Тоже получался содом. Жаль, нельзя убежать и от собственных шагов. Не то чтобы я нервничал, нет, просто мне это надоело. Я бежал спокойно.

Я дам психам время прийти в себя. Я должен быть снисходительным. Заявлюсь в общежитие, когда они уснут. А пока похожу по городу.

Я начал с главного почтамта. Предъявил в окошко студенческий билет — получил письмо от отца и денежный перевод.

— Посмотрите, может, еще что завалялось? — попросил я молоденькую работницу почтамта. — Ведь бывает и такое, правда? С моим другом Севостьяновым было, — соврал я, увидев, как недовольно сморщилась работница.

Ее крошечные пальчики проворно забегали по строю конвертов. Я смотрел на темно-красные капли маникюра. Пальчики зря старались. Что они могли найти? Никто мне не пишет, кроме отца. И Женя Тихомирова не пишет. Я лишь тянул время. Скучно все-таки.

— Зуеву Льву Васильевичу писем больше нет! — торжествующе оповестила девушка. Оповестила на весь почтамт и добавила: — Пишут.

Вот уж злорадствовать ни к чему. Если человек злорадствует, значит, у него не в порядке нервы. Ей, молодой, беречь и беречь нервы в этаком возрасте. Дальше будет не до того. Когда от нервных окончаний останутся лохмотья, будет поздно. Тогда один выход из положения — в желтый дом.

Я спрятал письмо, подошел к другому окну и получил причитающиеся деньги. Они пойдут на юбку из толстой шерсти. Я даже прошелся по магазинам. Разведал, что и как. Прикинул.

В шесть часов я встретил Елочку в условленном месте и повез на мотогонки. Пусть приобщается. Мотогонки воспитывают мужество и силу воли. Ей необходимо это. Ходит, как пришибленная. Что-то переживает. Я знаю, что именно, и прописал ей гонки как радикальное лекарство.

Мы сели поближе к первому виражу. Тут проходит самая острая борьба и случаются разные интересные эпизоды. На этом вираже спортсмены воюют за лидерство. Потому что в гонках на гаревой дорожке обычно выигрывает лидер. Если, конечно, не прошляпит и не отдаст внутреннюю бровку. Тогда попробуй обгони его по внешней бровке. Для этого нужна бешеная скорость и мастерство. Под мастерством я разумею способность вовремя увильнуть от забора, когда он неотвратимо мчится на тебя.

В первый заезд подобрались сильные гонщики, и это сразу задало тон всем соревнованиям. На трибунах поднялся галдеж. Елочка — и та зашевелилась, начала подавать голос.

Когда она снова затихла, я не заметил. Я только вдруг обратил внимание, что она пристально смотрит на меня. Молчит и смотрит.

— Ты вон куда смотри. На дорожку, — сказал я.

Она продолжает свое. Смотрит на меня. Может, оглохла от рева моторов?

— На дорожку смотри, — повторил я погромче.

Она не унимается. Тогда я обрадовался этому. Значит, влюбилась. Но потом мне стало не по себе. Уж очень цепкий у нее взгляд. И ресницы твердые, острые, как частокол.

— Ты что? — спросил я.

— Почему ты не кричишь, как все?

Женщина иногда способна проникать в самые тайные мысли. Когда на нее сойдет такое наитие, от нее не денешься никуда. Просверлит насквозь. Мне кто-то говорил о такой способности женщин. Возможно, это наитие сегодня сошло на Елочку. Поэтому я не стал говорить про выдержку. Вместо этого я предложил:

— Если тебе не нравится, уйдем.

— Уйдем.

— В кино или в парк?

— Я пойду домой. Учить политэкономию. Не идет в голову рента.

Я отвел ее домой. Хозяев не было. Елочка пошарила над дверью. Нашла ключи.

— До свидания.

— Я посижу минут пятнадцать.

Елочка пропустила меня в свою комнату. Ноги мои уже гудели от усталости. Вполне понятно, я устремился на тахту.

— Это мое место. Возьми стул, — предупредила Елочка.

На тахте хватит места еще пятерым. Но я не спорил и сел на стул. Елочка устроилась на тахте, открыла политэкономию и напустила на себя ученый вид.

Я давно мечтал о таком случае, когда мы будем с Елочкой вдвоем. Поэтому я не оставляю мысль о тахте. Целюсь на ее правый угол. Для начала хотя бы перебраться туда.

— Что делает Кирилл? — спросила Елочка вдруг, но будто между прочим. А сама заинтересовалась потолком.

До чего стандартны люди! Почему бы не уставиться куда-нибудь вбок или вниз? Так нет, подняла глаза вверх! Прожила в этой комнате год, а потолок заметила только сейчас! И заинтересовалась. Скажите, пожалуйста, какой потолок!

Но мне выгодно поверить в исключительность потолка. Я поверил и сделал ряд замечаний. Ведь я в жизни не видел подобного потолка. Его трещины по изощренности линий переплюнули самого смелого художника. Я уж молчу об известке: перехватило дыхание.

Мне эта комедия на руку, ибо я собираюсь сказать следующее:

— Кирилл уехал. Сегодня днем.

И я сказал. Небрежненько так. Я делаю с собой, что хочу. Могу заставить себя сказать все, что нужно.

— С чего ты взял? Он еще здесь.

Тоже небрежненько и не отрываясь от потолка:

— Разве?

— Он уезжает завтра.

— Значит, передумал.

— Так что он делает?

— Ого, до потолка метра три! Это высота!

— Какое у него настроение? Не тоскует? Ты не заметил?

— Молодцы строители!

Я извиваюсь от восхищения.

— Он приедет зимой?

— Если бы наложить фрески!

Сидеть я не в силах. Восторг подбросил меня, как пружина. Я поднялся и забегал по комнате. Иначе не переберешься на тахту.

— Может, он забыл у меня что-нибудь? Какие-нибудь учебники?

И все это время мы глазеем на потолок. На это коммунальное чудо. Наконец я спохватился:

— Да, а политэкономия? Через три дня экзамен! Ты на какой странице?

Я подошел к Елочке, взял с ее колен политэкономию и сел на тахту.

— Елочка, когда же в загс?

— Спешить не к чему.

— Но важно, пока он здесь! Ты ведь этого хочешь.

— Да. Когда отходит поезд?

— Днем.

— Утром я приду к тебе в общежитие.

Она окаменела. Я протянул к ней руку.

— Елочка...

— Не надо.

Тогда я сообщил ей про юбку. И она оживилась. Едва не захлопала в ладоши.

— Темно-малиновая? Лохматая?

Я опять протянул руку. Она подалась от меня.

— Не надо, болит голова!

И у нее болит голова! Мне везет. Но на этот раз я не ошибусь. Мои нервы сделают обратное тому, что они сделали когда-то. Я заставлю себя поверить Елочке. Пусть Елочка вертит мной, нервы вынесут и это.

Елочка притворно пощупала лоб.

— Ты бы пошел. Я лягу.

— Я сделаю, как ты хочешь.

Она закрыла за мной дверь. Я отошел немного, остановился и слушал, как она щелкает замками и пробует крючки. Потом засунула что-то за ручку дверей. Наверное, стул. Я подсчитал: ей придется ходить на мотогонки целый год, чтобы воспитать свои нервы.

Я вспомнил о письме и прочитал его под ближайшим фонарем. Отец меня огорошил. Он оказался способным учеником и провел свидание с Тамарой Ивановной по моему рецепту. Было все: и полумрак, и музыка из приемника, и терпкое бордовое «Каберне», которое они тянули из длинных, узких фужеров. А потом отец совершил то, чего я уж не ожидал от такого волевого человека. Он вступил в гражданский брак. Чтобы сделать это в пятьдесят лет, нужно потерять голову. Отец потерял и радовался этому, как семиклассник. Мне стало горько.

Я смутно осознавал, что теперь нависла угроза над самым надежным участком моего житейского строительства. Будто где-то прорвало плотину. Отец был для меня вроде прочного фундамента. Имея такую опору, я мог вынести любой ураган. Выходка отца граничила с изменой. Он бросал меня. Оставлял одного.

Я остался один. Был еще человек, который мог бы избавить меня от этого. Но он единственный на земле и к тому же уехал во Владивосток.

Я решил испытать судьбу. Пошел на телефонный пункт и заказал Владивосток. На всякий случай еще я взял телеграфный бланк и написал на обратной стороне письмо. Я тщательно подбирал слова. Чтобы Женя не истолковала письмо как признак моей слабости. И, боже упаси, не сочла капитуляцией. Через сорок минут меня подозвала дежурная телефонистка и сообщила неприятную весть: Тихомировы уехали на другую квартиру. Новый адрес неизвестен.

Я выбросил письмо в урну и взглянул на часы. Теперь можно в общежитие. Психи спят. Я разденусь бесшумно. Потом бы мне только коснуться головой подушки. Я никогда не страдал бессонницей. Сон казался мне сейчас благом. Уж никогда человек не бывает так спокоен, как во время сна. Это своего рода форма спокойствия. Есть еще одна, но та не совсем желательна, и лучше обойтись без нее.

Минут двадцать — и я бы спал, не попадись по дороге медик Жуков. Он окликнул, а я опрометчиво остановился. Я не думал, что он уже знает все. А он знал.

Когда я это понял, отступать было поздно.

Он загородил мне дорогу, тщедушный и волосатый. Его макушка пришлась мне до подбородка. Он держал маленький чемоданчик, из которого высунулся угол халата. Я воспользовался этим, кивнул на чемоданчик и спросил:

— С дежурства?

— Это не имеет значения, — хмуро ответил Жуков. — А ты хорош гусь!

Я сделал шаг вправо. Хотел обойти его. Он тоже шагнул и опять преградил дорогу.

— Посторонись!

— Дай-ка посмотрю на тебя.

Я шагнул влево. Он — вправо.

— Отойди!

— А ты фрукт!

— Отойди! Ударю!

— А ты...

Он молвил слово по-латыни.

— Отойди! Предупреждаю последний раз!

— Вот только налюбуюсь.

Я ударил его в глаз. Он качнулся, но устоял. Я прицелился точнее и ударил в челюсть. Его ноги подлетели вверх, словно их кто-то выбил из-под него. Жуков хлопнулся на спину.

— Спокойной ночи, — сказал я вежливо и прошел мимо.

14

Я натянул простыню на голову и только тогда открыл глаза. Просыпаться на виду у ребят рискованно. Возможно, они еще не успели привести в порядок свои нервы. Я лежал под простыней и слушал их разговор. Обо мне ни слова. Это хороший признак. И вообще сегодня они смирные и рассудительные. Обсуждают отъезд Кирилла. Прикидывают, что и как. Сам Кирилл, оказывается, на вокзале. Поехал брать билет. С ним покатил Бурлаков, потащил Кириллов чемодан. Остальные ребята подойдут позже. До этого им нужно сделать кое-что. Сходить туда-сюда.

Я ждал, когда они уйдут. Мне тоже надо на вокзал. Я хочу глянуть на Кирилла в последний раз. Он мой лучший друг. Мы почти близнецы. И еще есть одна причина. Она сейчас важнее всего на свете. Сегодня я проснулся, подумал о Кирилле, и меня точно озарило. Очевидно, раньше не хватало какого-то пустякового штриха. Вчера он появился, и рисунок стал понятным. Тогда на экзамене я не остановил Кирилла, хотя знал, чем все закончится. Мне нужно было, чтобы он исполнил задуманное. Теперь я знаю, зачем мне это было нужно. Я хотел проверить, кто из нас прав: Кирилл или я. Это спор веков. В нем участвовали миллионы людей. Мы с Кириллом должны решить его. Мы как бы вышли в финал. От его исхода зависит все: и отец, и Женя Тихомирова, и Елочка, и мое будущее. Я поеду на вокзал, посмотрю в глаза Кирилла, и там перед отходом поезда выяснится, кто кого.

Я вспомнил обещание Елочки. Она придет в общежитие, и мы отправимся в загс. Но какое значение теперь это имеет? Если не увижу Кирилла, Елочка вряд ли будет нужна мне. Я не колебался.

Ребята ушли. Я быстро оделся и схватил полотенце. Но умыться не успел. Вошел медик Жуков. Вокруг его глаза был синяк. Жуков нес его, как монокль, что придавало ему слегка надменный вид.

— Еще? — спросил я с угрозой.

— Нет. Достаточно. Лучше скажи, где Кирилл, — пробубнил Жуков невнятно и придержал рукой челюсть.

— Не знаю!

— На вокзале?

— Не знаю!

Мне дорога каждая минута. Под вопросом смысл моей жизни. А медик не собирается уходить. Он сел за стол. Устроился поудобней.

— Любопытный диагноз: двойной перелом челюсти, — сообщил Жуков.

— Сказали врачи?

— Сам установил. Первый случай в моей практике.

— Что ты хочешь?

— Я перебрал десяток вариантов. Думал треснуть тебя палкой из-за угла. Отбросил. Не пойдет. Не тот эффект. Поэтому решил взять монетой. Гони восемьдесят рублей. По сорок рублей за перелом. По прейскуранту. Я не спекулянт.

Остальное он не договорил. Иначе он устроит скандал. Он ведь знает, что благодаря отлично тренированным нервам я избегаю скандалов. Более удобного времени для вымогательства он не смог бы найти. Мне нужно избавиться от него и успеть на вокзал. Я отдал деньги, отложенные на юбку. Свой последний козырь. Черт бы побрал этого Жукова!

— Это — дело, — сказал Жуков, пряча деньги. — Признайся, я потряс почву, на которой ты чувствовал себя довольно прочно, а? Не правда ли?

Заросшая самодовольная физиономия, ей не понять, что сейчас у меня есть более важное дело.

— Взял и ступай!

— Деньги, деньги я отдам Кириллу. Понадобятся до первой зарплаты, — добавил Жуков, уходя.

Пока я бегал в умывальник, в комнате появился Сусекин. Он забрался на стул и перебирал хлам, валявшийся на шифоньере.

— Слыхал? Гусаков улетел в Среднюю Азию. Но мы его там найдем! — сказал Сусекин, доставая портфель Коровина.

— Все помешались на Гусакове.

— А ты безмятежен, как всегда?

— Специальная тренировка. Имей ты мою выдержку, давно бы стал чемпионом страны.

— Сомневаюсь. Скорее наоборот. Не взял бы и третий разряд.

— А меня побороть не в силах.

— Да. Я боюсь тебя, потому что ты очень спокойный. И не могу бросить через бедро. Ты спокоен, как эта стена. Ты внушаешь страх.

Он посмотрел на меня, и вдруг его глаза странно сверкнули. Он прошептал:

— А что, если попробовать еще раз? — и спрыгнул на пол.

Я все понял и усмехнулся:

— Пробуй, пробуй.

Это произошло мгновенно. Я не успел сделать подножку — железные клещи подняли меня в воздух и затем уложили на пол. Я ощущал пол каждой клеткой спины.

— Выходит, это просто, — сказал Сусекин счастливо.

Я рванулся. Случившееся казалось мне недоразумением.

— Пусти!

— Ну, ну, лежать!

Он поспешно припечатал мои лопатки к холодному полу. Какое твердое вещество дерево! Никогда не думал.

Скрипнула дверь. Голос Коровина спросил:

— Что ты делаешь с ним?

— Выдавливаю раба. По капле, как из тюбика. Раба эгоизма. Раба равнодушия.

При этом он больно давил на ребра.

— Отпусти его. Времени в обрез. Ты нашел тару для учебников?

Сусекин поднялся. И забыл про меня. Будто я навсегда исчез из его жизни.

— Предлагаю твой портфель. Он подойдет, — сказал Сусекин.

— Вполне, — отозвался Коровин. — Не зря я его разнашивал. Сюда влезет дюжина книг. И конспекты.

Для них я не существую. Они даже смотрят сквозь меня. Но мне тоже не до них. Я поднялся и выбежал на улицу. На троллейбусную остановку я подоспел вовремя. Троллейбус тронулся, но задняя дверца еще открыта. Я на ходу прыгнул в троллейбус, и дверцы тотчас сошлись за моей спиной. Потом я бежал по перрону. Я не знал, в каком вагоне Кирилл. Но он сам дал знать о себе. Его голос разнесся по всему вокзалу. Он ругался с начальником поезда в тамбуре шестого вагона. Я будто споткнулся. Я понял: Кирилл жив. Он не уничтожен. Осталось узнать: а как же я? Жив или нет меня? Или мне одна дорога — в компанию привидений? Или, может, между нами ничья?

Я медленно подошел к шестому вагону. Позвал Кирилла жестом. Он сошел на перрон.

— Не угомонишься?

Мой голос прозвучал достаточно мягко.

— А ну их! — Кирилл огорченно крякнул. — Половина поезда пустая. Так они согнали всех в два-три вагона. Устроили баню. Убирать им лень.

— Успокойся. Видишь, распущенность не доводит до добра. Вот и приходится тебе уезжать. Жаль ведь уезжать? Признайся!

— Жаль. Но ничего не поделаешь. Дал я маху. Вперед наука.

Я ликовал: я жив!

— То-то! А я предупреждал: не связывайся с Гусаковым.

Он посмотрел на меня с досадой.

— Ты не понял, — сказал он. — С Гусаковым и надо бороться. Ошибка в другом. Я забыл, что не один. Что еще много таких, как я. С расхлябанными нервами, как говоришь ты. Психов. Я не подумал о наших ребятах. О Спасском. О других. Я старался в одиночку. Сам. И тогда, на эстафете, тоже так. И потому сел в лужу.

И без всякого перехода спросил:

— Как поживает Елочка?

— Спасибо. Ничего. Вчера ходили в загс.

— И она сразу купила ту самую юбку?

Почему-то он придавал юбке большое значение.

Он напряженно смотрел мне в рот. Ждал, что я скажу. Я сказал:

— Разумеется. Первым делом.

— Да?

Он вздохнул и добавил:

— Значит, вот как!

— Мы купили юбку лучше той. Та для нее была программой-минимум. Елочка скромничала.

— Не слушай его! Он все придумал!

Это крикнула Елочка. Мы искали ее глазами. Ее не было. Даже я растерялся. Что-то подумал о слуховой галлюцинации. Елочка неожиданно вышла из-за столба. А столб стоял перед нашим носом.

— Он наврал. И про загс наврал и про юбку, — повторила Елочка.

И она рехнулась. Я строго сказал ей:

— Хоть ты-то одумайся! Он круглый псих, твой Кирилл. Он даже сейчас скандалил. С начальником поезда. Не придумал ничего лучшего в эти скорбные минуты.

— А я люблю психов!

Она выпалила это мне в лицо. Словно швырнула перчатку. Вернее, словно плеснула из ведра с помоями. Так звучит современнее. Я невольно утерся ладонью. Но сдержал себя. Когда нервы в порядке, можно придумать месть похлестче. И я бы придумал что-нибудь обидное для них. Психа нетрудно вывести из себя. Но мне помешали Бурлаков и Коровин. Стась привычно волок портфель, набитый книгами.

— Тут учебники, — объяснил Стась. — Возьмешь с собой.

— Я отнесу в вагон, — сказал Бурлаков. — А вы топайте в ресторан. Там все ребята. Они соорудили кое-что соблазнительное. Я догоню.

— Прощай. Мой соратник. Мое горе, — сказал Стась, отдавая портфель Бурлакову. — Обнажите головы.

Бурлаков полез в вагон.

— Идем? Попсихуем? — предложил Кирилл Елочке и Коровину.

— Попсихуем, — ответили те.

Кирилл обнял их за плечи. Они пошли вдоль состава.

— Да здравствуют психи! — крикнул я насмешливо.

Обернулась одна Елочка. И сказала:

— Вот именно, да здравствуют психи.

Но она просчиталась. Меня не прошибешь. Я только крепче сжал челюсти. Они стали тверже металла.

г. Краснодар. 1962.